# Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира

Билл Конгрив, Брюс Гласско, Грегори Магуайр, Грегори Фрост, Делия Шерман, Джеффри Форд, Келли Линк, Кэтрин Вас, Нил Гейман, Нина Хоффман, Нэн Фрай, Патриция Маккиллип, Стив Берман, Танит Ли, Хироми Гото, Холли Блэк, Чарльз Линт, Э. Делламоника, Эллен Стейбер, Эмма Булл

Фэйри или подобные им существа можно встретить почти во всех культурах мира. Доброжелательные и ужасающие, обаятельные и возмутительные, они меняют форму от страны к стране, от истории к истории и от момента к моменту, не меняя своей сути. Прославленные составители антологий Эллен Датлоу и Терри Виндлинг собрали под одной обложкой лучших творцов фантастических рассказов и стихов, которые в своем творчестве опираются на величайшее богатство мировых знаний о фэйри и классических произведений о них: Нила Геймана, Холли Блэк, Чарльза Де Линта, Патрицию Маккиллип, Танит Ли и многих других. Идейно продолжая еще одну антологию Датлоу и Виндлинг, «Зеленого рыцаря», ставшую лауреатом Всемирной премии фэнтези, эта книга дерзка, провокационна и совершенно волшебна. Как и сами фэйри.

# Сказки сумеречного мира. (сост. Эллен Датлоу и Терри Виндлинг)

Ellen Datlow

Terri Windling

The Faery Reel: Tales From The Twilight Realm


© 2004 by Ellen Datlow and Terri Windling. All rights reserved

© А. И. Блейз, А. Г. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

> Посвящается Меррили Хейфиц, которая, по выражению из одной старинной сказки, стала «повитухой фэйри» – или, по меньшей мере, книги о фэйри. Спасибо тебе, Меррили, за все, что ты сделала для этой книги и для многих-многих других!

> Э. Д. и Т. В.


## Предисловие

[1]

Фэйри и другие подобные духи природы встречаются в народных сказках по всему миру. Они обитают в лесах и на болотах, в реках и океанах, пустынях и джунглях, ютятся в щелях человеческих жилищ и в тенях городских улиц. Не так уж много на свете мест, где не найдется волшебного народа, если только не отпугнуть его нарочно – железом, булавками, солью или другими средствами. Кое-где вера в волшебный народ сохраняется и по сей день.

Некоторые утверждают, что древнейшими фэйри Европы были волшебные создания, приходившие к новорожденным детям, чтобы благословить или проклясть их на всю жизнь, – подобно трем богиням, которых древние римляне называли Судьбами. Слово «фэйри» (faery, fairy, английское название волшебного народа), так же как и «фея» (fée, fai, fey), происходит от итальянского fatare («заколдовывать, зачаровывать»). Страну волшебного народа в наши дни нередко называют Страной Фей (Fäerie), а сам волшебный народ – эльфами и феями. Однако многие знатоки фольклора скажут вам, что не стоит произносить эти названия вслух: звать фэйри по имени и привлекать их внимание небезопасно. В деревнях все еще можно встретить людей, которые называют фэйри иносказательно: «добрый народ», «добрые соседи», «маленький народец», «сокрытый народ», а то и просто «они», – и произносят эти слова тихо и осторожно, чтобы фэйри не обиделись!

Если вы думаете, что фэйри – это крохотные крылатые существа, изящно порхающие с цветка на цветок, то у вас, вероятно, возникнет вопрос: к чему такие крайние меры предосторожности? Что может быть опасного в таких хрупких созданиях, как фея Динь-Динь из «Питера Пэна»? Но в народных легендах и поверьях фэйри куда разнообразнее тех, что обычно встречаются в детских книжках и мультфильмах. Они бывают и мужского, и женского пола; некоторые из них прекрасны, некоторые – уродливы; одни очень похожи на людей, другие заимствуют какие-то черты у птиц или зверей, минералов или растений. Есть добрые фэйри, а есть и злые, но самое главное – почти все они непредсказуемы: сегодня они вам помогают, завтра шутят над вами шутки, а послезавтра становятся откровенно опасными. Не будем забывать, что даже фея Динь-Динь пыталась застрелить Венди Дарлинг.

Именам, обличьям и размерам, обычаям и местам обитания, которые приписывают фэйри в народных легендах, нет числа, равно как и местным сюжетам, связанным с волшебным народом. Фэйри поразительно разнообразны: от крошечных портунов, которые упоминаются в старинных английских рукописях, до ирландских сидов, ростом не уступающих человеку; от скромных прусских барстуков, живущих под корнями деревьев, до изысканных дам при французском дворе фей; от одиноких урисков, обитающих по берегам шотландских озер, до развеселых итальянских сальванелли; от русских домовых, хранителей очага, до зловредных армянских алы. Фэйри прелестны и ужасны, обворожительны и несносны; их трудно отыскать – и от них невозможно избавиться. Они непрерывно меняют обличья от страны к стране, от сказки к сказке: не успели мы и глазом моргнуть, как они уже превратились во что-то новое.

Задумав эту книгу о наших Добрых соседях, мы попросили некоторых своих любимых писателей отправиться в Сумеречный мир (как называли Страну фей в старину) и принести оттуда истории о фэйри и злосчастных смертных, которых угораздило встретиться им на пути. «Только никаких малюток с мотыльковыми крылышками! – напутствовали мы своих посланцев. – Читайте старые сказки, идите дальше, ищите потайные, неизбитые тропы. Принесите нам истории о фэйри из далекого прошлого – и о том, как эти фэйри чувствуют себя в наши дни. Давайте посмотрим, как устроился волшебный народ в современном мире».

Все, что удалось добыть нашим путешественникам в царстве легенд и мифов, вы найдете в рассказах и стихотворениях, собранных в этой книге, – в историях о подменышах и ундинах, о тэнгу, о дубовике, о волшебных лисах и прочих оборотнях. В историях о феях-чаровницах, об эльфах-соблазнителях и – да-да! – даже о фее Колокольчик.

В одной старинной кельтской сказке (и народной балладе на тот же сюжет) влюбленный Король эльфов похищает и уносит под землю смертную королеву, а ее муж, король Орфео, отправляется в Страну фэйри, чтобы вернуть жену. Отпустив своих рыцарей и лучников и сменив богатые одежды на лохмотья, Орфео приходит ко двору фэйри под видом бедного арфиста и предлагает развлечь Короля эльфов музыкой. Сначала он играет веселую песню, потом – такую печальную, что весь двор обливается слезами. И, наконец, он принимается наигрывать «Пляску фэйри» – такую жизнерадостную и захватывающую, что даже сам Король эльфов, не утерпев, пускается в пляс. Когда затихает последняя нота, Король эльфов предлагает арфисту самому выбрать себе награду. «Чего ты желаешь больше всего на свете? – спрашивает он. – Золота? Серебра? Или, быть может, славы?» Но тут смиренный музыкант расправляет плечи и открывает свое настоящее имя. Он – король Орфео. И он не хочет ни богатства, ни славы, а хочет только одного: вернуть свою любимую жену. «Выбери что-нибудь другое!» – в гневе рычит Король эльфов. Но Орфео стоит перед ним молча, не склонив головы, – и эльфийский король, связанный собственным обещанием, вынужден отпустить смертных восвояси.

В этой книге вы найдете и веселые истории, и печальные, и такие же волшебные, как «Пляска фэйри». Пусть они откроют вам двери в Сумеречный мир… и помогут вернуться домой целыми и невредимыми.


Эллен Датлоу и Терри Виндлинг

## Введение: Волшебный народ

[2]

Откуда взялся волшебный народ? Фольклористы и философы, историки, мистики и прочие бились над этим вопросом веками. Откуда взялись фэйри, на самом деле не знает никто (разве только сами фэйри, но они все равно нам не скажут). Знаем мы только то, что сказки о волшебном народе встречаются по всему свету, на всех континентах, и что вера в «сокрытый народ» на удивление широко распространена даже по сей день.

Некоторые исследователи усматривают в сказках о фэйри пережитки языческих верований: фэйри, говорят они, – это боги и богини древности, утратившие свое былое могущество. Другие утверждают, что волшебный народ – это древнее коренное население: мол, туземцы казались завоевателям магическими и сверхъестественными существами. В старину многие полагали, что фэйри – это падшие ангелы, изгнанные с небес, но не настолько испорченные, чтобы угодить прямо в ад. Другие думали, что фэйри – это неприкаянные души детей, умерших некрещеными. Некоторые заявляли, что Бог сотворил волшебный народ наряду с родом человеческим, и находили тому подтверждение в Библии: «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора…» (Ин. 10:16). Однако самая распространенная точка зрения, господствующая и в наши дни, заключается в том, что фэйри – это просто-напросто духи природы, такие же древние, как ветер или дождь: олицетворенные проявления живого духа, наполняющего всю органическую материю.

Алхимик Парацельс в XV веке разделил фэйри на четыре группы по четырем стихиям: к стихии воздуха он отнес сильфов, к стихии земли – гномов, к стихии воды – ундин, а к стихии огня – саламандр. Все эти духи, по его словам, состоят из плоти и крови и размножаются так же, как люди, но живут дольше человека и не обладают бессмертной душой. В XVII веке шотландский священник Роберт Керк писал, что фэйри «по природе суть среднее между человеком и ангелом» и что тела у них «легкие и переменчивые, подобные тому, что называют телом астральным; по природе они сродни сгущенному туману и лучше всего видны в сумерках»[3].

В XIX веке физиологией волшебного народа всерьез заинтересовались спиритуалисты[4], разделившие фэйри на два основных типа: духи природы, привязанные к каким-либо объектам на местности (реке, озеру, роще), и духи более высокого порядка, обитающие на астральном плане – между материей и мыслью. В начале XX века теософ[5] Чарльз У. Ледбитер, воодушевившись дарвиновской теорией эволюции, разработал сложную систему классификации волшебного народа. Он подразделил фэйри, обитающих на астральном плане, на семь уровней. По его убеждению, фэйри были исконным населением Англии, которому пришлось отступить под натиском людей, вторгшихся на Британские острова. Ледбитер составил многоуровневую схему, отражающую эволюцию фэйри. Схема эта начиналась с царства минералов и вела через стихии воды и земли к водорослям, грибам и бактериям. Далее фэйри поднимались по эволюционной лестнице через царство злаков и прочих травянистых растений к пресмыкающимся и птицам, морской флоре и фауне и, наконец, развились до состояния духов природы, связанных с той или иной из четырех стихий. Но и на этом эволюция не остановилась: духи природы продолжали развиваться, и некоторые из них поднялись сначала до уровня сильфов, затем – дэвов[6] и, наконец, ангелов. Ледбитер полагал, что на самой вершине эволюционной лестницы фэйри превратятся в так называемых «солнечных духов» и встанут рука об руку с людьми, которые тоже разовьются до этой стадии в более просвещенную эпоху[7].

Другой теософ, Эдвард Гарнер, утверждал, что фэйри анатомически родственны бабочкам и состоят из некоего вещества легче газа: потому-то люди (за исключением ясновидящих) и не могут их видеть. Функция фэйри в природе, по его мнению, состоит в том, чтобы служить связующим звеном между растениями и энергией солнца. Он писал: «Рост растения, который мы считаем обычным и неизбежным результатом взаимодействия трех факторов – солнца, семени и почвы, – в действительности был бы невозможен без строителей-фэйри»[8]. Франц Гартманн, доктор медицины, был убежден, что фэйри играют определенную роль в человеческой психологии: «…духи природы обитают не только во внешнем мире, но и внутри нас, – и ни один человек не сможет овладеть собой в совершенстве, если не изучит досконально свою собственную природу и ее обитателей»[9].

Пока спиритуалисты в своих журналах и лекциях спорили о том, сколько фей умещается на острие иглы или витает на высотах астрального плана, неграмотные крестьяне изо всех сил старались не привлекать к себе внимания фэйри. Чтобы отделаться от волшебного народа – отогнать его прочь от дома и домашнего скота, от новорожденных детей и незамужних девушек, – в ход пускали всевозможные амулеты, талисманы и заговоры. Хотя считалось, что иногда фэйри помогают людям, чаще их рассматривали как докучливых существ, чересчур обидчивых и в гневе опасных. Было общеизвестно, что сделки с волшебным народом ненадежны, а сокровища эльфов зачастую несли на себе проклятие. Смертный, случайно забредший в Страну фей, мог остаться там навсегда или вернуться дряхлым стариком, не заметив, как прошло время. Говорили, что фэйри свертывают молоко, губят урожай и вызывают бесплодие у коров; на волшебный народ возлагали вину за болезни и сумасшествие, врожденные уродства и прочие беды непонятного происхождения. Даже добрые фэйри соблюдали какие-то свои правила и запреты, для человека непостижимые, а потому здравый смысл подсказывал, что обходиться с ними следует предельно вежливо и очень, очень осторожно. Многие поверья и сказки предостерегают об опасностях мира фэйри. Никогда не ешь эльфийскую еду, – советуют они, – а не то застрянешь в Волшебной стране навсегда. Не называй фэйри по имени – и ни за что не говори им, как зовут тебя самого. Не заключай с фэйри никаких сделок, не танцуй с ними и не подглядывай за их развлечениями. Если не хочешь, чтобы они тебя похитили, надевай рубашку навыворот и носи с собой что-нибудь железное.

Известно немало сказок о том, как фэйри похищают человеческих детей, чаще всего новорожденных, а иногда и взрослых людей, в особенности повитух и музыкантов. Забрав дитя, они оставляют вместо него в колыбели подменыша. Иногда подменыш – это просто кусок дерева, на который фэйри «навели чары», чтобы он выглядел как ребенок. В других случаях фэйри подкидывают на место здорового человеческого ребенка своего собственного детеныша, хилого и болезненного, а иногда роль подменыша выполняет какой-нибудь сварливый старичок из волшебного народа. Ребенка, которого унесли в Страну фей, некоторое время будут ласкать и баловать – пока он не надоест. После этого фэйри его прогонят (и человек будет тосковать по ним до конца своих дней) или сделают своим рабом (и он будет служить волшебному народу, пока не умрет). Некоторые утверждают, что раз в семь лет фэйри должны выплачивать кровавый оброк аду и что смертных они похищают для того, чтобы не приносить в жертву кого-то из волшебного народа. В одной старинной сказке такой жертвой едва не стал рыцарь Тэм Лин, но его спасла смертная возлюбленная: в канун Дня всех святых она сумела перехитрить Королеву фей и заставила ее отпустить Тэм Лина.

Среди фэйри встречаются прекрасные, соблазнительные создания – но горе тому, кто ищет их поцелуев! Любовные связи с фэйри редко приносят людям счастье. Широко известна шотландская легенда о Томасе-Рифмаче – арфисте, который поцеловал Королеву эльфов под деревом на Эйлдонском холме. За один этот поцелуй ему пришлось отслужить в Волшебной стране семь лет. И Томасу еще повезло: многие парни и девушки, которые повстречали в сумерках пленительных красавиц или сладкоречивых незнакомцев и отдавали им свое сердце, вскоре умирали, сраженные неведомой болезнью. Иногда фэйри сочетаются браком со смертными, но, как правило, и эти истории кончаются плохо – будь то для женщины, вышедшей замуж для эльфа, или для мужчины, взявшего себе жену из фэйри. Ирландские тюлени-оборотни всегда покидают своих смертных мужей и жен, возвращаясь в море, а японские оборотни-лисы крадут у своих мужей жизненную силу. Дети, которые рождаются от таких союзов, обычно растут одинокими и печальными: в них слишком много человеческого для жизни в Волшебной стране и слишком много сверхъестественного для жизни среди людей.

В некоторых традициях проводится четкое различие между добрыми и злыми фэйри – иначе говоря, между теми, которые благосклонны к людям, и теми, которые стремятся причинить нам вред. В шотландском фольклоре добрые фэйри собираются при Благом дворе, а злые – при Неблагом, которым правит темная королева Никнивин. В древних скандинавских мифах льёссальвы (светлые эльфы) изображаются как величественные и милосердные создания, обитающие в небесном мире под названием Альвхейм, а дёккальвы (темные эльфы) – как подземные жители, внушающие ужас и страх. Но есть и другие традиции, согласно которым всякий фэйри бывает то добрым, то злым – в зависимости от обстоятельств или по собственной прихоти. Нередко фэйри описывают как существ аморальных – не имморальных (безнравственных), а просто не имеющих никакого понятия о морали, чуждых человеческим представлениям о добре и зле.

Выдающаяся английская фольклористка Кэтрин Бриггз избегала определений «добрые» и «злые», предпочитая подразделять фэйри на «одиноких» и «строевых». Она отмечала, что в обеих этих категориях встречаются фэйри, которые «могут творить зло – убивать или поражать болезнью всякого встречного, как шотландские слуа; похищать рожениц, давно не ходивших в церковь, или некрещеных младенцев, подкидывая вместо них поленья, одушевленные колдовством, или своих собственных хворых детишек, – а могут и оказаться безвредными или даже полезными – как духи плодородия, помогающие распускаться цветам или приносящие удачу домашнему скоту и детям». Одинокие фэйри обычно связаны с какой-то определенной местностью – болотом, озером, корнями дерева, каким-нибудь конкретным холмом или домом. Строевые фэйри, в отличие от одиноких, общительны и непоседливы, а их любимые занятия – охота, пиры, танцы и приемы при дворе. «В особенности это верно, пожалуй, для Британских островов, – пишет Бриггз, – хотя и во Франции, в Италии, Скандинавии и Германии рассказывают такие же сказки о балах, пирах и кавалькадах волшебного народа»[10].

Другие фольклористы – вслед за Парацельсом с его системой подразделения духов на земляных, воздушных, водяных и огненных – классифицируют фэйри не по особенностям характера, а по принадлежности к той или иной стихии. Фэйри, связанные с землей, встречаются в сказках разных народов чаще всего. Они живут в пещерах, полых холмах и глубоко под землей и нередко очень искусны в работе с драгоценными металлами. К этой категории относятся коблинау, обитающие в холмах Уэльса, индийские гандхарвы, эрдлюитлы из Северной Италии, финские маанвэки, норвежские труссеры, польские карзалеки, исландские илли, всевозможные карлики-кузнецы из древнескандинавской мифологии и ганы из легенд индейского племени апачей. С землей ассоциируются также лесные и древесные духи – скрытные азизы из Западной Африки, му из Папуа – Новой Гвинеи, китайские шиньсинь, итальянские сильваны, британские дубовики, шведские скогсры, бирманские куляки, малайские ханту-хутан, индонезийские бела, пату-пайярехе из преданий маори и маниту из поверий канадских алгонкинов. Некоторые земляные фэйри охраняют стоячие камни (как бретонский куриль – крошечный фэйри с перепончатыми лапами) или обитают в песках пустынь (как аравийский аль-аль-траб).

К числу фэйри, связанных с воздушной стихией, относятся всевозможные крылатые эльфы и сильфы, а также духи, обитающие в небесах. В самых древних преданиях о волшебном народе воздушные фэйри фигурируют реже, чем земляные, но современные иллюстраторы и авторы детских книг предпочитают их всем остальным типам фэйри. Примеры этой категории – сияющие ирландские сульты, «звездный народ» алгонкинов, полинезийские атуа, льёссальвы из скандинавских мифов и пери из персидских легенд, спящие на облаках и питающиеся ароматами. Со стихией воздуха связаны и фэйри, отвечающие за погодные явления – например, мистрали, бури или смерчи. Таковы корнуольские спригганы, славонские вилы, сербские и хорватские винтоаселе, румынские русали и озорные итальянские фоллетти.

Самые известные из огненных фэйри – саламандры, духи огня, которых высоко чтили алхимики эпохи Возрождения. Кроме того, с огнем связаны джинны – коварные духи из персидских сказок и дрейки (или дракены, огненные фэйри из фольклора Британии и других стран Западной Европы), которые выглядят как стремительно летящие огненные шары и пахнут тухлыми яйцами. Блуждающие огоньки, что сбивают путников с дороги и заводят в трясину, – еще одна разновидность духов огня: эллильданы водятся в топях Уэльса, тине ши – на Гебридских островах, спанки – на юго-западе Англии, фу буланже – на островах пролива Ла-Манш, канделы – на Сардинии, фоуки фатуи – в Северной Италии. Со стихией огня ассоциируются и фэйри, хранящие домашний очаг, – такие как литовская габия и французский натру-месье. В древних египетских сказках упоминаются музайяара – соблазнительные огненные фэйри, а в японском фольклоре – огненные духи акаму, очень опасные.

Водяные фэйри подразделяются на морских и пресноводных. К морским относятся всевозможные ундины и тритоны, тюлени-оборотни и сирены разного рода, включая западноевропейских селки, шотландских дине мара и финфольков, ирландских мерроу, греческих нереид, скандинавских хаффру, французских маль-де-мер и бретонских гроах-вор. Пресноводные фэйри обитают в реках и озерах, прудах и родниках, на болотах и топях, а некоторые – повсюду, где только найдется пресная вода. Как это свойственно фэйри вообще, одни из них добры и милосердны, а другие – необыкновенно коварны. К их числу принадлежат опасные никсы и келпи, что водятся в реках Англии, драки из реки Сены, что во Франции, немецкие меревипер – водяные девы Дуная, армянские хотот, македонские юди, лапландские какке-хальде, бельгийские клудде, индийские джалпари, итальянские мании, ирландские фуат, ламинаки из фольклора басков, японские каппы, сладкоголосые эстонские накки и застенчивые шведские нокки, которых можно увидеть только в вечерних сумерках или на рассвете.

* * *

Итак, фэйри известны по всему миру (как явствует из этих кратких перечней), но нигде они не встречаются в таком разнообразии и не распространены так широко, как на Британских островах. И, вероятно, именно поэтому они так часто фигурируют в английской литературе. Фэйри встречаются уже во многих рыцарских романах Средневековья (хотя обычно называются там по-другому: сам термин «фэйри» появился относительно поздно). Эти старинные истории полны упоминаний о сверхъестественных существах, которые владеют магией, обитают в заколдованных местах, куют волшебное оружие и соблазняют или околдовывают простодушных смертных. Одна из таких созданий – знаменитая Владычица Озера, от которой король Артур получил свой магический меч Экскалибур. В сказаниях о короле Артуре и рыцарях Круглого стола фэйри и подобные им существа встречаются буквально на каждом шагу, особенно в тех легендах, которые относятся к валлийской и бретонской традициям (например, в великолепных «Лэ Марии Французской», написанных при англо-нормандском дворе в XII веке). В «Кентерберийских рассказах» Чосера (XIV век) Батская ткачиха с грустью говорит о королеве фей и ее веселой свите времен короля Артура, когда «по всей стране звучало эльфов пенье», – и противопоставляет те давние времена нынешним, когда «эльфов не увидит уж никто»[11].

Французский рыцарский роман XIII века «Гуон Бордоский» пользовался большой популярностью среди английских читателей. Эта фантастическая история о короле Обероне, королеве Маб и рыцарях эльфийского двора прославилась как источник вдохновения для тех пьес Уильяма Шекспира, в которых действуют фэйри. Шекспир, по-видимому, был хорошо знаком и с английским фольклором, из которого во многом заимствованы портреты эльфов и стихийных духов, враждующих между собой, строящих козни и резвящихся в его «Буре» и «Сне в летнюю ночь». Эти два произведения, наряду со знаменитым монологом Меркуцио из «Ромео и Джульетты», где речь идет о «королеве Маб», – самые знаменитые и влиятельные образцы английской литературы о фэйри. И в этом – причина, по которой крохотные фэйри, размером «с камушек агата в кольце у мэра»[12], в наши дни куда более известны, чем их собратья ростом с человека, действующие во многих более древних историях. Разумеется, фэйри фигурируют и в поэме Эдмунда Спенсера «Королева фей», написанной в конце XVI века, – но спенсеровский двор фэйри заимствован, скорее, из итальянских романов, чем из местных, британских легенд.

В XVII веке преданиями о фэйри вдохновлялся Майкл Дрейтон: в его сатирической поэме «Нимфидия, или двор фей» действуют король Оберон, королева Маб и незадачливый эльфийский рыцарь Пигвиггин. В поэтическом сборнике Роберта Геррика «Геспериды» (середина XVII века) Оберон тоже изображен в сатирическом ключе, но Страна фей предстает более темной и чувственной, чем у Дрейтона. В XVIII веке фэйри вновь дают о себе знать – не только явно, в эпической поэме Александра Поупа «Похищение локона», но и косвенно, в великой сатире Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера»: создавая мир лилипутов, Свифт использовал многие традиционные представления об эльфах и феях.

В том же столетии епископ Томас Перси начал собирать старинные народные баллады, которые затем опубликовал в сборнике «Реликвии древней английской поэзии». Если бы не Перси, многие образцы народной поэзии, вероятно, были бы утрачены для нас навсегда: например, ему удалось спасти ценную рукопись, которую один фермер уже собирался пустить на растопку. Труды Перси оказали большое влияние на немецких романтиков, которые, в свою очередь, вдохновили таких видных деятелей английского романтизма, как Сэмюел Тейлор Кольридж, Роберт Саути, Перси Биши Шелли и Джон Китс. Все эти поэты воспевали фэйри в своих стихах, примерами чему служат такие известные стихотворения Китса, как «Ламия» и «La Belle Dame Sans Merci» («Прекрасная безжалостная дама»). К концу XVIII века о феях и эльфах писали уже многие и многие поэты и прозаики, такие как Том Мур, Томас Худ, Аллан Каннингем и, в особенности, Джеймс Хогг по прозвищу «Эттрикский пастух». Большую часть жизни Хогг действительно работал пастухом, но при этом сочинял стихи и сказки, основанные на шотландских народных легендах.

Друг Джеймса Хогга, шотландец Вальтер Скотт, тоже был одним из тех писателей, которые испытали влияние баллад, собранных епископом Томасом Перси. Романы Скотта полны отсылок к шотландским преданиям о фэйри, и сам он сыграл важную роль в движении фольклористов начала XIX века. В его сборник «Песни шотландской границы», наглядно доказавший многим читателям ценность шотландского народного наследия, вошли такие знаменитые баллады об эльфах, как «Томас-Рифмач» и «Тэм Лин». Кроме того, Скотт возглавил группу поэтов и любителей старины, поставивших своей целью сохранить деревенские поверья и легенды, которые оказались на грани исчезновения из-за стремительной урбанизации страны. Изо всех сказок и баллад Скотт больше всего любил те, в которых речь шла о волшебном народе: в юные годы он был убежден, что фэйри существуют на самом деле, и, по большому счету, до самой смерти не утратил веры в «то, что оку смертному не зримо»[13].

Влиянию Скотта отчасти обязаны два обширных собрания «эльфийского» фольклора, увидевшие свет в начале XIX века: «Мифология волшебного народа» Томаса Кейтли и «Легенды и предания об эльфах, собранные на юге Ирландии» Томаса Крофтона. Они оказались невероятно популярны и повлекли за собой настоящую лавину литературы, посвященной народным преданиям и сказкам: за сборниками Кейтли и Крофтона последовали книги преподобного Сабина Бэринг-Гулда, Анны Элизы Брэй, Джозефа Джейкобса и многих, многих других. Фольклор в те времена был еще новой, малоизведанной областью (достаточно сказать, что сам этот термин появился только в 1846 году), так что подобные книги вызывали большой интерес и жаркие обсуждения среди викторианских писателей и художников. Вдобавок, в английских журналах того периода часто печатались волшебные сказки и стихотворения немецких романтиков, тоже влюбленных в народные легенды, – Иоганна Вольфганга фон Гёте, Людвига Тика, Новалиса и прочих. Особенно очаровала викторианских читателей повесть «Ундина» немецкого писателя Фридриха де ла Мотта Фуке – история морской девы, полюбившей земного рыцаря и возмечтавшей обрести бессмертную душу. Под влиянием «Ундины» появилось множество сказок, картин и пьес, трактовавших на все лады тему роковой любви между смертными и фэйри (в том числе – знаменитая «Русалочка» датского писателя Ганса Христиана Андерсена). Подобные сюжеты находили живой отклик у читателей, увлекавшихся оккультизмом, – а таковых появилось немало, как только пришедший из-за океана спиритуализм завоевал умы и сердца англичан. Все эти факторы в совокупности подняли могучую волну интереса к фэйри, не знавшую себе равных за всю историю Британии. Никогда еще волшебный народ не пользовался такой популярностью среди всех сословий, от рабочих до аристократов, – и никогда еще ему не отводилось такое важное место во всех формах искусства.

В изобразительном искусстве усилиями художников, шедших по стопам Иоганна Генриха Фюссли и Уильяма Блейка[14], – таких, как Джозеф Ноэль Пейтон, Джон Анстер Фицджеральд, Ричард Дадд, Ричард Дойл, Дэниел Маклис, Томас Хизерли, Элеанора Фортескью-Брикдейл и многие другие, – возник целый жанр викторианской сказочной живописи, образцы которой украшали собой престижные галереи и выставки Королевской академии искусств. Это была живопись для взрослых, не для детей. Например, многие полотна Джона Анстера Фицджеральда полны мрачных, галлюцинаторных образов и аллюзий на опиумные кальяны и препараты опия[15]. Сказочные картины Ричарда Дадда, чья страсть к прорисовке деталей граничила с одержимостью, были созданы в лечебнице для душевнобольных: художника поместили туда принудительно, после того как он в припадке безумия убил собственного отца. Нередко фэйри изображались подчеркнуто сладострастными, как на гигантских полотнах Джозефа Ноэля Пейтона, где обольстительные эльфийские девы щеголяют полуодетыми, а то и вовсе нагими. Жанр сказочной живописи давал викторианским художникам возможность безнаказанно обращаться к теме сексуальности в те самые годы, когда в светском обществе эта тема была под самым строгим запретом. Нагота на картинах становилась приемлемой, если ее дополняли прозрачные крылышки.

Страсть к волшебному народу, охватившая взрослое население Британии в викторианскую эпоху, отчасти объясняется и теми бурными переменами, которые влекла за собой промышленная революция. Страна расставалась со своим сельским прошлым и мчалась навстречу механизированному будущему. Огромные участки сельской местности приходили в упадок из-за строительства заводов и деградации пригородных зон, и в этом контексте сказочная живопись и книги об эльфах питали чувство ностальгии по уходящему навсегда пасторальному образу жизни. Искусство прерафаэлитов с его фантазиями о Средневековье и эстетикой высокого индивидуального мастерства служило противовесом бездушному новому миру, порожденному современными формами массового производства. («На каждый локомотив, который вы построите, я нарисую очередного ангела!» – поклялся Эдвард Берн-Джонс.) Движение «искусств и ремесел», выросшее на почве прерафаэлитских ценностей, эксплуатировало фольклорные темы и образы фэйри так широко, что к концу XIX века эльфов и фей уже можно было встретить в любом мало-мальски состоятельном доме: изображения волшебного народа красовались на обоях и драпировках, керамике, витражах, художественной ковке и так далее. Благодаря новым типографским методам стали появляться великолепно иллюстрированные книги волшебных сказок, формально предназначенные для детей, но, судя по затратам на производство, ориентированные, скорее, на взыскательный вкус взрослого читателя (и на растущее племя книголюбов-коллекционеров). Замечательные иллюстрации для этих изданий создавали Артур Рэкем, Эдмунд Дюлак, Уорик Гобл, братья Робинсон, Джесси М. Кинг и многие другие выдающиеся художники. Джесси М. Кинг, подобно Уильяму Блейку, всей душой верила в фэйри. Ее прелестные иллюстрации основывались, по собственным ее словам, на тех визионерских картинах, которые открывались ей с помощью «третьего глаза».

В викторианском мире, еще не знавшем кинематографа и телевидения, театр, балет и опера занимали гораздо более важное место в сфере массовых развлечений, чем сегодня, – и оказывали гораздо большее влияние на изобразительное искусство и литературу. В 30-е годы XIX века лондонская публика с восторгом встречала новый романтический балет (пришедший на смену формальному, классическому), представлявший зрителю драматизированные истории любви между смертными и духами-фэйри. Благодаря таким нововведениям, как танцы «на пальцах» (на пуантах) и усовершенствованные методы газового освещения, на сцене научились воссоздавать великолепные подобия Волшебной страны, обеспечившие, в частности, колоссальный успех балета «Сильфида» на сюжет о трагической любви эльфийской девы к смертному юноше. Театральные постановки волшебных сказок сопровождались изощренными спецэффектами, и каждый очередной спектакль стремился превзойти зрелищностью все предшествующие.

Массовую популярность приобрела и музыка на темы, связанные с фэйри. Ее писали по большей части немецкие композиторы: достаточно упомянуть оперу Вебера «Оберон», «Ундину» Гофмана (по мотивам «Ундины» Фуке), «Фей» Вагнера и увертюру Мендельсона «Сон в летнюю ночь». Харизматичные музыканты, сочинявшие и исполнявшие «музыку фей» для арфы, под стать сегодняшним поп-звездам собирали вокруг себя толпы очарованных поклонниц, не пропускавших ни одного концерта. Своей вершины это музыкальное направление достигло в творчестве Чайковского, великого русского композитора, в одночасье покорившего Лондон (а с ним и всю Европу). Его сказочные балеты («Лебединое озеро», «Спящая красавица» и «Щелкунчик») нашли живейший отклик в сердцах викторианской публики, обожавшей всё, что связано с эльфами и волшебством.

В художественной литературе викторианской и эдвардианской эпох фэйри тоже завоевали себе видное место. Некоторые книги о волшебном народе были рассчитаны на взрослого читателя – такие как «Волшебные сказки для взрослых» Энн Теккерей, «Королевские идиллии» Теннисона и стихотворения Уильяма Морриса, основанные на легендах о короле Артуре, а также более поздняя, рубежа XIX–XX веков, превосходная поэзия в духе «кельтских сумерек», которую сочиняли Уильям Батлер Йейтс и Уильям Шарп (писавший под псевдонимом «Фиона Маклауд»). Но еще с начала XIX века набирала силу новая тенденция: с каждым десятилетием появлялось все больше и больше сказочной литературы, предназначенной для детей.

Викторианская эпоха романтизировала до предела саму идею «детства». До тех пор история не знала ничего подобного: четкой границы между детством и взрослой жизнью попросту не существовало. Считалось, что ребенок рождается во грехе и нуждается в строгой дисциплине, чтобы стать цивилизованным и богобоязненным членом общества. Но во времена королевы Виктории на смену этому убеждению пришло прямо противоположное: стали полагать, что ребенок от природы невинен, а детство было переосмыслено как некий золотой век, блаженная пора фантазий, игр и новых открытий, которыми наслаждаются те, кто еще не обременен обязанностями взрослого. Матерей поощряли окружать своих чад неотступной заботой и лаской (по примеру самой королевы Виктории) – и все это в сочетании с ростом благосостояния среднего класса повлекло за собой бурное развитие рынка детской литературы.

Детская литература XVIII века была чудовищно скучной: основную ее долю составляли благочестивые назидательные книжки. Но уже к началу XIX столетия английские дети и их родители узнали и полюбили собрания сказок братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена. Издатели и писатели обратили на это внимание, и вскоре стали появляться сборники волшебных сказок, действие которых происходило на Британских островах. В их числе были и старинные местные предания о волшебном народе, адаптированные к детскому восприятию, упрощенные и очищенные от всяких намеков на секс. Некоторые авторы не ограничивались пересказами традиционных сюжетов и создавали новые волшебные сказки для детей, находя очаровательное и оригинальное применение различным фольклорным мотивам. В числе таких сказок – «Король Золотой реки» Джона Рескина, «История Мальчика-с-пальчик» Шарлотты Йонг, великолепный «Рынок гоблинов» Кристины Россетти, «Дети воды» Чарльза Кингсли, «Фея Мопса» Джин Ингелоу, «Принцесса и гоблин» Джорджа Макдональда, «Пак с Волшебных холмов» Редьярда Киплинга и «Питер Пэн в Кенсингтонском саду» Дж. М. Барри.

Фольклорист Джек Зайпс в своей замечательной книге «Викторианские волшебные сказки» подразделяет детскую литературу, публиковавшуюся с 1860 года, на два основных типа: «традиционную» и «утопическую». Среди «традиционных» сказок иногда попадались хорошие (наподобие повестей Джин Ингелоу и рассказов о привидениях, которые сочиняла Мэри Луиза Моулсворт), но в большинстве своем это были слащавые истории-однодневки о феях, усыпанных волшебной пыльцой и порхающих на мотыльковых крылышках, и о послушных маленьких мальчиках и девочках, не причиняющих никому хлопот. «Утопические» сказки-фантазии, напротив, служили примерами «глубокой веры в могучую силу воображения»[16], способную преобразить английское общество. Джордж Макдональд, Льюис Кэрролл, Оскар Уайльд, Лоуренс Хаусман, Форд Мэдокс Форд, Эдит Несбит (в поздний период своего творчества) и многие другие выдающиеся писатели создавали поистине магические сказки, которые играли исключительно важную роль в культуре викторианского общества, открывая перспективы для новой, лучшей жизни. Популярность утопических фантазий легко объясняется породившим их культурным контекстом: бурная индустриализация влекла за собой грандиозные общественные потрясения. Феи порхали по сценам лондонских театров и гнездились в буколических пейзажах на стенах художественных галерей, но стоило только выйти на городские улицы, как дорога до Неверлэнда становилась длиною в тысячи миль. На улицах этих кишели нищие и калеки, проститутки (в том числе малолетние) и бездомные, отчаявшиеся люди, не нашедшие себе места под солнцем в изменившемся мире.

Пока высшие классы восхищались иллюстрированными книжками об эльфах и танцующими нимфами, пока дети богачей хлопали в ладоши, чтобы вернуть к жизни фею Динь-Динь, для простого народа, сельского и городского, фэйри оставались олицетворением смертельной опасности. Об изящных крылатых девах, созданных искусством художников и танцовщиц, здесь и речи не шло: в народной традиции по-прежнему царили древние жители холмов, внушающие ужас и трепет. На протяжении всего XIX века британские газеты то и дело сообщали о встречах с эльфами, об эльфийских проклятиях и о людях, похищенных волшебным народом. Самый знаменитый из подобных случаев, произошедший уже под конец XIX века, в 1895 году, приковал к себе всеобщее внимание. Газеты сообщили о гибели молодой ирландки Бриджит Клири: родные и соседи убили ее, приняв за эльфийского подменыша. Все началось с того, что Бриджит тяжело заболела, и ее семья обратилась к знахарю. Тот заявил, что молодую женщину похитили и забрали под волшебный холм, а вместо нее оставили хворое эльфийское отродье, чарами придав ему сходство с Бриджит. Чтобы заставить подменыша открыться, сказал знахарь, нужно подвергнуть его нескольким испытаниям, – и эти испытания оказались настолько суровыми, что бедняжка Бриджит умерла. Майкл Клири, муж покойной, убежденный в том, что они убили подменыша, отправился к форту фэйри и принялся ждать свою «настоящую» жену: знахарь пообещал ему, что та выедет из-под холма верхом на белоснежной лошади. Исчезновение Бриджит вскоре заметили, тело нашли, ужасное преступление вышло на свет, и Майкла вместе с другими родными и соседями убитой привлекли к суду. И этот вопиющий случай был далеко не единственным: в газетах викторианской эпохи регулярно появлялись заметки о жестоком обращении с людьми, которых по ошибке принимали за фэйри. Обычно жертвами становились маленькие дети, родившиеся с физическими изъянами или пораженные внезапной изнурительной болезнью. Только в XX столетии поток сообщений о людях, похищенных эльфами, начал иссякать – когда на смену пришли слухи о людях, похищенных инопланетянами.

Последняя «встреча с фэйри», сообщение о которой было широко растиражировано британской прессой, произошла в тихой йоркширской деревушке Коттингли в 1917 году, когда шестнадцатилетняя Элси Райт и ее десятилетняя двоюродная сестра Френсис Гриффитс сделали у себя в саду поддельные фотоснимки резвящихся фей. Мать Элси отослала фотографии Эдварду Гарднеру, главе Теософского общества, а тот передал их сэру Артуру Конану Дойлу (создателю Шерлока Холмса)[17]. По современным стандартам эти фотографии не очень убедительны, но в те времена даже профессионалы не смогли обнаружить признаков подделки. Конан Дойл опубликовал фотографии, сочтя их подлинными, и феи из Коттингли произвели бурную сенсацию, поддержав уже начавшую было угасать моду на фэйри. Только на склоне лет, в 80-х годах XX века, Элси и Френсис признались, что феи на их фотоснимках в действительности были вырезаны из бумаги и закреплены в нужных позах шляпными булавками. Однако еще позднее, уже на смертном одре, обе кузины высказались не столь определенно, намекнув, что если не фотографии, то, по крайней мере, сами феи все-таки были настоящими.

Кэрол Силвер в своей захватывающей книге «Странные и тайные народы: фэйри и викторианское сознание» отмечает, что случай с феями из Коттингли оживил интерес к волшебному народу лишь ненадолго, а в более отдаленной перспективе, наоборот, стал одним из факторов, положивших конец «золотому веку» фэйри в искусстве и литературе. «Как ни странно, – пишет она, – фотографии, по всей видимости доказывавшие реальное существование фей, на деле лишили волшебный народ его былого величия и престижа <…> Теории, которые Гарднер разработал в попытках объяснить природу и функции фэйри, низвели последних до уровня домашних животных по интеллекту и до уровня насекомых – по физическим размерам».

Вдобавок, массовая популярность, которой пользовались фэйри на протяжении XIX столетия, автоматически означала, что последующие поколения сочтут их старомодными. Тем, кто пережил тяготы Первой мировой войны, не было дела до средневековых фантазий и сказок о феях, которыми развлекались их бабушки и дедушки. И все же стоит отметить, что на одной из самых популярных репродукций военного времени изображался простой деревенский мальчик, играющий на свирели в окружении фей. Эта милая картина англо-итальянской художницы Эстеллы Канциани называлась «Дудочник грез» и в те годы была такой же общеизвестной, как в наши дни – «Кувшинки» Моне. Сейчас она практически забыта, но в свое время соперничала в популярности со «Светом мира» Уильяма Холмана Ханта и, как говорят, пользовалась большой любовью среди солдат в окопах Первой мировой.

В середине XX века фэйри как будто вновь ушли под холмы и редко покидали свое Сумеречное королевство ради мира людей (если не считать тех приторно-сладких феечек, которые появлялись на иллюстрациях к детским книгам и в мультфильмах Диснея). Если как следует поискать, кое-где их все еще можно было обнаружить – например, в Ирландии, в сочинениях Джеймса Стивенса и лорда Дансейни. Но в массовое искусство фэйри так и не возвращались… до тех пор, пока один оксфордский профессор, некто Дж. Р. Р. Толкин, не начал писать об эльфах, населяющих мир Средиземья. Но уж тогда-то они вернулись и взяли свое сторицей!

Профессор Толкин был специалистом по фольклору, мифологии и древнеанглийской литературе, так что он отлично знал, что делает, когда создавал своих эльфов из «Хоббита» и «Властелина колец». Он спас эльфов из плена диснеевских мультиков и слащавых басенок и возвратил им былое величие, внушительный рост, грозную силу и неземную красоту. Книги Толкина были написаны и опубликованы еще в середине XX века, но только в 70-е годы они, наконец, возглавили списки бестселлеров и стали неотъемлемой частью британской и американской поп-культуры. Это, в свою очередь, вновь пробудило невероятный интерес ко всему магическому, чудесному и волшебному. От эльфов и драконов, единорогов, русалок и чародеев стало буквально некуда деться. Поклонники Толкина зарылись в книги по фольклору и принялись изучать эльфийский язык. «В чем причина этого повального увлечения? – спрашивала Элисон Лурье в статье для «Нью-Йорк ревью ов букс». – Быть может, это побочный эффект того сугубо материалистического и коммерческого мира, в котором мы живем? Следствие того, что в детстве нам недоставало простора для фантазии?»[18] По мнению Лурье, студенты той эпохи набросились на Толкина и фольклор с такой страстью из-за того, что расти им довелось на жидкой кашице телепрограмм и диснеевских мультфильмов, а не на великой классике детской литературы. В детстве им «недоставало простора для фантазии», и теперь они компенсировали эту недостачу, «со всем интеллектуальным энтузиазмом, романтическим пылом (и покупательной способностью) восемнадцати- или двадцатилетних завладевая тем вымышленным миром, которого были лишены в восемь или в десять лет». С некоторыми читателями, несомненно, так оно и произошло, но в целом объяснение Лурье не кажется мне удовлетворительным, потому что многие любители Толкина (и я в том числе) на самом деле читали в детстве классическую детскую литературу и вовсе не жаловались на недостаток простора для фантазии в восемь или в десять лет. В действительности Толкин просто доказал нам, что расставаться с вымышленными мирами вовсе не обязательно – ни в восемнадцать лет, ни в двадцать восемь, ни в восемьдесят восемь, если уж на то пошло. Возможно, сейчас эта мысль никого не удивит, но в 70-е годы прошлого века она была по-настоящему радикальной. Толкин отринул поствикторианское убеждение в том, что сказки годятся только для детей, и обратился к более давней, многовековой традиции сказок для взрослых – от «Беовульфа» до Уильяма Морриса. Он открыл дверь в Волшебную страну, и читатели увидели, что это не крохотная калитка, в которую пройдет только ребенок, а высокие и широкие врата, и за ними лежат неизведанные земли, по которым можно странствовать до конца своих дней.

В середине 70-х вышла еще одна книга, заманившая многих взрослых читателей в Сумеречное королевство. Это была энциклопедия «Фэйри», созданная британскими художниками Аланом Ли и Брайаном Фраудом и ставшая международным бестселлером, – в своем роде продолжение энциклопедии «Гномы», которую проиллюстрировал голландский художник Вил Гюйген. Но если на страницах «Гномов» изображались маленькие жизнерадостные существа, не имеющие ничего общего с угрюмыми и коварными гномами-кузнецами европейской народной традиции, то «Фэйри» твердо стояли на почве традиционного фольклора. Фэйри старинных британских легенд представали здесь во всем своем прекрасном и ужасном величии: порождения плюща, дуба и камня, вышедшие прямиком из британской земли, могущественные и дикие, как силы самой природы. Ли и Фрауд черпали вдохновение из викторианской сказочной живописи, но адаптировали эту традицию для нового поколения. Их «Фэйри», в свой черед, вдохновляли молодых художников на протяжении многих лет, и в наши дни нечасто можно встретить такое изображение фэйри (будь то в изобразительном искусстве, литературе или кино), которое в той или иной степени не было бы обязано этой влиятельной энциклопедии.

С середины 70-х и до наших дней появилось еще немало книг о фэйри, включая несколько «полезных определителей» и несравненные исследования фольклористки Кэтрин Бриггз. В области художественной литературы «Властелин колец» положил начало целому новому жанру фэнтези, ориентированному на взрослого читателя, и в результате выросло новое поколение писателей – как в Англии, так и в Северной Америке[19], – обращавшихся в поисках вдохновения к мифологии и фольклору и включавших в свои книги эльфов и фей. Действие этих книг может разворачиваться и в давно минувшие дни, и в Волшебной стране, и в современной городской обстановке. Например, Джон Краули в своем блестящем романе «Маленький, большой» использовал викторианские представления о фэйри, чтобы создать современную сказку, действие которой происходит в Нью-Йорке и его окрестностях. Эллен Кашнер в романе «Томас-Рифмач», удостоившемся двух престижных премий, проследовала за персонажем старинной шотландской баллады в чертоги Королевы эльфов. Патриция Энн Маккиллип в своей лиричной «Зимней розе» взглянула под новым, необычным углом на балладу о Тэм Лине, которая также легла в основу романа Памелы Дин «Тэм Лин» и повести «Огонь и болиголов»[20] Дианы Уинн Джонс. В романе Лизы Голдштейн «О механизмах солнца и луны» фэйри обнаруживаются в кругу драматургов елизаветинского Лондона, а Пол Андерсон («Буря в летнюю ночь») и Сара Хойт («К добру ли эта встреча при луне?») вновь обращаются к образам шекспировских фэйри. В новаторском романе Эммы Булл «Война за дубы» фэйри выходят на музыкальные подмостки Миннеаполиса 80-х, а в повести Чарльза де Линта «Джек, Победитель Великанов» – на улицы современного канадского городка. Холли Блэк в цикле «Зачарованная» рассказывает о девушке с побережья Нью-Джерси, оказавшейся эльфийским подменышем, а Мидори Снайдер в повести «Сад Ханны» – об эльфе-скрипаче из ирландского бара на Среднем Западе. И все это – лишь малая часть превосходной литературы о фэйри в жанре фэнтези, написанной за последние десятилетия. Что касается других жанров, то стоит упомянуть рассказы Сильвии Таунсенд Уорнер, которые сначала печатались в американском еженедельнике «Нью-Йоркер», а затем были переизданы в великолепном сборнике «Эльфийские королевства». Легендами о фэйри вдохновлены и многие произведения для детей, такие как «Хранительница народа» Фрэнни Биллингсли, «Волшебный флаг» Джейн Йолен и романы-лауреаты премии «Ньюбери» «Болотное дитя» Элоизы Макгроу и «Крепость погибели» Элизабет Мэри Поуп. Все эти книги я настоятельно рекомендую читателям. (А в конце этой книги вы найдете более обширный список рекомендаций.)

В области изобразительного искусства художник Брайан Фрауд, соавтор энциклопедии «Фэйри», вот уже более четверти века продолжает исследовать Волшебную страну. Он опубликовал множество артбуков (таких, например, как «Добрые фэйри, злые фэйри», «Эльфийский альбом леди Коттингтон» и «Руны Эльфландии») и в результате стал, пожалуй, самым известным в наши дни «портретистом фэйри». В числе других современных мастеров, рискнувших изображать этих изворотливых и неуловимых созданий, – художники Чарльз Весс, Деннис Нолан, Лорен Миллс, Рут Сандерсон, Гэри Липпинкотт, Марья Крейт Ли, Вирджиния Ли, Хейзел Браун, Тони Дитерлицци, Майкл Хаг и Эми Браун; фотографы Энн Геддс, Суза Скалора и Роуан Габриэль; а также скульпторы-кукольницы Венди Фрауд и Бекки Кравец. И этот перечень далеко не полон. Возрождение интереса к викторианской сказочной живописи повлекло за собой организацию влиятельной передвижной выставки, основанной Университетом штата Айова совместно с лондонской Королевской академией в 1997 году. В 2002 году Аббатство Даулас в Бретани представило зрителям грандиозную выставку фэйри в изобразительном искусстве – от иллюминованных рукописей XII века до наших дней. Тем, кто заинтересовался этой темой, я рекомендую обратиться к альбомам «Мастера викторианской сказочной живописи» (текст Джереми Мааса и др.), «Фэйри в викторианской живописи» (Кристофер Вуд) и «Феи, эльфы, драконы и прочие обитатели Волшебной страны» (под редакцией Мишель ле Бри и Клодины Гло).

О феях из Коттингли было снято два фильма: «Волшебная история» и «С феями шутки плохи» (по мотивам романа Стива Шилаги). Фэйри фигурируют также в двух детских фильмах Джима Хенсона, созданных в сотрудничестве с Брайаном Фраудом, – «Темный кристалл» и «Лабиринт». Коллекции «эльфийской моды» можно встретить в витринах нью-йоркских магазинов, на подиумах Парижа и на страницах иллюстрированной книги Дэвида Эллуонда, Юджинии Берд и Дэвида Даунтона «Феереальность: мода Волшебной страны». Традиционные баллады о фэйри, сложенные на Британских островах, в Бретани и Скандинавии, исполняют многие современные фольк-группы и музыканты, в том числе «Steeleye Span», «Pentangle», «Fairport Convention», «Kornog», Мартин Карти, Робин Уильямсон, Джонни Каннингем, «Solas», «Connemarra», «Garmarna», Керстин Блодиг, Лорина Маккеннит и Айне Миноуг. Элизабет Джейн Болдри выпустила альбом викторианской сказочной музыки для арфы («Harp of Wild and Dreamlike Strain»).

* * *

Теннисон в своем знаменитом стихотворении «Рога Эльфландии» сетует, что даже отголоски эльфийских охотничьих рожков уже почти не слышны: фэйри покидают леса и поля, отступая под натиском современной жизни. Это была излюбленная тема викторианцев: они полагали, что фэйри уходят из нашего мира и вот-вот исчезнут навсегда. Но, к счастью, викторианцы глубоко заблуждались (насколько я могу судить). На Британских островах, как и в других частях света, всевозможные волшебные племена по-прежнему живут и здравствуют – если возрождение интереса к фэйри в современной популярной культуре можно считать показателем их процветания. В Северной Америке эльфы и феи водятся повсюду: в книгах и на картинах, на футболках и чайных кружках, в магазинах игрушек, в музеях и на радиоволнах. И даже если эльфийские охотничьи рожки действительно умолкли, как полагал Теннисон, – что ж, невелика беда! В наши дни фэйри играют на электрических волынках, и авторы этой книги встречают их в самых неожиданных местах.

Лично я предпочитаю прислушаться не к Теннисону, а к другому поэту – Уильяму Батлеру Йейтсу, который действительно знал кое-что о фэйри, потому что верил в них всю свою жизнь. «Не поднимешь руки, – говорил он, – без того, чтобы повлиять на целые их сонмы, и без того, чтобы они повлияли на тебя». Они и впрямь повсюду. И, боюсь, теперь, когда вы принесли их к себе в дом на страницах этой книги, избавиться от них будет чертовски непросто.

Есть одно известное предание о шотландском домашнем фэйри, таком надоедливом, что люди, жившие с ним под одной крышей, все время пытались от него избавиться – но безуспешно. В конце концов он так их допек, что люди решили переехать в другой дом. Но как только старая крестьянская телега, доверху нагруженная пожитками, покатила по дороге, люди увидели, что фэйри сидит прямиком на этой куче скарба и приговаривает: «Славный денек для переезда!» Люди вздохнули и повернули обратно: стало ясно, что от домовика уже никак не отделаться. Так он и живет в этом доме по сей день, вместе с их потомками.

Точно так же ведут себя фэйри в искусстве и литературе. Мода на них приходит и уходит. Порою кажется, что волшебный народ ушел навсегда, подчинившись критикам, которые то и дело призывают писателей и художников обратиться к более серьезным темам. Но не успеем мы оглянуться, а фэйри уже опять тут как тут – и, ухмыляясь до ушей, приговаривают: «Славный, однако, денек для переезда!» Одним словом, они твердо намерены идти вместе с нами дальше и оставаться рядом во что бы то ни стало.


Терри Виндлинг

## Мальчишки с Гусиного холма

[21]

За деревней – зеленый пригорок,

что зовется Гусиным холмом,

и живет там ватага мальчишек —

погоняет шалун шалуном.

Кто их матушка? – Нежная Малкин,

Роза Майская в белом цвету.

Кто отец им? – Мабонский Охотник

(эге-гей – и ату их, ату!).


Если куры нестись перестали,

и хозяйство пошло вперекос,

кто-то щиплет тебя среди ночи,

а с утра не расчешешь волос,

если суп из котла убегает

или гаснет огонь под котлом, —

всё они, озорные мальчишки,

что живут под Гусиным холмом!


Слышишь, пчелы над вереском вьются

и жужжат, выкликая весну?

Слышишь, камни гудят под ногами,

подпевая костру-ревуну?

То они, шутники и задиры,

эти Паки с навозной горы,

озоруют над нами украдкой —

не во зло, а заради игры.


Веют ветром они над полями,

издалёка приметив жнецов, —

и колосья на поле танцуют

под напевы лукавых мальцов;

скачет заяц для них на пригорке,

на вершине пасется олень,

и для них, сорванцов и буянов,

распевает зарянка – трень-брень!


Им известны все старые песни

и волшебных заклятий чуток,

чтоб туманы сгустить над полями

или выпить луну, как желток, —

захвати с собой камень куриный

и от холода виски глотни,

да рубаху надень наизнанку,

коль собрался идти мимо них.


Слава древнему рогу охоты,

от которого пела земля,

слава маю, цветущему маю,

и последним снопам на полях!

Слава, слава Зеленому Мужу,

и Луне в поднебесье ночном,

и веселой ватаге мальчишек,

что живет под Гусиным холмом!

* * *

Чарльз де Линт – писатель, музыкант и фольклорист родом из Нидерландов. Сейчас он живет в Оттаве (Канада) со своей женой Мэри Энн Харрис, художницей и музыкантом. Де Линт – автор множества романов, иллюстрированных новелл и сборников рассказов. В числе его недавних книг[22] – Medicine Road, Tapping the Dream Tree, «Призраки в Сети», «Семь диких сестер» и «Брошенные и забытые». Последние две книги номинировались на Всемирную премию фэнтези и вошли в список финалистов. Кроме того, Чарльз де Линт написал детскую книгу A Circle of Cats, проиллюстрированную Чарльзом Вессом, и несколько романов о фэйри («Джек Победитель Великанов», «Отведай лунного света», «Маленькая страна» и The Wild Wood).

Подробнее о творчестве де Линта можно узнать на его вебсайте: www.charlesdelint.com.

От автора

Играть музыку я люблю не меньше, чем писать книги. Время от времени мне попадается какая-нибудь песня с отличной мелодией, но на такие слова, которые мне петь не хочется. Так произошло с традиционной ирландской песнейThe Meet was at Matthews, которую я впервые услышал в альбоме 1979 года, записанном Джимми Кроули, исполнителем из графства Корк. Мелодия была очаровательная, но пелось в этой песне всего лишь о вечерней охоте на зайца. Я подумал, что лучше я буду петь о буйной ватаге фэйри, и так на свет появились «Мальчишки с Гусиного холма».


Чарльз де Линт

## Катнип

[23]

История, которую я собираюсь рассказать, – это история о фэйри. Да-да, о самых настоящих фэйри, а еще – о том, как человека буквально катапультой забрасывает в приключения, стоит только нарушить закон фэйри. Разница только в том, что в сказках о фэйри люди далеко не всегда знают, какой закон они нарушают и почему.

Уж я-то должна была знать… Вообще-то я и знала. Я выросла среди Народа. Они украли меня в возрасте всего пары недель и оставили взамен в колыбельке одного из своих – моим родителям на воспитание. Так что я, в некотором роде, продукт обеих культур, человеческой и фэйриной. Подменыш как он есть.

История моя случилась в Нью-Йорке. Не в том, который на плакатах «Я ♥ Нью-Йорк», а в том, что за ним: в его подвалах и стенах, во всех закоулочках и лазейках его инфраструктуры. Называйте его Нью-Между-Йорком, если хотите, или просто Между-Йорком. Так его зову я. Народ вообще его никак не зовет. Они там просто живут. А меня они кличут Ниф – в детстве еще куда ни шло, но когда ты уже больше не ребенок… в общем, жаль, что они не выбрали что-нибудь не такое тухлое.

Короче, как-то раз – и не так уж давно, по правде, – сидела я себе на Народном Форуме со Снежным Колокольчиком и Ручейком. Болтали мы о мужчинах. Ну, вернее, болтала Ручеек – ее только что бросил селки[24], с которым она встречалась, – а мы с Колокольчиком слушали. Снежный Колокольчик – лебедка, в смысле, дева-лебедь, а Ручеек – подменыш вроде меня. Народный Форум – место открытое, там даже вампиров временами встретить можно.

В общем, сидели мы там, попивали нектар, лакомились печеньем и слушали, как Ручеек разоряется по поводу ее селки. Ну, то есть ее экс-селки.

– Мы повздорили насчет того, что я, мол, не понимаю, как это трудно – быть оборотнем, а я возьми да и скажи, что если ему так уж нужно, чтобы я поняла, пусть одолжит мне свою тюленью шкуру, а он…

Колокольчик издала звук – куда более лебединый, чем девичий. Ручеек сердито встряхнула черными косами над овалом лица – а оно у нее цвета корицы.

– Это все он виноват, – проворчала она. – Он свару начал. Говорит, ты мол, просто человек, ты понятия не имеешь, каково это, магии-то у тебя никакой нет. Ну, и я типа всё.

Я фыркнула.

– Можешь повторить это себе еще раз. Как ты вообще могла так сглупить?

Ручеек вздохнула.

– Все дело в любви, наверное. Она заставляет делать глупости.

– А. Любовь. Как будто ты что-то знаешь о любви.

– Уж побольше твоего, – отрезала Ручеек. – У меня уже была куча парней. А ты когда последний раз ходила на свидание?

Тут она меня сделала. Завести личную жизнь подменышу непросто. Среди Народа не так уж много таких, с кем можно закрутить. Многие с виду страшнее забившейся канализации и охотнее выпотрошат тебя, чем пригласят на танцы. Те, что покрасивее, умеют развлекаться, но у них типа как… темперамент. А с подменышами подменыши не встречаются. Нет, мы вместе тусуемся, болтаем, дружим даже, но вот встречаться – нет. Я имею в виду, кто пойдет гулять с человеком, когда кругом полно эльфов?

Снежный Колокольчик вытянула длинную белую шею и по-лебединому встряхнула стройными плечами.

– Кончайте пререкаться, – распорядилась она. – Слушать вас совсем не интересно. Никто из вас двоих понятия не имеет о любви. Вы – люди. Слишком хрупкие, чтобы вынести мощь настоящей страсти. Почувствуй вы хоть на секундочку жар желания, на какое способен малейший из Народа, вы бы обуглились и рассыпались, как подгоревший тост.

– Чушь собачья, – отозвалась я, а Ручеек даже ныть перестала.

– Знаешь, я эту цитату уже раньше слышала и, честно тебе скажу, ни разу не видала тому ни малейших доказательств. Сдается мне, это мы, люди, тут единственные, кто любит, – а вы, красавцы, только жрете нашу любовь. Ложками.

Колокольчик не то чтобы очень крупна собой. Белоснежная кожа, летящие волосы, огромные черные глаза – нежная и мечтательная, как бумажный цветок. Зато нрав у нее крутой и кусается она зло. Я целую минуту думала, что она сейчас на меня набросится, но лебедка в итоге только рассмеялась.

– У меня идея, – сказала она. – Ты докажешь мне, что люди знают о любви больше, чем Народ.

– С чего бы это? – осведомилась я.

– С того, что ты очень скоро убедишься в моей правоте. Я уже предвкушаю твой проигрыш.

– И что если я проиграю?

– Все как обычно, я думаю. Служба сроком на год и один день. У меня уже целую вечность не было человеческой служанки.

– А если я выиграю?

– Не выиграешь. Но если вдруг да – я принесу тебе дар. Любой, какой захочешь. Гений Центрального парка на Балу Солнцестояния нас рассудит, – она изящной волной поднялась на ноги и разгладила свой облегающий черный свитер. – Удачи.

Прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы сказать, куда ей пойти со своим тупым пари, она уже выпорхнула за дверь.

– Ты крупно влипла, подруга, – прокомментировала Ручеек.

– Да вот еще, – отмахнулась я. – Нужно только не попадаться ей на глаза какое-то время, и тогда она сама обо всем забудет. Я ведь даже не сказала, что по рукам.

Ручеек выразительно поглядела на меня.

– Да ну тебя, девочка. Ты, что ли, устанавливаешь тут правила? Если скажешь, что вне игры, она все равно получит выигрыш – сама же знаешь!

Ага. Я знала.

– Ты должна мне помочь, Ручеек! – взмолилась я. – Что мне теперь делать?

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Я полагаю, ты могла бы попросить о помощи Гения Нью-Йоркской публичной библиотеки. Говорят, он знает вообще все.

– Хорошая идея. Спасибо, Ручеек! Ты просто прелесть.

И вот я вышла с Форума и по междупутям отправилась прямиком в Нью-Йоркскую публичную библиотеку – расспрашивать Гения про любовь.


Правильное название –genius loci, хранитель места. Их целая команда, и они – самые что ни на есть нью-йоркские из всего нью-йоркского Народа. Если здание, или парк, или даже улица существует достаточно долго, и люди любят ее и считают важной и нужной – ба-бах! появляется гений места. Как по волшебству. Гений Нью-Йоркской публичной библиотеки не так стар, как, например, Гений Бродвея, и не так могуществен, как Гений Центрального парка, но и он производит впечатление, уж поверьте.

Гений НИПБ говорит на всех языках, на каких в ней только есть книги, и обладает обширными знаниями во всех представленных в коллекции областях – от сельского хозяйства до зоологии. Он может (и будет, если его не остановить) рассуждать на любую тему до бесконечности. Он в некотором роде симпатяга – в таком долговязом, патлатом и близоруком роде – и приятно шелестит на ходу.

– Любовь… – задумчиво промолвил он. – Весьма богатая тема. И опасная. Можно поинтересоваться, почему вы решили заняться вашими изысканиями именно здесь?

– У меня пари с лебединой девой, – просто сказала я. – Я должна доказать, что люди знают о любви больше, чем Народ.

Он вздохнул.

– И как же вы намерены выиграть это ваше… э-э-э… пари?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Думала, я попрошу вас мне помочь.

Он стащил с носа огромные квадратные очки и принялся протирать их белым платком.

–Primus[25], – сказал он довольно сухо, – будучи сам сверхъестественным существом, я отнюдь не эксперт по человеческой любви. Secundus[26], я вам не педагог. Я просто хранилище знаний и мнений предположительно человеческой природы. Короче говоря, на вопросы я не отвечаю. Это делают за меня книги.

– О… – Все оказалось несколько сложнее, чем я думала. – Ну, тогда… тогда я, наверное, прочитаю парочку книг об этом.

Очки вернулись на свое место.

– Читать – это хорошо, – сказал он. – История делает человека мудрее, поэзия – остроумнее, математика – утонченнее, натурфилософия – глубже, нравственное чтение – серьезнее, а логика и риторика сообщают ему умение спорить.

Он уставился на меня оптимистичным выжидательным взглядом – ни дать ни взять голубь, подлетевший за крошками. Я бодро кивнула, будто поняла, о чем он толкует, но Гения так легко не обжулить.

– Я цитировал Фрэнсиса Бэкона, дитя, – вздохнул он. – Эссе «Об учении». Кстати, рекомендую.

– «Об учении». Бэкон… А про любовь там что-нибудь есть?

Он снова отвернулся к столу.

– В некотором роде. Итак. Нью-Йоркская публичная библиотека открыта всем. Однако сначала вам понадобится завести учетную карточку и ознакомиться вот с этим списком правил. Правила очень важны.

Он выдвинул один из квадриллиона ящиков своего исполинского стола и достал маленький картонный прямоугольничек и лист бумаги, которые и подал мне. Затем обмакнул длинное перо в богато украшенную чернильницу.

– Имя?

Конечно, он не имел в виду настоящего имени – на этот счет в Между-Йорке, где имя означает власть, бытует политика «не спрашивай и не спрошен будешь».

– Ниф, – сказала я и углубилась в листок.


Правила пользования Нью-Йоркской

Публичной Между Библиотекой


Департамент гуманитарных и социальных наук


НИКОГДА

1. Не портите книги и не пишите в них.

2. Не приносите в библиотеку никакой пищи и напитков.

3. Не выносите никаких книг из библиотеки.

4. Не шумите и не устраивайте беспорядка.

5. Не входите в Фонды.


– Сэр, – сказала я. – Я тут не очень поняла правило номер пять. Если в фонды ходить нельзя, как я получу свои книги?

Он обратил очки ко мне.

– Проконсультируетесь с КАТНИПом, разумеется. А потом попросите одну из библиотечных странниц достать вам нужное издание. Вы что, никогда раньше не бывали в библиотеке?

– Нет.

Он улыбнулся, показав мелкие острые зубы.

– Держитесь подальше от Фондов, дитя мое. Они опасны.

Я всю свою жизнь прожила в Между-Йорке и способна распознать закон фэйри, когда слышу его. Я послушно сунула правила в карман и взяла учетную карточку, которая красивым паутинным почерком сообщала, что некто Ниф пользуется неограниченными читательскими правами и привилегиями в НИПБ. После этого Гений дунул в медную трубу, торчавшую из стены прямо возле стола. Из другой трубы тут же вылетела странница и развернулась у меня под ногами.

Я сделала шаг назад, чтобы не наступить на нее, и поздоровалась на всеобщем сверхъестественном.

– Можете не трудиться, – заметил Гений. – Она глухая.

Развернувшись, странница достала мне до пояса. Выглядела она как такая большущая бумажная куколка с физиономией типа «смайлик», нарисованной чернилами на дискообразной голове.

– Только ничего не говори! – заявила она. – Так… Ты подменыш и хочешь восстановить свое человеческое наследие. Что я могу для тебя подыскать? Хороший любовный роман? Популярная психология? Или что-нибудь посложнее? Квантовая физика? Зигмунд Фрейд?

Гений прожег ее взглядом.

– Странница проводит тебя в Читальный зал и познакомит с КАТНИПом, – сказал он. – До свиданья.

И он отвернулся к своему необъятному столу.


Странницу было не так-то легко разглядеть, когда она поворачивалась боком, но мне кое-как удавалось поспевать за ней по лабиринту межпутей НИПБ – вверх и вниз, прямо и в обход, вперед… и даже, кажется, назад. Наконец, мы оказались в комнате, где целая стайка подменышей расположилась в уютных креслах, уткнувшись носом в книгу. Симпатичная комната, прямо-таки идеальная для чтения: много мягкого серебристого волшебного света, маленькие столики, за которыми так удобно писать, если надо, приятный гул работающих мозгов, сосредоточенных на какой-то интересной задаче.

– КАТНИП здесь, – сообщила странница. – Давай, входи.

Я прошла вслед за ней в боковую комнатку, обставленную, если можно так сказать, парой стульев и львом на мраморном пьедестале. Лев лежал, закрыв глаза и вытянув лапы перед собой. Размером он был с крупную собаку, а шерсть имел крупчато-белую.

Странница почесала ему меж мохнатых ушей. Лев открыл глаза, которые оказались цвета пасхальной лазури, и воззрился на нас.

– Это КАТНИП, – представила странница. – Он знает все книги, которые у нас есть, и где они стоят. Это простая, удобная для пользователей система, специально так устроенная, чтобы ты смогла во всем разобраться сама. Похлопай его по спине, когда закончишь, – он от этого перейдет в спящий режим.

И она удалилась, оставив меня нос к носу с КАТНИПом, который как раз очень зубасто зевнул.

Так, хорошо. Мне и раньше приходилось иметь дело с зачарованными зверями. Все просто: ты им задаешь вопросы, они отвечают. Только вот вопросы нужно задавать правильные. Знать бы еще, какие из них правильные…

Что ж, с этого и начнем.

– Что мне у тебя спросить? – поинтересовалась я.

Лев подмигнул мне.

– Название, автор, тема, ключевое слово.

Не то чтобы очень понятно. Но от волшебных зверей понятности как-то и не ждешь. Я немножко пораскинула мозгами.

– Тогда тема, наверное. Любовь.

Лев закрыл глаза и, кажется, снова заснул. Я почесала его между ушами – просто в порядке эксперимента, но добилась только тихого раздраженного ворчания. Я уже собиралась пойти опять искать странницу, когда лев открыл свои фарфорово-синие очи.

– Двадцать восемь тысяч семьдесят три единицы хранения под грифом «любовь», – выдал он.

– О-о-о-кей, – пролепетала я. – А как насчет «влюбленность»?

– Тринадцать тысяч двести девяносто две единицы хранения, – сказал КАТНИП. – Желаете совет по оптимизации поиска?

О, это уже немного более юзер-френдли. Я улыбнулась в эту синеву.

– Да, будьте так добры.

– Задайте дополнительные ограничения, – посоветовал КАТНИП.

– Ч-чего?

КАТНИП вздохнул.

– Любовная поэзия. Божественная любовь. Любовь и образ женщины…

– О. А. Спасибо. Нелегко, знаете ли, задавать вопросы, когда не знаешь, о чем спрашивать.

На это у КАТНИПа ответа не нашлось – если не считать подрагивания украшенного кистью хвоста.

– Ладно, – сказала я вообще-то себе. – Что я и вправду хочу узнать, так это…

– Так ты далеко не уедешь, – сказал голос позади.

Приятный такой голос, гладкий и глубокий, как двойное шоколадное мороженое. Я развернулась и увидала, что принадлежит он парню, может, чуть постарше меня. Глаза карие, волосы каштановые, сложен как атлет, и в целом почти слишком хорош для человека. Одет он был в нормальную для подменыша униформу из джинсов и футболки, выуженных из мусорки Армии Спасения, но какая к черту разница. Смотрелся чувак все равно как переодетый свинопасом принц – ну, или как мажор, притворяющийся парнем с улицы (потому как на дворе все-таки Нью-Йорк и двадцать первый век, а не Германия и девятнадцатый).

– Ты на что уставилась? – спросил он. – Я что, порезался, когда брился?

На этот вопрос я отвечать не собиралась, так что просто отвернулась обратно ко льву. Который как раз зевнул и умостил подбородок на лапы.

– Нечего тут дрыхнуть, – свирепо заявила я. – Я пока еще не получила книги!

– Дай я помогу, – предложил подменыш.

С одной стороны, так оно явно будет проще: он наверняка знает, как задавать правильные вопросы. С другой, что может быть хуже, чем сообщить самому симпатичному человеческому парню, какого ты в жизни встречала, что ищешь книги о любви? Впрочем, стоило уточнить, что «Радости секса» меня НЕ интересуют, как все сразу стало проще.

Короче, работает оно так: ты называешь КАТНИПу тему, правильным образом суженную, а КАТНИП в ответ дает тебе мышей. Они выпрыгивают у него из пасти, выстраиваются рядком на пьедестале и пищат свои названия, авторов и выходные данные ясными, звонкими голосками.

Мыши, которых отобрал для меня пригожий подменыш, представляли пару антологий любовной поэзии, еще пару изданий с жутко научными названиями и нечто с заглавием «Знаки твоей любви».

– И сколько я могу взять? – спросила я.

– Странницы приносят только по две книги за раз.

Я подцепила двух первых попавшихся мышей из шеренги, которые тут же уютненько угнездились у меня в ладони.

– А если я захочу потом взять остальных?

– Они придут, если позвать их по автору и названию.

– Кто вообще придумал такую систему?

Парень пожал плечами.

– Никто ее не придумывал, она просто взяла и случилась. Типичная магия фэйри.

– Ага-ага… Ну, спасибо за помощь.

– Погоди, это еще не все. Теперь тебе нужна странница. Кстати, я Байрон.

– А я Ниф.

А еще я втрескалась по уши. Я уже была готова засунуть мышей, а с ними и пари с Колокольчиком куда подальше и спросить, как насчет славной долгой прогулки по Центральному парку… но он уже устремился в глубину Читального зала, к длинной деревянной кафедре, на которой валялись несколько книг, пригоршня какого-то зерна и небольшая стопка странниц.

Байрон отслюнил странницу из стопки и бросил на кафедру. Странница встряхнулась с сердитым шелестом, выбрала зернышко, вручила его мне, потом схватила мышей, туго свернулась вокруг них в рулон и нырнула в медную трубу.

– Это номер твоего места за столом, – дохнул Байрон мне в ухо. – Довольна?

Нет, что угодно, только не довольна. Его шепот прокатился по мне, как электрический разряд.

– Что?

Он ткнул пальцем в зернышко. Я опустила глаза и увидела, что на нем отпечатаны какие-то цифры.

– А. Ого. Спасибо.

Он озарил меня улыбкой, от которой останавливаются сердца, и ушел на свое место. Которое, разумеется, было совсем не рядом с моим. Уверена, странница сделала это специально.

Гламором обычно владеют те, кто из Народа, но у Байрона он определенно был. Не такой мегаваттный, как у лисьего духа или пуки[27] – потоньше, поделикатнее, как пара свечей на прикроватном столике. Впрочем, и его оказалось довольно, чтобы мне до смерти захотелось зайти со спины и зарыться пальцами в его волосы, пробежать по плечам… таким широким и квадратным под рваной футболкой.

Но это привело бы к нарушению правила номер четыре (не шуметь и не устраивать беспорядок), а возможно, и номер один (не портить книги) заодно. Так что я взяла себя в руки и ничего не сделала. Зато скоротала время за раздумьями о том, чтомогла бы сделать. Наконец, странница принесла мне книги.

– Вот и они, девочка моя, – сказала она. – Флаг тебе в руки. И, сделай милость, завязывай думать так громко. Мы там, на кафедре, от тебя все краснеем.

Я и сама покраснела, но все равно взяла верхнюю книгу из стопки, открыла и стала читать.

Раз уж у нас тут волшебная сказка, я не стану вам пересказывать все, что узнала в НИПБ. Волшебные сказки обычно не вдаются в подробности, чем там занимались герои в промежутках между приключениями. Скажу только, что эти книги – особенно стихи – тоже обладают чарами, и весьма могущественными. Они даже как-то изменили мое мнение о собственной человеческой природе. Не могу сказать, что поняла, как они это сделали, – просто сидишь себе и чувствуешь, как они клубятся у тебя в голове и заставляют чувствовать такое… чего ты никогда еще в жизни не чувствовал.

Из-за этих поэтических чар я даже позабыла о Байроне. Ну, почти. Я даже поглядывала на него не чаще чем через пару страниц. И когда он закрыл книгу, отнес ее на кафедру и натянул потертую кожаную куртку, собираясь уходить, клянусь, я встала и двинулась за ним только потому, что проголодалась до чертиков.

Он подождал меня у дверей. Я подвалила эдаким прогулочным шагом – сама Мисс Беззаботность Между-Йорка.

– Эта часть города вне моих обычных путей миграции, – тихо сказала я (правило номер четыре). – Где тут можно разжиться сэндвичем?

Вместо ответа он взял меня за руку и потащил за собой наружу. Понятия не имею, что он там почувствовал, когда наши руки соприкоснулись, но у меня во рту разом пересохло, а лицо полыхнуло жаром, как августовский тротуар. Я сравнила симптомы с показаниями поэзии. Любовь, сомнений быть не может. Кажется, выиграть пари будет легче, чем я думала.

Приземлились мы в месте, где я никогда раньше не бывала: «Тожехочутак», что под Таймс-сквер. Только для подменышей – Народ не допускается. И там подавали человеческую еду (сворованную из кулинарии Снаружи)! Пахла она на мой вкус малость странно, но я была готова на все, что нравится Байрону. Он заказал нам по гамбургеру с кофе, а я тем временем пыталась придумать, с чего бы половчее начать разговор. Примерно вечность спустя в сухом остатке у меня было только «что ты изучаешь в колледже?»… – ну, я и спросила.

– Магию, – кратко ответил он.

– Ого, – сказала я. – А почему?

Он оглянулся по сторонам и пододвинул свой стул к моему.

– Я хочу выбраться отсюда, вернуться Наружу. Там мое место.

Я кивнула. Вот всегда со мной так. Встречаешь живой ответ на молитвы любой девчонки-подменыша, и на тебе – парень ку-ку. Всем известно, что подменышам нет выхода из Между-Йорка – если только Народ сам их отсюда не вышибет. Да большинство из нас и не ушло бы никуда, даже если б могло. Я бы, например, не ушла. Попасть туда, где нет магии, где тебе нужны деньги, чтобы жить, где ветер тебя заморозит, а дождь промочит, где ни с кошкой не поболтаешь, ни с вилисой не станцуешь, ни с лепреконом языком не почешешь… Да ни за что на свете! Нет, мне, конечно, тоже было интересно, как оно там, Снаружи. Я читала газеты и журналы, которые заносило в ливнёвку, и охотно слушала, когда кто-нибудь из Народа рассказывал про свои приключения со смертными. Но вот жить среди них, смертных, мне совсем не хотелось. Слишком они непредсказуемые.

# Примечания

1

Preface copyright © Ellen Datlow and Terri Windling, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

2

“Introduction: The Faeries” copyright © Terri Windling, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

3

Из книги Роберта Керка «Тайное содружество эльфов, фавнов и фей» (1691). –Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

4

Спиритуализмом называлась практика общения с душами умерших и со сверхъестественными существами при помощи «медиумов-спиритов». Начало этому движению положили три американские девочки, сестры Фокс: в 1848 году они заявили, что могут общаться с душами мертвых, якобы отвечающими на их вопросы стуками по крышке стола. Вскоре «столоверчение» вошло в моду и в Англии, распространившись во всех слоях общества вплоть до королевского двора. Организации спиритуалистов проводили лекционные туры, открывали читальные залы и выпускали собственные газеты, а популярные медиумы обзаводились целыми толпами поклонников.

5

Теософия – спиритуалистское и философское движение, основанное мадам Блаватской в конце XIX в. Многие выдающиеся теософы верили в фэйри.

6

В индуизме дэвами называются божественные существа; теософы заимствовали это понятие, истолковав дэвов как сияющих небесных существ, которые стоят на ступень ниже ангелов и могут быть как добрыми, так и злыми или нейтральными. –Примеч. перев.

7

Из книги Чарльза У. Ледбитера «Скрытая сторона вещей» (1913).

8

Цит. по книге Артура Конана Дойла «Пришествие фей» (1922).

9

Из статьи «Заметки о духах природы», опубликованной в журнале «Оккалт Ревью» (1911).

10

Из книги Кэтрин Бриггс «Исчезающий народ: предания и легенды о фэйри» (1978).

11

Пер. И. Кашкина и О. Румера. –Примеч. перев.

12

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт I, сцена 4, пер. Б. Пастернака. –Примеч. перев.

13

Цитата из стихотворения Дж. Мильтона «Свет». –Примеч. перев.

14

Художник и поэт Уильям Блейк не сомневался в существовании эльфов и утверждал, что однажды стал свидетелем эльфийских похорон.

15

Производные опиума, такие как лауданум (прозванный «аспирином XIX века»), в Англии времен королевы Виктории продавались без рецепта врача и были популярными средствами от бессонницы, головной боли и «женских неприятностей». Быть может, это вовсе не случайность, что повальное увлечение фэйри и спиритуализмом пришлось на тот же период, что и массовое бытовое употребление опиума.

16

Джек Зайпс, «Викторианские волшебные сказки».

17

Сэр Артур Конан Дойл был сыном художника Чарльза Дойла, который, подобно Ричарду Дадду, рисовал фэйри и был помещен в психиатрическую лечебницу. Образы для своих картин он черпал из личных видений. Еще один художник, рисовавший фэйри, Ричард Дойл, был, по воспоминаниям современников, человеком трезвомыслящим и приятным в обхождении. Артуру Конану Дойлу он приходился дядей.

18

Из статьи Элисон Лурье «Осторожно, эльфы!», впервые опубликованной в «Нью-Йорк ревью оф букс», а затем вошедшей в превосходный сборник эссе «Только не говорите взрослым! (За что дети любят свои любимые книги)».

19

Некоторые утверждают, будто в Северной Америке никаких фэйри нет, но это совершенная чушь. Северная Америка – это плавильный котел всевозможных историй о фэйри, завезенных иммигрантами из разных стран, пересаженных на новую почву и принесших обильные плоды, в чем-то знакомые и привычные, а в чем-то неожиданные и странные. И в тот же котел угодили легенды североамериканских индейцев, среди которых встречаются сказки о маленьком волшебном народце, обитающем под холмами или в дремучих лесах. Эти существа бывают и добрыми, и злыми, и порой они совсем не прочь подшутить над людьми. Одним словом, это все те же самые фэйри, хотя их и называют по-другому.

20

На русском языке эта сказочная повесть выходила под названием «Рыцарь на золотом коне». –Примеч. перев.

21

“The Boys of Goose Hill” by Charles de Lint first appeared in Hedgework and Guessery, Pulphouse Publishing 1991. Copyright © Charles de Lint, 1991. Reprinted by permission of the author.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

22

Здесь и далее – все данные об авторах и их произведениях актуальны для 2004 года – года публикации антологии на языке оригинала. Для удобства русского читателя в биобиблиографических справках произведения, переведенные на русский язык, приводятся в версии официально опубликованного перевода, все прочие – на языке оригинала. –Примеч. ред.

23

“CATNYP” copyright © Delia Sherman, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

Общепринятое сокращение для каталога Нью-Йоркской публичной библиотеки. –Здесь и далее Примеч. перев.

24

Селки – тюлень-оборотень шотландского фольклора. –Примеч. перев.

25

Первое (лат.).

26

Второе (лат.).

27

Пука – злой дух ирландского фольклора.