Происшествия в Токио
Драматургия
Павел Сурков

© Павел Сурков, 2018

ISBN 978-5-4493-6057-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МАШКИНЫ БЛЮДЦА
Сценическая возможность для воскрешения

Действующие лица

Александрович Романов, отрекшийся государь Николай II Николай
Николаевна, его дочь, она же – Мария Медсестра
Николаевна, ее младшая сестра Анастасия
Евгений Сергеевич , лейб-медик, он же –  Боткин Врач
Яков Михайлович , комиссар Юровский
Григорий , его помощник Никулин
Павел , начальник охраны Медведев
Григорий , из крестьян, являемый посредством видений Распутин
, работник сцены, суфлер, кочегар, истопник и все такое прочее Гаврила

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Кремлевская больница, обычная врачебная суета, Врач суетится туда-сюда по сцене, перебирая какие-то бумаги, когда входит Медсестра

. И где, осмелюсь спросить, вас носило? Врач

. Евгений Сергеевич, так в ординаторской… Новые больные, заполнить карты… Медсестра

. Заполнить карты… Тоже мне, развели бюрократию! У нас, Машенька, с вами и так забот полон рот, а тут еще эти бесконечные бумажки…. Нет, надобность их никто не оспаривает, как говорится, нужно же знать, что показать патологоанатому, хе-хе-хе… Медицинский юмор, привыкайте Машенька! Врач

. Я привыкаю. Медсестра

. Очень, очень хорошо. Я, знаете, Машенька, сам долгое время привыкнуть не мог, ко всем этим шуточкам-прибауточкам, но потом, знаете ли, сроднился, а там уже – и как-то сам втянулся, стал рассказывать те же анекдоты, да еще и новые придумывать, да-с… Кто-то говорит – очерствел душой. Я же полагаю – что наработал профессионализм. Ну-с, так что у нас там с кем? Врач

. Больной из четырнадцатой… Медсестра

. Что с ним? Врач

. Кричит. Очень мучается. Медсестра

. Что естественно в его положении… Морфины давали? Врач

. Каждый час колем. Все равно – кричит. Страшно кричит. Медсестра

. Не жилец. Врач

. То есть как – «не жилец»? Евгений Сергеевич, как вы можете такое говорить? Медсестра

. Могу, милая моя, еще как могу. Мы, врачи, должны понимать всю жестокосердность происходящего, видеть реальность во всей ее неприкрытой красе и во всем ее объективном ужасе. Диалектика, черт бы ее побрал… Врач

. Евгений Сергеевич, какая диалектика?! Он же так… кричит… Медсестра

. Такова жизнь и такова смерть. Человек приходит в этот мир с криком и зачастую уходит из него с еще более громкими воплями… Врач

. И мы ничего не можем поделать? Медсестра

. Можем. Давать ему морфий. Регулярно. Пока не кончится. Врач

. Что кончится – морфий? Медсестра

. Пока он не кончится. По моим расчетам ему осталось часа два, не более. Врач

. И вы… так… говорите…. Медсестра

. А как я должен говорить? «Ах, Машенька, что нам делать?» – и картинно заламывать руки? Милая, я прекрасно знаю, что нам надо делать – спасать тех, кого можно спасти, и постараться уменьшить страдания тех, кого спасти нельзя. На буржуазном западе даже придумали гуманное умерщвление смертельно больных – вкалывают человеку чуть большую долю того же морфия, и все… Это называется «эвтаназия», «легкая смерть» – гуманнейшее изобретение, доложу я вам! Но наше марксистское сознание и социалистический гуманизм, конечно, отрицает столь чуждые штуки, наше рабоче-крестьянское воспитание направлено на борьбу с трудностями. Что для нас смерть? Так, мелкое препятствие в жизни отдельного человека и сущий пшик для всего коммунистического общества… Машенька, послушайте старого человека – отбросьте сострадание, мы, врачи, должны действовать. Дайте вашему бедняге из четырнадцатой двойную дозу, чего уж тут… Если Галочка спросит – скажете, что я разрешил… Он заснет… Может быть… По крайней мере, облегчение я ему гарантирую… А что до вас… Поезжайте-как вы спать, завтра с утра вы будете нужны мне молодой и свежей… Вот так… Еще успеете на трамвай. () Врач суетливо перебирает бумаги и уходит

. Двойная… двойная доза, чтобы облегчить… Облегчить… Медсестра

. Да помогите же… Помогите мне… Кто-нибудь… Сестра… Сестра… Юровский

(). Я здесь, здесь, тише, тише, сейчас… () Вот так… Сейчас все пройдет, сейчас… Медсестра подбегает к нему кладет ему полотенце на лоб, набирает в шприц морфин, делает укол

. Вы думаете? Вы всегда так говорите… Все всегда так говорят, делают укол, а потом… Юровский

. Чщ-щ-щ… Тише… Не дергайтесь, лежите, сейчас станет легче… () Видите?… Чувствуете?… Медсестра гладит его по голове, Юровский неожиданно успокаивается и затихает

(). Да… Легче… Вы тут давно? Мне кажется, я не видел вас здесь раньше… Юровский тихо

. Второй день. Я после курсов только. Медсестра

. Курсы… Милая девочка… Как вас зовут, милая девочка? Юровский

. Мария. Маша. Медсестра

. Маша… Маша?! Маша… () Глаза… Какие у вас глаза… Синие… Юровский начинает снова метаться, медсестра удерживает его – вдруг резко застывает

(). Ага. Я как родилась – глаза на пол-лица были. Папа очень веселился – все дразнил меня, называл – «машкины блюдца». Медсестра с улыбкой

. Что?! Как вы сказали?! Юровский

. «Машкины блюдца». Медсестра

. Так их называл – кто?! Ваш отец?! Юровский

. Да. Лежите смирно, чщ-щ-щ… Медсестра

. А кем он был, ваш отец? Юровский

. Да я и не видела его почти… Он погиб в Гражданскую, где-то на Урале… Медсестра

. На Урале?! Юровский

. Где-то там… Не знаю даже место… Я была совсем маленькой, а он… Он… Помню, как он целовал меня, щекотал усами и бородой, у него была такая небольшая борода, я потом видела на фото… Медсестра

. Борода, да, борода… А как звали вашего отца? Случайно, не Николаем? Юровский

. Откуда вы знаете? Медсестра

. Я?! Я?! Я-а-а-а-а!!!! (кричит, бьется – Медсестра в ужасе отпрянула, – но вдруг застывает) Вы знаете, Мария, кто я такой? Юровский

. Не трудитесь. Меня зовут Яков Юровский, и я… Юровский

. Тут написано. Вы – директор Политехнического музея. Медсестра

. Это сейчас. А когда-то раньше я… Мария, однажды я убил нескольких людей. Несчастных людей, запутавшихся людей – и невинных людей. Нет, я, конечно, убивал не только невинных, я убил даже одного страшного злодея, ужасного человека… Вы хотите знать, кого я убил? Юровский

. Да что вы такое говорите? Это у вас бред… Медсестра

. Никакой это не бред. Мария, так скажите мне – вы хотите знать, кого я убил? Юровский

(). Мария, я убил человека, которого звали так же, как и вашего отца. Я убил последнего русского царя. Я убил Николая Александровича Романова, Николая Кровавого, Николая Второго. Юровский четко, громко, ясно, без тени боли в голосе

(). Ах! Медсестра всплеснула руками

. Подумаешь, убил и убил. Эх, касатик, коли бы я тебе рассказал, кого я поубивал – что в гражданскую, что в империалистическую, – ты бы не поверил. Подумаешь, царя убил! Эка невидаль. Я, может, тоже, и царей убивал, и министров ихних, но молчу, не кичусь. Царя он убил, нашел, чем хвастать. Гаврила

. И в мыслях у меня не было хвастать. Юровский

. Ну а чем ты тут тогда занимаешься? Хвастаешь-хвастаешь, точно тебе говорю () Курить хочешь? Гаврила садится на кровать Юровского, достает папиросы

. Тут нельзя. Юровский

. Тут, мил человек, теперь все можно, тем более – тебе. Вот я тебя и спрашиваю, хочешь курить или нет? Гаврила

. Хочу. Юровский

. Ну, закуривай. () Чудные папиросы, еще с тех времен. Царские. () Да не дергайся ты! Английские папиросы, царь такие покуривал – ага, тот самый царь, которого ты, как там у вас говорят? – пустил в расход… Гаврила протягивает ему пачку папирос, Юровский закуривает Юровский закашлялся

. Но я выполнял приказ… Юровский

. Ну, так все говорят – что, мол, я не я, лошадь не моя, всего лишь выполнял приказ, это они душегубы, а я ангел без крыльев… Гаврила

. Но я казнил государственного преступника…. Юровский

. Престу-у-упника… Преступника он казнил… Ну-ну… А вот потом, может, и тебя кто преступником объявит – так что, тебя тоже казнить? Гаврила

. Но меня-то за что? Юровский

. Ну, так я и сказал тебе! Не знаю за что, но ты, касатик, поверь – завсегда найдется, за что! Такое уж у нас, дорогой ты мой, время. Гаврила

. Но… Юровский

. Ну что ты все «но» да «но»… Что я тебе – лошадь? Ты мне лучше, касатик, душу облегчи. Душу-то облегчить завсегда верней. Убил царя – так не кичись, а расскажи, как дело было. Может, и ты прав, а я не знаю чего, а, может, и еще кто виноватым найдется… Гаврила

. Какое сегодня число? Юровский

. Второе. Второе августа. Гаврила

. Тогда тоже было второе, но не августа… Меня назначили возглавить отряд бойцов, которые охраняли царя и его семью в Екатеринбурге… Через два дня я приехал туда, в тот дом… Там было неспокойно – у мальчика, Алексея, наследника, никак не затягивалась рана на ноге, и я сразу предложил наложить гипс…. Юровский

() Затемнение, играет музыка

Из глубины сцены раздается стон – это стон умирающего зверя, страшный не то рык, не то вой. Стон повторяется несколько раз – и в глубине сцены зажигается свет: мы видим больничную койку, на которой, разметавшись среди простыней и подушек лежит тяжело больной – нет, фактически умирающий человек. Это – Яков Юровский.

() Медсестра растерянно качает головой в отрицании, затем начинает перебирать историю болезни

() Медсестра завороженно смотрит на него – между Юровским, глядящим на нее безумным взглядом, и ею самой возникает напряженное пространство долгой-долгой паузы

() Ее фигуру резко перестают подсвечивать – на секунду мы видим Юровского одного на сцене, но это длится лишь секунду – потому что немедленно из боковой кулисы появляется Гаврила. На нем – докторский халат, наброшенный поверх старой одежды – какая-то нелепая кофта, грязные штаны и стоптанные сапоги

КАРТИНА ВТОРАЯ

Из левой кулисы выходит Николай – он одет по-простому, в военную офицерскую форму без погон. Из правой кулисы выходит Юровский, на нем штатская одежда, он выглядит значительно моложе и куда бодрей.

. Наложите мальчику гипс. Он не будет дергать ногой – это успокоит рану, и уже через пару дней она затянется. Да и бегать вашему сыну с гипсом будет затруднительно, вот вам дополнительная гарантия, что ребенок себя не покалечит даже случайно. Юровский

. Удивительно дельный совет. Вы врач? Николай

. В некотором роде. Приходилось пройти через всякое, бывало – служил и врачом тоже. А сейчас – переведен сюда надзирать за бойцами, осуществляющими вашу охрану, Николай Александрович. () Меня зовут Яков Михайлович, фамилия моя – Юровский. Надеюсь, мы сможем… договориться. Юровский протягивает Николаю руку

(). Был бы рад этому. Николай пожимает руку в ответ

. Есть ли жалобы на условия содержания? Юровский

. В нашем положении жаловаться как-то не пристало… Но есть ощущение, что у нас возникают некоторые перебои с едой… Паек уменьшается неуклонно, и это наводит на разные мысли. Николай

. Понимаю. Подворовывают – я уже распорядился. В провизии недостатка больше не будет. Что-нибудь еще? Юровский

. Пожалуй, что и нет. Благодарю. Николай

. Не стоит благодарности, Николай Александрович. В этом наш долг, и мы неукоснительно его соблюдаем. Юровский

. Я тебе говорю – огонь девки. Старшая понадменней, вторая же глазками все зырк да зырк. Младшие-то две так, девчонки совсем, а эти две – ого-го, какие бабоньки… Медведев

. Тебе бы, Пашка, все про баб да про баб… Не наше это дело, они же царевны… Никулин

. Да какие они царевны! Кончились те времена, когда они были царевнами. Таперича они, значит, гражданки нового мира, царей никаких нет, а вся власть принадлежит народу. Сами себе хозяева – что мне, на девок нельзя смотреть, раз я сам себе хозяин? Медведев

. Вот дурной ты человек, Пашка! Ну, сам посуди – об чем ты с ней разговаривать-то будешь? Никулин

. Да об чем с нею, с бабой, разговаривать? Пошто с бабой разговаривать? Что я, не понимаю, что с ней, с бабой, надо делать? Медведев

. Ты ее хоть по имени-то знаешь? Никулин

. Обижаешь! Всех выучил, еще с прежних времен. Старшая, значит, Ольга, а моя, стало быть – Татьяна. Танька то бишь. Танюха! Медведев

. Уже твоя, стало быть? Никулин

. Ну а зачем дело стало? Я парень видный, уже в начальники охраны, сам видишь, выбился, непьющий, опять же… Медведев

. Вижу я, какой ты непьющий. Четверть выкушал – а все непьющий! Никулин

. Так не в одном глазу же! Медведев

. А смердит почище любого кабацкого забулдыги… Никулин

(). Так-так… Значит, четверть? Юровский громко

(). Товарищ комиссар, это ж я не про сегодня… Это – в отгул, на выходных было, как Бог свят говорю! Ну вот чтоб мне пусто было! Медведев испуганно

. Ты мне тут еще сто раз забожись – все ж вижу по морде твоей. Попался – умей признаться. Юровский

. Ага, попался, признаться… Что ж мы, сами не понимаем? Да и не имел я в виду ничего такого… Медведев

. Ты хоть понимаешь, кого стережешь? Юровский

. Вестимо, кого. Царя бывшего с семьей егонной. Медведев

. А ты соображаешь, дубина, насколько это дело серьезное? Юровский

. Нечто не понимаю! Понимаю, конечно. Чай, не простой фармазонщик, а царь, пусть и бывший. Медведев

. Это, Паша, дело уже всячески политическое. У царя – пусть и бывшего – за границей друзья имеются. Революция, она, Паша, не на всей земле победила. Есть еще страны – и много их – где правят такие же цари, как наш, а то и похлеще. И норовят они, Паша, власть рабоче-крестьянскую прекратить. Опять же, колчаковцы шастают на Востоке… Обстановка, Паша, у нас политически сложная. Тут бдительность надо блюсти ни на минуту не ослабевая. Юровский

. Складно вы, Яков Михайлович, говорите, я аж заслушался. Прямо как товарищ Троцкий! Никулин

. А ты слыхивал, что ли, Троцкого-то? Юровский

. Случалось однажды, в Петрограде, проездом. Вот так же говорил, как вы – вроде, все по делу, вроде, все слова понятные, человеческие, а вместе выходит, что как будто профессор какой говорит. Ажно уважаешь сразу. И понятно все, главное: колчаковцы там, победа мировой революции… И сразу, знаете ли, действовать хочется. Вдохновляет, одним словом. Никулин

. И на что же ты вдохновился. Гриша? Юровский

. Да на что тут вдохновиться-то? Долг свой исполнять. Никулин

() А долг-то твой, Гриша, в чем? А то я что-то подзабыл. Может, напомнишь? Юровский тихо, вкрадчиво

. Знамо, в чем. Царя стеречь. Никулин

(). Так вот и стереги, мать твою за ногу! И чтобы пьянку не разводили – под трибунал отдам и лично шлепну! И кто сопрет хоть крупинку из царского пайка – шлепну тоже! Ишь, развели тут, воровство на воровстве, все пьяные, главного узника революции чуть не прохлопали! По местам – бегом марш! Юровский орет

(Николай вежливо кивает и выходит. Слышится шум, входят весело болтающие Никулин и Медведев. Кажется, они немного навеселе – и потому не замечают Юровского)

() Никулин и Медведев убегают, Юровский одергивает одежду и тоже выходит

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Девочки – Мария и Анастасия – играют во дворе. Рядом, за поленницей дров, за ними осторожно приглядывает Гаврила.

. Я же говорю тебе – пистолеты у них настоящие, как у солдат. Но вот только солдаты у пап всегда были настороже, а эти пьяные все время. Анастасия а

. Если бы солдаты пап всегда были настороже – ничего бы не было. И мы бы играли с тобой в царском селе, или катались с горок у Китайского павильона… Мария а

. А все равно, я знаю, солдаты подойдут и нас освободят! Анастасия

. Откуда ты это знаешь? Мария

. А вот не скажу! Знаю, и все тут! Анастасия

. Ничего-то ты не знаешь! Ты все выдумала! Мария

. А вот и не выдумала! А вот и знаю! Про это только три человека знают – пап, мам и я, да и то – пап и мам не знают, что я знаю, вот! Анастасия а а а а

. Ты что, подслушала что-то? Мария

. Почему это сразу – подслушала? Узнала! Анастасия

. И как же ты узнала, если не подслушала? Мария

. А вот так и узнала! Пап говорил с мам – а я просто была в соседней комнате. Анастасия а а

. Понятно. Подслушала. Мария

. Да хоть бы и подслушала! () Ничего не буду рассказывать. Анастасия обиженно

. Ну вот что ты за человек, в самом деле! (обнимает сестру) Ну, давай, говори! Мария

. Пап получил письмо. И не одно, судя по всему – он так мам и сказал: «Это снова от того же человека». Анастасия а а

. И что за письмо? Мария

. Кто-то хочет нас спасти – вернее, хочет спасти пап, а значит – и всех нас. В этом письме, которое пап прочел мам, так и сказано: «Будьте наготове, помощь близка, верные вам люди делают все для вашего спасения». Анастасия а а а

. А с чего ты взяла, что это – именно солдаты? Мария

. А кто же? Мам даже сказала пап, что пока идут бои, шансы на спасение остаются – но при этом она еще сказала, что письмо это похоже на провокацию… Анастасия а а

. На провокацию? На какую провокацию? Мария

. Тут пап и мам по-разному думают, как я поняла. Папсчитает, что поблизости есть верные офицеры, которые пытаются нас спасти. А мам считает, что наши тюремщики только и ждут того, чтобы папа или кто-то из семейных приближенных совершил какую-нибудь оплошность. Одним словом, мам не верит, что это письмо написано нашими друзьями… Анастасия а а а а а

. А ты кому веришь? Мария

(). Конечно, мне бы хотелось верить пап, верить в то, что кто-то готов нам помочь и… () Анастасия задумчиво а затихает

. И все равно не веришь? Мария

(). Не верю. Анастасия качает головой

. И я не верю. И тем страшнее думать, что с нами будет. Мария

. А что с нами будет? Анастасия

. Я вообще не понимаю этих людей. Они странные, вот – назначили нового коменданта, тот вроде бы папа понравился, папа сказал, что прекратилось воровство… Мария

. Да, даже яйца стали давать, и Алексею он помог с гипсом… Анастасия

. Но теперь папа говорит, что он ему нравится всем менее и менее… Сестрица, меня переполняют странные, очень странные чувства, милая сестрица… Вроде бы наша судьба ясна – мы изгнанники, и Господь ведает, сколько нас будут держать под присмотром, но весь ужас в том, что наше будущее скрыто таким туманом, что и думать о нем страшно… Мария

. Ну, вот и не думай. Гаврила

. Ой, кто это? Мария

. Кто-кто… Я это, Мария Николаевна, Гаврилой меня зовут… Гаврила

. Что-то я раньше вас тут не видела. Анастасия

. Может, Анастасия Николаевна, это все от того, что меня тут попросту не было? Гаврила

. А, вы тоже из новых? Анастасия

. Да это ведь как поглядеть – из новых ли али из старых… С одной стороны – из новых, конечно, да. А с другой – старше меня вряд ли кого найдете… Гаврила

. Вы, значит, тоже нас охраняете? Анастасия

. Это уж завсегда, это неизменно. Охраняю, да. И вас, и не вас. Гаврила

. И родителей? И сестер? И Алексея? Анастасия

. Да всех, всех охраняю, милочка. Гаврила

. Плохо охраняете. Анастасия

. Это отчего же? Гаврила

. Да воруют ваши охранники-то! Вон, при прежнем коменданте все воровали! Анастасия

. Ну, так то – при прежнем. Вон, новый пришел. Гаврила

. Ну а новый-то чем лучше прежнего? Мария

. Это вы верно подметили, Мария Николаевна, в самую точку, так сказать. Что новый, что старый, что прежний, что нынешний – разница невелика, если в суть людскую не смотреть… Гаврила

. Прежнему никуда смотреть не надо было – достаточно понюхать его и все. Нынешний хотя бы не пьет и другим запрещает. Мария

. Думаете, в этом все дело? Человек хороший, раз не пьет? Гаврила

. Если бы только так и можно было отличить плохих людей от хороших… Мария

. Верно. Все верно. Не отличить. Так – не отличить. Есть для этого совсем иное средство. О другим поступкам будут судить, да уже, наверное, не мы. Гаврила

. А кто? Анастасия

. Кто-то другой, кто будет после нас… После вас… Гаврила

. Как это – после нас? Это когда мы умрем? Когда нас не будет? Анастасия

(). Может, и так… Гаврила пожимает плечами

. И когда это случится? Анастасия

(). А вам так хочется это знать, Анастасия Николаевна? Вам действительно хочется знать свою судьбу, свой день и час? Гаврила пристально смотрит на нее

. Но я и так знаю, что он еще не скоро наступит! Анастасия

. Это откуда же такая уверенность? Гаврила

. Мне всего семнадцать! Анастасия

(). А что это вы с нами решили про судьбу поговорить? Мария Гавриле

. Я-то? Да так, просто… Ох, девоньки, порой заболтаешься и такую чушь начинаешь городить – вы уж простите старика. Гаврила

. Да мы и не обижаемся. Анастасия

. Ну вот и хорошо, вот и славно, вот и ладушки… А теперь – бегите, бегите, скоро обед… А я пока вот тут, вот туточки посижу… Гаврила

. До свиданья (). Анастасия делает легкий книксен и убегает

. До свиданья (). Мария тоже приседает и идет вслед за Анастасией

. Мария… Гаврила

(). Что такое? Мария обернувшись

(). А если бы я взаправду сказал, что могу увидеть вашу судьбу – поверили бы? Захотели бы узнать? Гаврила его голос меняется, от старческого дребезжания не осталось и следа

. Поверила бы? Да я и так вам верю. Чего только не бывает на свете, какие только чудеса Господь не сотворяет. А знать? Нет, пожалуй, что не хочу. Мария

. Это правильно. Тем более, что испытания вам предстоят суровые. Не могу не сказать – должен: просто знайте, что за всякой болью и страхом всегда есть свет и надежда. Вот то, что вы должны знать, Мария Николаевна, верьте этому и помните мои слова. Гаврила

. Я запомню. Мария

. Хорошо (). Гаврила улыбается, кивает

() Затемнение

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

() входят Николай и Боткин, они ведут спокойную, очень рассудительную беседу

. Я согласен с вами, государь, на первый взгляд этот новый комендант производит впечатление порядочного человека. Во всяком случае, куда более порядочного, чем этот пьяница Авдеев, его предшественник… Боткин

. Евгений Сергеевич, я же просил вас не употреблять титула, который мне уже не принадлежит. Государя больше нет, перед вами – Николай Романов… В целом, даже и не знаю, кто такой… Помните перепись? Там, в опросном листе, был один пункт – я его запомнил: «Главный промысел, занятие, ремесло, должность или служба». Знаете, что я написал в этом пункте? Николай

. Нет, госу… Николай Александрович. Боткин

(). Вот, так-то звучит и лучше, и честнее… так вот, Евгений Сергеевич, написал я в этом пункте, ничтоже сумняшеся, «хозяин земли русской». Да-да, прямо так и написал. А сейчас – оглядываюсь в те дни и понимаю, насколько я был юн, прост и наивен. Хозяин земли русской… Мне досталась земля, которую я не смог сберечь! И что мы получили? Тесные комнаты в полтора окна, тяжкий крест, который должен влачить я, как государь, что не справился, что не сдюжил, а влачит его вместо этого моя семья… Евгений Сергеевич, вы думаете, что я чего-то боюсь? Николай одобрительно

. И в мыслях такого не держал, Николай Александрович! Боткин

. Нет, я ничего не боюсь, вообще ничего – ни смерти, ни позора, ни бедности… Приму любую судьбу – я ее заслужил, я достоин ее, но при чем тут они? Аликс, дети, они же никому ничего плохого не сделали, а принимают все эти муки наравне со мной – и сделать с этим я ровным счетом не могу ничего… Николай

. Они – ваши дети, госуд… Николай Александрович. Они достойны своего отца, и я просто поражен, сколько сил в этих юных людях, с каким достоинством они переносят все тяготы… Боткин

. Да-да, конечно… Вот только от понимания этого никому не становится легче. А самое страшное во всей этой ситуации – это осознание безысходности и обреченности. Понимаете, Евгений Сергеевич, когда Рузский тогда пришел ко мне за текстом отречения – я даже некоторым образом успокоился, вздохнул свободно, словно гора с плеч свалилась. Мишель ведь с самого рождения был куда более годен для престола, нежели я – и отец его больше любил, и играл с ним не переставая… Но все остальное… Для всего остальное, с первого взгляда, был создан я – наследник цесаревич, старший сын. Сын, которого его собственный отец не желал видеть наследником. Николай

. Но никто не отменял права престолонаследия. Увы, есть вещи, которые намного выше нас, больше нас, главнее нас… И наш долг – принять это со смирением. Боткин

. Легко говорить про смирение – так как легко это смирение понять. И есть еще искус – есть то, что посылается нам для испытания нашей крепости, наших сил. Я, признаюсь вам, Евгений Сергеевич, очень долго надеялся, что народ – те люди, для которых я жил, ради которых каждое утро просыпался и чьими судьбами жил – я не верил, что эти люди могут отречься от своего государя. Николай

. Но, простите меня, Николай Александрович, от государя можно очень легко отречься – если знать, что до этого государь отрекся от тебя. Боткин

. Но я не отрекался от людей. Я отрекался от собственной власти – а сделал я это именно ради них, ради страны… Николай

. И вы ждали, что люди оценят это? Боткин

. Я должен сказать «нет», хотя бы из благородства или самоотверженности – но, увы, я вынужден сказать «да». Да, я ждал, где-то в глубине души я даже верил в то, что люди не оставят меня. И даже эта провокация… Николай

. Какая именно провокация? Боткин

. Я же рассказывал вам… Письма. Нам подбрасывали письма – от какого-то верного офицера. От какого-то человека, который, якобы, мог помочь мне сбежать. Крупицы надежды, ложность которых была мне ясна. Николай

. Как же вы это поняли? Боткин

. Чрезвычайно просто. Эти письма были написаны якобы верным мне офицером. Но в этих письмах аноним называл Алексея «царевичем». Вы же понимаете, что офицер, дворянин, никогда бы так не сказал… Он бы сказал – «цесаревич»…. Николай

. То есть… Боткин

. Да, кто-то из наших тюремщиков или того хуже – стоящих над ними, решил устроить нам эту отвратительную, хотя и тонко организованную провокацию. Чудовищную… Чудовищную потому – что она давала нам надежду. Крупицу надежды. Надежды на освобождение от пленения. Я понимал, что мне суждено изгнание – мне и всей моей семье. И я… Был ли я к этому готов? Не знаю… к изгнанию, к эмиграции, к тому, чтобы оставить Россию – да. Но вот к этому… Николай

. Ты ли это, друг мой? Николай

. Я, папенька. Распутин

. Но ведь… Я же сам видел тебя мертвым, ты же был убит, тогда, в Петербурге… Николай

. Да что нам смерть! Ты же сам не раз говорил, что в Бога веруешь? Распутин

. Верую. Николай

. Ну и вот – раз веруешь, значит, знаешь, что нет никакой смерти, а есть жизнь вечная, что нам Боженькой дана. Он добрый, Боженька, вона, в меня из пистоля палили-палили, больно было – страсть! – а он смилостивился и упокоил. Таперича не болит ничего, а что грудину продырявили, да нос набок свернули – мне-то оно сейчас вообще ни жарко, ни холодно – чай, не под венец. Так что ежели веруешь в Боженьку – то в смерть верить не нужно. Нету ее, смерти-то. Распутин

. Верю… Но слаба моя вера, видимо… Потому как – страшно мне. Николай

. А всем страшно. Умирать – завсегда страшно. Распутин

. Умирать? Николай

. Ну а сам-то как думаешь? Для чего тебя держат тут, за семью замками? Правильно, чтобы напугать. Чтобы за страхом своим не упомнил ты ничего, потерял бы разум. И бороться с этим – есть лишь один верный способ. Распутин

. Какой же? Николай

. Одно помнить: не властен никто над тобой на земле. Никто не может тебя запугать да уничтожить. Что они сделают с тобою? Убьют? Да подумаешь – душа-то она вечно живая, ей только в радость скорлупу бренную стряхнуть, да и помчится, аки птичка. Встряхнется – и полетит, душа живая-то. Распутин

. Понимаю. Все понимаю. И верю, но… Николай

. Веришь да не веруешь. Бывает. Так сила веры-то и проверяется. Распутин

. Скажи тогда, зачем мне все эти проверки? Разве надо меня еще раз за разом проверять? Николай

. Ну а как же? Господь – он такой. Он нас ежеминутно, да что там – он нас секундочку каждую испытывает. На то Он и Господь. Распутин

. А если я не выдержу испытание? Николай

. Так не всякий и выдерживает. Распутин

. И что бывает с тем, кто не выдерживает? Николай

. Да со всеми по-разному. Вот я, например, не выдержал – и вынужден тебя сторожить, приглядывать за тобой, да сделать что-либо – увы! – не могу. Распутин

. Почему? Николай

. Недозволительно. Только смотреть могу – ты, папенька, как за стеклом, все вижу, все беды, что на тебя ниспадают, да ничего поделать не в силах. Как из-за стекла: кричу до хрипоты, мол, погляди же, охолонись – вон оно, за твоей спиной, а ты не видишь, не слышишь, своей дорогой идешь, а опасность, беда, вот она, рядом! А ты ее не замечаешь – тебе крах необратим, а мне мучение на тебя глядеть…. Вот наказание мое какое… Нестрашным кажется? А у меня сердце на части рвется – и так болит, а тут вообще словно вострым ножом его кромсают… Понимаешь, папенька? Распутин

. Понимаю, друг мой. Николай

. Сердцем слушай… До сердца твоего я постараюсь достучаться, туда позволительно говорить мне, туда, не в уши, но к сердцу твоему прямиком… И если услышишь – глядишь, и спасешься… А не услышишь – сгинешь насовсем. Распутин

. Сгину? Николай

. И не один. Всех, всех за собой потянешь. Всю семью уведешь за собой. Всех. Распутин

. Всех? Николай

(). Всех… Распутин кивает

. И как же мне все это остановить? Как спасти – не себя, нет, их всех! Всех… Николай

. Всех не спасешь… Да ты и не сможешь уже никого спасти… Даже себя… Даже… () Распутин медленно отходит в глубь сцены и исчезает

. Но… Но… Но почему?… Николай

. Потому что уже все кончено. Голос Распутина

. Ишь, раскудахтался, бродит тут, людей смущает… Гаврила

. Простите?… Николай

. Да я говорю, бродит тут, людей смущает, дурак такой. Гаврила

. Простите, вы это о ком? Николай

. Да о нем, о Гришке, с которым ты сейчас разговаривал. Гаврила

. То есть… Вы тоже – слышали? Николай

. Да как не слышать. На весь двор, чай, голосили, попробуй тут не услышать. Гришка – он такой, и при жизни был шумный, а после смерти так совсем уж… расшумелся. Но ты, братец, не думай – не все, что он говорит, разумно. И уж точно не все, что он говорит, – истина… Гаврила

. А что же тогда такое – истина? Скажи мне… Николай

. Истина? Да вот, например, то, что сейчас начинается дождь. Пойдем-ка, братец, в дом. А то… Хватит тебе еще сырости… Гаврила

. То есть? Николай

. Ну, сырости в жизни нашей полно. Из сырой утробы вышли – в сырую землю легли. Каждому – один путь, тут ничего не переменится. Гаврила

. «Нагим ушел я в этот мир – нагим и уйду из него»? Так, выходит? Николай

. Тут по-разному бывает. Вона, в стране египетской, я читал, цари тамошние, фараоны, за собой на тот свет чего только не тащили – от золота до кораблей цельных. Не гробницы себе строили, а дворцы целые – пирамидами называются. Слыхал? Гаврила

. Слыхивал. Видывал даже. Николай

. Ну, вот. Раз видывал – то понимаешь, что да к чему. Думали они, фараоны енти, что после смерти со всем золотишком прямиком на тот свет отправятся, ан нет. Так и пошли, в чем были. Без злата-серебра. Давай-ка в дом, а то намокнем еще, простынем… Не надо нам болеть, ох, не надо… Гаврила

(свет гаснет на Боткине, Николай остается один, слышится грубый мужской голос)

. А я же предупреждал тебя, папенька. Голос

(Николай резко оборачивается на голос – свет вычерчивает массивную фигуру Распутина)

Николай в ужасе застывает на сцене, из левой кулисы медленно выходит Гаврила.

(Оба уходят, Гаврила слегка панибратски обнимает Николая – тот совершенно не сопротивляется)

КАРТИНА ПЯТАЯ

(Мария проходит вдоль сцены, вдруг ее резко останавливает вышедший из кулисы Юровский)

. Мария Николаевна, я попрошу вас задержаться. Юровский

. Да, я к вашим услугам. Мария

. Вам не кажется, что в последнее время ваш отец стал как-то нехотя общаться со мной? Юровский

. У вас сложилось такое впечатление? Мария

. Увы, Мария Николаевна, сложилось – и это впечатление, я доложу вам, не сулит ему ничего хорошего. Есть такое слово «сотрудничество» – понимаете, что я имею в виду? Юровский

. Понимаю. Но, боюсь, ничем вам помочь не смогу. У пап есть свой собственный взгляд на вещи, и если ему что-то не по сердцу – его не просто трудно, его невозможно переубедить. Мария а

. Я не прошу его переубеждать. Я прошу довести до его сведения. Ухудшение общения с караульными – это неправильное поведение. Юровский

. Вы думаете, в нашем положении стоит рассуждать о том, что правильно, а что нет? Мы просто живем – и пытаемся жить по совести. Не более того. Мария

. По совести? А когда ваша поганая семейка столетиями гнобила рабочий класс, угнетала крестьянство – это тоже было по совести? А?! А?! Юровский

. Вы хотите, чтобы я ответила вам за дедов своих и прадедов? Ну что же – извольте! Я скажу. Моя семья столетиями молилась за свой народ и делала для него все, что могла. Но если эти люди, если этот народ не видит доброты, которая дается ему, не видит протянутой руки, а бьет – то дубьем, то дрекольем – по той самой руке, что намерена его спасти, ему помочь, то, может, этот народ достоин той судьбы, которая его ожидает. Посмотрите за окно, господин комендант, что вы там видите? Мария

. Я вам не господин! Юровский

. Ну хорошо – товарищ комендант. Что вы видите? Вы видите там грязь, холод, разруху и кровь. Вы считаете, что тот народ, за который вы столь, по вашим словам, радеете, достоин именно этого? Что ж тогда извольте получить! Мария

. В чем дело? Что смешного в моих словах? Мария

. В ваших? Ничего смешного. Я смеюсь над вашей уверенностью… Над вашей строгостью… Посмотрите сами на себя, девчонка, просто девчонка… Мария Николаевна, вы понимаете, что вы в моей власти? Что я могу вот прямо сейчас одним пальцем, одним кивком головы… Юровский

. Что вы можете? Что вы можете сделать? С моим телом – все, что угодно, я читала в книгах… Я знаю… Но с моей душой… Мария

. Душа… Где она у вас, душа, Мария Николаевна? () Здесь? () Или – здесь? () Где? Юровский достает наган приставляет дуло ей к виску приставляет дуло к сердцу

. Если бы можно было показать, где – какая же это была бы душа? Мария

. Демагогия, демагогия, все демагогия! Вы истинная дочь своего отца, сплошная демагогия… Только бы заболтать народ, только бы отвлечь его от переживаний… Что вы на меня смотрите, Мария Николаевна? Вы думаете, я вас убью? Юровский

. Прикажут – убьете. Вы же сами ничего не можете решить, все ждете приказа. Мария

. Это верно. () Это вы правильно подметили – я человек не столько подневольный, сколько послушный. И если моя партия прикажет мне убить человека – я это сделаю. Я буду карающей рукой партии, и не стоит считать меня убийцей. Юровский убрал наган

. А вы не убийца. Вы палач. И это куда хуже. Убийца убивает по душевному порыву, а палач – по долгу службы. У палача, в отличие от убийцы, вообще нет души. . И снова вы о душе… Ох, затеяли мы с вами, Мария Николаевна, теологические споры – есть душа или нет ее… Я вот лично считаю, что нет в этом проку никакого: ни в душе, ни во всем остальном. Надо дело свое делать, ради всеобщего блага. Мария Юровский

. И убивать людей – если прикажут? Ну, ради блага-то? Мария

. Если ради блага… Юровский

. Тогда скажите мне, чем вы отличаетесь от нас? Только что вы говорили, что ненавидите весь мой род за то, что он столетиями убивал якобы невинных своих подданных. А если эти убийства совершались ради всеобщего блага – так в чем разница? Мария

. Не ради всеобщего. Знаю я такую уловку, не на того напали, Мария Николаевна! Предки ваши – да что там предки, и батюшка ваш драгоценный! – все делали не за ради всеобщего блага, а за ради своей собственной выгоды, да личного богатства. Казну наполняли, гребли под себя золото-бриллианты… Юровский

. Много нагребли-то? Мария

. А то сами не знаете! Без счета. Когда вошли в ваш Зимний дворец – ох, мне революционные матросы много чего рассказали, каких только вещей они там не разыскали! И вазы, и картины, и посуда… Все, все укрывали от народа! Юровский

. Да? Укрывали? А то что в музей кто угодно мог войти и посмотреть – и на картины, и на статуи, и на вазы? Про это вам ваши революционные матросы забыли рассказать? Мария

. Так кто зайти-то мог? Буржуй! Эксплуататор! Угнетатель! Юровский

. Простите, там не было ценза «на эксплуататоров»… Ах, господин комендант, по-моему, благодаря вашим революционным матросам у вас в голове заквасился такой безумный хмель, что… Нет, форменным образом, уму непостижимо! Мария

. Вы правы… И вправду, бред какой-то… Что я тут делаю – объясняю глупой девчонке, да еще и дочери царя, что такое рабочий класс и чем он живет… Да мне это лошади проще объяснить – она быстрее поймет. Юровский

. Тогда идите и объясняйте лошади, не смею вам мешать! () Мария разворачивается и порывается уйти

. Мария Николаевна, подождите… Юровский

. Что вам еще? Мария

. Последнее предложение. Я хочу сделать вам последнее предложение. Юровский

. Какое же? Прицепить к шляпке красный бант? Или выучить – кого вы там читаете? – Маркса? Бабефа? Дантона? Мария

. Мария Николаевна, я хочу вас попросить… Будьте осторожней. Из всей этой семейки лишь вы да несчастный царевич внушают мне хоть какую-то да надежду… Юровский

. Чем же, интересно знать, мы вас обнадежили? Мария

. Тем, что вы – живые. Куда более живые, чем вся ваша семейка, вместе взятые… Жалко, жалко… Юровский

. Что вам жалко? Нас? Так не надо нас жалеть, нас другие пожалеют и помолятся о нас! Мария

. Ну, кому молитва, а кому – предупреждение… Да, Мария Николаевна, вот так… Молитва, конечно, силу-то имеет, но… Порой пуля-то и посильнее молитвы будет. Юровский

. Ничего нет сильнее молитвы. Мария

. Это мы поглядим, поглядим… Ступайте, Мария Николаевна, ступайте… Если верите в молитву – что ж, молитесь. Молитесь, Мария Николаевна, раз только молитва и может вам помочь… () Юровский медленно отходит, поигрывая наганом, потом уходит со сцены

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.