Политическая наука № 4 / 2014. Массовый фактор в современной политике

Представляем номер

Выбор темы представляемого вашему вниманию номера «Политической науки» обусловлен остро проявившимся в последние годы несоответствием между ходом событий в общественно-политической жизни и теоретико-методологическим аппаратом, предлагаемым политической наукой для изучения текущих политических процессов. Начало 2010‐х годов ознаменовалось резким и для многих неожиданным подъемом массовой политической активности в самых разных регионах мира, причем в некоторых случаях массовые акции сопровождались обострением социальных и политических противоречий вплоть до вооруженных конфликтов и свержения действующих властей. Вместе с тем в политической науке – как зарубежной, так и отечественной – проблематика участия масс в политике в последние несколько десятилетий ушла даже не на второй, а на гораздо более дальний план. Российские политологи, как и их зарубежные коллеги, были склонны рассматривать политику как сферу взаимодействия элит, а рядовым гражданам отводить роль аполитичного, безликого «населения». Невозможность применения доминирующих подходов для адекватного осмысления происходящих событий ставит вопрос о реактуализации и реконцептуализации понятий «масса», «массовое участие», «массовая политика».

Очевидно, что сейчас уже можно говорить о процессе «реабилитации» анализа политики как пространства взаимодействия «широких народных масс», однако этот процесс далек от своего завершения. Отсутствие устоявшихся, общепризнанных теоретических схем объясняет неоднородность материалов, представленных в данном номере журнала, – многие из них являются «незавершенными» в том смысле, что они скорее ставят вопросы о роли массового фактора в политике, нежели дают на них ответы. Некоторые из направлений, по которым может развиваться анализ форм и способов массового вовлечения граждан в политику, освещены в первом разделе номера.

Реконцептуализация понятия «массовая политика» на основе типологизации самого феномена позволила С.В. Патрушеву и Л.Е. Филипповой предложить читателям опыт разграничения понятия и явления – «массовой политики» и «политики масс», раскрыть логику противопоставления массовой политики – массового политического участия и действия, осуществляемых на основе универсальных норм и ценностей, формирующего и структурирующего политическое пространство – и политики масс – потенциально деструктивного «вторжения» масс в политику. Продолжая традиции С. Роккана и с учетом его достижений, авторы разработали теоретическую модель, позволяющую эмпирически оценить состояние и тип массовой политики в России.

Необходимость наполнить новым смыслом само понятие «масса» предполагает, в первую очередь, его «очищение» от негативных коннотаций, уход от отождествления «массы» с «толпой», т.е. с сущностью исключительно иррациональной и деструктивной. Попытку раскрыть содержание понятия и зафиксировать описываемую им реальность предпринимает в своей статье Ю.М. Баскакова. Когда масса выступает как объект управления со стороны элит и когда она действует как самостоятельный участник политики, непосредственно влияющий на принятие решений, на первый план выходят разные ее количественные и качественные характеристики. По мнению автора, имеет смысл говорить о различных «массах», которые могут сосуществовать в одном обществе; для анализа того, как масса может «запускать» радикальные политические и социальные трансформации, особое значение приобретает понятие «критическая масса».

Механизмы демократического представительства в первую очередь задают условия осуществления массовой политики, поэтому трансформации, которые претерпевают эти механизмы в современном мире (снижение эффективности традиционных форм политического представительства и распространение инновационных форм), являются значимым фактором, во многом определяющим содержание и направление политической активности масс. В России, как отмечает в своей статье Т.В. Павлова, в условиях рутинизации электоральной активности, преобладания ориентаций на «сильную руку» и снижения запроса на политическую конкуренцию, формирование институтов демократического представительства едва ли возможно.

С.Г. Айвазова обращается к рассмотрению массового вовлечения граждан в политику как процесса, в ходе которого различные социальные группы, изначально лишенные возможности заявить о себе в рамках существующих структур господства – подчинения, обретают политическую субъектность и идентичность. Ключевую роль в этом процессе играет стратегия «эмпауэрмента» – осознание людьми собственных возможностей влияния на политику и освоение способов такого влияния. Массовая политика, осуществляемая на основе стратегии «эмпаурмента», формирует в конечном итоге демократическую политику. Анализируя результаты массовых опросов, автор дает оценку политической компетентности российских граждан, их готовности включаться в различные практики воздействия на власть, и делает вывод о том, что в настоящее время стратегия «эмпаурмента» не определяет формы и содержание массовой политики в России.

В.А. Быкова обращается к концепции коммуникативной власти Ю. Хабермаса и возможности ее адаптации для анализа новых форм массового протестного действия, в том числе движения Окупай, возникшего в США и распространившегося на ряд европейских и азиатских стран. Несмотря на существенные отличия проводившихся в российских городах акций «Оккупай Абай» от зарубежного образца, воспроизводство в России нетрадиционной, новаторской стратегии позволяет ставить вопрос о том, возможно ли становление в нашей стране коммуникативного пространства, в рамках которого формируется политическая субъектность масс и актуализируются новые основы солидарности.

В следующих двух разделах представлены материалы, посвященные различным формам политической активности масс и мобилизационным стратегиям, используемым различными акторами. Очевидным объектом внимания стали протестные выступления, в значительной степени обусловившие сегодняшнее возрождение интереса к проблематике участия масс в политике – события так называемой «арабской весны» (А.Р. Шишкина) и протест 2011–2012 гг. в России; в разделе представлено региональное измерение массовой политической активности в России на примере выступлений под лозунгом «За честные выборы!» в Тюмени (О.Ю. Лобанова, А.В. Семенов). Материалы раздела, таким образом, позволяют увидеть сходства и различия в социально-политическом контексте, в мотивациях и установках участников протестов в странах арабского мира, с одной стороны, и российских граждан – с другой.

Столь же необходимым представляется обращение к анализу спектра институционализированных и неинституционализированных форм политического поведения, бытующих в современной России, и факторов, определяющих выбор гражданами тех или иных форм из этого спектра (О.А. Мирясова). Проблематика представительства на новейшем эмпирическом материале рассмотрена Г.Л. Кертманом, анализирующим отношение российских граждан к избирательной системе, политическим партиям и представительным органам различных уровней. Т.Б. Рябова и О.В. Рябов исследуют место антизападничества в структуре российской национальной идентичности и показывают, каким образом различия гендерных порядков в России и европейских странах актуализируются в российском публичном дискурсе и становятся мобилизационным «лейтмотивом» для поддержки действующей власти.

В уже традиционной рубрике «Первая ступень» публикуется очерк студента МГУ А.М. Кучинова, посвященный теоретическому наследию русского социолога Н.К. Михайловского. Заголовок его главного произведения – «Герои и толпа» – вновь начинает звучать вполне злободневно. А.М. Кучинов указывает на то, что «социология толпы» Н.К. Михайловского предвосхитила некоторые положения современных социологических теорий и может быть реактуализирована и применена для объяснения условий, продуцирующих толпу в современном мире (в частности, в виртуальном пространстве современных средств массовой коммуникации). Магистр политологии М.В. Туровец представляет результаты собственного полевого изучения протестов против медно-никелевых разработок в Воронежской области как формы рационального действия. В рубрике «С книжной полки» представлены обзор ряда работ датского социолога К. Борка, переосмысливающего в приложении к современности различные версии теории толп XIX–XX вв., а также реферат книги об альтерглобалистском движении бельгийского социолога Дж. Плейе. Номер завершает коллективная рецензия на вышедшую в 2013 г. монографию «Гражданское и политическое в российских общественных практиках».

Состояние дисциплины: исследования массового фактора в политике

Массовая политика в России: к проблеме изучения и концептуализации¹

С.В. Патрушев, Л.Е. Филиппова

Постановка проблемы

Волна протестных выступлений в разных регионах мира, включая Россию, в первые десятилетия XXI в. вновь ставит вопрос о значении массового фактора в политическом процессе. Ответ на него предполагает концептуализацию и реконцептуализацию самого явления. Теоретические дебаты сопровождаются попытками актуализации и реконцептуализации понятий «масса», «массовое участие», «массовая политика»².

Феномен массового вторжения в политику далеко не нов. Не уходя глубоко в историю, напомним, что обсуждение проблем, связанных с «неожиданным появлением» большого количества людей в политической жизни, которое получило название «массовая политика», шло чрезвычайно активно по крайней мере с начала XIX в., создав плотную сеть понятий и концепций, за которыми не всегда проглядывала реальность.

Понятие «масса» начало широко употребляться во время Великой французской революции. Именно здесь государство впервые сознательно мобилизовало народные массы в собственных целях [Кревельд, 2006, с. 246]. Исторический опыт коллективного действия масс, сложившийся в ходе Великой французской революции (1789–1799), затем был многократно повторен и умножен социальными конфликтами, революциями и войнами XIX и XX вв.

Возникновение массовой политики нередко относят к началу XIX века и связывают, в частности, со временем Эндрю Джексона, американского президента «демократического перелома» (1829–1837). При нем люди, которые были официально исключены из политики (женщины, представители низших классов или этнических и религиозных меньшинств), получили возможность активно участвовать в политической жизни страны [Согрин, 2001, с. 100–130].

В свете позднейших дискуссий интересны оценки внимательного наблюдателя – А. Токвиля. Французский аристократ обнаружил в Америке Джексона «огромную массу людей, у которых сложилось почти одинаковое понимание религии, истории, наук, политической экономии, законодательства, государственного устройства и управления» [Токвиль, 1992, с. 60]. По его мнению, «чем больше расширяются избирательные права граждан, тем больше потребность в их дальнейшем расширении, поскольку после каждой новой уступки силы демократии нарастают, и одновременно с упрочением новой власти возрастают и ее требования. Чем больше людей получает право избирать, тем сильнее становится желание тех, кто еще ограничен избирательным цензом, получить это право. Исключение становится наконец правилом, уступки следуют одна за другой, и процесс развивается до тех пор, пока не вводится всеобщее избирательное право» [Токвиль, 1992, с. 63]. Без такого понятия, как «народ», пишет Токвиль, остаются лишь «отдельные, равные между собой граждане, сливающиеся в общую массу» [Токвиль, 1992, с. 90]. И дальше формулирует «золотое правило»: «Все, что оказывается успешным без прямого участия в этом народа, с трудом обретает его поддержку» [Токвиль, 1992, с. 162]. Этот вывод, видимо, опирался и на опыт Франции.

Исторически появление «массовой политики» сопровождалось образованием (или обновлением) институтов политического представительства, в частности в виде избираемых всеобщим голосованием парламентов, а также институтов политического участия и политического действия в виде, прежде всего, массовых партий, опосредованных институтами политической мобилизации. По существу, речь шла, с одной стороны, о конституировании политического поля и разворачивании политического процесса, того, что называется политикой модерна, а теперь современной политикой, а с другой стороны, – о формировании национальных государств и политических систем.

В 1870–1914 гг. политическая жизнь Европы испытала влияние экономических изменений, включая технологические сдвиги в ходе второй промышленной революции и глобализации производства, торговли и потребления. Все это повлияло на демографические процессы, рост иммиграции, урбанизацию и усилило социальную напряженность. Столкновения между социальными группами изменили характер европейской политики³. Во многих европейских государствах рабочий класс добился права голоса. Это подтолкнуло и женщин к выдвижению тех же требований. Расширение франшизы создало «эру массовой политики», когда наблюдался рост социалистических партий слева и расистских, радикальных националистических партий справа. Триумф демократии и личных свобод в конце XIX в. во многом обязан современной промышленной экономике, увеличившей численность и экономическую власть обычных рабочих, которые объединились с промышленниками, чтобы повергнуть старый режим [The coming of mass politics, 2010; Голдстоун, 2014, с. 188].

Под влиянием этого нового опыта слово «масса» («массовый») приобрело широкое употребление, стало едва ли не ключевым для характеристики социальных явлений и событий новейшей эпохи. За исключением понятия «массовый митинг», появившегося в Америке в 1773 г., большинство слов вошли в лексикон, например английского языка, сравнительно недавно: массовое убийство – в 1880 г., массовое движение – в 1897, массовая истерия – в 1914 г., массовая культура – в 1916, массовое захоронение – в 1918, массовое производство – в 1920, массмедиа – в 1923 г. [Online etymology dictionary, б. г.].

Слово «масса» было известно еще римлянам (лат. massa – совокупность вещества в известном теле, глыба) и даже, вероятно, античным грекам. Однако существовало и другое слово – «множество» (лат. multitudo (multus) – большое количество, толпа, простые люди, много). «Масса» стала научным понятием в 1704 г. в механике Ньютона как мера инерции и тяготения. Выявляя одно общее свойство различных тел, физическое понятие «масса» уравнивает их в отношении других свойств. Поэтому «масса» характеризует единства, структура которых либо предельно неустойчива, либо не имеет значения [Найдорф, 2013]. К ХХ в. понятие «масса» практически вытесняет понятие «множество».

В теоретической традиции массы трактуются либо позитивно как субъект и основание политического действия, либо негативно как опасный феномен «естественного состояния». Истоки этого противостояния уходят в позиции Б. Спинозы и Т. Гоббса⁴.

Для Б. Спинозы термин «народная масса» (multitudo) означает множественность, которая существует как таковая на общественной сцене, в коллективном действии, по отношению к общим делам. Множество – форма общественного и политического существования многих в качестве многих. Это постоянная, не эпизодическая и не промежуточная форма, краеугольный камень гражданских свобод.

Для Гоббса опасным является недостаточно четкое отличие народной массы, или толпы, от народа [populus]. Народ есть нечто единое, обладающее единой волей и способное на единое действие. Масса (multitudo) – это граждане, т.е. подданные. При демократии и аристократии граждане – это масса [multitudo], но собрание (curia) – это уже народ.

Спиноза вскрывает необходимую связь, которая существует между индивидом и государством: «Если государство уступает кому-либо право, а следовательно, и власть… то тем самым оно отказывается от своего права и переносит его на того, кому дало такую власть. Если же оно… дало эту власть каждому из граждан, то тем самым оно разрушило само себя и нет уже более государства, но все возвращается в естественное состояние» [Спиноза, 1999, с. 260].

Э. Дюркгейм применил термин «масса» в отношении гипотетически простейшей форме общности, основанной на абсолютном сходстве ее членов: «…социальная протоплазма, зародыш, откуда возникли все социальные типы». Французский социолог назвал подобный агрегат ордой [Дюркгейм, 1990, с. 167]. Дюркгейм использует слово «масса» и в значении неразличенного множества, как результат простого сложения не подлежащих учету однотипных элементов. Понятие «масса» описывает самую простую форму человеческих ассоциаций, все случаи множеств, имеющих сходство, однотипность поведения людей, их личных свойств, которые проявляются в рамках этих массовых ассоциаций и взаимодействий; «масса» характеризует также мощность этих множеств с точки зрения их численности и плотности скопления на определенной территории [Найдорф, 2013].

Углублению этого противостояния в ХХ в. немало способствовали талантливые книги «Восстание масс» Х. Ортеги-и-Гассета и «Масса и власть» Э. Канетти [Ортега-и-Гассет, 2002; Канетти, 1997].

Заметный вклад в негативное восприятие понятия «массовая политика» внесла книга У. Корнхаузера «Политика массового общества» [Kornhauser, 1959]. Американский социолог дал такие определения: «Массовая политика возникает, когда большое количество людей занимается политической деятельностью вне процедур и правил, учрежденных обществом для того, чтобы управлять политическими действиями. Массовая политика в демократическом обществе, следовательно, является антидемократической, так как она противоречит конституционному порядку» [Kornhauser, 1959, p. 227]. По мнению Корнхаузера, наиболее удовлетворительной теорией уязвимости социальных систем к массовой политике является концепция массового общества, под которым понималось общество, где участие в политике носит массовый характер, но мало развит плюрализм (pluralism) или слабо гражданское общество⁵. Итоговый вывод автора прост: современная демократия уменьшает легитимность элит, но она также поощряет множество конкурирующих элит, которое является ограничением их действий.

Судьба понятия «массовая политика» была во многом сходной негативистское понимание преобладало и продолжает преобладать [Государство и «народные» массы в России, 2009]. Хотя акценты начинают смещаться [Коткин, 2001].

«Считается, – пишет американский исследователь Д. Слейтер, – что европейские государства были построены прежде всего благодаря централизованному налогообложению и воинскому призыву, а также войнам. Но именно активное вовлечение простых людей в большую политику в Европе сделало возможным высокое налогообложение богатых, а также формирование национальной системы управления и распределения» [Слейтер, 2006]. И продолжает: «Требования европейских народных масс после Первой мировой войны были выражены в основном реформистским языком демократического социализма. Политическим языком азиатских народных масс стали радикальные коммунистические призывы. Сильные государства в Европе и Азии, независимо от того, были они демократическими или авторитарными, возникали, чтобы противодействовать массовым политическим движениям. Если массовая политика отсутствовала, политические и деловые элиты были склонны использовать власть для обслуживания собственных интересов и пренебрегать работой по формированию эффективного государства и распространения госуслуг на низший уровень» [Слейтер, 2006]. Очевидно, что для американского исследователя массовая политика, в частности массовые политические движения, несут угрозу себе и государству. Но одновременно она же, массовая политика, побуждает государство к изменению [см. также: Slater, 2010].

Как следствие, исследователи используют это понятие двояким образом.

Когда речь идет о политико-историческом анализе, массовая политика как понятие чаще всего применяется в негативном смысле, как фактор разрушения существующих институтов и государства.

Альтернативная точка зрения означает важность массовой политики для формирования политического пространства, для становления национального государства

Пространство политического и массовая политика

Правила, конституирующие институты, действуют в трех взаимозависимых «мирах» (уровнях). Это «мир действий» (оперативный уровень), в котором осуществляются действия и принимаются стратегии относительно будущих выборов и действий; «мир коллективного выбора», в котором принимаются обязательные коллективные решения о политике и оперативных механизмах; «мир конституционного выбора», в котором формулируются правила, регулирующие процесс достижения коллективных решений, – «правила о правилах принятия решений» [Kiser, Ostrom, 1982]. Дизайн конституций, государственной политики и административных процедур может быть понят как коллективные решения. Коллективные решения по этому поводу основаны на способах, с помощью которых люди формируют суждения и делают выбор. Решения и выбор связаны со специфическими институтами, полезными при обобщении, экстраполяции или проектировании индивидуальных интерпретаций специфических состояний мира. Эффективность управления, в том числе государственного, обеспечивается коллективными решениями, согласованными с индивидуальными решениями, включая проблему примирения эффективности и народной демократии, баланса элитных и массовых ролей в процессе принятия решений.

Это рассуждение подводит нас к выяснению специфики политического и демократии и связи между ними. Нам представляется значимой позиция французского политического философа Ж. Ран-сьера, продолжающего в интересующем нас вопросе аналитическую традицию Спинозы.

По мнению Рансьера, политика должна определяться не через власть, а сама собой, как особый образ действия, используемый индивидом и подлежащий ведению особой рациональности. Для Аристотеля, напоминает Ж. Рансьер, политическая власть есть власть над равными, поскольку гражданин – это индивид, «который как властвует, так и подчиняется» [Рансьер, 2006, с. 195]. Политика как целое заключается в этом особом отношении, в этом участии, смысл и условия возможности которого надо определять. По Платону, напоминает Рансьер, права управлять и быть управляемым даны традиционными правами авторитета на основании различий по природе, т.е. по рождению – это власть родителей над детьми, старых над молодыми, хозяев над рабами и благородных над простолюдинами; далее, это власть высшей природы – сильнейших над слабейшими, она ничем не обусловлена, это власть знающих над незнающими и, наконец, «выбор бога», решение судьбы, режим, который может спасти лишь демократия, – выпадение жребия при отсутствии права управлять, право того, кто бесправен. Демократия есть особая ситуация, где отсутствие права дает право на осуществление власти, это власть того, кто не властвует [Рансьер, 2006, с. 202–203]. Реальное содержание аксиомы демократии – «свобода» народа – это разрыв аксиоматики господства, т.е. соотношения между способностями властвовать и быть подвластным.

Гражданин, участвующий во власти, мыслим, только исходя из демоса. Поэтому демократия не является политическим режимом, способом собирать людей под общей властью, но есть институт политики, институт ее субъекта и формы ее отношений. Парадокс понятия «власть демоса» в том, что властвуют те, особенностью коих является отсутствие всякого права управлять. «Это недифференцированная масса тех, кто “не считается”, кто говорит, когда не имеет права говорить; кто принимает участие в том, в чем он не имеет права принимать участие». Народ (демос), полагает Рансьер, «является субъектом демократии и, следовательно, субъектом политики». Это – не совокупность членов сообщества и не трудящийся класс населения, но дополнительное существование, подсчет неучтенных или доля обездоленных, т.е. равенство существ, наделенных даром речи. Структурный смысл состоит в том, что не чернь, трудолюбивая и страдающая, занимает территорию политического действия и отождествляет свое имя с именем сообщества. Посредством демократии с сообществом отождествляется некая дополнительная часть, которая отделяет сообщество от суммы частей социального тела. «Политика есть действие дополнительных субъектов, некоего излишка при подсчете частей общества» [Рансьер, 2006, с. 205].

Торжество «чистой политики» отсылает добродетель политического блага к правительственным олигархиям, консультируемым их специалистами. Мнимое очищение политического – домашних и социальных потребностей – сводит политическое к государственному.

«Демократия, – пишет К. Лефор, – сопротивляется всем попыткам свести ее к совокупности институтов или к набору правил поведения, которые можно было бы без проблем определить путем сравнения с другими известными режимами. Она требует, чтобы народ был ей привержен. Причем эту приверженность нельзя охарактеризовать исключительно с помощью политических категорий. Человек, проявляющий гражданскую ответственность, вовсе не обязан присягать на верность форме правления. Вполне возможна ситуация, когда человек будет щеголять своим пренебрежением к выборам, к решениям большинства, к партийной демагогии и в то же самое время проявлять стремление к независимости, к свободе мысли и слова, чувствительность к другим и рефлексивность по отношению к себе самому, а также будет стремиться узнать побольше о чужих и древних культурах. Все эти черты несут на себе печать демократического духа» [Lefort, 2000, р. 266].

Кризис демократических форм легитимации насилия и собственности усиливается вследствие глобализации. Предлагаемые меры как слева, так и справа противоречат идее подлинной демократии, поскольку пытаются навязать ее сверху. Незавершенность демократического проекта эпохи Модерна показывает, что демократия как власть каждого в интересах всех может появиться только снизу [Кильдюшов, 2006].

Возрастание интереса к новым акторам глобального политического процесса, к диффузному, гетерогенному множеству, молчаливому до сих пор большинству, не воспринимавшемуся ранее в качестве потенциального субъекта политики, крайне актуально. Множество нуждается в радикальном понятии демократии: глобальный запрос на демократию уже существует [Хардт, Негри, 2006, с. 326]. Кризис репрезентации и требования демократизации – это аспекты процесса политической эмансипации множества. Поэтому столь важна реактуализации массовой политики как практики и ее теоретического осмысления.

Институциональная модель массовой политики: Типология политики

Мы предлагаем анализировать массовую политику (и политику масс) как процессы, разворачивающиеся в институциональном пространстве мобилизации, представительства, участия и действия (см. табл. 1).

Мобилизация рассматривается нами как процесс включения индивидов в институты участия, действия и представительства, иными словами, в политику; представительство – как совокупность механизмов, позволяющих индивидам трансформировать свои интересы в управленческие решения, участие – как деятельность, связанная с воспроизводством политического порядка и обеспечивающая социальную и политическую стабильность, а действие – как деятельность, направленная на трансформацию порядка.

Определение предметного поля исследования массового фактора предполагает различие между массовой политикой (= массовое вовлечение граждан в политику, политика массового политического участия) и политикой масс (= прямое вторжение масс в политику, прямое, нередко стихийное / спонтанное массовое действие).

«Классическая» массовая политика в условиях структурированного общества означает конституирование политического, институтов представительства, политического участия и политического действия и потому императивна политической демократии. Для нее эффективна стратегия «empowerment» («эмпауэрмент»), которая начала формироваться в конце 1960‐х годов в русле массовых студенческих волнений и новых социальных движений [Alexander, Welze, 2011]. Обоснование и содержательное наполнение массовой политики обусловлены тремя темами: идентичность и политическая субъектность; разнообразие и право на различие; новая парадигма власти. Они заложили основу для демократического вектора массовой политики – в сторону «умной толпы» и ее «цивилизационной компетентности» [Штомпка, 2012].

Таблица 1

Массовая политика в России: Институциональные основания мобилизации, представительства, участия и действия

«Классическая» политика масс возникает в условиях слома социальных структур, сопровождает (или инициирует) деструктивные процессы и ведет к деинституционализации, упразднению политического с возможной перспективой его восстановления в новых формах и с новым содержанием. Феномены массы и массового сознания ситуативны, они возникают как признаки и последствия кризисных процессов и проблем формирования нового порядка.

Существующий в России порядок уже не является традиционалистским, но и не стал современным [Гражданское и политическое, 2013]. Большинство населения занимает по отношению к модернизационным новшествам в лучшем случае безразличную, а в худшем – оборонительную позицию [Модернизация и политика, 2012].

Наличие не вполне социально, политически и идеологически определенного индивида создает предпосылки для его массовизации и включения в этом качестве во властные практики. Стремление власти сформировать свою опору, сдерживая процесс самоорганизации, по существу – социального и политического структурирования, создает предпосылки для политики внеклассового, надполитического популизма. Если в массовую политику индивиды вовлекаются как граждане, то политика масс обращается к «базовому» человеку; соответственно, формируется не дискурс реализации гражданских, политических и пр. прав или борьбы за них, а дискурс потребностей выживания, не допускающий формулирование различных политических платформ.

Проблема модернизации становится проблемой структуры и ответственности власти – станет ли запрос на изменения и инновации массовым, в значительной мере зависит от возможностей открытого и равноправного диалога власти и общества.

Пока «политическое» в российском контексте представляет собой не публичное пространство диалога и институционализированного конфликта по поводу устройства и развития общества, а «место» действия власти, по отношению к которой происходит идентификация «своих» и «чужих» [Гражданское и политическое, 2013]. Отсутствие основ для политических размежеваний и реальной политической борьбы упраздняет ключевое для демократии различение «большинств» и «меньшинств», заменяемых ситуативными общностями.

Перспективы демократической трансформации политического режима в России связаны, как представляется, с вовлечением в политику большинства граждан, освоением ими демократических норм и ценностей, а также со способностью демократически ориентированных граждан и их объединений к политическому действию.

Исследовательская проблема – выяснение причин и следствий, институциональных характеристик тех явлений российской политики, которые ведут или к политике масс, или к формированию массовой политики.

Разведение понятий «массовая политика» и «политика масс» не стоит считать терминологической «игрой». Мы полагаем, что оно позволяет по-новому взглянуть не только на новые формы, которые может принимать в современных условиях политическая активность, но и на содержательную сторону этой активности, т.е. рассматривать массовое участие и действие как ключевой элемент политического процесса. Содержание и направленность активности масс фактически определяют и структурные, и качественные характеристики политического пространства. «Классический» анализ политического участия, в котором презюмируется «рационально действующий» индивид, противопоставленный «иррациональному» индивиду – фрагменту толпы, мало дает для понимания того, каким образом абстрактные конструкты (такие, например, как «демократия» или «государство») воплощаются в реальные практики; это понимание требует рассмотрения массовой политической активности. Отделяя политику масс от массовой политики, мы уже не можем отмести всю активность масс как потенциально опасную, но должны анализировать ее различные формы с точки зрения их нормативно-ценностных оснований, целей и последствий.

Очевидно, что первой исследовательской задачей является выделение критериев, позволяющих классифицировать конкретные формы массовой активности как относящиеся к массовой политике либо к политике масс. На практике границы между массовой политикой и политикой масс могут быть очень нечеткими. Даже если рассматривать в качестве примера такое распространенное и, на первый взгляд, простое событие, как массовый митинг, то становится понятно, что внешние, формальные признаки (соответствие / несоответствие закону, применение / неприменение насилия, оппозиционная / провластная направленность и т.п.) являются недостаточными для однозначной классификации данного действа. Прежде всего, никакое событие, подразумевающее участие масс, не может быть рассмотрено изолированно, вне более широкого контекста, включающего в себя и наличный институциональный порядок, и «альтернативный» порядок, потенциально создающийся в результате этого события.

Анализ того, каким содержанием наполняется каждый из этих элементов, позволяет дифференцировать массовую политику и политику масс. Если массовая политика – это «субстрат» демократического политического процесса, то первоочередным критерием для ее определения является ориентация включающихся в политику индивидов на реализацию прав и свобод (или борьбу за их предоставление / расширение / применение). Отталкиваясь от этого критерия, мы можем выделить ряд признаков (как формальных, так и сущностных), характеризующих мобилизацию, представительство, участие и действие в массовой политике, и противопоставить им признаки, присущие политике масс (см. табл. 2).

Таблица 2

Типы политики

Недостаточно, однако, найти критерии, с помощью которых можно отделить массовую политику от политики масс, неизбежно возникают и другие вопросы: являются ли массовая политика и политика масс взаимоисключающими или взаимодополняющими процессами? Возможен ли, и если да, то каким образом, переход от одного процесса к другому? Хотя на данном этапе исследования рано давать однозначные ответы на эти вопросы, мы можем предположить, что массовая политика не исключает политику масс (становление в первой половине ХХ в. фашистских режимов, в значительной степени базировавшихся на политике масс, было результатом вовлечения в политику групп граждан, до того лишенных возможности представлять свои интересы, т.е. процесса формирования массовой политики). Политика масс же, скорее, препятствует массовой политике (хотя и не исключает ее полностью), поскольку, во‐первых, она не способствует формированию институциональных основ представительства, участия и действия (или даже разрушает их там, где они имеются) и, во‐вторых, подменяет конструктивную активность имитационной, способствуя тем самым отчуждению граждан от политики.

В оценке массовой политической активности, как уже было отмечено выше, противостоят друг другу два подхода – «элитистский», сторонники которого склонны рассматривать активность масс как потенциально опасную и деструктивную, и «радикально-демократический», сторонники которого, наоборот, видят в массовом участии залог реализации идеалов народовластия. Мы отталкиваемся, скорее, от второй точки зрения (хотя бы потому, что из нее не следует «простой» вывод о том, что вовлечение «широких масс» в политику следует если не пресекать, то уж никак не поощрять), весьма вероятно, однако, что любой массовый «выход» людей в политическое пространство несет в себе потенциал развития как массовой политики, так и политики масс. Следовательно, возникает необходимость осмысления того, при каких условиях вовлечение значительного числа индивидов в политику создает собственно массовую политику, а при каких – политику масс.

Какую аналитическую модель можно применить для решения этой задачи? В данной статье мы предлагаем концептуальную схему (которая, безусловно, еще может быть конкретизирована и дополнена), в разработке которой следуем логике моделей трансформации политических систем в контексте массовой политики, предложенных С. Рокканом [Rokkan, 1999].

С. Роккан рассматривал два параллельных ряда процессов в европейских политических системах начиная с 1789 г.: во‐первых, шаги в институционализации формальной массовой демократии: создание гарантий для свободы организованной конкуренции, расширение франшизы, стандартизация тайного голосования, снижение порогов представительства, введение различных мер парламентского контроля над национальной исполнительной властью; во‐вторых, рост и стабилизацию организаций для мобилизации массовой поддержки через новые каналы, формирование и «замораживание» организованных партийных альтернатив внутри каждой национальной политической системы [Rokkan, 1970].

Разницу между двумя моделями просто объяснить: институциональная модель характеризует изменения в унаследованных структурах элитного обмена в пределах территории и предсказывает на их основе реакции на требования массового участия; модель раскола перебирает возможные основания идентичности для массовой мобилизации. В институциональной модели акцент делается на устоявшиеся традиции взаимодействия, в модели раскола – на реакции на нарастающие приливы культурной, экономической и политической мобилизации. Каждая из моделей описывается своим набором переменных.

Поскольку в данном случае речь идет не о формировании структур политической системы или национального государства (что не означает решения данной проблемы), то мы ограничиваемся использованием только одного из блоков обширной и постоянно развивавшей модели, а именно блока, посвященного мобилизации и институционализации, и на его основе выделяем параметры, которые необходимо учитывать для объяснения условий становления массовой политики / политики масс (см. табл. 3).

Таблица 3

Массовая политика: параметры и индикаторы

Анализ по этим параметрам ситуации в современной России позволит оценить уровень структурированности политического пространства и потенциал развития массовой политики/политики масс в стране.

Список литературы

Alexander A.C., Welzel Ch. Measuring effective democracy: the human empowerment approach // Comparative politics. – Chicago, 2011. – Vol. 43, N 3. – P. 271–289.

Alvarez-Junco J. The emergence of mass politics in Spain: populist demagoguery and republican culture, 1890–1910. – Brighton; Portland (Or.): Sussex Academic Press, 2002. – xiv, 213 p.

Andersen A. Partisanship or cognitive mobilisation? A case study of the 2003 Czech EU accession referendum // Limerick papers in politics and public administration / Department of politics and public administration, Univ. of Limerick, Limerick, Ireland. – 2009. – N 2. – Mode of access: http://www.ul.ie/ppa/content/files/ Andersen_partisanship.pdf (Дата посещения: 114.02.2014.)

Baudrillard J. The masses: The implosion of the social in the media // Cultural resistance reader. – N.Y.; L.: Verso, 2002. – Р. 100–113.

Borch Ch. The Politics of crowds. – Cambridge: Cambridge univ. press, 2012. – vii, 338 p.

Campbell A.L. Policy makes mass politics // Annual review of political science. – Palo Alto, 2012. – N 15. – P. 333–351.

Geissel B., Fiket I. Effects of participatory innovations: Different processes and different output: Workshop proposal for ECPR joint sessions 2011 in St. Gallen, Università di Siena, Italy. 2011. – Личный архив автора.

Hooghe M., Marien S. A comparative analysis of the relation between political trust and forms of political participation in Europe // European societies. – L., 2013. – Vol. 15, N 1. – P. 131–152.

Keren M. Blogging and mass politics // Biography. – Honolulu, 2010. – Vol. 33, N 1. – P. 110–126.

Kiser L.L., Ostrom E. The three worlds of action: A metatheoretical synthesis of institutional approaches // Strategies of political inquiry / E. Ostrom (ed.). – Beverly Hills, CA.: Sage, 1982. – P. 179–222.

Kornhauser W. The politics of mass society. – Glencoe: The Free Press of Glencoe, 1959. – 256 p.

Rokkan S. State formation, nation building and mass politics in Europe: The theory of Stein Rokkan / Kuhnle S., Flora P., Urwin D. (eds.). – Oxford: Oxford univ. press, 1999. – 440 p.

Lamprianou I. Contemporary political participation research: A critical assessment // Democracy in Transition / Demetriou K.N. (ed.). – Berlin; Heidelberg: Springer-Verlag, 2013. – P. 21–42.

McHale V.E. Democratic transition and the evolution of mass politics in post-Communist Central and Eastern Europe // Historical social research / Historische Sozialforschung. – Köln, 1995. – Vol. 20, N 2: Historisch-vergleichende Makrosoziologie: Stein Rokkan – der Beitrag eines Kosmopoliten aus der Peripherie. – P. 188–209.

Mettler S., Soss J. The consequences of public policy for democratic citizenship: Bridging policy studies and mass politics // Perspectives on Politics. – N.Y., 2004. – Vol. 2, N 1. – P. 55–74.

Online Etymology Dictionary – Mode of access: http://www.etymonline.com/ (Дата посещения: 14.9.2014.)

Rokkan S. The growth and structuring of mass politics in Western Europe: reflections of possible models of explanation // Scandinavian political studies. – Oxford, 1970. – Vol. 5. – P. 65–83.

Sieja J. Bias, the bar, and the big picture: Mass political change’s effect on the U.S. courts of appeals: Paper for presentation at the American Politics Workshop, University of Wisconsin, Madison, April 16, 2012. – Mode of access: https://apw.polisci.wisc.edu/archives/SiejaABARatings_APW.pdf (Дата посещения: 14.09.2014.)

Slater D. Ordering power: Сontentious politics and authoritarian Leviathans in Southeast Asia. – Cambridge: Cambridge univ. press, 2010. – xviii, 319 P.

Studlar D.T., McAllister I. Does a critical mass exist? A comparative analysis of women’s legislative representation since 1950’s // European journal of political research. – Dordrecht, 2006. – Vol. 41, N 2. – P. 233–253.

Brake W. Shaping history: Ordinary people in European politics, 1500–1700. – Berkeley: Univ. of California press, 1998. – xiii, 221 p. – Mode of access: http://ark.cdlib.org/ark:/13030/ft500006j4/ (Дата посещения: 14.9.2014.)

The Coming of Mass Politics: Industrialization, Emansipation, and Instability, 1870–1914 // Levack B., Muir E., Veldman V. The West: Encounters & Transformations. – Combined vol., 3 rd ed. – Upper Saddle River, N.J.: Longman / Pearson, 2011. – xxviii, 965 p.

Tilly Ch. Mechanisms in political processes // Annual revue of political science. – Paolo Alto, 2001. – Vol. 4. – P. 21–41.

Welzel Ch. The role of ordinary people in democratization // Journal of democracy. – Boston, 2008. – Vol. 19, N 1. – P. 126–140.

White J. The social theory of mass politics // The journal of politics. – West Nyack, NY, 2009. – Vol. 71, N 1. – P. 96–112.

A new engagement? Political participation, civic life, and the changing American citizen / Zukin C., Keeter S., Andolina M., Jenkins K., Delli Carpini M.X. – Oxford: Oxford univ. press, 2006. – xv, 253 p.

Вирно П. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2013. – 176 c.

Голдстоун Дж. Почему Европа? Возвышение Запада в мировой истории, 1500–1850. – М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2014. – 224 с.

Государство и «народные» массы в России: Дискуссия в Фонде «Либеральная миссия». – 2009. – 5 августа. – Режим доступа: http://www.liberal.ru/articles/4320 (Дата посещения: 14.09.2014.)

Гражданское и политическое в российских общественных практиках / Под ред. С.В. Патрушева. – М.: РОССПЭН, 2013. – 525 с.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. – М.: Наука, 1990. – 575 с.

Казинцев А. Возвращение масс: дневник современника. – М.: Наш современник, 2010. – 688 с.

Канетти Э. Масса и власть. – М.: Ad Marginem, 1997. – 528 с.

Кильдюшов О. Майкл Хардт, Антонио Негри. Множество: война и демократия в эпоху Империи // Критическая Масса. – М., 2006. – № 2. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/km/2006/2/ki30-pr.html (Дата посещения: 14.09.2014.)

Коткин C. Новые времена: Советский Союз в межвоенном цивилизационном контексте // Мишель Фуко и Россия: Сб. ст. / Под ред. О. Хархордина. – СПб.; М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге: Летний сад, 2001. – C. 238–314.

Кревельд М. ван. Расцвет и упадок государства. – М.: ИРИСЭН, 2006. – 544 с.

Лефор К. Вопрос о демократии // Лефор К. Политические очерки (XIX–XX века). – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000. – С. 15–30.

Модернизация и политика в XXI веке / Отв. ред. Ю.С. Оганисьян; Ин-т социологии РАН. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011. – 336 с.

Мурейко Л.В. К теории масс: понятие индифферентного, или О «человеке без свойств» // Фундаментальные проблемы культурологии: В 4 т. – Т. 2: Историческая культурология / Отв. ред. Д.Л. Спивак. – СПб.: Алетейя, 2008. – С. 214–23.

Найдорф М. Очерки современной массовой культуры. – Одесса: ВМВ, 2013. – 267 с. – Режим доступа: https://sites.google.com/site/marknaydorftexts/mass-culture/ocenk-i-tolpa-massa-i-massovaa-kultura (Дата посещения: 14.09.2014.)

Ортега-и-Гассет X. Восстание масс. – М.: ACT, 2001. – 509 с.

Пензин А. «Революционное чудовище»: понятие множества в философии Антонио Негри // Синий диван. – М., 2004. – № 5. – С. 36–61.

Рансьер Ж. На краю политического. – М.: Праксис, 2006. – 240 c.

Рейнгольд Г. Умная толпа: новая социальная революция. М.: ФАИР ПРЕСС, 2006. – 416 с.

Слейтер Д. Анатомия сильного государства. Эффективная власть формируется лишь в условиях массовой политики // КоммерсантЪ. – М., 2006. – 28 ноября.

Согрин В.В. Политическая история США, XVII–XX вв. – М.: Весь мир,. 2001. – 400 с.

Спиноза Б. Сочинения: В 2‐х т. – Т. 2. – СПб.: Наука, 1999. – 629 с.

Токвиль А. де. Демократия в Америке. – М.: Прогресс, 1992. – 554 с.

Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху Империи. – М.: Культурная революция, 2006. – 559 с.

Хевеши М.А. Толпа, массы, политика: Ист.-филос. очерк. – М.: Ин-т философии, 2001. – 223 с.

Штомпка П. Доверие – основа общества. – М.: Логос, 2012. – 450 с.

Шуровьески Дж. Мудрость толпы. Почему вместе мы умнее, чем поодиночке, и как коллективный разум формирует бизнес, экономику, общество и государство. – М.: И.Д. Вильямс, 2007. – 304 с.

Яковенко И.Г. Политическая субъектность масс. Культурологический аспект политической жизни в России. – М.: Новый хронограф, 2009. – 178 с.

Большинство и меньшинство: как структурно представить массовый фактор в современной политике

Ю.М. Баскакова

«…политика начинается там, где миллионы; не там, где тысячи, а там, где миллионы, там только начинается серьезная политика»

Ленин, 1969, с. 16–17

Какую роль играет массовый фактор?

Из глубины веков доходят до нас утопические мечты об идеальном обществе, где граждане без всякой подсказки выбранной или назначенной власти мирно живут сообразно своим вкусам и интересам, без лишений сопрягая труд с отдыхом. По мере развития цифровых технологий подобные идеи, основанные на всеобщем согласовании мнений, понемногу движутся в сторону их реализации, несмотря на все разнообразие интересов и запросов. Но до какой степени оправдано предположение о принципиальной конечности направлений развития? Возможно ли достижение консенсуса с минимумом принуждения и отвечающего нуждам и чаяниям всех? Попытки разобраться в этом вопросе, не отметая его сразу как анархо-социалистическую утопию, и оценить возможности естественной сегментации общества и согласования интересов всех его членов приводят нас к понятию масс.

Население должно участвовать в формировании и реализации власти – эта традиция, идущая как минимум от французских просветителей, в последние несколько десятилетий закрепилась и институционализировалась, несмотря на продолжающиеся дискуссии относительно предпочтительных форм политических режимов. Формы участия варьируют от прямой демократии (с выносом широкого спектра вопросов на референдум, как в Швейцарии, или коллективным написанием Конституции, как в Исландии) до плебисцитарных моделей [Фёдоров, 2010], жестко лимитирующих объем политического пространства вплоть до ликвидации политического процесса как такового [Patrushev, Pavlova, Filippova, 2013], где демократическим процедурам отведена роль ритуала, демонстрирующего опору на «большинство». Принято считать, что общий вектор политического развития направлен в сторону демократизации, предполагающей повышение участия масс, а сам процесс перехода от имитации демократии к ее развитым формам называют консолидацией демократии [Transitions from authoritarian rule, 1986].

Анализ форм участия в подобном процессе различных слоев населения может быть продуктивным с позиций метафоры «масса», когда рассматриваются не интересы искусственно выделенных групп (наподобие «среднего класса»), а интересы «среднего человека» или массы «средних людей» (как это было принято во времена Кетле, Фейербаха и Маркса). Метафора массы интуитивно индуцирует целый ряд физиологически и эмоционально насыщенных образов и атрибутов [Lаkоff, Jоhnsоn, 1980]. В связи с этим нам представляется интересной попытка выделить существенные аспекты явлений, связанных с данной метафорой и практикой ее иcпользования.

Через определение «массовый» сегодня описывается широкий спектр процессов: массовая культура, массовое потребление, массовое участие, – а понятие «массовая политика» возвращается в публичный дискурс.

Частое употребление понятий «масса» и «массовое» девальвирует смысл этих понятий, подобно тому как девальвировано понятие «социальный», и мешает продвинуться в возможности оценки интересов разных сегментов общества и достижении консенсуса. В итоге нередко формулировкой таких интересов занимается власть (легитимность которой при низком уровне участия в выборах становится условной), порой присваивающая себе мандат на далеко выходящие за пределы ее компетенции деяния.

Именно поэтому анализ понятия массы и ее атрибутов, позволяющий осуществить сегментацию интересов и нужд населения, представляется нам необходимым этапом для перехода к осуществлению массовой политики. Индуцируемый такой задачей переход от уровня индивида на обобщающий уровень предоставляет потенциальную возможность увидеть более общие черты происходящего. В настоящей статье сделана попытка структурно посмотреть на некоторые массовые процессы.

Масса – безликая толпа или множество личностей?

Человек в толпе опускается на ступень эволюции ниже

И.И. Мечников

Несмотря на широкое употребление определения «массовый», понятие массы не операционализировано до строгого набора атрибутов.

В социологии намечается переход к «массе» от понятий «массовое движение», применяемого в социологии коллективного поведения [Smelser, 1965], и «коллективная идентичность», распространенного в социальной психологии. В первом случае рассматриваются действия участников массовых движений, которые можно инструментально оценить, а во втором – образ мыслей или пассивная поддержка, которая может не иметь внешних проявлений и сложно измеряема. Известный из истории ВКПб конфликт Ленина и Мартова по вопросу членства в партии (участвовать или сочувствовать) иллюстрирует практическую значимость сходного различия для политологии⁶.

Анализировавший подходы к описанию масс в европейской и в российской научной традиции Г. Чернов отмечает отсутствие в ее исследованиях системного подхода и терминологическую путаницу [Чернов, 2009].

Наиболее распространенным является подход, неявно отождествляющий массу с толпой⁷, имеющей весь набор признаков, атрибутированных ей классиками социальной психологии: эмоциональность, иррациональность [Ле Бон, Канетти и др.]. В первой половине прошлого века они констатировали формирование нового типа социума и объяснили, как индустриализация и урбанизация изменили общественные процессы, что привело к формированию «массового человека» и возникновению авторитарных и тоталитарных режимов.

Суть подобного понимания массы ярко сформулировал Ортега-и-Гассет: «Толпа – понятие количественное и визуальное: множество. Переведем его, не искажая, на язык социологии. И получим “массу”. Общество всегда было подвижным единством меньшинства и массы. Меньшинство – совокупность лиц, выделенных особо; масса – не выделенных ничем. Масса – это средний человек. Таким образом, чисто количественное определение – “многие” – переходит в качественное… Сегодня весь мир становится массой» [Ортега-и-Гассет, 2002, с. 17–18]. Подобное определение массы вполне естественно для свидетелей разворачивания автократических режимов, которые занимаются социальной инженерией, направленной на выведение «человека-винтика», мало отличимого от его соседа в силу сходства их духовного мира и потому легко заменяемого.

В наши дни отечественные исследователи, в развитие представлений М. Фуко и Ж. Деррида [Фуко, 1996; Деррида, 2004], занимающиеся анализом деятельности власти по формированию дискурса, направленного на управление социальной и политической инициативой, вводят понятие массовизации. Массовизация определяется как возрастание программирующего воздействия различных политических технологий на деятельность политических институтов, участие масс в политических процессах, преимущественно через формирование их стандартов и стереотипов с укреплением определяющей роли эмоциональных компонент: «Массовизация политического участия сопровождается персонификацией политического процесса, эмоциональным отношением к знаковым политическим фигурам. Такое участие ситуативно, изменчиво, определяется сиюминутными требованиями…» [Коробков, 2001, с. 13].

Б. Дубин противопоставляет политическую массовизацию модернизации: «В России последнего десятилетия мы имеем дело с процессами массовизации социума без модернизации его базовых, модельных институтов. Массовые феномены, в основном связанные с потреблением… не завершают модернизацию ведущих институтов, а замещают ее… Апеллируя к “большинству”, “массе”, “всем как один”, претендующая на монополию власть осуществляет силовую блокировку социальных и культурных программ и образцов действия возможных конкурирующих кандидатов в элиту, которые… могли бы способствовать возникновению форм “общества”, в смысле – гражданского общества, конкурентного рынка, добровольной кооперации, полицентричной и динамичной культуры» [Дубин, 2006].

Явления, зафиксированные в подобных описаниях масс, противоречат как самой идее демократии участия, так и всем рассуждениям о возрастании массовых запросов на участие в политическом процессе, поскольку программирование масс исключает отрефлексированный политический выбор, основанный на реальном учете интересов населения. Вместе с тем роль масс в принятии решений меняется – она заметно усилилась по сравнению даже с прошлым веком: современность показывает нам множество примеров как прямого вторжения масс в политику, так и институционально-оформленных попыток. В связи с этим рассмотренная выше трактовка массы как толпы представляется для обществ с элементами демократии неполной и непродуктивной.

Это означает, что принципиально важно отличать массовое общество от общества, в котором меньшинства или альтернативные массы могут самоорганизовываться. Под массовым обществом понимается «общество без множества организованных социальных групп и групп интересов, в котором изолированы и выкорчеваны лица, не интегрированные в сообщество, и которое поэтому уязвимо к призывам экстремистских и антидемократических элит» [Foundations of comparative politics, 2010, p. 217]. Собственно, именно это отличие, характеризующее возможность бесконфликтного наличия среди масс групп, ориентированных на иные установки или принципы, является признаком, отличающим общество с процветающей ксенофобией и авторитаризмом от общества с развитой политической культурой.

Условная схема, отражающая наличие и коммуникацию масс, их элит, СМИ и взаимодействия их со структурами открытого демократического общества, изображена на рис 1. Мы предполагаем априорную возможность вхождения в несколько масс одновременно, а гипотетическую интенсивность коммуникации фиксируем через ширину соответствующих стрелок. Элиту мы здесь понимаем в том смысле, который задал ей А. Грамши, сведя ее от управляющих к идеологам.

Рис. 1. Условная схема взаимодействия масс, элит и структур открытого демократического общества

Взгляд на формирование масс как на набор встречных процессов, направленных на принудительную унификацию (массовизация) и консолидацию равноправных участников (солидаризация), дает возможность обсуждать различия организации масс, их видов, специфики их строения, функционирования, эволюции и коммуникации.

Охарактеризованный выше тип массы, сформированной с помощью политических технологий, назовем «запрограммированная масса». Для программируемой массы обычно характерно наличие жесткой иерархической структуры с авторитарным лидером, формирование образа собственной исключительности, чему способствуют указания на обилие внешних и внутренних врагов и предателей.

«Позитивную» (не одномерную) трактовку массы можно ввести через понятие «самоорганизованная масса», определив ее как общность людей, действующих на основе своих субъективно отрефлексированных интересов по рациональным и принятым консенсусом правилам. Саморганизованная масса – базовая социальная общность, которая может находиться в разных социальных состояниях⁸.

В отличие от партий, формализованных групп интересов, объединений, массы обычно менее структурированы, изменчивы, а в силу отсутствия формальной привязки по членству или географии принципиально не могут быть локализованы. Вместе с тем массы не всегда и не вполне разрознены – уровень технологий позволяет формировать и поддерживать социальные связи без привязки к географической локации, солидаризироваться и формировать группы, а широкий доступ к информации дает возможность прямого включения в основные процессы. Развитие коммуникационных возможностей привело к совершенно особому виду масс: географически разрозненные индивиды могут представлять собой большую виртуальную массу, объединенную по некому значимому набору признаков.

Свойства индивида в массе отражаются в последовательности стадий изучения, социализации, включения, ресоциализации и забывания [Blackwell handbook of social psychology, 2001]. Включение в массу приносит индивиду ряд выгод, однако вместе с этим придает ему набор эмерджентных свойств, производных от количества (ЛеБон, Тард, Гассет и др.), и меняет его поведение. В пионерских работах начала позапрошлого века описаны механизмы, которые начинают действовать в массе: «подражание», «заражение» и «приспособление» [Лебон, 1998; Тард, 1999], Находясь в массе, индивид становится «массовым», т.е. приобретает те усредненные черты, которые массе свойственны. Б.А. Грушин характеризует «массовость» как единый способ сознания и поведения [Грушин, 1984, с. 40]. Однако если масса формируется не в процессе программирования, а путем самоорганизации, усредненность может включать в себя большую вариацию.

Множественность масс предполагает наличие у массы особых свойств, конституирующих ее и отличающих ее от других масс. Сюда могут быть отнесены все социально-культурные характеристики, формирующие у индивида основания для коллективной идентичности.

Формирование массы обычно инициируется по некоторым типам признаков (этничность, религиозная принадлежность, достаток, география и условия проживания, бизнес, специфика деятельности, экономические и политические интересы и т.п.). Понятно, что возможно аналогичное формирование и по комплексу признаков.

Отдельно имеет смысл остановиться на типе дискурса в рамках массы. По существу, в упрощенном виде этот тип зависит от нескольких базовых параметров: тип выделяемых акторов, тип существующих объектов, тип связей и действий. Рациональный дискурс состоит в выстраивании модели мира, проверяемой и систематически корректируемой на соответствие реальности. Повышение уровня авторитарности и структурированности массы сопровождается сменой дискурса вплоть до полной смены акторов и языковых конструкций, описывающих мир [Фуко, 1996; Деррида, 2004]. Возможно, наиболее действенным способом препарирования и подачи информации (дискурсом без дискурса) является визуальный ряд, в котором как в комиксах расписаны и закреплены роли врага, жертвы и спасателя. Существенно более тонкий и последовательный анализ проблематики можно найти в работах О.Ю. Малиновой [Малинова, 2013].

Следует отметить отличие охарактеризованных выше типов коллективной идентичности и их атрибутов как от политических партий (которые добавляют к указанным характеристикам свои типы интересов, организационные характеристики и правила функционирования), так и от типологии классов (по Марксу или Веберу) или от типизации электората.

Масса и элита в структуре общества

«– Разоблачение совершенно необходимо… Зрительская масса требует объяснения.

– Зрительская масса, – перебил Семплеярова наглый гаер, – как будто ничего не заявляла?»

М.А. Булгаков, Мастер и Маргарита

При попытках определить массу как некоторую общность сразу возникает вопрос о том, что остается вовне. В первом приближении метафора «массы», как и «большинство», и, шире, – население и даже «народ» – предполагает критерии антиэлитарности и количественной всеохватности. Подобное представление имплицирует ощущение всеобщности и силы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Выполнено при поддержке РГНФ, исследовательский проект «Массовая политика в России: институциональные основания мобилизации, представительства, участия и действия», 13-03-00338.

Вернуться

2

См., например: [Alvarez-Junco, 2002; Andersen, 2009; Baudrillard, 2002; Borch, 2012; Campbell, 2012; Geissel, Fiket, 2011; Hooghe, Marien, 2013; Keren, 2010; McHale, 1995; Mettler, Soss, 2004; Sieja, 2012; Studlar, McAllister, 2006; Welzel, 2008; White, 2009; A new engagement?, 2006; Казинцев, 2010; Карпухин, Макаревич, 2001; Мурейко, 2008; Пензин, 2004; Рейнгольд, 2006; Хардт, Негри, 2006; Хевеши, 2001; Шуровьески, 2007; Яковенко, 2009].

Вернуться

3

Что‐то похожее происходило в европейской истории 1500–1700 гг., когда «обычные люди, разбивая эксклюзивные претензии своих правителей на политический и культурный суверенитет и смело вступив на юридически закрытые для них политические арены, помогли сформировать культурный и политический ландшафт современной Европы» [the Brake, 1998].

Вернуться

4

Об этом ярко написал П. Вирно [Вирно, 2013, с. 9–14].

Вернуться

5

Теория массового общества интенсивно развивалась многими интеллектуалами. Но суждения о нем были противоречивы – от элитарной критики омассовления, «тирании масс» (И. Бентам, Ф. Ницше, О. Шпенглер, Н.А. Бердяев, X. Ортега-и-Гассет и др.) до, напротив, защиты массового общества от элитарной критики (К. Мангейм, Х. Арендт и др.) и попыток дать ему позитивную оценку, подчеркивая интеграцию людей в систему институтов массового общества, преодоление социальных антагонизмов и создание более социально однородного общества (Д. Белл, Э. Шилз и пр.) В конечном счете было признано, что это понятие мало что дает для понимания общественных процессов, и от него практически отказались. Ч. Тилли пишет, например, что «анализ в традиции массового общества, от которой теперь в значительной степени отказались, рассматривает тоталитаризм и демократию как следствие разных степеней и форм интеграции между обычными людьми и обществом в целом» [Tilly, 2001, p. 23].

Вернуться

6

В наши дни в электоральных исследованиях сохраняется задача не просто оценки уровня поддержки партий, но и структурирования ее сторонников по степени приверженности.

Вернуться

7

Например, известный журналист В. Третьяков пишет о массовой политике как о «масскультовой» политике, в которой «максимальный популизм формы (включая избирательные процедуры) оторвался от максимальной закрытости принятия важнейших решений» [Третьяков, 2013].

Вернуться

8

О возможности выделения «состояний общественного сознания» полемизировали Б.А. Грушин и А.К. Уледов [Грушин, 1967; Уледов, 1968, c. 267–268]: Б.А. Грушин предпочитал разговор о «формах» и «уровнях» общественного сознания, тогда как А.К. Уледов вводил интегральное понятие «состояния», опираясь на «установки» Д. Узнадзе [Узнадзе, 2001].

Вернуться