Россия и современный мир № 4 – 2016 (93)

Россия вчера, сегодня, завтра

Живучи на Руси социокультурные стереотипы (Читая историю страны)

И.Г. Минервин

Минервин Игорь Георгиевич – кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН.

Рассмотрение проблем сегодняшнего дня через призму исторического опыта позволяет показать типические явления российской действительности, влияющие на общественное и экономическое поведение граждан страны. Понять существующие общественные отношения, истоки социального и морального кризиса, охватившего страну после падения квазикоммунистической системы, невозможно, не обратившись к истории. Обратимся к примерам стойкого социокультурного стереотипа (по другой терминологии – культурного кода), в изобилии представленных российскими историческими исследованиями¹.

Говоря о допетровской Руси, т.е. о русском Средневековье, Н.И. Костомаров отмечает, что внутренняя торговля здесь была стеснена бесчисленным множеством сборов и пошлин, трудностью и неудобством путей сообщения. Притом правительство само активно занималось хозяйственной деятельностью, вело торговлю, и с ним невозможна была никакая конкуренция. Уже существовала казенная продажа вина, учреждены кабаки; первые известия об их существовании относятся к последним летам царствования Ивана Грозного, и, как пишет Костомаров, способ увеличивать казну за счет людского пьянства принадлежит ему.

Историки отмечают, что русский человек того времени, если имел достаток, то старался казаться беднее, чем был, боялся пускать свои денежки в оборот, чтобы, разбогатевши, не сделаться предметом доносов и не подвергнуться царской опале, за которой следовало изъятие всего его достояния «на государя», что было общепринятой практикой, особенно при Иване Грозном. «Неуверенность в безопасности, постоянная боязнь тайных врагов, страх грозы, каждую минуту готовой ударить на него сверху, подавляли в нем стремление к улучшению своей жизни, к изящной обстановке, к правильному труду, к умственной работе. Русский человек жил как попало, приобретал средства к жизни как попало; подвергаясь всегда опасности быть ограбленным, обманутым, предательски погубленным, он и сам не затруднялся предупреждать то, что с ним могло быть, он также обманывал, грабил, где мог поживлялся на счет ближнего ради средств к своему, всегда непрочному существованию. От этого русский человек отличался в домашней жизни неопрятностью, в труде ленью, в сношениях с людьми лживостью, коварством и бессердечностью» [Костомаров. Вып. 3, гл. 23].

Русь была совершенно лишена мощного нравственного воздействия, подобного тому, какое испытал древний Китай со стороны учения Конфуция и его последователей, а в западной культуре и в Новое время – моральных философов и пропагандистов деловой этики типа Бенджамина Франклина и Макса Вебера. Церковь по вполне объективным причинам в этом плане свое предназначение в целом не выполнила, несмотря на наличие многих церковных деятелей на протяжении всей истории, которые служили примером высокой нравственности, честности и бескорыстия, не будучи при этом столпами реакционности и консерватизма (таких как митрополит Филипп, архимандрит Дионисий и др.).

Время царствования Алексея Михайловича – это время вызревания будущего переворота в культурной ориентации верхних слоев общества, совершенного Петром I. «Злоупотребления насильствующих лиц и прежде тягостные не только не прекратились, но еще более усилились в царствование Алексея, что и подавало повод к беспрестанным бунтам. …При господстве страха в отношениях подданных к власти, естественно, законы и распоряжения, установленные этой властью, исполнялись настолько, насколько было слишком опасно их не исполнять, а при всякой возможности их обойти, при всякой надежде остаться без наказания за их неисполнение, они пренебрегались повсюду, и оттого верховная власть, считая себя всесильною, была на самом деле часто бессильна» [Костомаров. Вып. 4, гл. 3]. Репрессии, опора на силовые структуры никогда не спасала от бунта, а только задерживала развитие.

Произвол был характерен не только для высших уровней государственной власти. Он был распространен и в отношениях между людьми на всех уровнях общественной жизни, даже между крестьянами. «Находясь в полном повиновении у владельца, крестьяне должны были иногда исполнять, по их повелению, и беззаконные дела; так вотчинные и помещичьи крестьяне, по приказанию господина, нападали на крестьян другого владельца, с которым их господин был в ссоре. Эти явления совпадали с произволом, господствовавшим во всем и повсюду. Сильнейший давил слабейшего; низший исполнял беззаконные приказания высшего» [там же, гл. 3].

Один из фундаментальнейших вековых принципов взаимоотношений российского общества и государства состоит в государственном устройстве, которое обеспечивает максимальную прибыльность для государственной казны и, следовательно, для государственной власти и по этой же причине – для коррупционеров и воров, служащих государственной власти за возможность обирать эту всепоглощающую казну, причем всегда за счет благосостояния народа. Это не проходит бесследно и для самого народа, который остается при всем том невежественным в политике и безнравственным в быту.

Долготерпение и политическое невежество народа служили благоприятной почвой для бесправия и злоупотреблений власти, а последние – для периодических протестов, выливавшихся в бунт, бессмысленный и беспощадный. За этим следовало подавление бунта, водворение старого бесправия, казавшегося власти восстановлением порядка, и все начиналось сначала.

Эпоха Петра – это время величайших социально-экономических преобразований, заложивших основы будущего развития, и одновременно – это новый виток насилия.

Правление Петра I ознаменовалось жестокими, крутыми преследованиями всего противного высочайшей власти, что продолжалось и при его преемниках.

Реформы Петра в невежественной массе воспринимались как происки антихриста. «Русский народ видел в своем царе противника благочестия и доброй нравственности; русский царь досадовал на свой народ, но настойчиво хотел заставить его силою идти по указанной им дороге. Одно давало ему надежду на успех: старинная покорность царской власти, рабский страх и терпение, изумлявшее всех иноземцев, то терпение, с которым русский народ в прошедшие века выносил и татарское иго, и произвол всяких деспотов» [Костомаров. Вып. 6, гл. 15].

Когда Петр отправил за границу молодых людей для обучения морскому делу и другим наукам, это вызвало сильный ропот. В России, жившей столько веков в отчуждении от Запада, постоянно господствовала боязнь, чтобы русские, усваивая знания от иноверных народов, не потеряли чистоты своей веры.

Петр видел реакционную роль церкви и поэтому «задвинул» ее под секулярное управление (ликвидация патриаршества и учреждение Cв. Cинода) [см.: Церковная реформа Петра I].

Был введен ряд узаконений по переустройству церкви. Например, священник делался слугою государственной власти и должен был ставить интересы ее выше церковных правил. Указом 17 мая 1722 г. в обязанность всем духовным отцам вменено доносить о тех лицах, которые на исповеди сознаются, что они имели злой умысел против государя.

В развитии промышленности и хозяйства в России во время Петра и его преемников поражает переплетение методов и подходов, свойственных различным эпохам и экономическим системам, что, по-видимому, отражает как стремление двигаться вперед за передовыми странами в постоянных попытках догоняющего развития, так и колоссальные трудности в его преодолении, стойкое отставание, консерватизм практически всех слоев общества за исключением отдельных наиболее дальновидных его представителей, общее состояние хозяйственной, трудовой, межличностной культуры, дремучее по-прежнему отношение к личности и ее правам, укоренившиеся стереотипы поведения и, как результат, тяготение к неэкономическим, нерыночным формам организации производства. Постоянно чувствовался «недостаток достойных людей», особенно на местных уровнях управления. Задача создания независимого суда, ставилась неоднократно, в том числе Петром I [Соловьёв С.М. Т. 18, гл. III], но так и не была отмечена реальным прогрессом вплоть до судебной реформы Александра II.

В XVIII в. интенсивно развивается промышленность, во многом благодаря импульсу, заданному Петром I. Обращает на себя внимание значительное участие государства в этом процессе (государственного предпринимательства), что также является прямым наследием исторической траектории. Так, казенные оружейные заводы подчинялись оружейной канцелярии, находившейся в ведении военной коллегии. Многие заводы, особенно в оружейной, металлургической промышленности, оставались казенными или отдавались на откуп с припиской к заводам крестьянских дворов.

Частные фабрики можно было заводить с разрешения мануфактур-коллегии, а без такого разрешения фабрика подвергалась со всеми своими инструментами конфискации. Купцы, получившие «привилегию», пользовались различными преференциями, особенно в случае поставок на нужды армии: предоставлением казенных помещений, освобождением от податей, разрешением покупать крестьян без земли для употребления на фабричные работы, рубить казенный лес, осуществлять беспошлинный импорт материалов в течение ряда лет. Например, всем в России, занимающимся суконным производством, была дана привилегия не брать их крестьян в рекруты, а платить произведенным сукном на армию.

Важной составляющей политики оживления промышленности и торговли были и экономические меры, в том числе учреждение дворянского и купеческого банков. На заведение фабрик выдавались долгосрочные (до десяти лет) казенные кредиты, дозволялась беспошлинная торговля в России на те же сроки.

С одной стороны, правительство понимало необходимость развития рыночных отношений и предпринимательства и стимулировало его с помощью налоговых и кредитных инструментов, с другой – использовало древние, чисто феодальные формы, дозволяя предпринимателям – не только своим, но и иностранным – покупать крепостных без земли, т.е. использовать рабский труд. Возникает вопрос, мог бы Сталин использовать в экономике ХХ в. армии рабов (заключенных ГУЛАГа) и крепостных (колхозников, лишенных гражданских прав), если бы не опыт, освященный столь давними примерами и столь стойкими традициями. Безусловно, этому способствовали теоретические «изыскания» об отсутствии товарно-денежных, рыночных отношений при строе, названном словно в насмешку социализмом. Такой идеологической поддержки были лишены правители старой России.

Эпоха Николая I в русской истории вполне может быть названа эпохой застоя, открывшей череду подобных времен блокирования сверху всяких попыток какого-либо политического движения, не говоря о модернизации, и на этом фоне – расцвета коррупции, воровства, постепенного падения общественной морали и деградации господствующих социальных слоев. Самая точная и лаконичная оценка дана Гоголем: «Мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет», причем это касается, конечно, и сферы государственного управления. Политическую жизнь, ее внешние проявления можно остановить с помощью жандармского управления, но это не означает остановки социальных процессов, накопления социальной напряженности, ведущего опять-таки к взрыву.

Поэтому Октябрьский переворот 1917 г. можно рассматривать как контрреволюцию, возврат к старым полуфеодальным отношениям, крайний протест против бурного развития капитализма и демократических форм правления в России. История российских реформ от Александра II до Столыпина была, по сути, попыткой изменить историческую траекторию и выйти на новую модель развития, прерванную в октябре 1917 г.

* * *

Эти краткие исторические отступления позволяют выделить некоторые узловые негативные моменты российского социокультурного наследия (культурного кода).

Сакрализация власти. Потрясающая покорность большинства народа власти, даже самой жестокой и несправедливой, во многом объясняется смирением перед Божьей волей, а страдания, выпадающие на долю народа, ниспосланы Богом. Многие эпизоды борьбы за власть, возникавшие в периоды крайнего обострения социальных отношений, окрашивались самозванством, т.е. обращением к тому же фактору сакрализации власти. Конституционное право, согласно которому власть принадлежит народу и народ вправе свергнуть правительство, не выполняющее своего предназначения, т.е. не служащее его интересам, является неотъемлемым элементом исторически сложившейся европейской, а сегодня, пожалуй, и общемировой культуры.

Показная благопристойность и нетерпимость критики. Российские власти для прикрытия внутреннего беспредела всегда очень заботились о внешнем имидже – страны и своем собственном. Внутри страны – терпимость власти по отношению к любым безобразиям, беззаконию и коррупции, но внешне все должно было быть благопристойно. На это была нацелена и царская пропаганда (не нужно думать, что это изобретение большевиков). Разоблачения встречали отпор и попытки опровержения. Примеров много, один из них – остро критичная по отношению к российской действительности XIX в. книга де-Кюстина, на которого правительство Николая I напустило «разоблачителей» в виде лояльных окололитературных деятелей с обвинениями во лжи. Конечно, с Герценом и заграничной печатью большевиков царской власти было сложнее. Здесь надо было не только бороться за имидж, но и тушить искры, чтобы не разгорелось пламя. Не помогло.

То же самое повторяется на новом историческом витке в действиях большевистской власти: кровавый террор внутри и видимое благообразие, представление себя в виде борцов за справедливость и строительство нового общества. Приглашают, принимают, беседуют с иностранными писателями, общественными деятелями, политиками. Для этой цели был использован и М. Горький как авторитетный за рубежом человек.

Консерватизм и роль церкви. Новшество всегда отторгается в пользу привычной старины.

Петр попытался ввести, например, перемены в порядок наследования дворянской собственности, он стремился не только предотвратить ее дробление и постепенное вырождение дворян как класса, но и оказать определенное воспитательное воздействие. Как сказано в принятом указе, разделение недвижимых имуществ после умерших родителей между детьми «великий есть вред как интересам государственным, так подданным и самым фамилиям падение». Но нельзя легко изменить то, что освящено многовековыми привычками, укоренилось в нравах и традициях. Несмотря на старание Петра, майорат, господствовавший в Европе, так и не привился в России.

Консервативное влияние церкви начало проявляться в отношениях с внешним миром под лозунгом борьбы с еретичеством, поскольку этот мир не был православным. Раскол в России стал формой протеста против нового в крайней форме.

О роли церкви в формировании общественного сознания и культуры много написано (Кант, Толстой). Характерная особенность отечественной церкви состоит в том, что она принадлежит по сути своей целиком российской, а не православной в целом культуре.

Еще одна особенность российской церкви – отсутствие чистилища в православном религиозном учении, где есть только два полюса – рай и ад. Такая биполярность, отсутствие середины, промежуточных степеней качества порождает и экстремальное, биполярное, прямолинейное черно-белое мышление, основанное на прямых противопоставлениях – добро – зло, свой – чужой, – и объясняет неизбежный экстремизм революции, как и всякого бунта, и лозунгов типа «кто не с нами, тот против нас» и т.п. Отсюда и последствия неприятия нового, доходящие до бунта, подчас «бессмысленного и беспощадного».

Неприятие изменений. Это, возможно, одна из наиболее примечательных черт рассматриваемого социокультурного стереотипа. Ведь успешность всякой реформы зависит не только от решительности реформаторов и обоснованности самого нововведения, но и от готовности к его восприятию со стороны участников, т.е. всех, кого она касается. Эта черта затрагивает самый широкий спектр сторон жизни, как общественной, так и личной, и коренится во глубине веков (новые правители неизменно обещают возврат к традициям предков).

В теории нидерландского социолога Г. Хофстеда эта боязнь новизны определятся как степень ощущения угрозы, которую чувствуют представители данной культуры в ситуации неопределенности или неизвестности [Hofstede, p. 161]. Потенциальное воздействие на поведение, в том числе и на экономические решения, определяется в данном случае такими факторами, как стремление избежать риска, потребность в более жестких правилах и структурах, предпочтение формализованных контрактов, негативное отношение к конкуренции и т.п. Одним словом, подразумевается правило: «Что ново, то опасно».

Отсутствие естественного стремления к новизне, предпринимательству можно рассматривать как наследие режимов, нетерпимых ко всякой свободе и инициативе, и оно служит мощным препятствием для превращения выдающихся и прорывных изобретений и открытий в инновации, меняющие облик производства и несущих выгоды не только их творцам, но и обществу в целом. Одним из следствий этого поведенческого стереотипа, дошедшего до наших дней, является низкий уровень трудовой и профессиональной мобильности, отрицательно сказывающийся на занятости и уровне жизни.

Синдром кавалерийской атаки. Например, опричнина Ивана Грозного была по своим методам явной кавалерийской атакой с целью устранения массы неугодных людей, мешавших единовластию, и, конечно, завладения их собственностью. Возможно, это стало заразительным примером: придя к власти, можно делать все, что способствует достижению поставленной цели, а это, кстати, вполне ленинский принцип.

Два примера поражают сходством манеры исполнения при противоположности направления: тотальное огосударствление после переворота 1917 г. («кавалерийская атака на капитал») и тотальная приватизация после 1991 г. Захват политической власти в России большевиками в октябре 1917 г. сопровождался установлением экономической власти, которая распространялась на землю, банки, крупные промышленные предприятия, железные дороги, помещичьи имения и т.д. Рабочие занимали предприятия, прогоняли их хозяев, но при этом управление производством переходило не в руки рабочих и крестьян, как утверждалось в лозунгах и политических требованиях, а в руки большевиков.

Захват политической власти «шоковыми терапевтами» в 1991 г. сопровождался тотальным акционированием, обернувшимся в конечном счете захватом экономической власти окологосударственной олигархией. Акционирование в пользу трудовых коллективов быстро провалилось, в том числе из-за полной их неспособности к эффективному выполнению функции собственника, коллективы опять остались ни с чем. Видимо, метод «кавалерийской атаки на капитал», провозглашенный и осуществленный большевиками, пустил глубокие корни в менталитете реформаторов. Такая приватизация, какими бы благими намерениями она ни обосновывалась, есть обман, она по своему существу аналогична тотальному огосударствлению по-большевист-ски, только с обратным знаком.

Вообще-то рыночная экономика не декретируется, она должна «прорасти» на новом поле, накопить потенциал, постепенно набрать силу, не вызывая диспропорций в сложившихся экономических структурах, связях и стимулах. Капитал создается, а не раздается, создается трудом, изобретательностью и риском предпринимателя, а не решением высокопоставленного бюрократа, тем более с нарочитыми нарушениями закона и нравственных норм.

Кадровая политика и неэффективность бюрократии. Испокон веков на Руси назначения на государственные посты базировались на принципе близости к власти, что сохранилось и после уничтожения местничества. Проблески системы назначений, основанной на merit rating, возникли при Петре I, что внешне выразилось, например, в учреждении ордена Андрея Первозванного. Тем не менее личная преданность так или иначе всегда служила и служит главным критерием. Собственно говоря, иначе и быть не может, и в этом нет ничего сверхъестественно порочного, если не переходить определенные границы. Каждому руководителю нужна преданная команда, на которую он может опереться. Такая практика назначений свойственна всем формам власти, но при демократических системах она смягчается сменяемостью самой власти. Что касается авторитарных систем, то здесь иные принципы просто невозможны. Вопрос только в том, кому нужно это засилие неэффективной бюрократии. Ответ хорошо известен: всякий правящий режим нуждается в социальной базе, служащей для него политической опорой и источником подпитки.

Принцип личной преданности может оказаться обоюдоострым инструментом, поскольку, во-первых, критерии компетентности при этом отодвигаются на второй план и, во-вторых, преданность может перейти в несогласие, в противостояние и вражду. У маниакально подозрительных лидеров, всеми силами стремящихся удержаться у власти, сознание такой возможности ведет к террору, совершенно необоснованному, не говоря о законности (Иван Грозный, Сталин), что не только не укрепляет, но разрушает систему.

Поэтому так важны моральные основы, нравственное воспитание, укрепляющие человека в преданности благородной идее, справедливым принципам и целям, в служении обществу.

Некоторые восточные общества пошли по линии моральной проповеди, обращенной и к правителям, и к подданным, европейские – по линии укрепления и соблюдения законности. Сегодня, как никогда ранее, необходима конвергенция этих двух императивов. Там где они отсутствуют, перспективы очень мрачные.

Централизация власти и внесистемность построения структур управления. В Древней Руси ее правители представляли одну семью, с тем или иным успехом державшую все – великий и удельные – княжеские столы. Такой тип властных государственных отношений, близкий восточно-деспотическому («ордынскому») типу, установился на Руси еще в доордынский период и характеризовался скорее враждой, чем единением. Фактически это означало отсутствие вассалитета по типу Западной Европы. Вместе с тем стремление к централизации власти, завершающееся неограниченным самодержавием, проходит красной линией через всю историю России. Централизация может быть эффективным методом управления, но только в чрезвычайных ситуациях, как метод антикризисного управления. В противном случае она ведет к отрицанию важнейшего принципа саморегулирования в рамках больших систем.

Обычно аргумент о саморегулировании опровергается доводом о неуправляемости огромной страны, невозможности согласовать деятельность ее частей, опасности доминирования частных интересов и бесконтрольности, открывающей простор для беззакония и коррупции. Дело представляют таким образом, что нельзя управлять большой системой (гигантской страной, ее хозяйственным комплексом) без жесткой централизации, что в противном случае она якобы распадется. Однако системный подход подтверждает, что именно попытки управлять всем и вся из центра приводят к неуправляемости. Проблема в том, как совместить максимально широкое самоуправление на местах, т.е. приближение локализации принятия управленческих решений как можно ближе к месту возникновения потребности в них, с централизованным контролем, т.е. постоянной сверкой результатов функционирования подсистем с общесистемным целеполаганием и коррекцией отклонений.

Все системы независимо от своего класса (будь то физические, биологические или социальные) обладают общими элементами – входом (для экономики это затрачиваемые ресурсы), выходом (результат функционирования), процессором (механизм превращения затрат в результаты) и обратной связью. Наличие саморегулирования на основе обратных связей на всех уровнях – один из краеугольных принципов системной теории. В сложных системах саморегулирование необходимо и реально существует на всех уровнях (во всех подсистемах) – в социальных системах вплоть до индивида (в биологических – вплоть до уровня клетки), и придает всякой системе устойчивость и жизнеспособность.

Все дело в разделении функций, обоснованном и стабильном. Саморегулирование в виде местного самоуправления вовсе не означает неограниченной самостоятельности или неконтролируемой автономии. Оно означает наличие механизмов, заставляющих подсистемы действовать в нужном для системы в целом направлении. Чем сложнее система, чем из большего числа иерархических подсистем она состоит, тем насущнее для нее наличие свойства саморегулирования. Без него не может существовать никакая система. Многочисленные необходимые при этом формальные органы координации не способны достичь эффективности. Единственным действительным координирующим началом является общность цели. Когда у каждого звена и элемента системы она своя, личная, никакие административные надстройки не помогут.

Демократия, между прочим, есть набор механизмов, обеспечивающих такое саморегулирование в социальной (общественной) системе. Ее элементы (в первом приближении) таковы.

– Электоральная система (именно система, а не результат). Она обеспечивает важные сигналы для власти – а все ли благополучно в царстве-государстве (даже если она, т.е. власть, не меняется, может меняться ее политика). Если выборы сфальсифицированы, то этот элемент фактически отсутствует.

– Народное представительство. Смысл его в учете всех общественных интересов, всех групп и слоев населения, в том числе интересов меньшинства (а не только большинства, т.е. фактически властной элиты, маскирующейся под большинство). Обычно реализуется с помощью механизма многопартийности. Смысл – в создании механизмов сдержек и противовесов, проще говоря, в защите бедных от богатых и богатых от бедных. Понятно, почему так ненавидят демократию носители марксистской идеи классовой борьбы.

– Разделение властей. Служит предохранителем от произвола и от узурпатора. Различные ветви имеют различные функции и контролируют друг друга.

– Независимая судебная система, обеспечивающая безусловное равенство перед законом. Это элемент разделения властей очень важный, ибо обеспечивает стабильность и общественное спокойствие (если очень хочется, то можно добавить и справедливость).

– Политические свободы и права человека. Здесь демократия сливается с либерализмом (в его политическом смысле), выступает как его воплощение, как демократический либерализм.

– Свободная пресса. Это своего рода вторая и постоянно действующая и очень важная сигнальная система.

Таким образом, видно, как далеко ушло понятие демократии от простого перевода с греческого языка.

Отношение к труду. Саморегулирование в экономической системе – это многообразное явление. Затронем лишь один аспект – мотивацию к труду (отнюдь немаловажный).

В России в системе социокультурных ценностей труд сознательно или, что еще хуже, подсознательно веками воспринимался и продолжает восприниматься как наказание. Снова вспомним о церкви, и в этом нет ничего удивительного, ибо церковь как институт культуры оказывала и продолжает оказывать на нее огромное влияние. Провинившихся верующих и монахов в монастырях наказывали разными работами, причем, как правило, бессмысленными (епитимья). Праздник ассоциировался с бездельем, о чем говорит и семантика слова (праздность – это отсутствие труда, безделье). Как уточнял Антоний Сурожский, праздновать – значит «оставаться без дела». Таких «праздников» церковь насаждала огромное множество. Так и сложилось соответствующее отношение к трудолюбию и добросовестному труду. Между тем было бы правильно в воспитательном смысле наказывать человека отлучением от труда: смотри, все пошли работать, а ты будешь сидеть без дела, пока не поймешь ценность труда.

Прослеживается и связь между такими, казалось бы, далекими друг от друга сферами, как модель взаимоотношения общества и власти, с одной стороны, и отношением граждан, членов этого общества к общественным обязанностям, в том числе и в первую очередь к труду – с другой. Диалектика отношений свободы и ответственности – важнейшая, фундаментальная тема, здесь отметим лишь, что мотивация к труду является одним из элементов механизма саморегулирования на первичном уровне, т.е. на уровне клеточки хозяйственной системы – человека. Именно этот механизм в нормальных условиях заставляет человека трудиться. Известная сентенция А. Смита здесь вполне уместна – действительно, мы обязаны своим обедом не благожелательности мясника, булочника и зеленщика, а тому, что они тоже хотят есть. Это, конечно, общая формула, в реальности мотивы разнообразны (когда-то их делили на экономические и неэкономические), но они должны быть. А если их нет, то что тогда? Тогда, хотим мы или нет, но возникает необходимость принуждения к труду: сначала общественное порицание, затем суд, потом принудительное нормирование за паек, дальше – прямое принуждение, надсмотрщик с палкой, трудовые лагеря, крепостное право. При этом не надо забывать, что именно свободный труд, т.е. труд мотивированный внутренними стимулами, наиболее производителен. Социализм и его плановое хозяйство на первых порах дали прилив энтузиазма, по крайней мере в некоторых локализациях и периодах, когда люди верили в обещания светлого будущего, когда же они поняли, что их обманули, началось новое крепостное право.

Труд незаинтересованный, без внутренней мотивации и тем более принудительный оказывается существенным тормозом роста производительности и эффективности. Низкий уровень производительности и качества труда может быть связан с отсутствием свободы как главного мотиватора реализации творческих способностей человека, с пережитками не преодоленного крепостного сознания, и не только в части его отношения к власти, начальству, хозяину. Ведь крепостной труд – это, по выражению В.О. Ключевского, «ежеминутный саботаж – работа, низверженная до допускаемого законом минимума» [Ключевский, с. 441].

Недостаточно зрелое осмысление свободы и демократии. Это наследие, к сожалению, ощущается и сегодня. Проблема состоит в том, что прошлое еще не является прошедшим. Как точно сказано у классика «…свобода осмысляется только с определенного уровня сознания» [Солженицын. Красное колесо, Узел 2: Октябрь шестнадцатого, глава 30].

Большевики в соответствии со своей революционной доктриной попытались заменить вековую общечеловеческую мораль коммунистической моралью, основанной на идеологии классовой борьбы, насилия, социального равенства, интернационализма и т.д., в которой было не только плохое, но и хорошее. Однако затея в конечном счете провалилась, «моральный кодекс строителей коммунизма» бесславно ушел в небытие, оставив нравственный вакуум. А общественная природа не терпит вакуума, она требует нравственных законов, иначе – полный беспредел.

Не случайно одна из особенностей нынешней российской власти заключается в попытке найти идеологическую и политическую опору в религии и церкви. Но РПЦ весьма удачно демонстрирует свое бессилие, да иначе и быть не может, ведь она не выполняла, по сути, свою нравственную миссию на всем протяжении истории.

Задача общества сегодня – вернуться к принципам общечеловеческой морали, укрепить их и сделать основой существования, говорить об этом открыто и откровенно. И никто не вправе упускать свой шанс в этом деле, как бы мал он ни был.

* * *

Печальный вывод состоит в том, что в России при появлении инновационного спроса, благоприятной возможности для предпринимательской инициативы вопрос не решается с помощью частной предпринимательской инициативы, как это происходило и продолжает происходить в развитых экономиках. Отсутствие инициативы снизу или ее блокирование, когда она есть, вынуждает правительство брать на себя эту функцию, вместо того чтобы создавать условия для инициативы, регулировать рыночные экономические отношения. Если такая инициатива и возникает, то государство тут же стремится подавить ее или подмять под себя, даже если она вполне соответствует интересам государства. В результате создаются государственные корпорации на инновационных направлениях развития, вместо того, чтобы дать простор предпринимательской инициативе и помогать ей с помощью административных, законодательных и экономических рычагов.

Со временем это подавление экономической инициативы, инновационного предпринимательства, за редким исключением (Строгановы, Демидовы, которые, по сути, были частными проводниками империалистической экспансии государства, затем короткая эпоха бурного развития капитализма после реформ Александра II и Столыпина), вошло в автоматизм: не дозволено, а почему – потому что без государева соизволения. Самое печальное то, что этот принцип поддерживается не только, может быть даже не столько и не всегда самой властью, сколько менталитетом общества, привычным стереотипом поведения, исторической траекторией.

Засилие государства, неограниченность власти, ее бесконтрольность – традиционные черты, неизбежно, на каждом историческом этапе ведущие к бюрократизации управления, разбуханию аппарата, неэффективности. Смена модели управления, даже политического режима, казалось бы, должна вести к реорганизации, устраняющей эти явления. Отчасти так и происходит в непосредственный послереволюционный период, но очень скоро традиционный процесс бюрократизации возобновляется с еще большей силой. Так было после реформ Петра I и с особой выразительностью дважды в ХХ в. С одной стороны, самовластие и, следовательно, безудержная централизация власти, ее сосредоточение в руках властителя требует бюрократической опоры и обеспечения хоть какого-то движения управленческой информации снизу вверх и управляющих воздействий сверху вниз. С другой стороны, слой бюрократов, этих государевых служилых людей становится верной опорой авторитаризма, действующей власти, из рук которой получает соответствующие привилегии и стимулы к размножению.

В условиях государства «ордынского типа», модели авторитарной государственной власти могла ли возникнуть и утвердиться политическая культура, хотя бы среди правящей элиты, не говоря и об обществе в целом – вопрос риторический. Отсутствие политической культуры, неумение согласовывать стратегию и тактику, вырабатывать компромиссы, жертвовать частным ради общего со всей безобразной последовательностью проявились в эпоху двух российских революций ХХ в. И это до сих пор не стало уроком для политических сил страны.

Необходимо постепенно и целенаправленно изживать исторически обусловленные свойства национального менталитета и стереотипы поведения, воспитывать такие черты, как свободомыслие, предприимчивость, творческое и бережливое отношение к труду. Это ли не актуальная национальная идея – избавиться от тяжелого наследия тоталитаризма в национальном менталитете. Тем более, как показывает опыт предреволюционной попытки реанимации имперского национализма, с одной стороны, и послереволюционной пропаганды строительства нового общества на базе уничтожения старого – с другой, лозунг прославления прошлых достижений и успехов, как реальных, так и мифических, расслабляет, а мобилизуют энтузиазм и творческий потенциал как раз призыв к борьбе с недостатками прошлого, преодолению ошибок и созиданию нового.

Самое тяжкое наследие, которое оставила нам история России, это, пожалуй, отсутствие уважения к человеку, не к людям вообще, а к каждому отдельному и конкретному человеку как к личности, кем бы он ни был. Это важнейшее условие социокультурного и социоэкономического развития, всякого движения вперед. Это основа для создания эффективной и независимой судебной и правоохранительной системы, благоприятного инвестиционного климата, институтов защиты прав собственности и предпринимательства и всего того, о чем сейчас много говорится и мало делается. А между тем именно в этом корень проблемы, а не во многих более частных вопросах типа всяческих реорганизаций, модернизаций и т.п. Первое, что необходимо сделать, это осознать проблему и реальное положение вещей.

Литература

1. Ключевский В.О. Литературные портреты. – М.: Современник, 1991. – 463 с.

2. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. – М.: АСТ, 2011. – Код доступа: http://royallib.com/book/kostomarov_n/russkaya_istoriya_v_gizneopisaniyah_ee_glavneyshih_deyateley.html

3. Солженицын А.И. Красное колесо. – Код доступа: http://eknigi.org/belletristika/27757-aleksandr-solzhenicyn-krasnoe-koleso.html

4. Соловьёв С.М. История России с древнейших времен. – Код доступа: http://azbyka.ru/otechnik/Sergej_Solovev/istorija-rossii-s-drevnejshih-vremen/

5. Церковная реформа Петра I / Русская историческая библиотека. – Код доступа: http://rushist.com/index.php/tutorials/plat-tutorial/199-plat-tut-113

6. Hofstede G. Cultural consequences: Comparing values, behaviors, institutions and organizations across nations. – Beverly Hills (Cal.): Sage Publ., 2001.

Новый российский капитализм: Институционализация коррупции

С.Ю. Барсукова

Барсукова Светлана Юрьевна – доктор социологических наук, профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

В наиболее общем виде коррупцию можно определить как использование служебного положения в личных целях. Экономисты трактуют коррупцию как проявление рационального поведения эгоистичных автономных агентов, реализующих свои интересы в условиях ограниченности ресурсов. Существует консенсус по поводу негативного влияния коррупции на темпы экономического роста.

Определений коррупции довольно много, но все они акцентируют два момента: коррупция есть, во-первых, «переключение» от общественного (ресурсов, мотивов, целей) к частному и, во-вторых, это «болезнь», девиация. То есть определения коррупции апеллируют к представлению о жестком разделении приватной и публичной сфер в процессе перехода, как писал М. Вебер, от матримониальной структуры власти к рационально-легальной, и основаны на нормативном подходе.

Однако в России оба эти признака не проявляются: границы между приватной и публичной сферами размыты, нет традиции «главенства закона», а участие в коррупционной практике стало для населения нормой жизни. Историческим наследием коммунистического периода явилось восприятие власти как самого надежного способа личного обогащения. Поэтому ряд авторов считает, что понятие «коррупция» принципиально неприменимо к посткоммунистическим странам [27; 20].

Рост коррупции² в современной России кажется парадоксальным на фоне усиления антикоррупционной риторики политической элиты. Между тем это противоречие лишь кажущееся. Формирование государственно-корпоративного капитализма связано с усилением влияния чиновников на бизнес, а значит и с ростом коррупции. Однако желание хорошо выглядеть в глазах международного сообщества и собственного народа заставляет правящую элиту усиливать антикоррупционные разоблачения. Кроме того, обостряется борьба между группами влияния за доступ к властным ресурсам, и антикоррупционная кампания становится легитимной формой устранения конкурентов.

Культурная укорененность коррупции

Российская коррупция является культурно оправданным и рутинным явлением. Многие граждане считают коррупцию не девиацией, а нормой. В 2005 г. лишь 13% россиян выражали активное неприятие коррупции, а 53,2% были готовы дать взятку представителю органов власти (опрос 2005 г., репрезентативная общероссийская выборка, N = 3100) [6, с. 55]. Решение повседневных проблем с помощью взятки стало социальной нормой. Укорененность российской коррупции в культуре связана с рядом обстоятельств.

Во-первых, в России широко распространена практика одаривания. Граница между взяткой и подарком весьма условна. Подарки придают деловым контактам «тепло человеческих отношений» [5]. Администрация лечебных и образовательных государственных учреждений относится к этому лояльно, считая подарки формой компенсации низкой заработной платы своих сотрудников. Так же лояльно в советский период относились к воровству работников, считая это формой дополнительного заработка.

Во-вторых, в России крайне важны неформальные обязательства помогать родственникам и друзьям. Чиновник оказывается зажатым между формальными требованиями «беспристрастности» и неформальными нормами покровительства. Общество осуждает коррупционеров, но еще больше оно не одобряет тех, кто не помогает другу или родственнику, называя их «слишком принципиальными». В универсалистских обществах с жестким разделением приватного и публичного и безусловным приоритетом законов говорят: «Человеку нельзя доверять, потому что он всегда окажет преференции своим друзьям». В партикуляристских же обществах, где грань между приватным и публичным размыта, а дружеские отношения приоритетнее законов, существует другая логика: «Нельзя верить тому, кто не поможет другу» [26].

В-третьих, россияне не приемлют коррупцию в высших эшелонах власти, но весьма снисходительны к злоупотреблениям чиновников среднего и низшего звена. Коррупция низового уровня воспринимается людьми как «пространство возможностей» для быстрого и относительно недорогого урегулирования бытовых и мелких деловых проблем. Решение этих вопросов по закону кажется слишком хлопотным и затратным. Многие считают, что отмена коррупции на низовом уровне осложнит их жизнь.

В-четвертых, со времен СССР люди знали, что политическая жизнь страны полна лицемерия и неподконтрольна обществу. Постсоветская политическая коррупция, несмотря на возникшую многопартийность, воспринимается как привычное явление.

Об укорененности коррупции в культуре говорит и то, что ее юридическое определение может не совпадать с границей морально осуждаемого поведения. Люди способны осудить действия, в которых по закону нет состава преступления, и, наоборот, оправдать поступки, трактуемые законом как коррупция.

«Ко мне в роддоме прямо в палату пришла медсестра и объяснила, что по их традиции папа должен за девочку дать 300 рублей, а за мальчика 500. Говорит, что это не обязательно, если денег в семье нет, но желательно, все так делают. Я мужу сразу позвонила, чтобы деньги в красивый конверт положил. Ни он, ни я не возмутились. Если по закону судить, это вымогательство денег, но по совести они правы. У них зарплата маленькая, им тоже жить надо» (юрист, 28 лет).

Взятка в России является не только способом обогащения, но и элементом корпоративной этики. Чиновники берут взятку не только исходя из корыстных побуждений, но и желая продемонстрировать лояльность корпоративным нормам, не прослыть «белой вороной». Отказ от взяток может восприниматься как разрыв с корпоративной культурой.

«Чтобы ни говорили, но в милицию идут идеалисты, которые реально хотят людям помогать. Я когда начинал свою карьеру, думал, что на мне взятки закончатся. Но дальше два варианта – либо система тебя выплюнет, либо перемелет. Начинаешь себя уговаривать, что играть по общим правилам, брать по мелочам, с начальством делиться – это вроде платы за то, чтобы оставаться в системе и иметь возможность людям помогать. Потому что если меня под каким-то предлогом выгонят, я же ни одного бандита больше не остановлю» (сотрудник полиции, 37 лет) [12].

Коррупция в постсоветский период: Виды, масштаб, динамика

Реформа, начавшаяся при М. Горбачёве, была нацелена на модернизацию социализма с помощью ограниченных рыночных новаций. Лозунгом реформы в конце 1980-х годов был «социализм с человеческим лицом». Этот подход оказался неэффективным. В 1990-е годы, когда началась активная рыночная реформа, ее главным механизмом стала приватизация.

При этом ожидалось снижение коррупции, поскольку исчезли основные причины, ее порождающие. Первая причина – дефицит товаров и услуг, преодолеваемый с помощью взятки. «Блат» стал альтернативной системой доступа к дефициту через сеть неформальных контактов. Вторая причина советской коррупции – запрет на предпринимательскую деятельность. Взятками «подпольные предприниматели» откупались от репрессий. Реформа дала возможность открыто заниматься бизнесом, подпольные капиталы были легализованы. Однако коррупция не сократилась, а выросла и стала более разнообразной.

В постсоветский период возобладали следующие виды коррупции:

– неформальные платежи, сопровождающие отношения власти и бизнеса («деловая» коррупция);

– подношения населения в сфере образования, здравоохранения, правопорядка, судопроизводства и пр. («бытовая» коррупция);

– платежи за заключение сделок между компаниями (откаты);

– лоббирование интересов бизнеса через теневое финансирование партий и политиков («политическая» коррупция) [21; 13; 18].

Что касается количественных оценок, то, по данным Transparency International, индекс восприятия коррупции (Corruption Perceptions Index – CPI) в России составлял в 1998–1999 гг. 2,4. В 2010 г. ситуация ухудшилась, индекс составил 2,1. Нашими ближайшими соседями стали Папуа-Новая Гвинея и Таджикистан. Отметим, что такой индекс отнюдь не противоречит тому, что россияне вполне лояльно воспринимают бытовую, повседневную коррупцию. Отношение к деловой коррупции более негативное. Существует разрыв между «диагностикой» коррупции международными организациями, руководствующимися универсальным нормативным определением этого явления, и восприятием подобной практики непосредственными участниками [20].

Однако необходимо понимать: в опросах фиксируется не только коррупция, но и общее недовольство населения правящей элитой. Коррупция – это «дискурсная рамка» для предъявления претензий к власти. Почему именно коррупция? Потому что об этом говорит вся страна. Массмедиа заполнены репортажами о коррупционных скандалах, а недееспособность любого ведомства объясняется коррумпированностью чиновников. Утверждая, что власть коррумпирована, респонденты выражают недовольство ею, разочарование реформами. Говорят на том языке, которому их научили.

Что касается объема коррупционного рынка, то, по данным Фонда ИНДЕМ, в 2001 г. на взятки в России ежегодно тратили около 37 млрд долл. (примерно 34 млрд долл. – взятки в сфере бизнеса, 3 млрд долл. – бытовая коррупция)³. Это составляло примерно половину доходной части российского бюджета. Опрос, проведенный в 2005 г., показал, что сумма взяток в сфере бытовой коррупции почти не изменилась, зато в сфере деловой коррупции она выросла в 10 раз (с поправкой на инфляцию – примерно в 7 раз), достигнув 316 млрд долл., причем взятки регулярно платят примерно 80% всех фирм⁴. Объем взяток превысил доходную часть российского бюджета почти в 2,5 раза.

Исследователи коррупции, расходясь в абсолютных оценках, единодушны в том, что коррупция в России растет. При этом так называемая «бытовая коррупция», связанная с обслуживанием населения, практически стабилизировалась в первой половине 2000-х и даже немного сократилась за период 2005–2010 гг. в связи с возросшими рисками в ходе антикоррупционной кампании. Сегменты бытовой коррупции имеют различную динамику: растет коррупция в дошкольных учреждениях и автоинспекции, тогда как коррупция вокруг призыва на военную службу, наоборот, сокращается. В целом на рынке бытовой коррупции доминирует высшее образование и дорожная полиция. Наименее коррумпированы государственные органы, связанные с социальными выплатами и пенсиями.

Если бытовая коррупция немного сокращается, то деловая коррупция в последнее десятилетие заметно выросла. Не население, а бизнес является главным субъектом коррупционных отношений.

Усиление антикоррупционной борьбы как признак кризиса власти

Усиление антикоррупционной борьбы в России в последние годы – это проявление не оздоровления системы, а кризиса власти, ее неготовности к реформированию для адекватного ответа на новые экономические и социальные вызовы.

С одной стороны, наверху растет понимание декоративности выстроенной «вертикали власти». Коррупция делает невозможным проведение макроэкономической политики государства, поскольку коррумпированные звенья системы управления искажают передаваемую информацию и подчиняют реализацию намеченных целей собственным интересам.

С другой стороны, власть нуждается в чрезвычайных мерах для поддержания доверия населения, в ярких антикоррупционных шоу. Объектами разоблачений становятся самые нелюбимые населением ведомства (например, полиция). Показателен скандал вокруг хищений государственных средств фирмой «Оборонсервис», деятельность которой курировали непосредственно в Министерстве обороны⁵. Скандал привел к отставке министра обороны А. Сердюкова. При общей нелюбви россиян к представителям власти (что не распространяется на Путина, который воспринимается не как бюрократ, а, скорее, как «отец нации»⁶), это был один из самых нелюбимых министров. Именно ему народ приписывал «развал армии». Коррупционные разоблачения в Министерстве обороны отодвинули на задний план проблемы, нерешенные и появившиеся в ходе реформы армии.

Наконец, рост числа коррупционных разоблачений свидетельствует о резком усилении конкуренции за доступ к властным ресурсам, за место во власти. Это связано с тем, что окончательно сформировалась система, при которой властный ресурс является главным фактором экономического успеха. Обвинение в коррупции стало одним из распространенных способов борьбы с конкурентами.

Рост числа коррупционных скандалов в современной России напоминает последние годы советской системы. Тогда были преданы гласности многие коррупционные дела, касающиеся представителей властной элиты. По замыслам команды М. Горбачёва, такие разоблачения должны были свидетельствовать о готовности власти к самоочищению, укрепить ее авторитет в глазах народа. Эффект получился обратный. Демонстрация коррупционных схем внесла значительный вклад в разрушение СССР.

Россия в очередной раз погрузилась в «борьбу с коррупцией». Но сейчас она имеет историческое своеобразие. На излете СССР коррупционные скандалы компрометировали советский строй и расчищали путь к рыночной экономике. Теперь же они воспринимаются как свидетельства недостаточного контроля со стороны государства и обосновывают необходимость расширения полномочий прокуратуры и силовых ведомств, ужесточения репрессий. Антикоррупционная кампания легитимирует установление жесткой моноцентричной власти – для выхода из политического кризиса.

Риск разоблачений повышает значимость личной преданности и лояльности при формировании управленческих команд, что снижает ценность профессионализма. Политические институты и управленческие структуры погружаются в неопатримониальную реальность, свойственную многим развивающимся странам Африки и Латинской Америки [8; 22].

Было бы несправедливо утверждать, что борьбы с коррупцией совсем не ведется. Но ее целями являются: уничтожение политических и экономических конкурентов, ротация чиновничьих команд, улучшение имиджа в глазах международного сообщества, поддержание доверия общества к власти. Анти-коррупционные кампании не меняют сущности отношений власти и бизнеса, но способны улучшить положение страны в международных рейтингах.

Смена модели: Переход от олигархического к государственно-корпоративному рынку

Несмотря на демонстративную антикоррупционную кампанию, деловая коррупция в стране растет, меняется ее характер. В чем главная причина этого? Принципиальный ответ состоит в следующем: рост коррупции в России связан со сменой модели рынка.

Нет единого стандарта рынка как антитезы плановой экономике. Рынок – это не платиновый метр, который хранится в Париже под стеклянным колпаком. Есть континуум «рынков» в виде многообразных институциональных сочетаний власти и бизнеса [14]. Огрубляя, можно назвать три: конкурентный, олигархический и государственно-корпоративный рынки. Во всех этих моделях государство выполняет традиционные обязательства (поддержание правопорядка, защита границ, налоговая монополия), но отношения с бизнесом строит на принципиально разных основаниях.

В начале «перехода к рынку» в России реформаторы в качестве цели декларировали построение конкурентного капитализма. В этой модели государство создает и совершенствует институты как универсальные правила, стимулирующие конкуренцию, минимизируя непосредственную включенность чиновников в принятие предпринимательских решений и перераспределение ресурсов, за вычетом социальных трансфертов. Трудно сказать, насколько искренне первые реформаторы (такие как Е. Гайдар) верили в возможность ее реализации на российской почве. Но вышло все иначе: вместо конкурентного рынка был построен рынок олигархический.

Олигархический капитализм в 1990-е годы в России означал:

– доминирование крупных компаний (в том числе монополистов), которым государство дает карт-бланш на развитие в обмен на политическую поддержку;

– имитацию руководящей роли правительства в условиях «приватизации государства» крупными экономическими игроками.

Показательны знаменитые залоговые аукционы накануне переизбрания Б. Ельцина в 1996 г. Тогда правительство получило кредиты от крупных банков, предоставив в качестве залога крупнейшие промышленные предприятия страны, находящиеся в государственной собственности. И банкиры, и правительство понимали – никто возвращать кредиты не станет. Была неформальная договоренность: если на президентских выборах победит Б. Ельцин, то банкирам отдадут эти предприятия как залоговое имущество. А если победит представитель партии коммунистов, то и предприятия не отдадут, и кредит не вернут. То есть банкиры потеряют все. Эти залоговые аукционы являлись, по сути, раздачей олигархических мандатов тем, кто готов был вложиться в поддержание власти Б. Ельцина. У бизнеса покупалась политическая поддержка. Предоставив ее, крупнейший бизнес и стал государством.

Государственно-корпоративный капитализм построен по другой схеме:

– растет влияние государства в решениях, принимаемых рыночными агентами. Государство фокусируется не на поддержании универсальных институтов конкуренции, а на создании правил (формальных и неформальных) подчинения бизнеса государству;

– делается ставка на рост экономики на базе ограниченного круга отраслей («стратегические отрасли»), где патронаж государства («возвращение командных высот») достигается за счет ограничения предпринимательской свободы;

– крупные корпорации становятся зависимыми от решений власти, которые обосновываются не экономической рациональностью, а «национальными интересами».

Олигархический капитализм 1990-х в 2000-е годы постепенно трансформировался в государственный. Именно этот сдвиг определил рост коррупции и изменение ее качества [9].

В каких формах это происходит? Есть формальные и неформальные способы построения государственно-корпоративного капитализма. Формальные: конвертация задолженности в государственные пакеты акций; реструктуризация задолженности перед государством путем залога пакета акций; акции в обмен на государственные инвестиции; приобретение акций на свободном рынке.

Неформальные: занижение тарифов государственных монополий для «патронируемого» бизнеса; избирательное правосудие, когда все большую роль играет не «буква», а «дух закона» (интерпретация закона с позиции «национального интереса» усиливает зависимость бизнеса от власти); передача госзаказов узкому кругу «своих» фирм при формальном соблюдении конкурсных условий.

Идеологическая установка власти федерального и регионального уровней на «сильное государство», понимаемое в национал-консервативной, а отнюдь не в либеральной традиции, формирует систему ожиданий бизнеса и его готовность либо эмигрировать, либо «лечь под государство».

Парадокс в том, что параллельно протекают два, казалось бы, взаимоисключающих процесса. С одной стороны, растет формальное и неформальное влияние государства на крупный бизнес. С другой стороны, часть государственной собственности по заниженной цене и совершенно непрозрачным схемам переходит в частные руки, происходит необъявленная «приватизация» активов государственной собственности в пользу персон, близких к власти.

Как это отразилось на коррупции?

Изменения характера коррупции в России в связи со сменой модели капитализма (сравнение ситуации в 1990-е и 2000-е годы)

Сравним причины и механизм коррупции в России в 1990-е и 2000-е годы.

Первое. Коррупция становится более централизованной. Вымогательства 1990-х годов были интенсивными, но децентрализованными. Децентрализованная коррупция – это типичная для слабых государств форма коррупционных отношений, когда предприниматель вынужден искать каналы подкупа относительно самостоятельных государственных агентов. При режиме В. Путина коррупция приобрела более централизованный характер, когда выход на «ключевые» уровни коррупционных пирамид избавляет от поборов, исходящих от нижестоящих чиновников.

Если коррупция гнездится на низовом уровне, то у предпринимателя есть пространство для маневра – не удалось «решить вопрос» с одним бюрократом, можно попытаться договориться с другим. Такой «рынок» коррупционных услуг снижает размер взятки. При централизованной коррупции решения, от которых зависит бизнес, принимаются на высоком уровне и очень ограниченным кругом лиц. Чем значимей должностное лицо, тем сложнее найти ему альтернативу. Централизация коррупции привела к конкуренции за покровительство высоких начальников. Доступ к ним ограничен, что ведет, с одной стороны, к сокращению числа взяток, но с другой – к увеличению их размера.

Конечно, для разных бизнес-проектов уровень решения проблем различается. В одних случаях это могут быть федеральные чиновники, в других – региональные или городские. Речь идет о коррупционном альянсе с руководителями государственных служб, которые в силу должностных полномочий могут создавать для бизнеса особые преференции, т.е. возможность получать дополнительные доходы и делиться с чиновниками.

Централизация коррупции происходит на фоне политики «наведения порядка», антикоррупционной борьбы. Очевидно, что наиболее вероятными кандидатами на разоблачения станут (и становятся) низовые работники. Чтобы обезопасить себя, они вынуждены «брать в долю» начальство, что повышает уровень принимаемых решений и ведет к росту коррупционных платежей. Впрочем, централизация коррупции больше касается среднего и крупного бизнеса. Малый бизнес, неспособный коррумпировать высоких чиновников, по-прежнему откупается от множества мелких представителей государства [23].

Борьба с централизованной коррупцией ведется либо чисто формально и захватывает только нижние этажи коррупционной пирамиды, либо вырождается в противоборство разных групп («молодые коррупционеры» против «старых коррупционеров», таможенники против прокуратуры и т.д.). Переходя от партикуляристской системы власти к универсалистской, Россия достигла лишь стадии «конкурентного партикуляризма», где действуют разные команды бюрократов, связанные с разными бизнес-группами [20, с. 310]. Антикоррупционные кампании являются инструментом такой борьбы.

Второе. Коррупция институционализируется, т.е. превращается в неформальный институт защиты прав собственности. На смену одноразовым коррупционным контактам бизнеса и власти пришли устойчивые схемы их сотрудничества, сформировались теневые альянсы административного и финансового капитала [24; 3]. Чиновники не вымогают взятки, они работают «в доле» с бизнесом, обеспечивая возможности развития. Институциональная коррупция удобнее, чем неупорядоченная и массовая практика поборов, поэтому бизнес, платя все больше, все меньше склонен к протесту: стабильность системы примиряет с ее неэффективностью. Это типичная институциональная ловушка, когда система неэффективна, но устойчива.

«Да, у нас коррупция. Но вы спросите меня, хочу ли я проснуться завтра, и чтобы ее не было. Я вам честно скажу – не знаю. С одной стороны, любопытно было бы на это посмотреть. Но, с другой стороны, что я делать буду? Вся схема бизнеса будет порушена» (совладелец фирмы по импорту бытовой техники, 44 года).

Третье. Коррупция от «рыночной» смещается к «клановой». Если с помощью «рыночной» коррупции решают вопросы те, кто может заплатить, то «клановая» оставляет такую возможность только для «своих» [25]; коррупционный канал открыт для людей «со связями» по критерию происхождения, родства, привязанности. С остальными ведется показательная антикоррупционная борьба. В России самый надежный способ быстрого обогащения, не считая бизнеса в нефтегазовой отрасли, госзаказы. В круг бизнесменов, получающих самые крупные государственные заказы, входят родственники, партнеры по спорту или просто друзья высокопоставленных чиновников. Власть выдает карт-бланш на быстрое и гарантированное обогащение только «своим» на условиях теневого участия в прибыли.

«Это все пустые слова про принципиальных, которые взятки не дают. Они бы дали, да у них не берут. Все сейчас боятся и берут только у своих, поэтому так ценится адвокат, через которого можно судье дать. Высокий гонорар у адвоката – это почти всегда признак, что у него есть канал для “заноса” денег» (адвокат, 51 год).

«У нас давно не взятки дают, а доходами делятся. Улавливаете разницу? Делиться можно только со своими, и войти в круг “своих” – это труд и везенье в одном флаконе. Взятки – это так, по мелочи…» (совладелец агрохолдинга, 34 года).

Четвертое. Меняется роль чиновника. В 1990-е годы законы часто были неадекватными хозяйственным условиям, противоречивыми, с огромными «дырами». Часть законов сохранилась с советских времен, часть была переписана с западного законодательства как «законы на вырост». Коррупция обслуживала развитие бизнеса в условиях нормативного плюрализма и множественных правовых «дыр». Любого предпринимателя могли осудить за нарушение какого-то закона. Это было время «плохих законов», и чиновник за взятку проводил бизнес по «минному полю», помогал «поймать рыбку в мутной воде». Коррупция увязывала неадекватные законы с реальными возможностями и потребностями бизнеса.

В 2000-е годы ситуация изменилась. Законы стали «хорошими», т.е. в них меньше «дыр», и бизнес вполне может обойтись без помощи чиновника, работая в соответствии с законом⁷. В этой ситуации чиновники начали торговать не «буквой», но «духом» закона, взяв на себя роль интерпретаторов законов с позиций национальных интересов

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Примеры, в основном, почерпнуты из работы Н.И. Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Источников для подобного анализа, на самом деле, невероятное множество. Вся великая русская литература представляет нескончаемое повествование о человеке в условиях российской действительности. Здесь есть все: от острых социальных картин (практически вся классическая литература) и социально-политической публицистики Герцена и Салтыкова-Щедрина до конкретных описаний нравственности и культуры, актуальных и сегодня (например, Мамин-Сибиряк, «Сибирские рассказы» и др. или Мельников-Печерский, «Медвежий угол» и др.).

Вернуться

2

Интервью, на основе которых написана статья, проводились в рамках различных проектов в период 2001–2010 гг. при поддержке Научного фонда Высшей школы экономики, Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) и по заказу бизнес-ассоциаций. Проекты посвящены специфическим проблемам взаимоотношения власти и бизнеса (таможня, арбитраж, контрафакт, финансирование выборов, пр.). Несмотря на тематическое разнообразие, они неизбежно затрагивали проблему коррупции, ее качественной и количественной динамики. Кроме интервью, анализировались материалы СМИ, данные статистики.

Вернуться

3

См.: Диагностика российской коррупции. – Режим доступа: http://www.anti-corr.ru/awbreport/index.htm

Вернуться

4

См. Барсукова С.Ю. Коррупция: Научные дебаты и российская реальность. – Режим доступа: http://pandia.ru/text/78/249/85683.php

Вернуться

5

Акционерное общество «Оборонсервис» – коммерческая организация, созданная в 2008 г. для выполнения хозяйственных функций, связанных с деятельностью Министерства обороны России. 100% в уставном капитале «Оборонсервиса» принадлежит Министерству обороны РФ. Осенью 2012 г. разразился крупный коррупционный скандал. Сотрудники «Оборонсервиса» в тандеме с чиновниками из Министерства обороны создали мошенническую схему реализации непрофильных военных активов. Выбирались наиболее ликвидные и престижные объекты, затем в эту недвижимость вкладывались огромные бюджетные средства, после чего имущество продавалось по существенно заниженным ценам аффилированным с «Оборонсервисом» коммерческим структурам. По данным на июль 2013 г., предполагаемый ущерб составляет более 6 млрд руб. О масштабе доходов участников коррупционной схемы говорят детали: например, один из арестованных готовился к юбилею, где для него должна была петь Дженнифер Лопес (см.: «Друг» Сердюкова готовился к побегу: Новости сегодня. – Режим доступа: http://flb.ru/info/53023.html).

Вернуться

6

В Google на запрос «отец нации Путин» появляется множество ссылок. Это устойчивое сочетание, которым пользуется преимущественно оппозиционная пресса. В использовании этого выражения есть два подтекста: с одной стороны, «отцом нации» в советской истории называли Сталина и, перенося это выражение на Путина, подчеркивают авторитарный характер его власти; с другой – в этом клише присутствует ирония по поводу того, что президент лично вникает во все мелкие вопросы. Например, когда 25 апреля 2013 г. В. Путин в прямом эфире отвечал на вопросы россиян, девочка с Дальнего Востока попросила построить детскую площадку. Путин еще не закончил пресс-конференцию, а региональные власти уже начали по его приказу строительство. Участники прямого эфира, услыхав это, зааплодировали (см.: «Путин преподнес себя как Отца Нации»: Иностранные СМИ о прямой линии с Владимиром Путиным. – Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/2179320). Даже развод В. Путина в СМИ комментировали как подрыв его образа «отца нации».

Вернуться

7

Очевидно, что хорошие и плохие законы – понятие дискуссионное. Оценки законов различаются с точки зрения участников рынка, населения, государственных ведомств. В данном случае признаками «хороших» законов являются их внутренняя непротиворечивость, согласованность с другими законодательными нормами, а также посильные для бизнеса издержки, связанные с их выполнением.

Вернуться