Экономические и социальные проблемы России №1 / 2015 Культурные и религиозные традиции в современной экономике

Введение

Влияние культурных и религиозных факторов на экономику является, если можно так выразиться, бескрайней проблемой, привлекающей внимание многих поколений представителей различных отраслей знания. Нет сомнения в том, что в современном мире, где процесс глобализации приводит к тому, что представители различных религий и культур находятся в едином социально-экономическом пространстве, эта проблема приобретает особую значимость. Сегодня считается общепризнанным, что экономика связана с культурой, причем не только по направлению: от культуры к экономике, но и в обратном – от экономики к культуре.

Культурный контекст важен и при формировании наших представлений о функционировании экономической системы и хозяйственном поведении индивидов. В конечном счете, признается, что культура «присутствует» в экономической науке (проблематика ценности, индивидуального и общественного, социального капитала и т.д.). При этом остаются и принципиальные методологические расхождения между экономическим подходом в его современном понимании, делающим упор на индивидуальном рациональном поведении, и подходом с точки зрения культуры, который «подчеркивает роль группы, общих ценностей и кооперативного поведения»¹.

Несмотря на тенденцию «очищения» экономической науки (теории) от всякого рода внешнего влияния (культурных, религиозных, этических и других факторов), великие экономисты, начиная от А. Смита и кончая многими современными авторами, признавали культурный контекст экономической науки. Следует упомянуть, например, Й. Шумпетера, который в фундаментальном труде «История экономического анализа» скорее показал невозможность рассмотрения экономической науки вне культурного, исторического и социального контекстов, нежели дал историю развития методов и инструментов исследования экономики, что предполагает название работы².

Конечно, существует проблема определения: культуры и культурных факторов, с одной стороны, и экономики, – с другой. В данном случае эта проблема сознательно обходится и молчаливо предполагается, что культура представляет собой некий набор убеждений, верований, обычаев, ценностей и норм, и практик, свойственных некоей группе (как угодно большой или малой), а экономика – это все то, что связано с производством, распределением и потреблением благ. При таком представлении о культуре к ней могут быть отнесены и религиозные факторы. Однако они были обозначены в названии сборника для того, чтобы подчеркнуть направленность предлагаемых материалов.

Проблема взаимного влияния культуры в ее широком понимании и экономики имеет множество измерений: от философско-религиозного до экономико-теоретического, конкретно-экономического и управленческого³. Материалы, представленные в сборнике, можно отнести к последним. Более того, в соответствии со спецификой научно-аналитических обзоров, целью было дать представление о состоянии современных исследований в той или иной области, причем почти во всех материалах акцент сделан на конкретные, в ряде случаев, социологические исследования. Исключением является обзор, посвященный экономическим аспектам социальной концепции Русской православной церкви, хотя и в нем «конкретность» присутствует при анализе оценок этой концепции специалистами.

Интерес к социальной концепции РПЦ и ее экономической составляющей вполне естественен уже в силу той роли, которую церковь играет в нашем обществе. При этом следует иметь в виду, что история РПЦ, с одной стороны, и специфика православной богословской традиции – с другой, сделали чрезвычайно сложной проблему выработки социальной концепции и привели к тому, что ее отдельные положения оказались не всегда согласованными. Именно эти неоднозначные моменты и стали предметом рассмотрения в данном обзоре.

Три обзора: «Азиатский менеджмент: Конфуцианское наследие и современность», «Исламские финансы и перспективы исламского банкинга в России» и «Благосостояние: Буддистское измерение» рисуют картину влияния неевропейских (азиатских) культурно-религиозных факторов на экономику. Подобный географический выбор представляется не только интересным, но и оправданным уже в силу масштабов той части мира, которая связана с конфуцианством, буддизмом и исламом. Безусловно, речь идет не об исчерпывающем освещении современного состояния соответствующих исследований, а лишь об обращении к некоторым специфическим, но важным и интересным аспектам.

Не обойдены вниманием авторов и современные дискуссии в Европе (на примере Франции), касающиеся сосуществования различных религиозных и культурных традиций в современном европейском обществе. Конечно, проявление религиозности в поведении людей на рабочем месте – это лишь одна из многих сторон более общей проблемы, но, возможно, в наибольшей степени имеющей экономическую составляющую, поскольку в конечном счете от того, как предприниматели и сотрудники относятся к проявлению религиозности на рабочем месте и как взаимодействуют представители различных религий, зависит экономическая эффективность их деятельности.

Религиозные факторы влияют не только на поведение экономических агентов, но и на поведение людей, на национальном уровне принимающих политические и правовые решения, влияющие в числе прочего на бюджетную политику. Лоббирование интересов представителей различных религиозных групп, конечно же, не новое явление. Но в связи с реформой здравоохранения в США, которая предполагает принятие соответствующих законов и, как следствие, изменения в бюджетной политике, это лоббирование получило новый импульс и приобрело новые формы. Представители некоторых религиозных общин посчитали, что правительство, вменяя в обязанность работодателям обеспечивать своих сотрудников страховками определенного типа, в ряде случаев заставляет оплачивать медицинские услуги, которые противоречат их религиозным нормам. Часть населения, которая видит в реформе посягательство большого государства не только на право граждан свободно распоряжаться собственными средствами, но и на их религиозные чувства, стремится противостоять этому.

В заключение хочу подчеркнуть, что представленные материалы следует рассматривать как некоторую зарисовку состояния современных исследований влияния культурных и религиозных факторов на экономику. Мы надеемся в будущем еще вернуться к этой теме, тем более что интерес к ней не ослабевает.

Н.А. Макашева

Религиозный фактор и социально-экономическое развитие

О.Н. Пряжникова

Ценности общества, распространенные в той или иной культуре, традиционно рассматриваются в качестве одного из факторов экономического развития. Составляя сущностную основу неформальных институтов, определяющих особенности процесса взаимодействия между людьми, ценности и нормы поведения формируются в значительной степени под влиянием господствующей в обществе религиозной традиции.

Подход к изучению хозяйства как эволюционирующей системы, предполагающий анализ не только экономических, но и не-экономических факторов (этических, психологических, правовых) был впервые предложен представителями немецкой исторической школы. Развивая эту теорию, М. Вебер и В. Зомбарт пришли к выводу, что религиозные системы играют очень важную роль в генезисе экономических систем. Описание процесса эволюции социально-экономической среды под влиянием протестантской этики мы находим у М. Вебера: «один из конституционных компонентов современного капиталистического духа… и всей современной культуры, – рациональное жизненное поведение на основе профессионального призвания – возник… из духа христианской аскезы», которая «перемещалась… в профессиональную жизнь и приобретала господство над мирской нравственностью, она начинала играть определенную роль в создании… современного хозяйственного устройства… формируя… жизненный стиль» каждого отдельного человека [Вебер М., с. 205–206].

В архаических обществах религия и экономика представляют собой две составляющие единого целого⁴. В процессе социально-экономического развития религиозные ценности, определяя принципы и этику ведения хозяйственной деятельности людей, оказывали значительное влияние на экономические результаты человеческой деятельности. В наши дни процессы секуляризации ослабляют влияние религии в обществе. В странах Западной Европы участие людей в религиозных практиках сокращается. Однако все чаще ставится под сомнение вывод о том, что сокращение участия в религиозных практиках и снижение влияния церковных институтов приводит к снижению влияния на поведение людей ценностей, сформировавшихся в рамках той или иной религиозной традиции. Очевидно, что исторически доминировавшая в обществе религия всегда оставляет отпечаток в культуре и таким образом влияет на формирование отношений людей, даже если они нерелигиозны.

В данной работе рассматриваются результаты новейших теоретических и эмпирических исследований российских и зарубежных специалистов, затрагивающих вопросы влияния религиозной традиции на формирование уникальных характеристик социально-экономических систем, социального капитала, предпринимательской деятельности, а также взаимосвязь доминирующего вероисповедания и экономического роста.

Религиозный фактор и социально-экономическая модель

В настоящее время принято выделять следующие социально-экономические модели: англосаксонскую либеральную модель протестантского капитализма, западноевропейскую социал-демократическую модель католико-протестантского капитализма, дальневосточную патриархально-корпоративную модель конфуцианского капитализма, мусульманскую авторитарную модель. Само наименование этих моделей подчеркивает значимость религиозной традиции в качестве одного из факторов их формирования. Более того, существуют исследования, подтверждающие эту точку зрения. Так, анализируя результаты исследования голландского профессора Г. Хофстеде, посвященного типологии культур и их влиянию на формирование ценностей трудовой культуры, В.В. Липов указывает на очевидную «связь между религиозными ценностями, особенностями национальной деловой культуры и соответствующими социально-экономическими моделями» и соотносит их с доминирующими в разных странах конфессиям [Липов В.В., 2005, с. 58].

Исследование Г. Хофстеде⁵, дополненное М. Минковым и Г.Я. Хофстеде, посвящено определению ценностных установок работников и студентов в 76 странах по следующим характеристикам: 1) дистанцированность власти отражает степень неравенства людей при принятии решений; 2) индивидуализм – предпочтение опираться на собственные силы, заботясь о себе и своих близких; 3) маскулинность / фемининность отражает распределение эмоциональных ролей между мужчинами и женщинами и показывает насколько в культуре ценится целеустремленность, героизм; 4) избегание неопределенности отражает склонность контролировать будущее и уровень толерантности к нетрадиционному поведению и идеям; 5) прагматизм или долгосрочная / краткосрочная ориентированность связаны с выбором фокуса внимания в действиях человека (будущее, настоящее или прошлое) – чем выше этот показатель, тем в большей степени общество склонно к иерархии, чем к равенству, к следованию коллективным интересам, а не интересам индивида, к этическому релятивизму и т.д.; 6) потворство желаниям – отражает в какой степени социальные нормы и самоконтроль ограничивают «практики получения удовольствия».

Используя данные, размещенные на сайте, посвященном исследованиям Г. Хофстеде⁶, мы рассчитали среднее значение данных показателей по группам стран: протестантские (Англия, Новая Зеландия, Дания, Норвегия, Финляндия, Швеция), католические страны Европы (Австрия, Бельгия, Ирландия, Испания, Италия, Португалия, Франция), католические страны Латинской Америки (Бразилия, Аргентина, Мексика, Колумбия, Венесуэла, Эквадор), православные страны (Болгария, Россия, Румыния, Сербия, Греция), страны конфуцианской традиции (Гонконг, Китай, Сингапур, Тайвань, Япония), исламские страны (Индонезия, Иран, Малайзия, Пакистан, Турция). Результаты сведены в табл. 1, в которой также приводятся показатели иудейского государства Израиль.

Таблица 1

Ценностные характеристики культур стран и преобладающие в них религиозные конфессии

Данные ценностные характеристики сформировались под влиянием доминирующей религиозной традиции, но влияние оказали также и другие факторы, такие как природные и климатические условия, исторический путь развития и т.д. В результате при ряде сходств мы видим расхождения ценностных установок культур европейских и латиноамериканских стран, возникших в рамках одной католической религиозной традиции. Значения этих показателей и их сочетания иллюстрируют уникальный набор ценностных приоритетов, определяющих особенности экономического поведения и экономического развития в той или иной культуре и формирующих конфессионально-цивилизационную специфику.

Так склонность к предпринимательству тесно связана с уровнем индивидуализма; показатель «потворство желаниям» является индикатором модели потребления; особенности и уровень рыночной конкуренции зависят от таких показателей, как дистанцированность власти, маскулинность / фемининность; прагматизм или долгосрочная / краткосрочная ориентированность влияет на склонность к сбережению. Предпочтение опираться на собственные силы (индивидуализм) можно связать со сформировавшимся в обществе отношением к перераспределению благ. Высокий уровень индивидуализма в протестантских странах (74), католических странах Европы (61) и Израиле (54) коррелирует с негативным отношением представителей этих вероисповеданий к перераспределению благ, по сравнению с отношением последователей других религий. Соответствующие предпочтения находят отражение в государственной политике перераспределения благ в странах разных культурных традиций [Guiso L. et al., 2006, p. 41, 43].

Процесс взаимодействия религиозной составляющей культуры и экономического развития приводит к равновесию социально-экономической среды, которое воплощается в социально-экономической модели и политическом устройстве общества. Подобной точки зрения придерживается, например, Г. Григориадис (см. табл. 2) [Grigoriadis T., 2013, p. 30].

Таблица 2

Либеральная / социальная демократия (США, Великобритания, Швеция, Дания, Норвегия, Финляндия, послевоенная Германия, Нидерланды) представляет собой протестантскую рыночную экономику, в которой институт регулярных выборов, широкие гражданские права и развитый частный сектор экономики дополнены предоставляемым государством социальным обеспечением.

Израильская модель регулируемого капитализма характеризуется менее интенсивным вмешательством государства в экономику по сравнению с практиками стран Западной Европы.

В основе государственного корпоратизма / клиентелизма находится институт конкурентных выборов и защита минимального набора гражданских прав (Бразилия, Испания, Италия, Франция, Бельгия, Австрия). Распространенная в данных странах система социального обеспечения во многом отражает социальные установки католической церкви.

Византийская олигархия (СССР, Россия, Украина, Болгария, Румыния, Сербия, Греция) предполагает наличие значительного государственного сектора в экономике, а также существование номинальных или реальных правил, регулирующих процедуру выборов. Государство регулирует экономику, а частный сектор институционально находится в зависимости от государства. При этом в обществе существует высокий спрос на общественные блага, что отражает сложившиеся в православной традиции организационные нормы, в рамках которых предпочтение отдается принципу иерархичности в ущерб прозрачности.

Экономическая система, названная Григориадисом предпринимательской аристократией (Иран, Турция, Египет, Индонезия, Малайзия), предполагает господство корпоративных элит как в частном, так и в государственном секторах, где ключевые руководители назначаются или напрямую, или с использованием иных процедур, но непосредственно государством [Grigoriadis T., 2013, p. 32].

В своих исследованиях Г. Григориадис и Б. Торглер рассматривают влияние религиозных норм и религиозной идентичности на формирование спроса на общественные блага и особенности их распределения. Так в странах протестантской и католической традиции местные органы власти обеспечивают производство общественных благ на основе социального контракта с гражданами. В странах же исламской и православной традиций обеспечение общественными благами воспринимается обществом как гарантия коллективного благосостояния и социальной справедливости, а административная эффективность определяется не способностью властей следовать данным обещаниям, а демонстрацией приверженности обязательствам бороться с бедностью и неравенством [Grigoriadis T., Torgler B., 2013, p. 30]. Так называемые коллективистские экономические системы, которые характеризуются высоким спросом граждан на общественные блага, присущи странам, где большинство населения являются приверженцами «коллективных» религиозных традиций – католицизма, православия и ислама.

Влияние религии на общественное устройство можно проследить во взаимосвязи религиозных норм и светских правовых актов, распространении религиозных ценностей и практик на бюрократические институты общества, а также в восприятии религиозных общин в качестве прототипа экономической системы, в соответствии с которым формируются экономическая среда и экономическая политика.

Анализируя религиозные общины как прототипы экономических систем, Г. Григориадис обращается к опыту православия и иудаизма. Принципы экономической жизни еврейских поселенцев в Палестине до создания государства Израиль – физический труд и стремление к самообеспечению в сочетании с безразличием к материальной выгоде, социально-экономическому статусу и политической власти – позже стали основополагающими для израильского общества, сделали возможным возникновение кибуцев и мошавов, а также определили особенности структуры общественных институтов Израиля.

Кибуц как модель организации предполагает добровольное членство (отсутствие частной собственности в кибуцах «компенсируется» правом выхода из него) и демократическую природу коллективных процедур, осуществляемых общим собранием всех взрослых членов кибуца. Важными характеристиками модели кибуца также является мониторинг и контроль на всех уровнях структуры, взаимодополняемость индивидуальных и коллективных интересов, эффективность каналов распространения информации, наличие обратной связи внутри коллектива, отсутствие какого-либо универсального централизованного набора правил распределения ресурсов внутри кибуцев. Этой модели присущ баланс между уравнительной системой перераспределения ресурсов и добровольным участием в коллективе. Несмотря на то, что члены общины с большей производительностью труда имеют меньше стимулов оставаться в ней, чем те, чья производительность ниже, в условиях равного потребления богатые кибуцы остаются привлекательными и для более производительных членов. В кибуцах им обеспечен оптимальный уровень экономической безопасности, в результате издержки выхода оказываются достаточно высокими. В некоторых кибуцах также существуют эффективные схемы поощрений наиболее продуктивных членов.

В кибуце главный стимул к труду традиционно связан с отношением к труду как к процессу самореализации. Такая трудовая этика мотивирует работников вносить вклад в благосостояние общины. Ответственное отношение к труду в общине объясняет устойчивость такой формы организации экономической и социальной жизни при отсутствии прав собственности и дифференциации материального вознаграждения. При этом исследователи полагают, что именно идеологические установки трудовой этики, а не следование принципам альтруизма, обеспечивают действенную взаимопомощь среди членов кибуца и его организационную целостность.

Прозрачная процедура голосования и необходимость поддержки 2/3 членов общины при принятии в нее новых членов демонстрируют пример сочетания принципов демократии и коллективизма. Это позволяет рассматривать кибуц как демократический религиозный коллектив и институциональный прототип общества, в основе которого лежат как взаимная поддержка, так и рыночные стимулы. Баланс интересов коммуны и частных интересов ее членов устанавливает верхний предел личных доходов и личной инициативы. Одновременно добровольность участия в кибуце устанавливает нижний предел управленческого контроля и корректирует дефекты иерархичной структуры.

По мнению Т. Григориадиса, кибуц предлагает институциональные и экономические основы, которые и сформировали модель социально-экономической системы государства Израиль. Она одновременно сочетает в себе черты коллективизма и индивидуализма, общинности и рыночных стимулов, государства всеобщего благосостояния и либеральной рыночной экономики, с четкой нацеленностью на политическое представительство интересов и защиту прав граждан всех слоев общества [Grigoriadis T., 2013, p. 10].

Анализируя социально-экономическое устройство русского православного монастыря как примера религиозной общины, Г. Григориадис указывает на тот факт, что в отличие от кибуца, представляющего собой институт коллективной демократии, русский православный монастырь представляет собой пример диктатуры как способа управления коллективом, так как не предусматривает возможности выхода из общины и закрепляет за наместником абсолютную власть в распределении ресурсов общины и установлении размера вклада каждого ее члена.

В процессе развития монастырей, роста их интеллектуального и политического влияния церковные принципы монастырского устроения были инкорпорированы в государственные структуры Византийского государства. Сущностные основы коллективных форм восточного православия получили свое оформление в конце XI – начале XII в. Они предполагали духовное развитие христиан внутри монастырской общины, при этом допуская возможность появления в ней харизматических личностей, которые могли бы стать ролевой моделью и для мирян. Организации жизни духовных лиц в Византии была свойственна иерархичность и харизматичное лидерство, а также практика духовного подвижничества и независимости от материальных благ.

Император Византии нес ответственность за благосостояние народа перед церковью, которая устанавливала этические стандарты административного поведения. Церковь осуществляла посредничество между феодальной элитой и государственными чиновниками с одной стороны и средним и низшим классами – с другой. Она доносила интересы народа до элит, пользуясь при этом государственными субсидиями для собственного выживания. В основе договора между императором и церковью (в отсутствие четкого разделения секулярных и духовных регламентаций) лежал обмен: церковь получала права собственности на материальные ресурсы и пыталась максимизировать их, а император – сакрализацию своей власти.

Сходная модель взаимоотношений религиозных и государственных институтов существовала в Киевской Руси и Московском княжестве. Во второй половине XIV в. был основан Троице-Сергиевский монастырь, который вскоре стал духовным центром русского православия. Регулярные паломничества в монастырь Великого князя Василия III и Ивана Грозного, как и предоставление монастырю имущественных и экономических привилегий, свидетельствовали о значимости легитимации власти духовными лидерами нации. Одновременно в монастыре формировалась иерархическая структура: настоятель, келарь, казначей, стряпчий и дьяки. В этой структуре настоятель обладает абсолютной властью распоряжаться собственностью монастыря, хотя при этом и он и другие члены общины лишены формальных личных прав собственности. Управленческий контроль на всех уровнях иерархии, семейные и экономические связи с дворянским сословием (в XVI веке 38% монахов были выходцами из класса землевладельцев), получение привилегий и льгот от московской власти, обеспечение монахов минимальными ресурсами для поддержания их существования стали экономической основой жизни православного монастыря [Grigoriadis T., 2013, p. 13].

Впоследствии в результате реформ Петра I и Екатерины II, российская православная церковь стала своего рода административной единицей, находящейся в подчинении главы государства. Она потеряла свое влияние в качестве автономного участника политической жизни России. При этом православие стало составляющей частью социальной и политической идентичности российского общества, а устройство экономики монастыря во многом нашло отражение в социально-экономической модели, утвердившейся в России.

Религия и социальный капитал

Религия тесно связана с социальным капиталом, понятием, введенным в научный дискурс П. Бурдье, определившим его как «агрегацию действительных или потенциальных ресурсов, связанных с включением в прочные сетевые или более-менее институциализированные отношения взаимных обязательств или признаний»⁷. Иными словами, социальный капитал представляет собой социальные связи, которые могут выступать ресурсом получения выгоды.

При этом религия в большей степени связана с когнитивным социальным капиталом, а не структурным. Когнитивный социальный капитал представляет собой нормы поведения и доверие, которое в свою очередь включает в себя общее доверие и доверие к институтам (полиции, правительству, церкви, средствам массовой информации и т.д.). Структурный капитал – это социальные сети, неформальные (связи между друзьями, родственниками, коллегами, соседями) и формальные (ассоциации и добровольные организации: профессиональные, религиозные, культурные и т.д.).

Рассматривая влияние религии на социальный капитал, важно подчеркнуть, что часто такие понятия, как религиозность, вера и духовность ассоциируются с такими понятиями, как солидарность, честность, щедрость, альтруизм, гуманность, благотворительность и т.д. Подчеркивая позитивное воздействие религиозности на социальный капитал, ряд исследователей утверждают, что люди, активно участвующие в жизни церковных общин, развивают отношения доверия, получают навыки гражданской активности, расширяют свои коммуникации благодаря возникающим в процессе развития общин социальным сетям⁸.

Вместе с тем религиозная активность может сокращать время, которое могло бы быть использовано для другой деятельности, например, участия в волонтерских кампаниях вне церкви. Отрицательное воздействие религиозности на социальный капитал может возникать по причине того, что вовлеченность в одну из религиозных групп может способствовать снижению толерантности по отношению к тем, кто не разделяет ценностей и убеждений этой группы. Кроме того, наличие в обществе нескольких конфессий может снижать общий уровень доверия, так как люди меньше доверяют тем, кто не принадлежит их вероисповеданию. Отношения, формирующиеся под влиянием доминирующей религии, распространяются во всем обществе, могут оказывать давление и навязывать соответствующие нормы поведения представителям других конфессий и нерелигиозным членам общества.

Разные религии могут формировать разные установки в социальных отношениях. Так, в католицизме больший акцент делается на тесную связь между церковью и семьей, развиваются вертикальные связи, а горизонтальным не придается особого значения. Протестантизм, наоборот, благоприятствует росту социальных связей вне церкви и семьи. Такого рода подход часто используется и для деления мировых религий на иерархичные (католицизм, православие, ислам) и неиерархичные (протестантизм, индуизм, буддизм). В целом многочисленные исследования отношений доверия подтверждают позитивное влияние на социальный капитал протестантизма и негативное – католицизма [Kaasa A., 2013, p. 581].

Проведя анализ данных Европейского исследования ценностей (European values study 2008), касающихся веры, участия в церковных службах и жизни общин, численности населения, принадлежащего той или иной конфессии, А. Кааса нашла подтверждение тому, что неформальная религиозность (вера и посещение службы) способствует развитию социального капитала, так как стимулирует участие в различных организациях и, таким образом, помогает освоению гражданских навыков, продвигая в обществе такие ценности, как солидарность, альтруизм, честность. Исследование также выявило, что приверженцы иерархических религий менее склонны принимать участие в социальной жизни и часто предпочитают перекладывать ответственность во всех сферах жизни общества на государство. Также было подтверждено негативное влияние иерархических религий на развитие когнитивного социального капитала. Наивысший уровень развития всех аспектов социального капитала был выявлен в протестантских странах, а самый низкий – в странах с иерархическими религиями [Kaasa A., 2013, p. 590].

Религиозность и предпринимательство

Религиозные ценности оказывают влияние на восприятие индивидом и обществом предпринимательской деятельности. В разных религиозных традициях предпринимательство оценивается по-разному, формируются разные паттерны деловой активности. Один из первых портретов «идеального» предпринимателя мы находим в Ветхом Завете, а именно в Притчах царя Соломона, где воспевается добродетельная женщина: она трудолюбива («Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками» (31:13)); ей присущи предпринимательские качества («Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник» (31:16)); она честна («Она чувствует, что занятие ее хорошо, и – светильник ее не гаснет и ночью» (31:18)); она занимается благотворительностью («Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся» (31:20)); она религиозна («…жена, боящаяся Господа, достойна хвалы» (31:30)). Перед нами предстает «образ предпринимателя», в котором стремление к материальным благам гармонично сочетается с духовными ценностям. Этот образ поддерживается Библией и во многом представляет собой ценностное наполнение предпринимательской деятельности в авраамических религиях [Friedman H., Adler W.D., 2011].

Отношение к предпринимательству представляет собой один из каналов, посредством которого религия, будучи важной составляющей культуры, может оказывать влияние на результаты экономической деятельности. Это влияние представляется комплексным и непрямым, находящимся в зависимости от уникальных личностных характеристик индивида, его этнической принадлежности, особенностей социальных сетей, образования, политического режима и т.д. Культурная традиция влияет на формирование среды, в которой ведется бизнес, на разнообразные аспекты экономического поведения, включая принятие решения о том, стать ли самозанятым или наемным работником. Предприниматель вынужден вести свою деятельность в условиях риска, поэтому сформировавшиеся в условиях культуры, «нерасположенной» к риску (risk-averse), индивиды имеют меньшую склонность к предпринимательству.

С. Дракопулус-Додд и П.Т. Симан⁹ выделяют три канала влияния религии на предпринимательство: религиозная принадлежность индивида определяет связь между его убеждениями и предпринимательским поведением; под влиянием господствующих религиозных представлений происходит синтез и формирование системы общественных ценностей и доверия; в результате предпринимательская деятельность во многом становится воплощением религиозных установок.

Позитивное влияние религии на предпринимательскую активность стало частью концепции протестантской трудовой этики, согласно которой протестантская трудовая этика, в отличие, например, от католической, создает благоприятные условия для предпринимательства. Протестантская, в особенности кальвинистская, этика стимулирует трудовую активность, учреждение собственных фирм, участие в торговых операциях, накопление богатства в том числе и в секулярном обществе, в отличие от католицизма, который скорее осуждает накопительство. Среди приверженцев протестантизма традиционно высок уровень образования, что также оказывает положительный эффект на экономический рост и предпринимательскую деятельность. А.П. Макдональд¹⁰ указывает на то, что у протестантов выше, по сравнению с католиками, внутренний локус контроля¹¹, что представляет собой важнейшую психологическую характеристику успешного предпринимателя.

Проанализировав связь макроэкономических показателей развития предпринимательства и распространенного вероисповедания, А. Хенли выявил связь высокого уровня предпринимательской активности и новейших форм христианских конфессий, а именно евангелистов, пятидесятников, харизматиков, число последователей которых быстро растет, в особенности (но не только), в менее развитых регионах мира. Причастность к этим конфессиям требует от их членов значительно больших, чем в традиционных иерархических христианских конфессиях приверженности религиозным ценностям и благочестия. Это оказывает влияние на все аспекты жизни этих христиан, в том числе способствует эффективности социальных сетей и росту доверия, что, в свою очередь, благоприятно сказывается на развитии предпринимательства [Hanley A., 2014, p. 23].

Исследование взаимодействия греческого православия с экономической активностью, в целом, свидетельствует о позитивном эффекте православной традиции на формирование деловых отношений и деятельности, благоприятствующей экономическому развитию¹².

Высокий уровень предпринимательской активности наблюдается у представителей иудейской диаспоры в различных странах. Этот факт исследователи объясняют тем, что среди иудеев традиционно высоки инвестиции в образование. Это исторически связано с тем, что около 70 г. н.э. в иудейской религиозной традиции особую важность приобретает изучение и понимание Торы, и каждый иудей становится ответственным за обучение своих сыновей религиозным законам. Кроме того, развитию предпринимательства благоприятствуют высокий уровень доверия и укорененность сетевых отношений внутри иудейского этнического сообщества, а также позитивное отношение к инновационному мышлению и инновационной деятельности. Склонность иудеев к предпринимательству подтверждают исследования К. Миннса и М. Ризова¹³ занятости в Канаде в начале ХХ в., согласно которым число самозанятых иудеев превышало аналогичные показатели среди других этнических групп населения (Zelekha Y. et al, 2014, p. 751).

В обществе, в котором господствует буддистская традиция, укоренена концепция правильной жизни (right livelihood), которая тормозит развитие предпринимательства, например, стимулируя индивида избегать использования возможностей, ведущих к созидательному разрушению (creative destruction). Это предположение подтверждается фактическими данными, согласно которым буддизм предстает одним из факторов, подавляющих развитие предпринимательства в Индии¹⁴

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Тросби Д. Экономика и культура. – М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2013. – С. 219.

Вернуться

2

Шумпетер Й. История экономического анализа: В 3 т. – СПб.: Экономическая школа, 2001.

Вернуться

3

Нет возможности перечислить даже наиболее значимые работы по этим направлениям. Можно напомнить, например, что экономисты-теоретики одно из проявлений влияния культуры на экономику воспринимают сквозь призму теории общественного выбора – этого чрезвычайно развитого сегодня направления современного мейнстрима. Безбрежная литература существует и вне мейнстрима, в рамках так называемой гетеродоксной экономики. Важность культурных факторов была давно признана специалистами в области социально-экономического развития, особенно в связи с проблемами третьего мира и переходных экономик. Специалисты по управлению на протяжении нескольких десятилетий большое внимание уделяли культурным особенностям управленческих практик и их роли в успехах как малых предприятий, так и крупных корпораций. Множество полезных ссылок читатель может найти в списках литературы, завершающих обзоры.

Вернуться

4

Эту взаимопроникающую связь можно увидеть, в частности, в субстантивной теории происхождения денег Б. Лаума (B. Laum), согласно которой отношения между людьми и их божествами (приношения и ожидание взамен благословения) – «священный», а не рыночный обмен – дал толчок утверждению жертвенных быков в качестве меры стоимости и единицы расчетов в Древней Греции, сделав их прообразом денег в их современном понимании [Semenova A., 2011].

Вернуться

5

Hofstede G., Hofstede G.J., Minkov M. Cultures and organizations: Software of the mind. – 3 rd ed. – N.Y.: McGraw-Hill, 2010. – 576 p.

Вернуться

6

The Hostede centre. – Mode of access: http://geert-hofstede.com/countries.html

Вернуться

7

Цит. по: Градосельская Г.В. Сетевые измерения в социологии: Учебное пособие / Под ред. Г.С. Батыгина. – М.: Издательский дом «Новый учебник», 2004. – 248 с. – С. 34. – Режим доступа: http://socioline.ru/pages/gradoselskaya-g-v-setevye-izmereniya-v-sotsiologii

Вернуться

8

Halman L., Luijkx R. Social capital in contemporary Europe: Evidence from the European // Portuguese j. of social science. – 2006. – Vol. 5, N 1. – P. 65–90. – Mode of access: http://pure.uvt.nl/portal/files/761307/socialcapital.pdf

Вернуться

9

Drakopoulou-Dodd S., Seaman P.T. Religion and enterprise: an introductory exploration // Entrepreneurship theory and practice. – Malden, 1998. – Vol. 23, N 1. – P. 71–86.

Вернуться

10

MacDonald A.P. More on the protestant ethic // J. of consulting and clinical psychology. – Washington, 1972. – Vol. 39, N 1. – P. 116–122.

Вернуться

11

Внутренний локус контроля – теоретическое понятие модели личности Дж. Роттера, означающее веру индивида в то, что его поведение детерминируется им самим.

Вернуться

12

Tassiopoulos D. Greek Christian orthodoxy and entrepreneurship // Entrepreneurship and religion / Ed. By Dana L.P. – Cheltenham, Northampton, 2010. – 456 p. – P. 121–134.

Вернуться

13

Minns C., Rizov M. The spirit of capitalism? Ethnicity, religion, and self-employment in early 20th century Canada // Explorations in economic history. – 2005. – Vol. 42, N 2. – P. 259–281. – Mode of access: http://personal.lse.ac.uk/minns/Minns_ Rizov_EEH_2005.pdf

Вернуться

14

Audretsch D.B., Bönte W., Tamvada J.P. Religion and Entrepreneurship: Discussion paper N DP6378 / Centre for economic policy research (CEPR). – L., 2007. – 30 p.

Вернуться