Яблоко

Дым лениво сползал с кончика его сигареты. Россыпи окурков устилали стол, не находя более места в пепельнице. Сизый сумрак за окном становился багровым, как бывает перед рассветом. Мы оба устали ходить по кругу – два ослика за одной морковкой. Никто не уступал, и выхода не было. Победителя ждала смерть. Рассвет торопил нас. Пора было что-то решать.

Наконец он сдался. Вытряхнул на стол две спички и разломил одну из них:

– Если вытянешь длинную – можешь идти.

Я вытяну длинную. Мы оба знали это. Морковка досталась мне. Оставалось успеть ее съесть. До прихода рассвета.

– Ты готов? – спросил он.

Я молча кивнул, пряча в карман бесполезную теперь спичку.

– Там все почувствуешь сам.

Это я хорошо помнил.

Он распахнул дверь. За дверью был пустой коридор. В конце коридора – еще одна дверь, она выходила на улицу. На пустынную улицу ночного города. Раньше он всегда провожал меня до второй двери. Сейчас я шел один. Свет за моей спиной погас. И коридор стал бесконечным. Я мог потрогать его стены, идти касаясь их рукой – но черный провал был впереди и позади меня, и глаза никак не привыкали к темноте. К такой темноте нельзя привыкнуть.

Если бы это было возможно, мы пошли бы оба, оттолкнув друг-друга у порога. Но как раз этого нельзя было сделать. Один давал возможность идти другому. Он сидел сейчас в своей комнате, неподвижно застывший и даже рассвет за окном не добавлял румянца к бледности его лица. А я шел по темному пустому коридору, втайне надеясь и страшась ощутить наконец вторую дверь. Но ее не было.

Тьма просветлела и я увидел дорогу, по которой шел. Длинную пустую дорогу из моих кошмарных снов. Она была бела и видна, но не освещаема никаким светом. И не давала света сама. Тьма по-прежнему была повсюду. Я не видел своей одежды, протянув руку я не мог рассмотреть руки. Лишь на дороге позади меня оставались темные следы, как чернильные пятна на скатерти. Казалось дорога висела над пропастью, над бездной и шагнуть в сторону было невозможно. Время и расстояние потеряли смысл, усталости не было, желания идти тоже, но и останавливаться не хотелось, для этого надо было приложить усилие. Я был муравьем на длинном стебле, и не знал, доползу ли до края, и что меня ждет на краю.

Наконец я увидел тот дом.

Его белые стены возникли из тьмы, сгустившись как облако прямо из мрака. И я увидел дверь. Дверь в конце коридора. Она открылась от одного прикосновения. Беззвучно. Я почувствовал запах. Почти незнакомый запах лампадного масла. Впервые нашлась работа не только зрению. Маленький тусклый светильник на стене. Он едва разгонял полумрак, и все же давал возможность осознанно двигаться.

Я жил в этом доме. В детстве. Светильник висел на стене, но никогда не горел. В нем даже не было масла. Он появился в этом доме очень давно. Остался от прежних хозяев. Я осторожно снял лампадку и пошел бродить по комнатам, отпугивая свой страх тусклым огоньком. Я не мог вспомнить зачем пришел. Время и события утратили смысл. Воспоминания давались с трудом. Дом моего детства казался чужим и незнакомым.

Внезапно огонек качнулся в сторону и едва не погас. Огромная рваная дыра зияла в стене возле отцовского плетенного кресла. Я все вспомнил! Вот эта проклятая дыра в пространстве, времени, в жизни или в чем-то еще. Ее ничем нельзя заделать. Можно только бросить в черную пустоту очередную подачку.

Я сел в кресло и стал думать о ней. Не о дыре, конечно. Я думал о W. О тепле, покидавшем ее тело, о болезненной бледности ее губ, о невыразимой тоске, застывшей в ее глазах. Я думал о W. Я предлагал себя этой черной дыре взамен W. Это все что я мог сделать. Я не знал другого выхода, другого способа ее спасения.

Тяжелым и вместе с тем невесомым стало мое тело. Я чувствовал себя куском сахара в стакане горячего чая. Страшная мысль возникла на мгновение, что меня обманут. Отберут мои силы, но ничего не отдадут W. Все раствориться в пустых коридорах Вселенной.

Рыжий толстый кот появился откуда-то и, участливо мурлыкая, начал тереться о мою руку, осторожно теребя ее лапой, не выпуская однако когтей.

Потом все исчезло.

Я открыл глаза. Веки разъехались, но розовая пелена перед зрачками исчезла не сразу, и я увидел блики на потолке. Желтые блики, повторяющие контур окна. Слева что-то противно попискивало. Я с трудом повернул голову – рядом стоял знакомый ящик кардиомонитора и зеленая змейка на экране извивалась в такт пульсации в моей голове. Функциональная кровать, которую я привык видеть только со стороны, оказалась совершенно бескрайней, мое тело терялось в этом пространстве.

Кто-то осторожно пожал мою руку. Рядом сидела W.. Ее ладонь была тепла, и тепло взметнулось в моей душе волной нежности и восторга. Слезы блестели на ее глазах, но лицо было свежо, хотя следы недавней болезни еще угадывались.

– Любимый мой! – сказала она. Слова прозвучали в тишине реанимационной палаты, наполняя ее дыханием жизни. – Я все знаю. Я прочла его письмо, – она плакала тихо, совсем беззвучно. Слезы просто скользили от век. W сжимала мою руку, и говорила не обращая внимания на слезы. – Он ушел туда же. Вслед за тобой. Теперь ты будешь жить. Мы будем жить, – она протянула мне сложенный вдвое листок бумаги и отошла.

W стояла у окна. Ее силуэт закрыл от меня солнце, которое казалось слишком ярким и слепило глаза.

Несколько строк расплывалось на листе бумаги:

“Не удивляйся. Ты уже неделю находишься в больнице без сознания. Прямо из моего дома тебя увезла “скорая”. Ты упал у самого порога. Все случилось настолько быстро, едва я закрыл за тобой дверь, как тут же услышал звук падения. А W в этот день стало лучше. Она захотела увидеть тебя. Попросила, чтобы ты пришел. Это невыносимо. Она любит тебя. Я здесь лишний. Прощай.”

В тот же день меня выписали. Утраченные силы вернулись быстро. Врачи настаивали на дополнительном обследовании. Но я-то знал, что обследование не даст никаких результатов.

W стала молчаливой. Немая боль затаилась в ее взгляде. Мы виделись часто, но почти не разговаривали. Казалось – соблюдаем траурное молчание. Но он был жив. Мы заходили к нему каждый день. Он ни разу не приходил в себя. Может быть так оно и лучше. Если по поводу W собирали консилиум, а меня смотрели почти все светила, то к нему не подходил никто кроме лечащего врача и нас. Светила не хотели вновь рисковать своей репутацией. Иногда он бредил. Вспоминал рыжего кота. Наших имен он не называл.

Его уход ничего не менял. Когда-то нам казалось, что появился выход. Но это по-прежнему был тупик. Для нас была важней жизнь W. Мы не подумали о том, что она может отказаться от такой платы за собственную жизнь. Я рассказал ей про черный коридор. Она хотела знать все. W имела право это знать.

А потом замолчал ее телефон. Точнее, телефон не молчал, а плакал длинными тоскливыми гудками. Ее окна были темны, а дверной звонок готов был охрипнуть, но его хрип, увы, бесполезен. Я взял такси и поехал к знакомому дому.

У нее не было ключей и она разбила окно. W спешила, когда решилась на это. Она лежала в коридоре на полу у самой двери. Там было темно, я не помнил где выключатель. Зажигалка раскалилась в моей руке и обжигала пальцы. Пахло горелым пластиком. Наконец, я нашел выключатель, но лампочка не загорелась. Из зажигалки посыпались пружинки и она погасла. Я вновь погрузился в знакомую мне темноту. Внезапно открылась дверь и стало светлее. Он стоял на пороге прямо в больничной пижаме. Отражение собственного безумия я увидел в его глазах. Он вошел и поднял W на руки. Надо было спешить. Серый сумрак светлел в дверном проеме, разбавляя свет фонаря.

Я попросил отнести W в комнату, закрыл входную дверь и пошел по знакомому маршруту. Я спешил разыскать рыжего кота и высказать ему все, что думаю. Тьма вдоль дороги была не так уж черна. Скорее не тьма, а вязкая жижа. Горы мусора возвышались в ней.

Декорацию дома подали быстро. Он казался нарисованным на огромном куске картона. Только подойдя поближе, я убедился – дом настоящий. Дверь обладала привычной тяжестью и открылась все также легко и без скрипа. Ноздри уловили знакомый запах лампадного масла. На этот раз в доме было светлее. Красноватый свет мерцал в открытой двери одной из комнат. Это была та комната. Я вошел в нее еше раз.

В плетеном кресле сидел человек. Этот господин всегда приходил к нам, когда в доме кто-нибудь болел. От него неприятно пахло. Позже я узнал, что это запах больницы. Я вспомнил, что не любил в детстве этого господина вместе с его противным запахом. Сейчас он сидел в папином кресле и кушал яблоки. Его грузное тело с трудом умещалось на сидении. Дыры в стене не было. Вместо нее горел камин. В доме моего детства на этом месте был камин. Как же я забыл?! Что-то невидимое преграждало свет от камина и давало тень. Я угадал очертание. Это была моя собственная тень. Но почему только тень?!

Господин в кресле надкусил яблоко и взглянул на меня. Я забыл, что собирался ему сказать. Подошел рыжий кот и потерся о мою ногу.

– Я слушаю вас, сударь, – сказал господин, продолжая жевать яблоко.

– Это несправедливо! – наконец я очнулся.

– Что именно?

– Вы отбираете жизнь у одного из нас, неизбежно обрекая оставшихся на вечные мучения, – мой голос звучал глухой скороговоркой, как у механической куклы.

– Думаю, вы не имеете представления ни о вечном, ни о мучениях. – господин оставался невозмутимым.

– Я не знаю как там у вас все устроено. Я не могу с вами спорить. Но почему именно она? Почему именно эта женщина должна была уйти? Ведь она любит и любима. Это же несправедливо! – Чувства кипели и клокотали где-то внутри меня, но я не мог их выразить. Мой голос не принадлежал мне.

– А вам не приходило в голову, что кажущаяся несправедливость может быть составной частью высшей справедливости, так же как ложь может быть составной частью правды. – он продолжал нести какую-то чушь.

– Но где же нам найти выход, – мои слова терялись в воздухе, как вода в песке.

– А кто вам сказал, что это тупик?

Господин выбрал самое большое яблоко и начал есть с громким хрустом. Яблоко было очень сочным. Лицо господина было гладко выбрито. Сок стекал по полным щекам крупными каплями. Пламя камина освещало комнату, и капли казались красными.

– Кто хочет самое большое яблоко? – спросила W, и я очнулся. Вокруг шумела самая банальная вечеринка.

Дурацкая привычка задумываться в гостях. Внезапно о чем-нибудь спрашивают, и ты не знаешь что ответить и где находишься. Чувствуешь себя очень нелепо. Но сейчас я вдруг вспомнил, что было дальше. От яблока все отказались и W его съела сама. Самое большое и красное яблоко.

Я отобрал у нее яблоко и разрезал на три равные части.

Капли крови на ладони я незаметно вытер.

Круг перемещений

Едва лишь карета въехала во двор монастыря, как ворота сразу же закрылись. Герцог вышел из экипажа и в сопровождении послушников ступил под таинственные своды обители. Его дорожный костюм был достаточно сер и неприметен, но среди черных сутан даже он казался карнавальным нарядом. Герцога долго вели по темным, узким коридорам и, наконец, оставили одного в тесноватой келье с пыльным низким потолком и грубой, тяжелой мебелью. Молчаливый монах принес еду, которая оказалась вполне приличной на вкус, и графин красного вина.

В стенах аббатства время всегда текло слишком лениво. Герцог давно избавился от желания подгонять его. Но сейчас затянувшееся ожидание и нарочитая медлительность монахов начали раздражать его.

Наконец, подбирая длинноватую сутану, в келью вошел худой монах с бледным желтоватым лицом, вызывающие невольное сострадание и желание спросить о здоровье.

Монах присел на лавку у самой двери, словно намереваясь в любую минуту выскочить за порог или позвать на помощь.

– Нам известна цель вашего визита, – заговорил монах достаточно громко для своего слабого телосложения. – К сожалению, монсеньор болен и не сможет говорить с вами лично. Он поручил мне дать вам необходимые разъяснения.

Герцог снисходительно кивнул. Ему было проще разговаривать с этим монахом, нежели с самим аббатом.

– Говорил ли что-нибудь осужденный перед смертью? – задал герцог свой первый вопрос.

– Да, ваша светлость.

– Он избавился от ереси?

– Нет.

– Что же он тогда говорил?

– Он требовал разбирательства Верховного суда.

– Он имел в виду Суд Божий?

– Нет, ваша светлость.

Герцог посмотрел на просвет тонкостенный бокал. «Жидковата в этих краях «кровь христова», – подумал он, глядя на розовый луч счета, проходящий сквозь вино в бокале.

– О каком же суде тогда идет речь?

– Он обещал пожаловаться самому президенту.

– Кому?! – удивился герцог. – Из каких же краев этот еретик?

– Он говорил, что родом из Нью-Йорка.

– Из Йорка? Он что – англичанин? – герцог выпил мутноватую жидкость. «Паршивое у них вино и отдает мышами», – подумал он.

– Его ересь не имеет границ, ваша светлость. Он утверждал, что жил в другом веке.

Вино сделало герцога добрее:

– Он, видимо, просто безумен. В чем еще обвинялся этот человек?

– Мы нашли в его доме Магический Круг, – очень медленно и внятно сказал монах.

В помутневшем взоре герцога впервые проснулся некоторый интерес:

– И что же вы сделали с этим кругом?

– Мы разбили его, ваша светлость, а осколки разбросали.

– Короля интересуют все обстоятельства этого дела, – в голосе герцога появился легкий, но вполне заметный нажим. – Мне хотелось бы взглянуть на остатки круга или хотя бы на то место, где он лежал.

– Мне очень жаль, но это невозможно, ваша светлость.

– У меня есть письмо, подписанное самим королем, – герцог протянул монаху бумажный сверток, – и такая же грамота от кардинала, – он достал второй сверток, но показать его не успел. Всем телом герцог внезапно качнулся вперед, едва не опрокинув тяжелый стол, затем медленно сполз на пол.

– Все кончено, входите, монсеньор, – сказал монах, распахивая двери.

Аббат вошел. Он постоял у окна, читая бумаги. Затем наклонился и закрыл глаза герцогу.

– Тебе не следовало вмешиваться в дела церкви, сын мой. Да простит Господь тебе свой прегрешения, – сказал аббат с печальным вздохом. Он повернулся к монаху и окликнул его. – Брат Альбино, составьте послание королю, в котором говорится, что его верный слуга скончался от чумы, не приходя в себя. О чем я очень сожалею.

***

Бертино лежал поперек седла, его лицо упиралось в чью-то голую ногу и при скачке каждый раз терлось о жесткую кожу всадника. Болела спина, седло давило в грудь и было тяжело дышать. Ступня всадника, обутая в плетеную сандалию, терялась в длинных густых волосах. Бертино пошевелил головой и почувствовал, что это его волосы. «Когда огни успели вырасти такие длинные», – подумал он.

Бешеная скачка прекратилась. Бертино пытался сползти с коня, но чья-то сильная рука придержала его.

– Кто это? – послышался чей-то голос.

– Это дочь императорского наместника – подарок вождю.

Кто-то поднял голову Бертино. Красное толстое лицо нависло над ним.

– Хороша! – одобрительно захохотало лицо. Бертино сволокли с коня за волосы. – Ты свободен, я передам подарок вождю.

Топот копыт затих вдали.

– Я думаю, наш старый вождь обойдется, – продолжал красномордый. – Правда, малышка? Я тоже люблю дочерей императорских наместников.

– Меня зовут Бертино, я мужчина.

– Называй себя хоть Цезарем. Выглядишь ты как жрица в храме Венеры, – красномордый разорвал одежду Бертино, – смотри, и груди у тебя как у богини.

Бертино взглянул вниз и увидел две прекрасных женских груди, он никогда не видел их сверху, из такого положения, и не сразу понял, что это действительно его груди. Неужели он стал женщиной и теперь достанется этому варвару?! Лучше бы его сожгли на костре инквизиции.

– Довольно тратить время, пойдем в мой шатер.

Красномордый сделал шаг в сторону и подтолкнул Бертино вперед. Тот с удивлением обнаружил, что у него не связаны руки. У входа в палатку стояло копье. Бертино сделал резкий выпад, схватил оружие, развернулся и… острая боль остановила дыхание. Бертино увидел оперение стрелы между двух округлых лун на своей груди.

– Зачем ты это сделал?! – рука красномордого потянулась к мечу, но вторая стрела вонзилась в его толстую шею.

– Ты осквернил мой подарок, – услышал он далекий голос.

***

Никогда еще Алемандра не бежала так быстро. Сначала ей было непонятно, зачем она бежит, но сзади послышалось оглушительное рычание и ее ноги побежали ее быстрее. Алемандра с удивлением обнаружила, что вся ее одежда состоит из короткой юбки, сделанной из какой-то грубой, жесткой кожи. Ее ноги, босые, волосатые, мужские ноги не испытывали боли, наступая на острые камни, а лицо не страдало от ударов колючих веток. Алемандра бежала очень быстро, но легкие не горели огнем от недостатка воздуха, и она чувствовала, что может еще долго так бежать.

Но внезапно земная твердь исчезла из-под ног, перехватило дыхание, и Алемандра почувствовала, что стремительно падает вниз.

Громадная обезьяна, преследовавшая ее, тоже не удержалась на краю пропасти и, беспомощно взмахнув огромными, сильными лапами, с диким воплем отчаяния последовала за Алемандрой.

***

– Наконец-то вы проснулись, Нортон, – сказал элегантно одетый мужчина, ненавязчиво демонстрируя свой револьвер собеседнику.

Нортон с трудом разлепил опухшие веки. Ужасно болела голова. Он потянулся за бутылкой и, виновато улыбаясь, налил себе виски.

– В моем положении необходима хоть какая-то разрядка.

– Друг мой, нельзя столько пить, – незнакомец роскошно улыбнулся и тут же украсил улыбку сигарой. – Вы позволите я закурю? – поинтересовался он почти автоматически и продолжил. – Так вот. Так вот, ваше здоровье потребуется вам еще на два-три часа.

Незнакомец приблизил свое лицо и пыхнул сигарой, улыбка скривилась в усмешку:

– Я бы тебя сейчас убил, дерьмо, но шеф пожелал лично присутствовать при этом зрелище, – к незнакомцу вернулся обычный издевательский тон. – Так что придется потерпеть, дружище, – добавил он почти ласково. – И не вздумай напиться, скотина, ты должен быть трезвым и в ясном уме.

Незнакомец разбил бутылку рукояткой револьвера, а остатки вина в бокале плеснул в лицо Нортону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.