Сергей Михайлов
Далёкие огни, или В ад и обратно

Посвящаю моей жене Надежде

Жизнь – это в конечном итоге единственное, что есть у человека, поэтому с ней так тяжело расстаться, и в то же время в мире есть неумолимые силы, которым не составляет никакого труда взять её, для них это так же обыденно, как забрать пальто в гардеробной, а в обмен на жизнь, самое ценное, что может быть в природе, на теле выжигают электродами казённый символ обречённости – номер очереди в небытие.

Александр Ромаданов, «Плоть, прах и ветер»

Часть первая. Выброшенный на обочину

Глава первая

Волна холодного, сырого, промозглого воздуха, перемешанного с выхлопной копотью только что отъехавшей иномарки, обдала его с ног до головы и заставила очнуться. Он открыл глаза.

Серые, в мокрых разводах, деревянные постройки барачного типа тянулись вдоль узкой грязной улочки. Было почти безлюдно, лишь изредка из сырого полумрака осеннего дня выплывали немытые и небритые тела местных аборигенов; безразлично скользнув мутным похмельным взглядом по одиноко стоящей фигуре, они растворялись в близлежащей подворотне. Откуда-то доносилась пьяная брань и звон бьющейся посуды. Где-то вдалеке простучал колёсами товарняк.

Память туго возвращалась к нему. Он силился вспомнить, кто он, где он и как вообще оказался в этой захолустной провинциальной дыре, но какая-то невидимая пелена застилала его мозг, не давала просочиться воспоминаниям.

Голова гудела, тупо ныл затылок.

И вдруг – вспышка!.. Пелена треснула и разорвалась. В мозгу, подобно анкетным данным, стали отпечатываться чёткие скупые слова:

«Пётр Суханов. 1963 года рождения. Адрес: 1-й Заводской переулок, дом 14, квартира 38. Женат. Имя жены – Клавдия».

Пелена снова сомкнулась. Что-то там было ещё, он это чувствовал, ещё целый сонм каких-то воспоминаний, обрывочных сведений о его личности. Целое досье на него самого. Вот только доступа к этому досье у него почему-то не было.

Однако хоть что-то о себе он всё-таки знал. Имя, возраст, адрес… Не густо. Но самое страшное было в другом: он не имел ни малейшего представления, что с ним было пять минут назад. Десять минут назад, час, неделю… Откуда он, что он здесь делает – именно здесь, в эту самую минуту? Почему именно здесь, а не где-либо ещё? Кто он, чёрт побери?!

Он шагнул на мокрую грязную мостовую и наобум зашагал вдоль узкой улочки. Правое подреберье пронзила острая боль, отозвавшаяся пульсирующей болью в затылке. Он провёл ладонью по мокрым волосам. Пальцы нащупали на затылке свежий, едва начавший заживать, рубец.

Ничего не помню… ни-че-го… Полная амнезия – так, кажется, это называется?..

Он чувствовал себя беспомощным и совершенно одиноким.

Метров через сто он наткнулся на какую-то забегаловку. Спустился по стёршимся ступенькам вниз и очутился в едва освещённом полуподвальном помещении, где несколько смурных типов безразлично тянули мутное прокисшее пиво.

Отыскал туалет. Там, среди вони и грязи, в полном одиночестве, он ощупал свои карманы. Паспорт на имя Суханова Петра Андреевича, несколько купюр по сто, пятьдесят и десять тысяч – и всё. Никаких свидетельств, могущих пролить свет на его прошлое, при нём не имелось.

В стене, над захарканным и заблёванным умывальником, он обнаружил бесформенный огрызок зеркала. То, что отразилось в его мутной поверхности, не вселило в него оптимизма.

Худое, измождённое лицо, покрытое недельной щетиной, ввалившиеся глаза, в глазах – отчаяние и немой вопрос… старая телогрейка с клоком ваты, торчащим из правой полы, ношенные солдатские брюки, заправленные в старенькие потрескавшиеся сапоги… часы «Полёт» с треснувшим стеклом на левом запястье… Видок ещё тот…

И это – я? Я!?

Он вернулся в зал, через силу влил в себя кружку мутного пива и вышел в сырую промозглость осеннего дня…

* * *

Четырнадцатый дом по 1-му Заводскому переулку он нашёл только к вечеру. Ветхое трёхэтажное кирпичное строение с облупившейся штукатуркой стояло в самой гуще таких же архитектурных уродов и являло собой типичный образчик советского провинциального градостроительного искусства 40-х годов. Закопчённые стены в мокрых разводах, слепые прищуры крохотных оконцев, кривобокие ветви телеантенн на ржавой покатой крыше, груды мусора вдоль всего фасада, мерцающие в вечернем полумраке голодными огоньками десятков крысиных глаз, два пьяных мужичка, спавшие вповалку в луже у единственного подъезда – именно таким предстало родное жилище взору Петра Суханова, когда ему, наконец, удалось отыскать нужный дом.

С трудом преодолев тошноту от удушливой вони, пахнувшей в лицо из тёмного подъездного зева, он поднялся на пятый этаж. Номер нужной квартиры был нацарапан обломком кирпича прямо на двери. Он хотел позвонить, но звонка не нашёл – лишь два провода, торчащие из стены. Поднял было руку, чтобы постучать, но…

Что-то удержало его.

Всё это походило на кошмарный сон. Нет, это не могло быть его квартирой. Не могло. Он упрямо затряс головой, пытаясь стряхнуть жуткое наваждение, в глубине души лелея призрачную надежду, что вот сейчас он проснётся, откроет глаза – и вся эта грязь, мразь, вонь и дрянь, весь этот ужас, ужас бесконечного сна развеется, словно утренний туман под лучами раннего солнца.

Сон… если это сон, то какова же явь? Что он увидит, когда, пробудившись, откроет глаза?

Он знал: всё тот же обшарпанный подъезд со свастиками, нецензурщиной и идиотски-примитивной живописью на стенах, всю ту же сырую промозглость и серую безысходность окружающего его мира.

Он сел на ступеньку, достал купленную по дороге пачку «Пегаса» и закурил.

Те два-три часа, что он блуждал по городу в поисках пристанища, принесли ему ещё одно откровение, пролившее скудный свет на его личность.

Он «вспомнил», что не был в родных краях уже три года. Три года назад он покинул дом и жену и подался на заработки, так как город достойного дохода ему обеспечить не мог. Исколесил низовья Енисея в составе геологической партии, какое-то время проработал на строительстве нефтеперерабатывающего завода в крупном промышленном центре Сибири (в каком именно, он так и не вспомнил); потом золотые прииски, лесосплав… Смутно вспомнилось о какой-то пьяной драке, полученном им ножевом ранении, больничной палате, белых халатах врачей…

Да, память сыграла с ним дикую шутку… Эдакий выкинула фортель, что хоть волком вой.

Он попытался сопоставить обрывки скудных фактов, и чего не смогла восстановить его память, то он восполнил, прибегнув к силе логики и доводам рассудка. В голове начала выстраиваться смутная, нечёткая логическая цепочка: пьяная драка, удар ножом, больница, боль в боку и затылке, практически полная потеря памяти… Видать, хорошо ему досталось тогда, во время той злополучной драки! Память отшибло, можно сказать, напрочь.

Ладно, с этим он как-нибудь разберётся. Что было, то прошло, в конце концов, прошлого уже не вернёшь. Его сейчас беспокоило другое.

Он совершенно не помнил свою жену. Даже представления не имел, какая она. Клавдия… Это имя ничего, абсолютно ничего ему не говорило, не вызывало ни единого отзвука в его сердце. Сплошная пустота…

Выкурив третью сигарету, он поднялся и, поборов неуверенность, толкнул дверь квартиры под номером тридцать восемь.

Дверь оказалась незапертой.

* * *

В нос шибануло чем-то прокисшим и вонючим. Воздух был спёртым и тяжёлым, словно помещение не проветривалось годами. На полу полутёмной прихожей, среди телогреек, рваных сапог, кошачьего дерьма и пустых бутылок, кто-то протяжно храпел.

Перешагнув через спящего, он прошёл дальше по коридору и очутился на пороге единственной комнатушки, которая также, как и всё вокруг, тонула в сером полумраке.

В комнате было трое. Мужчина и женщина, оба в стельку пьяные, сидели прямо на полу (из мебели в комнате было только две табуретки и старенькая раскладушка) и пили водку. Ни закуски, ни посуды, ни даже стаканов здесь не было и в помине: водку пили из горла, передавая бутылку из рук в руки. Пили молча, сосредоточенно, словно совершая какое-то таинство.

Третий тип, ободранный старик в каком-то тряпье, в беспамятстве валялся на полу в луже собственной блевотины и мочи.

Из тех двоих на вошедшего никто глаз не поднял – настолько оба были увлечены поглощением спиртного. Но вот, наконец, бутылка опустела.

Женщина громко икнула и загоготала. Мужик, мотнув головой и выругавшись, облапил её и стал шарить у неё под юбкой. Она хихикнула и принялась игриво его отпихивать – правда, не слишком активно, а скорее так, для приличия.

– Клавка, дура, не ерепенься… – пыхтел он, потея.

И тут она увидела Петра. Мутный взгляд её медленно сфокусировался на незнакомце.

– А тебе, парень, чего? – заплетающимся языком прогнусавила она. – Ко мне, что ли? Что-то я тебя здесь раньше не видела.

Мужчина оторвался от своей подруги и уставился на Петра.

– В очередь, сукин сын, в очередь! – прорычал он. – Много вас здесь шляется!

– Водку принёс? – спросила Клавдия, обращаясь к Петру.

– А вот мы сейчас проверим! – Мужчина, шатаясь, двинулся на него…

Глава вторая

Он вылетел из подъезда так, словно за ним гналась свора бешеных псов.

Сюда он больше не вернётся, это он знал наверняка.

И эта женщина – его жена?! Спившаяся потаскуха, пьянь подзаборная – допилась до того, что даже собственного мужа не признала! Правда, в комнатушке было темно, да и три года – срок немалый. За три года столько воды может утечь, что и собственное имя немудрено забыть.

Своё имя он помнил… вернее, «вспомнил». Как, впрочем, и имя жены. А вот саму её он видел впервые – здесь он готов был дать голову на отсечение. Совершенно чужая женщина, не вызывавшая ни единого проблеска в памяти. Клавдия… Пустой звук, полный вакуум, абсолютная амнезия.

Впрочем, всё к лучшему. Забыть навсегда, вычеркнуть из памяти, забыть дорогу к «родному очагу». Тем более, что ему всё равно нечего терять. Эта грязная баба – не его жена. Не может быть его женой. По крайней мере, отныне таковою он её не считал.

Сюда он больше не вернётся. Никогда. И хватит об этом.

Он остановился.

Ночь уже опустилась на город. Темень стояла такая, что хоть глаз коли. Места были совершенно незнакомыми, как, впрочем, и весь этот смрадный городишка, который вызывал у него лишь тоску и чувство полнейшей безысходности.

Куда же теперь? Он огляделся. Впереди, за чертой города, смутно вырисовывалась громада чёрного леса. Зато слева, в конце кривой улочки, копошилась какая-то жизнь. Доносились людские голоса, тусклый свет нескольких освещённых окон кабака (это был именно кабак, в этом он не сомневался: он уже успел подметить, что местом концентрации жизни в этой глухомани служили, как правило, питейные заведения самого низкого пошиба), – итак, тусклый свет нескольких освещённых окон кабака вырывал из ночного мрака облезлую стену дома напротив да два-три уродливых безлистых деревца… Именно туда он и направил свои стопы.

Напиться и забыться… Что ему ещё оставалось делать в этой безвыходной ситуации? Выхода, действительно, он не видел. Пустой вакуум позади, мрак безысходности и неизвестности впереди. Внезапно он почувствовал себя выброшенным из этого мира, по странной прихоти кого-то очень могущественного (Бога?) оказавшимся на обочине жизни.

Он всмотрелся в свои ладони. На что способны эти руки? Кем он был раньше? Где работал? Что умеет делать? Кто он, чёрт побери?!

Кто я?

Вопросы, вопросы… одни только вопросы, и ни одного ответа.

Напиться. Вот что ему сейчас нужнее всего.

Не доходя метров тридцати до заведения, он чуть было не споткнулся обо что-то, лежащее поперёк дороги в грязной, мутной луже. Он наклонился. Это был человек.

«Пьян в стельку», – решил было он.

Тот лежал лицом вниз, корпус его чуть ли не наполовину утопал в воде. Он перевернул его на спину и понял: человек мёртв. Видать, напившись до потери пульса, бедолага свалился в лужу и, не смогши подняться, захлебнулся.

Он выпрямился, перешагнул через труп и зашагал дальше. Ни ужаса от только что увиденного, ни каких-либо иных чувств он не испытывал. Им овладело всепоглощающее состояние какого-то жуткого, сомнамбулического отупения. Ему было всё равно.

Находясь во власти этого состояния, он проник в слабо освещённое помещение забегаловки, прошёл прямо к стойке, заказал стакан водки, тарелку кислой капусты и две варёные сосиски с куском чёрного хлеба, потом прошёл к ближайшему столику, молча выпил, закусил, поднялся и зашагал к выходу. И лишь вновь оказавшись около стойки, за которой властвовала большая рыхлая дама с кислым, как и её капуста, выражением лица, он словно бы очнулся.

– Там труп лежит, – он ткнул пальцем в сторону двери.

– А? Чево? – барменша упёрла в него равнодушно-кислый взгляд маленьких коровьих глазок.

– Мёртвый, говорю, лежит. Там, в луже.

– Ну и чево?

Он пожал плечами и двинулся к выходу.

– Николай! – рявкнула хозяйка, зовя кого-то невидимого. – Пойди, глянь-ка на улицу, кто там в луже отмокает… Эй, парень, а ты погоди, – окликнула она готового покинуть заведение незнакомца. – Покажешь этого своего мертвяка.

Он на мгновение остановился, снова пожал плечами и толкнул дверь.

– Сами найдёте, – буркнул он.

– Эй, эй! Погоди! – неслось ему вдогонку. – Может, ты сам его и пристукнул… Николай, да где же ты, мать твою!.. Задержи этого…

Но он уже растворился в промозглом сумраке наступившей ночи.

Выпитая водка пошла на пользу: живительное тепло разлилось по жилам, щемящая тоска немного отступила, дав место призрачной надежде. Надежде на что? Он не знал. Подобно чёрной дыре, неизвестность стояла перед ним и затягивала в своё нутро. И всё же он почувствовал себя легче. Наверное, и в чёрных дырах живут люди – лишь бы в такую вот чёрную дыру не превратилась его собственная душа.

Откуда-то донёсся шум проходящего поезда.

* * *

Он вышел к железнодорожной насыпи и прямо по полотну зашагал в сторону мерцающих вдали огней станции.

Станция была безлюдна и пустынна, нигде не было ни единой живой души, и лишь со стороны буфета нёсся заунывный плач старенькой гармошки.

Спать. Сейчас он хотел только спать. Выспаться бы как следует, а там, на свежую голову, глядишь, и выход из этой дурацкой ситуации забрезжит. Потому как безвыходных ситуаций не бывает, это он знал с детства.

Детство… детства своего он не помнил. Ни отца с матерью, ни самого себя в те далёкие-далёкие годы…

Побродив по пустым закоулкам станционного здания, он набрёл, наконец, на помещение, которое служило, по-видимому, чем-то вроде зала ожидания. Как и везде, здесь не было ни души. Никто никуда не уезжал, никто никого не встречал – время как бы обтекало стороной это забытое Богом место. Именно в этом мрачном зале он и решил скоротать остаток ночи.

Растянувшись на одном из жёстких обшарпанных диванов, он задремал.

Проснулся он оттого, что кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. Он вскочил, ещё ничего не понимая и не помня, где он и кто он, – и лишь потом открыл глаза.

Перед ним стоял милиционер с погонами сержанта.

– Кто такой? – строго спросил тот.

Он вынул паспорт и протянул блюстителю порядка. Тот небрежно перелистал его и вернул хозяину.

– Что, лучшего места не нашёл? Почему домой не идёшь?

После небольшой паузы последовал неуверенный ответ:

– Да… некуда мне идти…

– Что, с женой поцапался?

– Что-то вроде того…

Сержант понимающе кивнул.

– Знакомо дело. У самого жена ещё та стерва. Ладно, эта ночь – твоя. Но чтобы в следующий раз я тебя здесь больше не видел. Иначе сдам в каталажку.

– Спасибо.

Сержант ушёл. А он снова улёгся на диван и проспал до утра.

Глава третья

Прошло несколько дней. Он продолжал слоняться по городу, который носил странное, но романтичное название – Огни. Питался он в попадавшихся по пути забегаловках, а ночевал где придётся: в подъездах домов, в подвалах, на чердаках. Поселиться в единственной городской гостинице он не рискнул: недельное проживание в этой кишащей тараканами и клопами дыре уничтожило бы все его скудные сбережения. А сбережениями он, действительно, похвастаться не мог: к исходу третьего дня своего пребывания в этом сыром и сером городишке он имел в своём распоряжении 378 тысяч с копейками. Не густо, если учесть, что целых три года он вкалывал, как вол, на бескрайних сибирских просторах с единственной целью – сколотить небольшой капиталец. Сколотил, нечего сказать…

На станции он больше не появлялся, боясь наткнуться на того сержанта. Свой дом – вернее, дом, который, согласно штампу в паспорте, значился местом его постоянного жительства – он также обходил стороной. Здесь он не появится никогда.

Постепенно, шаг за шагом, он узнавал об окружающем его мире всё больше и больше.

Городок, в который забросила его судьба, находился где-то на Восточном Урале. Ничем примечательным он не отличался, если не считать большого бетонного завода, который поставлял свою продукцию чуть ли не всей западной Сибири и значительной части уральского региона. Завод обеспечивал работой добрую половину населения Огней; другая же половина была занята либо мелкой коммерцией, либо службой в государственных учреждениях (школы, поликлиники, детские сады, городская больница, и т. д. и т. п.), либо пьянством. Впрочем, пили здесь все. Пили страшно, до потери человеческого облика, до белой горячки, до летального исхода. Смертность от спиртного в городе была едва ли не самой высокой по стране. Обпившиеся мужики валялись прямо на улицах, и это стало настолько привычным и обыденным явлением, что на них давно уже никто не обращал внимания. В лютые морозы, которыми славились здешние зимы, люди мёрли десятками: свалившийся в снег от чрезмерной дозы алкоголя, бедолага замерзал в считанные минуты. Город изобиловал десятками питейных заведений, в которых сутками напролёт околачивались здешние работяги и бомжи. А последних, надо сказать, в городе было с избытком. Поодиночке и группами, они бесцельно слонялись по улицам, оккупировали заброшенные дома, жгли костры на окраинах – словом, создавали определённый колорит пейзажу Огней. Много среди них было пришлых, неведомо откуда взявшихся, бродяг.

Может быть, именно поэтому ещё один новоявленный «бомж» не привлёк ничьего внимания.

А «бомж» всё продолжал бродить по городу, с каждым новым днём всё больше и больше впадая в отчаяние. Память его замкнулась окончательно, глубины подсознания не желали расставаться со своими тайнами. Он чувствовал себя беспомощным, словно слепой котёнок, окружённым глубоким вакуумом, глухой, непрошибаемой стеной неведения.

Мысли о самоубийстве всё чаще стали посещать его.

* * *

На четвёртый день бессмысленных блужданий по городу, в поисках ночлега, он очутился на одной из окраин Огней, где стояли ветхие, заброшенные домишки, частью обвалившиеся, частью ещё целые, но уже непригодные для жилья. Этот район был чем-то вроде городского гетто, где обычно собирались здешние бомжи и бродяги, и потому прозывался «бомжеубежищем».

Над городом висела тёмная, сырая, беззвёздная ночь. С десяток костров покрывало этот забытый Богом уголок; разбившись на группы, бомжи жались к огню. Кто-то молча сидел, покачиваясь, и тупо смотрел на пламя, кто-то жевал добытую за день пищу, кто-то пил водку, кто-то, уже изрядно набравшись, валялся прямо на земле в пьяном полузабытьи. Разговоров почти не велось: этим отбросам общества не о чем было говорить друг с другом.

Он приблизился к одному из таких костров. Четверо безликих существ сидели возле огня, пятый спал чуть поодаль.

Молча сел к огню. Было холодно, накрапывал мелкий колючий дождь, и ему необходимо было отогреться.

– Мы тебя не знаем, – прошамкал один из бомжей, оказавшийся стариком в рваной, местами прожжённой телогрейке. – Мы чужих не берём. Прописка есть?

Он пожал плечами.

– Какая ещё прописка?

– Нету у него никакой прописки, – встрял другой бродяга, здоровенный детина лет пятидесяти, закутанный в старенькую солдатскую шинель.

Он снова пожал плечами.

– Ну и что?

Вступать в беседу с этими битюгами ему не хотелось.

– А и то, – раздражённо ответил тот, что в шинели. – Пузырь поставишь – пропишем. Бессрочно.

– Дело говоришь. Коля, дело, – подал голос старикан. – Перед законом все равны. Здесь тебе, парень, не партсанаторий.

– Это я уже заметил, – проворчал он.

– Ну как, сгоняешь за пузырём? – спросил здоровяк в шинели, или, попросту, Коля.

Он молча кивнул.

Через полчаса он вернулся, неся две бутылки водки, несколько солёных огурцов и буханку чёрного хлеба.

– Вот это по-нашему, – расплылся в беззубой ухмылке старикан. – Садись, парень, сейчас прописку оформлять будем.

Пили впятером. Из завязавшейся беседы выяснилось, что здоровяк Коля – бывший полковник КГБ, оказавшийся не у дел и клявший новые порядки на чём свет стоит; дед Евсей (так звали старика) – коренной питерец, на волне приватизации за бесценок продавший свою квартиру, а деньги пропивший. Двое других пили водку молча и о себе рассказывать, по-видимому, ничего не собирались.

– Ну а ты чего молчишь? – прошамкал дед Евсей, обращаясь к Петру и хрустя солёным огурцом. – Из каких краёв будешь?

– Местный я. Из этого самого города.

– Местный? А какого хрена здесь ошиваешься? Топал бы до дому, до хаты.

– Нет у меня дома. И идти мне некуда.

Больше он ничего рассказывать о себе не стал. Впрочем, и рассказывать-то было нечего.

Заснули здесь же, у костра. А утром он снова побежал за водкой.

За те несколько дней, что он провёл в «бомжеубежище». Он сильно пристрастился к спиртному. Пил либо в компании новых знакомых, либо в одиночку. Деньги таяли с неимоверной быстротой.

Как правило, днём бомжи отправлялись на промысел, а вечером вновь собирались у костров. Так и текла их жизнь – бесцельно, тупо, в пьяном угаре.

Глава четвёртая

Вот в один из таких сырых вечеров и объявился у их костра доктор. Он действительно был врачом из местной городской больницы, а сюда, в «бомжеубежище», наведывался исключительно из альтруистических побуждений. С каждой получки покупал несколько бутылок водки и поил местных бродяг, за что и был здесь всеми уважаем и почитаем. Некоторым из них походя оказывал необходимую медицинскую помощь, а двоих или троих, которые нуждались в более серьёзном лечении, на свой страх и риск пристроил к себе в больницу.

Было ему лет тридцать семь – сорок, носил бороду и страшно любил выпить.

Доктор вырос из темноты и присел у костра.

– Здорово, мужики. Примете в свою компашку?

– Такому гостю мы всегда рады, – оживился дед Евсей, узнав в незнакомце их общего благодетеля. – С чем пожаловал?

– Как всегда. – Доктор вынул из сумки три бутылки водки. – Пей, мужики, сегодня я у вас за виночерпия.

– Хороший ты мужик, понимающий, – сказал полковник Коля. – Вот только не балуешь ты нас своими визитами.

– Так я ж не Рокфеллер, чтоб поить вашу братву каждодневно, – рассмеялся доктор.

– А ты так, налегке, заходи. Без спиртного.

– Тебе у нашего костерка всегда место найдётся, – добавил дед Евсей. – Фигурально выражаясь, имеешь ты здесь, в нашем бомжатнике, пожизненную ренту.

Доктор тем временем был занят откупориванием бутылки.

– Вся эта водка – дерьмо, – мрачно заявил полковник. – К стенке поставил бы того подлеца, который её выдумал.

– А зачем же её пьёшь?

– Так ведь и жизнь – тоже дерьмо…

Все рассмеялись.

Принесённые доктором бутылки опорожнили в считанные минуты. Доктор пил наравне со всеми.

– Болящие есть? – поинтересовался он, когда всё было выпито.

– Геморрой у меня, – отозвался дед Евсей.

– На заднице сидишь много, – отмахнулся доктор.

– А на чём же мне сидеть? – огрызнулся дед.

– Да нет у нас здесь больных, – сказал полковник. – Это вон у того костра, – он махнул рукой в пустоту, – мужик животом мается. Какой-то гадости обожрался, того и гляди, коньки отбросит. Несёт его в тридцать три струи.

– Посмотрим.

Доктор поднялся и растворился в темноте. Через четверть часа он вернулся.

– Всё, жить будет. Напичкал его таблетками. Завтра к утру полегчает.

Тут взгляд его остановился на Петре.

– Новенький?

* * *

К тому часу он был уже изрядно пьян, и на вопрос доктора смог лишь кивнуть.

Доктор с интересом изучал его.

– Откуда же ты такой взялся?

– Да здешний он, – пояснил дед Евсей. – Приблудился вот на днях.

– Вот оно что!

Больше доктор к нему не обращался, хотя изредка продолжал бросать на него любопытные взгляды.

На следующий день страшно болела голова. Он провалялся у потухшего костра до полудня, затем попытался подняться, но внезапно пронзившая правый бок острая боль заставила его со стоном рухнуть на землю. Он был один: ни деда Евсея, ни полковника, ни других его соседей по костру в «бомжеубежище» не было. Видать, подались в город на заработки и поиски пропитания.

Доктор объявился ровно в час. Он вырос перед ним так же внезапно, как и накануне вечером. Присев на корточки, долгим участливым взглядом рассматривал лежащего у его ног человека. Потом достал из кармана плаща начатую бутылку водки, налил полстакана и протянул Петру.

– На, полечись. А то весь посинел с перепою.

Тот жадно выпил. Через минуту ему заметно полегчало.

Доктор закурил.

– Ну и дальше что? – спросил он. – Так и будешь здесь валяться, пока не сдохнешь?

– А тебе-то что за дело?

– Да мне-то, собственно, никакого дела нет. Просто жаль мне тебя.

– Тоже мне – мать Тереза в штанах…

– А ты не язви, мужик. Вот смотрю я на тебя и вижу: погибнешь ты тут. Хреновый из тебя бродяга, понял? Ты на этих-то не смотри, – он кивнул в сторону лагеря, – они тёртые калачи, за жизнь крепко держатся. Им всё нипочём: ни холод, ни мороз, ни жара летняя. А ты… словом, не место тебе здесь.

– Отвяжись.

– Вот и здоровьице-то, вижу, у тебя не ахти какое, – как ни в чём не бывало, продолжал доктор. – Бок-то болит?

– А ты откуда знаешь?

– Я, братец ты мой, всё-таки врач. И не простой какой-нибудь, а хирург. Я ведь тебя, мужик, насквозь вижу. Что с боком-то?

– Не знаю… Вроде как ножом пырнул кто-то.

– Что значит – вроде? Не помнишь, что ли?

Он покачал головой.

– Не помню. Ничего.

– Вот так-так! Загадочный, смотрю, ты тип. Прямо одна сплошная тайна… Ладно, мужик, крепись, я как-нибудь на днях наведаюсь. А сейчас мне пора.

Доктор ушёл.

Оставшись один, он кое-как поднялся и, шатаясь, поковылял к ближайшему магазину – за водкой. Но водки он не купил.

Уже в магазине, сунув руку в карман, обнаружил, что все его деньги исчезли. Правда, и денег-то там оставалось с гулькин нос, но и тех не оказалось. Видать, ночью, пока он спал, кто-то обчистил его карманы.

Он знал, что без денег ему крышка.

Мысль о самоубийстве с новой силой забрезжила в его мозгу.

Глава пятая

Несколько часов прошли в бесцельных блужданиях по городу.

Та мысль навязчиво преследовала его и крепла с каждой минутой. Наконец он решился.

Всё. Пора кончать с этим дерьмом.

Принятое решение заметно приободрило его. Так случилось, что в этот час он оказался ввиду железнодорожной станции, где он провёл свою первую ночь в Огнях.

Его била крупная дрожь – то ли с похмелья, то ли от возбуждения, вызванного принятым решением.

Голову на рельсы – и… Вот только бы дождаться хоть какого-нибудь поезда…

Но, как назло, поезда через Огни проходили редко.

Он бродил по территории станции уже около часа, когда увидел, как к одним из ворот подъехал грузовик. Ворота распахнулись, и грузовик, пыхтя и тарахтя, скрылся за их створками. Из дверей одной из построек выскочила толстая женщина в белом халате и переднике не первой свежести. Буфетчица, догадался он, а этот грузовик наверняка привёз продукты.

Он остановился в воротах и стад безучастно наблюдать за происходящим.

Женщина металась по двору и, похоже, кого-то искала.

– Михалыч! Николай! Да куда они все запропастились…

– Грузиться будем, или как? – раздался из кабины нетерпеливый голос экспедитора.

– Сейчас, сейчас, вот только разыщу этих дармоедов, – отозвалась женщина.

И тут она заметила одинокую фигуру Петра.

– Ну что стоишь, как бедный родственник. Иди сюда, подсобишь. На обед заработаешь.

Он послушно залез в кузов, и за полчаса вдвоём они покончили с разгрузкой. Потом перетаскали продукты в кладовую, после чего женщина всё тщательно заперла, рассчиталась с экспедитором и отпустила грузовик.

– А теперь займёмся тобой, – вернулась она к Петру, который, едва живой от непривычной физической нагрузки, сидел на пустом ящике из-под пива и обильно потел. – Пойдём, накормлю. Заслужил.

Он покорно последовал за ней в одно из служебных помещений.

– Борщец есть, свежий, со сметаной. Будешь?

От еды он отказался. Взял водкой. И тут же её выпил.

Она неодобрительно качала головой, глядя, как этот доходяга пьёт отвратительное зелье прямо из горла.

– Дело твоё, парень. Только не советовала бы я тебе увлекаться этой гадостью. Молодой ещё.

Он ничего не ответил и, лишь кивнув на прощание, ушёл.

В этот день ложиться под поезд он не стал.

* * *

К своему костру он вернулся только заполночь. Все уже спали, бодрствовал один только дед Евсей.

– Где это тебя носило, Петенька?

Он сел молча, ничего не ответив.

– Ну не хочешь, не говори. А мне, вишь, не спится, – бубнил дед Евсей. – Выпить охота, а не с кем. У тебя там пузырёк, случайно, не завалялся?

– Всё, старик, баста, капиталы мои кончились.

– М-да… Да ты не горюй, Петруха, все мы тут без гроша сидим, однако ничего, копошимся. И ты приноровишься, дай только срок. Жить-то всё равно как-то надо.

– Надо ли?

Дед Евсей внимательно, с прищуром, уставился на собеседника.

– Э-э, да ты, я смотрю, совсем никудышний. Что, невмоготу стало от такой-то житухи? Мыслишки-то, небось, в башку лезут, а? Ле-езут, как не лезть. И мне лезли, и ещё как лезли! На жизни крест решил было поставить, одним махом, чтоб не мучаться. Вешаться хотел, да друган вовремя из петли вынул. А потом ничего, отошёл, оклемался. И понял: жизнь, она ведь одна, другой уж не будет, и какая бы она ни была, а она твоя. Твоя, понял? Оттуда дороги уже не будет, это ты себе уясни раз и навсегда. Этот шаг делается только в одну сторону, второй попытки тебе не дано. Так что повремени, Петька, покумекай ещё разок, жизнь, она ведь сама подскажет, как и что. Она ведь мудрая, эта самая жизнь, прислушайся к ней.

Дед Евсей вытряхнул из пачки «Беломора» две папиросы и одну протянул Петру. Тот молча взял и закурил.

– А насчёт выпивки не беспокойся, – продолжал старик. – У меня ведь тоже кое-что имеется. – С этими словами он извлёк из груды тряпья бутыль мутного самогона. – Пей, парень, сегодня я угощаю.

Они выпили. Потом ещё раз. И постепенно какая-то удивительная лёгкость овладела Петром, словно бы жизненная энергия трухлявого деда Евсея вливалась в него с неудержимой силой, вселяя оптимизм и желание трепыхаться в этом чёртовом болоте, именуемом «жизнью».

И несмотря на то, что никаких перемен к лучшему в ближайшем будущем не предвиделось, в эту ночь он впервые за последние дни заснул с улыбкой.

* * *

Он стал появляться в станционном буфете каждый день. Выполнял разную чёрную работу, включая уборку помещений, разгрузку и погрузку приходящих машин и т.д. В качестве платы Александра Ивановна, заведующая станционным буфетом, кормила и поила его, однако он, как правило, от пищи отказывался, а брал спиртным. Водку он тут же выпивал, и часто можно было наблюдать, как он, в стельку пьяный, валяется где-нибудь в коридоре, на ступеньках зала ожидания, на заднем дворе среди пустой тары, в старой коробке из-под холодильника или на куче мусора. Когда был трезв, отличался молчаливостью и исполнительностью, работал быстро и на совесть – может быть, именно поэтому Александра Ивановна терпела этого странного, неизвестно откуда свалившегося ей на голову молчуна. Тем более, что двое штатных грузчиков, Михалыч и Николай, ушли в длительный и продолжительный запой, и к концу месяца она их не ожидала. А работы в буфете было невпроворот. Да и случая воровства, даже самого мелкого, за ним не заметила ни разу.

У них было договорено, что, помимо съеденного и выпитого в течение рабочего дня, вечером он получает на руки бутылку водки и что-нибудь из съестного: грамм триста колбасы, буханку чёрного хлеба или кастрюльку супа. Всё это он относил своим товарищам в «бомжеубежище». Бывали, впрочем, случаи, когда к вечеру он напивался до такой степени, что не в состоянии был добраться «домой» и оставался ночевать на территории станции, либо прямо на полу в подсобке, либо на жёстком диване в зале ожидания. Тот самый сержант, что встретился ему в первую ночь, не трогал его, зная, что этот угрюмый забулдыга работает в буфете, – однако не раз осуждающе качал головой, видя, как тот, грязный, небритый, отупевший, в стельку пьяный, сидит где-нибудь на полу и подпирает спиной обшарпанную стену. «Вот до чего человека баба довела. Стерва», – думал сержант в эти минуты, в глубине души жалея несчастного бедолагу.

Глава шестая

В один из таких дней в станционном буфете появился доктор. Было около трёх часов пополудни; Пётр, хотя и был уже изрядно пьян, на ногах ещё держался.

– А, вот, значит, где ты сутками пропадаешь, – весело проговорил доктор. – Что ж, дело хорошее, работа, она, как известно, из обезьяны человека сотворила. Хотя видок у тебя, надо сказать, неважнецкий. Пьёшь?

– А тебе-то что за дело? – огрызнулся Пётр, ворочая ящики с пивом. – Уму-разуму учить пришёл? Так и без тебя учителей предостаточно.

– Да на хрена ты мне сдался, чтобы тебе, дураку непутёвому, мозги вправлять. Просто шёл мимо, вот и заглянул.

– Ну и дальше что?

– А и то. Будешь продолжать в том же духе, сопьёшься, мужик, в два счёта. Это я как врач тебе говорю.

Пётр сухо, со злостью рассмеялся.

– Рано ты на мне крест ставишь, понял?

– Ну, крест, положим, ты себе сам ставишь. Могильный.

– А ты не каркай. Не выросло ещё то дерево, из которого мне гроб сколотят.

Доктор рассмеялся.

– А вот это другой разговор. Вот это я и хотел от тебя услышать. Значит, жить будешь, мужик. Это я тебе как врач говорю.

Он ушёл, не простившись. А Пётр, злой и внезапно протрезвевший, с остервенением проработал до вечера и к костру вернулся трезвым.

Прошло ещё несколько дней. Он продолжал пить, с каждым днём всё больше и больше. Теперь по утрам, едва продрав глаза, колотясь в похмельном ознобе, он сначала выпивал стакан водки, тайком припасённый с вечера, и лишь потом отправлялся на станцию.

Однажды вечером, когда он, сильно пьяный, отсыпался прямо на полу зала ожидания, на станции остановился состав. Это был пассажирский поезд дальнего следования. То ли в самом электровозе случилась какая-то поломка, то ли где-то впереди, по пути следования, возникла неожиданная проблема, только остановка поезда не была запланирована. Пассажиры высыпали на перрон и, в ожидании отправления поезда, разбрелись кто куда. Кто-то из них забрёл в буфет и бросил якорь там, кто-то, ворча и кляня всё на свете, кутаясь в плащ, бесцельно бродил по окрестностям станционного здания; несколько человек оказались в зале ожидания.

Среди этих последних была респектабельная молодая пара, мужчина и женщина. Было видно, что и он, и она являются людьми с достатком. Оба брезгливо морщились, проходя по тёмным, сырым закоулкам станции, нетерпеливо поглядывали на часы и тихо переговаривались друг с другом.

Оказавшись в зале ожидания, они не сразу заметили валявшуюся на полу фигуру пьяного бродяги. Но вот её взгляд случайно упал на заросшее щетиной, испитое лицо Петра Суханова. Она вздрогнула и остановилась.

– Что с тобой, Ларочка? – спросил её спутник.

– Посмотри, – прошептала она, не отрывая застывшего взгляда от пьяницы. – Это же… это же…

Мужчина скользнул взглядом по Петру и с отвращением отвернулся.

– Да на что здесь смотреть? На это обпившееся животное?

– Да это же… Серёжа! – вырвалось у неё.

– Это? Это Сергей? Этот бродяга – твой Сергей?! Не смеши меня, Ларочка, этот тип раза в три старше. Неужели ты не видишь?

– Вижу, – машинально ответила она. – Но…

– Сергей мёртв, – жёстко произнёс он, – и ты это знаешь не хуже меня.

В этот момент репродуктор надтреснутым голосом объявил, что поезд «Иркутск – Москва» тронется через три минуты. Пассажиров просьба занять свои места.

– Пойдём, Лара, пойдём, – заторопил он её. – Не дай Бог, опоздаем, тогда мы из этой дыры до скончания века не выберемся. Здесь и поезда-то раз в год ходят.

– Да-да… – забормотала она и, увлекаемая своим спутником, неуверенно направилась к выходу. Однако у порога остановилась и бросила последний взгляд на бродягу. – Нет, конечно это не он… Идём!

Они ушли, а через пару минут поезд, набирая скорость, стуча колёсами и унося странную пару, покинул одинокую станцию.

Пётр же… он был не настолько пьян, чтобы ничего не слышать, но и не настолько трезв, чтобы понять, что происходит. Смутно, сквозь полусомкнутые веки, он видел молодую красивую женщину и её респектабельного спутника, слышал их голоса, отдельные слова, которые, кажется, имели какое-то отношение к нему. Нет, он ничего не понял из сказанного, но сердце его почему-то вдруг сжалось так, что, казалось, вот-вот разорвётся на куски. Всё это походило на какой-то странный, фантастический сон, от всего этого веяло чем-то потусторонним, нездешним, невозможным…

Наутро, очухавшись, он так и решил, что всё это ему приснилось – и женщина, и пижон, её сопровождавший, и их непонятные речи.

С этой ночи ему стали сниться сны. Они смущали, тревожили, пугали его, вносили какую-то сверхъестественную, сюрреалистическую струю во всю его никчемную жизнь, заставляли часами сидеть, задумавшись, где-нибудь в углу – и вспоминать, вспоминать… Вспоминать сны.

Но снов он не помнил. Проснувшись, он тут же всё забывал.

* * *

Ударили первые октябрьские морозы, однако снега ещё не было. В городе стало сухо и чисто, да и сам он как-то посвежел, помолодел, приободрился.

В середине октября вернулись из запоя Михалыч и Николай, работавшие грузчиками в станционном буфете. Оба были злые, трезвые, с посиневшими, заросшими щетиной лицами и трясущимися руками. Наткнувшись на пьяного Петра Суханова, они молча, методично избили его. Били не сильно, без злости, а так, скорее для острастки. Напоследок пригрозили, что если он ещё хоть раз появится здесь, башку снесут в два счёта.

В «бомжеубежище» он вернулся раньше обычного, ещё засветло. На вопрос деда Евсея, где это он заработал фингал, Пётр лишь сухо рассмеялся и добавил, что получил расчёт и в буфет ему дороги больше нет.

Забившись в подвал одного из полуразвалившихся строений, он заснул беспокойным сном. За ночь столбик термометра упал до минус десяти, и к утру он продрог до самых костей. Провалявшись на куче тряпья до полудня, он хотел было подняться, но не смог: его бил сильный озноб, лоб пылал, во рту пересохло, мысли путались.

Таким его и застал дед Евсей.

– Плохи твои дела, Петруха, – покачал головой старик. – Ну ничего, мы тебя враз на ноги поставим. Лежи здесь и не высовывайся, а я сейчас…

Сердобольного деда Евсея обуяла жажда деятельности. Выскочив из подвала, он обежал весь лагерь, раздобыл где-то заварки, старый закопчёный чайник с кипятком, полбутылки водки, немного мёду – и приволок всё это в подвал, где метался в жару Пётр Суханов. Потом вывалил всё принесённое в чайник и как следует взболтал.

– Пущай настоится.

Минут через десять он заставил больного выпить эту «адскую смесь» всю без остатка. Пётр безропотно подчинился.

– Молодцом, парень. Сейчас полегчает.

Через четверть часа ему, действительно, полегчало. Обильный пот заструился по всему его телу, знобить стало меньше. Однако в подвале было слишком холодно для того, чтобы «лечение» возымело должное действие. Осенённый внезапной мыслью, дед снова убежал наверх.

Вернулся он с полковником Колей и ещё двумя бродягами. Они тащили целый ворох старых, местами прожжённых одеял и разного другого тряпья; дед Евсей заботливо вывалил всё это на Петра и как следует укутал его.

– Порядок, – прошамкал старик, любуясь результатами своего труда. – Если завтра не встанешь на ноги, можешь плюнуть мне в рожу.

Однако к вечеру ему снова стало хуже. Опять подскочила температура, заложило грудь, появился кашель. Четверо бродяг поочерёдно дежурили у его бомжарского ложа, удручённо глядя, как он мечется в тяжёлом бреду.

Утром он пришёл в себя, но изменений к лучшему пока не намечалось.

– Слушай, дед, – торопливо проговорил он, тяжело дыша, с трудом ворочая языком, – помнишь, ты мне о жизни рассказывал?.. о том, что нет ничего более ценного… так вот, дед… я понял… Слышишь, дед! – Он порывисто сел, глаза его запылали огнём одержимого. – Я не хочу умирать!..

– Не хочешь – не умирай, – философски заметил дед Евсей, – всё в твоей воле. Ты, главное, Петька, держись. А мы… чем можем – поможем.

– Факт, – кивнул бывший полковник. – Мы тебе, парень, так просто помереть не дадим.

Дед Евсей снова исчез. Вернулся он с доктором.

Тот бегло осмотрел больного и мрачно покачал головой.

– Плох ваш приблудный, совсем плох. Помрёт он здесь, это я вам как врач говорю… – Он в раздумье почесал свою бороду, прошёлся по подвалу и наконец принял решение. – А ну-ка, мужики, тащите-ка его ко мне до хаты. Пускай у меня отлежится, в тепле и уюте. Боюсь, как бы до пневмонии дело не дошло.

Бомжи подняли Петра с его ложа и поволокли вслед за доктором. Доктор жил в двух кварталах от «бомжеубежища», и процессии потребовалось не более четверти часа на этот марш-бросок.

Как они добрались до квартиры доктора, Пётр уже не помнил: он потерял сознание ещё в самом начале пути.

Глава седьмая

– Очухался, мужик? – услышал он насмешливый голос доктора, когда открыл глаза.

Пётр попытался подняться, но нашёл в себе силы только на то, чтобы пошевелить рукой.

– Лежи, лежи, мужик. Тебе пока ещё рано вставать. – В голосе доктора он уловил заботливые нотки. – Для тебя теперь главное – сон, покой и хорошее питание. Самое страшное уже позади.

– Где я? – произнёс Пётр, и сам не узнал своего голоса – настолько он был слаб.

– В моих хоромах, вот где.

Он огляделся. Это была небольшая комнатка, тонувшая в полумраке и освещённая лишь светом настольной лампы; убранство комнаты было небогатым, даже скудным, однако это не мешало ей быть уютной и какой-то тёплой.

Он лежал на старой, скрипучей железной кровати, заботливо укутанный двумя ватными одеялами. У изголовья кровати стояла тумбочка с какими-то склянками, чашками и стаканами. В воздухе веяло запахом лекарств и болезни.

– Целую неделю в бреду метался, – продолжал доктор. – Думал, не оклемаешься, мужик, коньки отбросишь. Ан нет, выкарабкался. Видать, жилка в тебе жизненная крепко натянута, туго бьётся.

– Неделю?! Ты хочешь сказать…

– Ну да, неделю, – пожал плечами доктор. – А ты думал, такой тяжёлый бронхит, какой был у тебя, в три минуты лечится? Нет, мужик, тут ты пальцем в небо попал. Не будь рядом меня, ты бы вообще вряд ли выжил.

– Так мне спасибо, что ли, тебе сказать? – проворчал Пётр.

– А это как знаешь. Хочешь – скажи, а не хочешь – оставайся свиньёй неблагодарной. Я, знаешь ли, не обидчивый… Ладно, хватит языки чесать. Мне на смену пора, я сегодня в ночь. Сейчас я тебя покормлю – и адью. Один остаёшься, за хозяина. И нечего на меня волком смотреть, я ведь тебя как-никак целую неделю выхаживал.

– Я тебя об этом не просил, – мрачно отозвался Пётр. Он и сам не мог понять, откуда бралось то спонтанное раздражение, которое вызывал у него доктор. Этот чудаковатый бородач был ему симпатичен, чего уж душой кривить, однако… однако ситуация, в которой он оказался по воле своей непутёвой судьбы, была ему явно не по нутру.

– Потом поговорим, – как ни в чём не бывало, сказал доктор. – Некогда мне сейчас, понял? Вот вернусь к утру – тогда и обсудим.

Он скрылся на кухне и вскоре вернулся со стаканом крепкого чая и тарелкой, на которой ароматной горкой возвышалась жареная картошка, увенчанная двумя толстыми, разбухшими сардельками.

– На вот, поешь, – сказал он, ставя тарелку на тумбочку. – А я ушёл. Всё. Пока.

Он хлопнул входной дверью и закрыл её на два оборота ключа. Пётр остался один. Взглянув на принесённую доктором еду, он внезапно почувствовал такой острый голод, что чуть было не захлебнулся собственной слюной. В считанные минуты он съел всё, потом в блаженстве растянулся в постели и крепко заснул.

Проснулся он уже утром. Яркий солнечный луч бил ему прямо в глаза. Он невольно зажмурился. Вновь открыв глаза, он видел улыбающегося доктора. На измождённом лице Петра невольно скользнула ответная улыбка.

– Так-то лучше, – кивнул доктор. – Больной идёт на поправку, а это значит, что не зря меня шесть лет в мединституте знаниями накачивали. Ну как, мужик, настроение? Всё ещё хандришь, или готов к новым трудовым свершениям?

Петру, действительно, стало лучше. Этой ночью он впервые за прошедшую неделю как следует выспался: это было не полуобморочное состояние человека, находящегося на грани между жизнью и смертью, а нормальный, крепкий, здоровый сон человека выздоравливающего. Пропало и вчерашнее раздражение.

– Извини, – сказал он, – я вчера сболтнул лишнее. Спасибо тебе.

– Лучше поздно, чем никогда, – весело отозвался доктор. – Ладно, забыто. Голоден?

– Как волк, – невольно вырвалось у Петра. Он, действительно, чувствовал себя так, словно готов был сейчас проглотить целого быка.

Доктор рассмеялся.

– Обожаю голодных людей. Голодный – значит здоровый. Ладно, лежи, сейчас чего-нибудь сварганю.

Они позавтракали.

– Водки не предлагаю, – подытожил трапезу доктор. – Рано тебе ещё, на ноги сначала встань. Да и сам я в последнее время всё больше в трезвенниках хожу – не до неё, проклятой, будь она трижды неладна. И курить я тебе не дам. С таким бронхитом тебе вообще лучше забыть об этом дерьме, понял?

Странно: ни пить, ни курить у Петра желания не было.

– А теперь давай о деле, – продолжал доктор.

– О каком ещё деле?

– Сейчас узнаешь. – Доктор с минуту чесал в затылке. – Понимаешь, мужик, какая странная история с тобой приключилась. С тем, что у тебя полная потеря памяти, я ещё как-то могу смириться – как-никак, а такие случаи науке известны. Странно здесь другое. Я никак не могу понять, что же послужило причиной твоей амнезии?

Пётр дотронулся рукой до своего затылка.

– Рана на голове, – пояснил он. – В драке, видно, кто-то шарахнул меня по темечку. Вот память и выключилась.

– Да слышал я эту твою легенду о какой-то мифической драке, – махнул рукой доктор, – от твоих же корешей по бомжатнику и слышал. Не то всё это, не то. Понимаешь, рана твоя на голове пустяковая, даже и не рана это вовсе, а так, царапина, ссадина. От таких царапин людям память не отшибает. Нет, здесь что-то другое.

Пётр почувствовал сильное смятение. Он давно уже оставил попытки установить истину о своём прошлом, понимая, что без посторонней помощи всё равно ничего не добьётся, но сейчас… Сейчас доктор, может быть, сам того не ведая, затронул самую потаённую, наиболее глубоко запрятанную струнку в его душе, которая вдруг зазвенела, заныла, задребезжала… Он вдруг понял: не может человек жить без своего прошлого. Не может. Потому и запил он, и в бродяги попал поэтому, и с жизнью своей кончать хотел – и всё из-за того, что не было у него корней в этой жизни, корней, уходящих в прошлое, прочно удерживающих человека на плаву, служащих опорой в трудную минуту, питающих душу целительными токами матери-земли.

Он приподнялся на локте и впился взглядом в бородатое лицо своего собеседника.

– Не береди рану, доктор, – прошептал он, – говори что знаешь. Не томи.

Тот кивнул.

– О том и речь. Хотя знаю я, честно говоря, не много. Можно сказать, почти ничего. Что касается твоей амнезии, то тут я в тупике. Дело сейчас не в ней. Я тут, понимаешь ли, осмотрел тебя, пока ты в беспамятстве валялся. Вспомнилось мне тогда, что жаловался ты на боль в боку. А от деда Евсея слышал о твоей непутёвой истории и якобы полученной тобою ножевой ране во время какой-то пьяной драки. Вот и решил взглянуть: как-никак, а я всё-таки хирург, и притом неплохой, заметь.

– Ну и?.. – не выдержал Пётр.

– Да никакая это не ножевая рана.

Пётр выпучил глаза.

– Как так не ножевая?..

– Да так. Я ножевых ран на своём веку знаешь сколько повидал? Не счесть. Я ведь в Чечне врачевал, когда там заварушка случилась, в полевом госпитале. Так вот, брюхо тебе вспорол не нож пьяного собутыльника, а скальпель опытного хирурга. Именно опытного, уж я-то руку своего собрата по ремеслу в миг узнаю. Вот только зашили тебя наспех, неаккуратно, словно торопились шибко. Потому и беспокоит тебя твой бок.

У Петра голова шла кругом. Так, значит, память сыграла с ним злую шутку? Теперь он уже совсем ничего не понимал: как, каким образом он вообще мог вспомнить то, чего с ним никогда не было?

Доктор продолжал, в упор глядя на Петра:

– А теперь, мужик, после всего, что я тебе сообщил, подумай и скажи: никаких проблесков, озарений или чего-нибудь подобного мои слова в твоей непутёвой башке не вызвали? Ведь всё, что ты якобы вспомнил до сего момента, – откровенная туфта. Истина-то, она глубже зарыта, понимаешь?

Пётр с минуту молчал. Потом медленно покачал головой.

– Ни-че-го. Полная пустота. Абсолютный ноль.

– Этого я и боялся.

Доктор машинально закурил, потом, спохватившись, затушил сигарету.

– Извини, забылся…

Он прошёлся по комнате, запустив руки в свою густую шевелюру. Затем остановился напротив кровати, где лежал больной.

– Но и это ещё не всё, мужик.

Пётр усмехнулся, хотя в глубине души ощущал приступ всё возрастающей тревоги.

– Что, ещё один сюрприз приготовил?

– Сюрприз не сюрприз, а некоторое наблюдение имеется. Словом, когда ты тут в отключке лежал, то в бреду такое нёс, что я, сказать по чести, решил было, что нахожусь не иначе как на учёном совете где-нибудь в Академии Наук или, на худой конец, на совещании совета директоров какой-нибудь шибко продвинутой компании. Я тут даже кое-что записал… Вот, например: слово «франчайзинг» тебе ничего не говорит?

Лицо Петра дрогнуло.

– Так-так, – кивнул доктор, уловив реакцию собеседника. – Значит, мы на правильном пути. Вот и выходит, что личность ты весьма и весьма тёмная. Я бы сказал, загадочная личность. И в бомжи ты попал явно случайно.

– Кто же я? – в отчаянии спросил Пётр.

– Это ты у меня спрашиваешь? – усмехнулся доктор. – Ладно, давай пока поставим точку. У меня тут один план есть. Если всё будет о’кей, надеюсь, многое тогда прояснится.

– Что ещё за план?

– А план следующий. Ещё денька два-три ты здесь прокантуешься, пока силёнок не поднаберёшься, а потом я тебя к себе в отделение положу. Просветим тебя, снимочки кое-какие сделаем, ультразвуковую диагностику проведём, а заодно и котелок твой проверим, – словом, устроим тебе проверочку по полной программе. Может, ты шпион какой-нибудь, а? – Доктор хитро подмигнул. – И заслан ты сюда, в наш город, для сбора секретной информации стратегического характера. Ладно, шутки в сторону. Согласен на мой план?

Пётр кивнул. Он почему-то чувствовал полное доверие к этому чудному человеку.

– А заодно и подлечим тебя. Негоже такому здоровому парню по больничным койкам валяться.

Глава восьмая

Доктор не обманул: в городской клинике Петра проверили по полной программе. На следующий день после окончания обследования доктор отвёз Петра к себе на квартиру.

Было начало ноября, однако снегу уже навалило предостаточно, да и морозы стояли под пятнадцать-двадцать градусов; в этих местах зима начиналась рано и как-то сразу, без предупреждения.

Доктор был мрачен и всё время молчал, на вопросы отвечал односложно и часто невпопад. О результатах обследования Петру он пока ещё ничего не сообщил. Не рискнул. То, что он узнал, походило на самый настоящий кошмар.

Однако не сообщить он не мог. И этот ответственный момент настал.

– Долго будешь меня томить? – нетерпеливо спросил Пётр, когда они снова оказались в гостеприимном жилище доктора. – Вижу, что дело хреново, так выложи всё разом – и делу конец.

– Уверен? – коротко бросил доктор, полуобернувшись.

– Уверен.

– Тогда слушай, – решился наконец доктор. – Только предупреждаю: то, что ты сейчас услышишь, превосходит самые страшные твои ожидания.

– Я должен знать правду, – решительно заявил Пётр.

– Правду так правду. Понимаешь ли, дело в том… словом, просветил я твои потроха на рентгене и обнаружил, что у тебя…

– Ну?!

– …только одна почка!

– Погоди, погоди, что-то я в толк не возьму, – забормотал Пётр, обалдело уставившись на собеседника. – Что значит – одна? Как это так – одна? А вторая где же?

– Вырезали её у тебя, вот где! – выпалил доктор.

Пётр почувствовал, что задыхается – словно кто-то наступил на шланг, который подаёт кислород к его лёгким.

– Чего ты мелешь, а? Как это – вырезали?! – выдавил он из себя.

Доктор уже обрёл уверенность.

– Тот шов у тебя на боку – не от ножевой раны, а от тонкой хирургической операции, цель которой – удаление почки. Слышал что-нибудь о трансплантации органов? – Пётр машинально кивнул. – Насколько я хоть что-то понимаю во всей этой дерьмовой истории, какому-то богатому ублюдку понадобилась здоровая почка. Твоя почка. И он её получил. И здравствует теперь, подонок, с твоей почкой, и будет здравствовать ещё лет пятьдесят, поскольку здоровья в тебе как у быка-трёхлетка. Знали ведь, кого в доноры взять, знали, мерзавцы!

Пётр слушал, раскрыв рот и выпучив глаза. Всё, что он только что услышал, не укладывалось у него в мозгу. Не хотело укладываться.

– Да как же это, а? Вот так запросто взяли – и вырезали? Так что ли получается? Да это же… это же…

– Успокойся, мужик. – Доктор положил ему руку на плечо. – Не всё так плохо, как ты думаешь. Да хрен с ней, с этой почкой. И с одной люди живут, и горя не знают. Забудь. Почку ты всё равно не вернёшь.

– Забыть? Забыть?!

– Ладно, не паникуй. Насчёт забыть, это я, конечно, чушь сморозил. Но жить-то всё-таки как-то надо, так ведь? Так. Возьми себя в руки, и давай потолкуем. Дело-то здесь не только в почке. Сейчас нам нужно думать о другом. О другом, понимаешь. О том, что было потом.

– Потом?

– Именно. Потом, после операции. После того, как тебя лишили части твоего организма. И если честно, то меня удивляет, что тебя вообще оставили в живых: мёртвые, как известно, молчат. А им, я думаю, огласка была совершенно ни к чему. Однако ты жив. Отсюда вопрос: кто ещё молчит кроме мёртвых? Отвечаю: те, кто ничего не помнит. Улавливаешь, куда я клоню?

Пётр в упор, не мигая, смотрел на доктора.

– Они выключили мою память, – прошептал он.

– Похоже на то, – кивнул доктор. – Я бы сказал: не выключили, а заблокировали. Кстати, исследования твоей черепушки дали именно такой результат: у тебя там такой сумбур творится, что… – он развёл руками. – Наш энцефаллограф аж задымил, когда мы тебя электродами обложили. Словом, всё, что с тобой было до сентября, в твоей голове не зафиксировано. Мёртвая зона, так сказать, прямо по Стивену Кингу. Белый лист бумаги – ни точки, ни запятой, ни тире; полный провал: даже детство, и то выпало напрочь, как будто его и не было вовсе.

– Та-ак, – протянул Пётр, сдвинув брови, – выходит, что я вовсе не тот, за кого себя выдаю? Так, что ли?

– Выпить хочешь? – внезапно предложил доктор. – По сто пятьдесят? Для поддержания духа, а? А то что-то меня трясёт всего.

Пётр кивнул. Доктор налил по полстакана водки; они молча выпили.

– Не знаю, – сказал он, – кто ты на самом деле – тот ли, кто обозначен в твоём паспорте, который, возможно, липовый, или кто-то другой… – он пожал плечами. – Не знаю. Возможно, к Петру Суханову ты, действительно, никакого отношения не имеешь.

– Надеюсь, что так.

– Надеешься?

– Именно. Не нравится мне этот тип, а особенно его пьяница-жена. Бр-р!..

Доктор вдруг встрепенулся.

– Кстати, кто такая Лариса? – быстро спросил он, в упор глядя на Петра.

Тот вздрогнул, как от удара током.

– Н… не знаю… не помню. – Он отчаянно замотал головой. – Хоть убей, не помню! А она что, из… из этой… из прошлой моей жизни, да?

– Мне-то откуда знать! Я ж всё-таки не ясновидящий. Просто в бреду ты неоднократно называл её имя, вот я и решил, так сказать, прозондировать.

Пётр обхватил голову руками и застонал.

– Не помню… ничего, ничего не помню!.. Что делать-то теперь, а? – он поднял на доктора глаза, полные беспомощной тоски. – Куда же теперь?..

– Не дрейфь, мужик. – Доктор уверенно поднялся и плеснул себе в стакан ещё грамм сто. – Найдём мы твоё прошлое, найдём; всё раскопаем, до самой последней минуты, до самого отдалённого мгновения твоей тёмной пока ещё жизни. Только одно мне скажи, мужик: сам-то ты согласен на эти раскопки, а? Если да, то вот тебе моя рука.

Он порывисто протянул руку и замер в ожидании.

Пётр растерянно перевёл взгляд с этой дружески раскрытой ладони на лицо доктора, раскрасневшееся то ли от выпитой водки, то ли от охватившего его воодушевления. Наконец он решительно поднялся и крепко пожал протянутую руку.

– Согласен.

– Вот это по-нашему! Вот таким ты мне нравишься. Вдвоём мы – сила! Вдвоём мы горы свернём, а если потребуется, то и шеи кому нужно.

Пётр, не выпуская руки доктора, пристально смотрел тому в глаза.

– А теперь ты мне ответь, – медленно проговорил он, – на кой хрен я тебе сдался? Валандаешься со мной, от смерти, можно сказать, спас, а зачем? Смысл?

Доктор грустно усмехнулся.

– А если без всякого смысла? Если просто так, за здорово живёшь? Смысл, говоришь? А скажи-ка, в твоей жизни много смысла? Вот то-то и оно. В моей, если говорить начистоту, его тоже не слишком-то. Просто, понимаешь… – он слегка стушевался, – приглянулся ты мне. Что-то у тебя в глазах было эдакое… не знаю, как и сказать. Словом, не вписывался ты в бомжарскую среду. Впрочем, если тебе моё участие в тягость, ты так и скажи. Я в друзья набиваться не стану.

Пётр хитро прищурился.

– Э, нет, так дело не пойдёт. Если мне не изменяет память, мы уже скрепили наш союз. Так что на попятный теперь уже идти поздно. По крайней мере, я этого делать не собираюсь. Да и тебе не позволю.

Доктор улыбнулся.

– Думаю, я в тебе не ошибся, мужик. Ладно, оставим сантименты, пора браться за дело.

– У тебя уже есть какой-то план?

– План не план, а так, некоторые намётки. Во-первых, жить ты будешь у меня. Никакие возражения не принимаются, – второпях добавил доктор, заметив протестующий жест Петра. – Я всё равно живу один, так что в тягость ты мне не будешь. Вдвоём даже как-то веселей. Во-вторых, завтра же устроишься на работу. На первых порах поработаешь санитаром в нашей клинике. Бабки, правда, небольшие, но на жратву хватит. А там поглядим. В-третьих, завтра я свяжусь с одним корешем из городского УВД, задам ему несколько вопросов по старой дружбе. Я ему когда-то пулю из брюха вытащил, так что он мне многим обязан. Как тебя моя диспозиция?

Пётр кивнул.

– Вполне.

– Тогда ужинать – и на боковую. Завтра начинаем новую жизнь, мужик. Вот увидишь – мы им ещё покажем!..

* * *

Утром, ни свет ни заря, доктор поднял Петра с постели.

– Собирайся. На работу пора. Хватит баклуши бить. Завтрак уже готов. Кстати, ты когда в последний раз в зеркало смотрелся? Ага, не помнишь! Так пойди и взгляни – там, в ванной, зеркало есть.

Пётр послушно направился в ванную комнату.

Из зеркала на него уставился мрачный, обросший тип с полуторамесячной щетиной, покрывавшей всё его измождённое лицо. Пётр невесело усмехнулся: фото с такими вот физиономиями обычно украшают плакаты «Их разыскивает милиция».

На пороге ванной появился доктор.

– Ну как, впечатляет? Хорош видок, не правда ли? Желания побриться не появилось?

Пётр кивнул:

– Появилось.

– Тогда дерзай. Бритвенные принадлежности найдёшь вот здесь.

Через четверть часа Пётр, гладко выбритый и надушенный лосьоном, вошёл в комнату. Доктор окинул его оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнул.

– Порядок. Теперь хоть на человека похож стал. Лет двадцать как минимум сбросил. Садись за стол, мужик, времени у нас в обрез.

Когда с завтраком было покончено, доктор ещё раз критически осмотрел своего постояльца и покачал головой.

– С рожей твоей мы разобрались, а вот прикид у тебя явно неважнецкий. В таком даже в нашей Богом забытой клинике появляться не рекомендуется. Значит так: я тебе кое что выдам из своего барахлишка, благо, у меня этого добра навалом, а ты запрячь свою гордость куда подальше и поживей одевайся. Как заработаешь – рассчитаешься. Понял? И не ерепенься, у тебя всё равно выбора нет.

Пётр возражать не стал, хотя идея доктора пришлась ему явно не по вкусу. Впрочем, тот был прав: другого выхода у него, действительно, не было. В своём бомжарском наряде он вряд ли мог появиться в городской больнице, куда его в качестве санитара собирался пристроить доктор.

В тот же день Пётр был принят на работу и уже с полудня приступил к исполнению своих новых обязанностей.

Глава девятая

Пролетел ноябрь, а за ним и декабрь. Пётр трудился в больнице, в поте лица добывая хлеб свой. Деньги, правда, платили небольшие, но на жизнь, как и предрекал доктор, хватало.

В клинике, каждый занятый своей работой, они почти не пересекались, однако вечерами, собираясь за кухонным столом на квартире у доктора, подробно обсуждали минувшие события и планы на будущее. Впрочем, событий за эти полтора-два месяца не было почти никаких. Память к Петру так и не вернулась, а сведения из городского УВД, на которые возлагал большие надежды доктор, пока не поступали. Каких именно сведений ждал доктор, Пётр не знал, доктор же на его вопросы лишь лукаво щурился и подмигивал: мол, не торопи события, мужик, придёт время – узнаешь.

Разговоры в основном вертелись вокруг той тёмной истории с вырезанной почкой и неизвестным мерзавцем, эту почку присвоившим.

– Я одного в толк не возьму, – говорил доктор, прохаживаясь по комнате, – почему они тебя не укокошили? Ведь куда было бы проще: пулю в затылок – и концы в воду. Уж тогда-то тебе язык точно никто развязать не смог бы. С мёртвых, сам понимаешь, взятки гладки. Так? Так. А они почему-то пошли на риск. Спрашивается – зачем?

Пётр пожал плечами.

– А леший их разберёт – зачем…

– А ты думай, думай своим умишком, мужик, кумекай, шевели извилинами. Ну?

Пётр снова пожал плечами.

– Да тут думай не думай, всё одно выходит: слишком они уверены в себе, эти мерзавцы. Не боятся ничего, вот и пошли на такой риск. Видно, всё у них схвачено, за всё, как говорится, заплачено. Игру затеяли с живым человеком, как кошка с мышью: нет бы сразу сожрать, так нет, сначала надо помучить! Да и риска, если честно, нет никакого – я всё равно ничего не помню.

– А вот это ты брось, мужик. Придёт время – всё вспомнишь, это я тебе обещаю.

Пётр невесело усмехнулся и ничего не ответил.

– А насчёт уверенности это ты верно подметил, – продолжал доктор с воодушевлением. – Сила, видать, есть у мерзавцев, и сила немалая. На больших бабках сидя, большими делами ворочают. Ну ничего, докопаемся мы до них, это уж как пить дать!.. Кстати, есть у меня для тебя одна новость. Снёс я тут на днях твой паспорт в городскую управу, показать тамошним экспертам. Дай, думаю, проверю, не липовая ли твоя ксива. И знаешь, какое заключение дали эксперты? Ксива-то оказалась настоящей, самой что ни на есть подлинной!

– И что же из этого следует? Что я действительно Пётр Суханов?

– Не спеши делать оргвыводы, мужик. Из этого пока ничего не следует. А всё-таки сдаётся мне, что паспорт твой фальшивый. То есть состряпали-то его, действительно, в органах – по крайней мере, эксперты это установили, – но состряпали, похоже, на заказ.

– Догадываюсь, кто заказчик, – мрачно кивнул Пётр.

– Вот-вот. Связи, видать, у них обширные, везде свои люди посажены. За хорошие бабки сейчас кого угодно купить можно. Понимаешь, куда я клоню?

Пётр снова кивнул.

– А клоню я к тому, – продолжал доктор, – что ты, действительно, к Петру Суханову, похоже, никакого отношения не имеешь. Паспорт-то твой, понимаешь, с виду старенький, потрёпанный, да и дата выдачи на нём стоит семилетней давности, а вот номерок-то свеженький, и серия из самых последних. Так-то вот, мужик.

Пётр долго молчал, хмурил лоб, что-то пытаясь вспомнить.

– Я тут знаешь о чём подумал, – проговорил он наконец, растягивая слова. – В тот самый день, когда я вроде как бы очнулся, то есть впервые осознал себя Петром Сухановым – это было где-то в середине сентября, я стоял на улице и не мог понять, где я и кто я, – краем глаза я заметил машину, явно не из дешёвых. Она прошмыгнула у меня за спиной и быстро скрылась в какой-то улочке. Тогда я не придал этому значения, но сейчас… Скажи, у вас в городе иномарки часто можно увидеть?

Глаза у доктора загорелись.

– Ни одной до сих пор не видел, – быстро сказал он. – Народ у нас бедный, не то что иномарка – старенький «жигуль», и тот нашему обывателю не по карману.

– А местные коммерсанты?

– Да какие они коммерсанты! – махнул рукой доктор. – Едва-едва концы с концами сводят. Не до жиру им. Нет, некому здесь на иномарках разъезжать, это уж я тебе как старожил заявляю. А чужие к нам не заезжают, тем более на иномарках.

– Вот и выходит, что меня на той самой машине привезли, – нахмурился Пётр. – Привезли – и прямо на улице бросили.

– Вполне вероятно, – задумчиво произнёс доктор. – Я бы сказал, не бросили, а просто-напросто выбросили. На обочину. Сунули в зубы липовый паспорт, запудрили мозги легендой о Петре Суханове – и выбросили. А там… выбирайся, мол, сам. Похоже?

– Похоже, – кивнул Пётр мрачно. – Расклад вроде верный.

– Вот и будем придерживаться этого расклада. Тем более, что он хорошо вписывается в нашу версию о богатом мерзавце, позарившемся на твою почку.

Спать легли уже заполночь. А наутро снова отправились на работу в городскую клинику.

Ежедневные беседы, вертевшиеся всегда вокруг одной и той же темы, заметно сблизили их. Пётр оттаял и перестал дуться на своего спасителя, в его отношениях с доктором наметилось какое-то молчаливое взаимопонимание и взаимодоверие: они понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, полунамёка.

Курить Пётр так и не бросил и вскоре дымил уже как паровоз. «Горбатого могила исправит», – махнул на него рукой доктор. Правда, здоровье Петра заметно поправилось и продолжало быстро улучшаться с каждым днём, несмотря на вернувшееся пристрастие к табаку: видно, запас жизненных сил у него был слишком велик. А вот пить они с доктором стали значительно меньше: выпьют, бывало, грамм по сто после работы, для поддержания беседы, да и то не каждый день. Так и тянулись дни однообразной чередой, не принося ничего нового. Но оба знали: что-то должно произойти. Что-то, что в корне изменит их судьбу.

Постепенно между ними завязалась крепкая дружба.

Глава десятая

Накануне Нового года от доктора поступило неожиданное предложение: отметить праздник в «бомжеубежище», на свежем воздухе, среди старых знакомых-бомжей. Тем более, что к концу декабря столбик термометра сильно подскочил вверх и замер примерно на отметке «минус пять». После лютых, трескучих морозов в ноябре и первой половине декабря стало казаться, что вот-вот грянет весна.

Пётр горячо поддержал идею доктора. Встреча новогодних праздников под открытым небом, в кругу бездомных бродяг, явно пришлась ему по сердцу: если честно, где-то в глубине души он скучал по этим несчастным оборванцам, особенно по деду Евсею и полковнику Коле.

С аванса купили десять бутылок водки, пять бутылок шампанского, два ящика пива, несколько батонов колбасы, три трёхлитровые банки солёных огурцов, полмешка хлеба, яблок, мандаринов и ещё целую кучу всякой всячины, в том числе несколько упаковок бенгальских огней. В одну из ночей, где-то суток за двое-трое до Нового года, доктор отлучился в ближайший лесок и приволок оттуда пушистую ёлку.

– Новый год без ёлки, – назидательно заметил он, – всё равно что Испания без корриды.

Потом выгреб с антресолей целую гору каких-то пыльных коробок, в одной из которых обнаружились старые ёлочные игрушки, мишура и даже стеклянная пятиконечная звезда с отбитым лучом, которую доктор решил водрузить на самую макушку ёлки. Словом, приготовления шли полным ходом.

В последний день старого года у кого-то из знакомых он одолжил старенький «рафик», в который они и погрузили всё приготовленное добро.

В девять вечера тридцать первого декабря их «рафик» уже подруливал к «району высадки».

«Бомжеубежище» в ту предновогоднюю ночь представляло собой унылое зрелище. Белое заснеженное поле было усеяно огоньками костров, у которых грудились бездомные бедолаги; где-то заунывно скулила гармошка. Атмосфера, царившая в этом забытом Богом уголке, была далека от праздничной. Этим несчастным было не до веселья: прошёл ещё один год, мрачный, тяжёлый, для многих оказавшийся последним, а следом накатывал другой, не обещавший никаких перемен к лучшему. Да и откуда этим переменам взяться? Они знали: многие из них не переживут эту зиму. Нет, не веселье и праздничное настроение – безысходность, пьяное отупение, чувство никому-не-нужности, забытости, заброшенности, безнадёги царили здесь, в этом последнем земном пристанище опустившихся, потерявших человеческий облик существ.

Слегка припорашивал лёгкий мягкий снежок. Ночь стояла тёмная, беззвёздная, в двух шагах от костра человек терялся во тьме, словно его никогда и не было.

– Да-а, – протянул доктор, окидывая взглядом заснеженную равнину, – здесь явно праздником не пахнет. Ну ничего, сейчас мы их расшевелим.

Он остановил машину у того самого костра, где обычно коротали долгие ночи дед Евсей, полковник Коля и двое-трое других бомжей. На фоне пламени чётко вырисовывались несколько бесформенных фигур.

Доктор с Петром вышли из «рафика».

– Гостей не ждёте? – весело крикнул доктор.

– Э, кто это к нам пожаловал? – донёсся от костра голос одного из бродяг, в котором Пётр признал бывшего полковника КГБ.

– А вот догадайся! – отозвался доктор.

Они уже были у костра. Неверные, подрагивающие отблески пламени легли на их лица.

– Так это же наш доктор! – радостно воскликнул второй бомж, которым оказался дед Евсей. – Вот так сюрприз! А это кто ещё с ним? Ба, да это же Петька!

Старик вскочил и бросился в объятия Петра. А тот, растерявшийся, растроганный до глубины души, глупо улыбался и мягко похлопывал деда Евсея по спине.

– Жив, подлец, жив! – лопотал старик, шмыгая носом. – Рад, чертовски рад тебя видеть, Петенька. Порадовал старика, ох как порадовал. Прикипел я к тебе, сам не знаю за что. Думал, и не свидимся боле.

Полковник Коля с трудом оторвал старика от Петра и в свою очередь облапил того своими огромными ручищами.

– Вот это по-нашему, мужики, – гудел он, скаля своё широкое лицо в добродушной улыбке. – Люблю вас за это.

Обмен приветствиями продолжался ещё минут десять. Привлечённые шумом, к костру постепенно подтягивались другие бомжи, и вскоре вокруг доктора и Петра сгрудилось около двух десятков бродяг. Каждому хотелось лично поздороваться с вновь прибывшими.

– А теперь, братва, – крикнул доктор, когда церемония приветствия подошла к концу, – выгружайте всё из этой тачки. Это всё ваше. Сегодня мы будем гулять. Кто сказал, что мы чужие на этом празднике жизни?..

Дважды повторять не пришлось. «Рафик» опустел в считанные минуты. Вскоре у костра уже красовалась новогодняя ёлка, наряженная и украшенная лично доктором. Тут же сложили съестные припасы и выпивку.

Основная часть населения «бомжеубежища» сошлась у костра дела Евсея и кольцом расположилась вокруг огня. Каждый пришёл со своим стаканом, кружкой или черпаком: другой посуды бродяги, как правило, не имели. Атмосфера в лагере в корне изменилась: чувствовалось воодушевление, предпраздничное возбуждение и оживление, в обычно тусклых, безжизненных глазах бомжей засветились весёлые огоньки, а на их небритых и немытых физиономиях заиграли радостные улыбки.

Появился гармонист и заиграл какую-то залихватскую мелодию, кто-то хрипло, фальшивя, затянул песню.

Дед Евсей и доктор суетились больше остальных. Когда, наконец, все приготовления к празднику были окончены, бутылки откупорены, колбаса и хлеб порезаны, солёные огурцы выложены прямо на газету, а бенгальские огни розданы всем присутствующим, доктор поднялся со стаканом водки в руке и призвал всех к тишине. Шум у костра мгновенно утих.

– Мужики, я не мастер говорить длинные и красивые речи, – начал он свой тост. – Поэтому буду краток. Я хочу поднять этот стакан за ту искорку, порой крохотную и едва заметную, искорку, которая живёт в сердце каждого из вас и поддерживает в самые тяжёлые минуты вашей нелёгкой жизни, ту самую искорку, которой жив каждый русский человек и без которой все мы гроша ломанного не стоили бы. Я хочу выпить за надежду.

При всеобщем молчании доктор опорожнил свой стакан.

– За надежду! – подхватил полковник Коля. – За неё, родимую!

Ещё секунд двадцать полной тишины, пока люди пили водку, припав жадными губами к своим стаканам и кружкам – а потом тишина вдруг разом разорвалась. Посыпались ответные тосты, одобрительные возгласы, смех, кто-то хлопал доктора по плечу, кто-то клялся ему в вечной дружбе, кто-то пускал слезу.

Веселье набирало силу.

Дед Евсей оказался рядом с Петром.

– Как живёшь, Петенька? Вижу, прифрантился ты, на человека стал похож. Работаешь?

Пётр кивнул.

– Работаю, дед, тружусь, жить-то ведь на что-то надо. Да я и могу без дела сидеть.

– И правильно. Не хрена тебе по помойкам шастать и бутылки пустые собирать. Я сразу понял: есть в тебе какая-то жилка, не приживёшься ты в бомжах. Я ведь тебя ещё тогда насквозь разглядел, когда ты от водки чуть было коньки не отбросил. Пьёшь сейчас-то?

Пётр мотнул головой.

– Завязал, дед, завязал подчистую. Так, за компашку с доктором грамм по сто, бывает, вечерком тяпнем, для поддержания беседы, а так чтобы напиться – ни-ни. Да и не тянет что-то.

– Одобряю. Не нужна тебе, Петенька, эта зараза. Жизнь у тебя вся ещё впереди, сейчас сгубишь, потом поздно будет на попятный идти… А доктора нашего крепко держись, сынок, он мужик что надо. Редкой души человек. Один он, понимаешь, один на всём белом свете, не на кого тепло своё излить, вот он к тебе и приклеился. Смотри, не оттолкни его.

– А отчего ж он один?

Дед Евсей на минуту задумался, закурил папиросу.

– Была у него жена, – сказал он, – да года три назад умотала в Тверь с каким-то офицеришкой. Вот с тех пор он один и кантуется. И, заметь, никогда ни на что не жалуется. Оптимист, каких ещё поискать.

– Да, – согласился Пётр, – оптимизма у него не отнять, это ты верно, дед, подметил.

– А я всегда всё верно подмечаю, – рассмеялся старик.

Ровно в двенадцать открыли шампанское. Полковник Коля провозгласил тост за крепкую мужскую дружбу и выпил с доктором на брудершафт.

Вновь заиграла гармошка, несколько бродяг пустились в пляс.

Доктор, прищурившись, с улыбкой смотрел на всё это веселье.

– Слышь, мужик, – толкнул он локтем Петра, – а ведь есть во всём этом что-то эдакое… Есть ведь, а?

– Есть – в чём? – не понял тот.

– Ну, как тебе сказать… В том, – он обвёл рукой круг ликующих бродяг, – чтобы… чтобы давать, наверное. И видеть, что это нужно людям.

– Есть, – кивнул Пётр. – Так уж человек устроен: любит давать, даже если не всегда это осознаёт.

– О, да ты философ! – рассмеялся доктор. – А давай-ка мы с тобой ещё по одной тяпнем. Сегодня можно.

– Давай. За что будем пить?

– А вот за это за самое. За то, чтобы уметь давать людям то, что им действительно нужно. А ещё за этих бедолаг, выброшенных на обочину жизни. И за нас самих – ведь мы немногим от них отличаемся.

Они звонко чокнулись и выпили.

Глава одиннадцатая

Около трёх часов ночи на шоссе, метрах в трёхстах от костра, где кутили бродяги, остановилась легковушка. Из неё вывалились пятеро крепких парней и пристроились у дороги справить малую нужду. Краем глаза Пётр видел их, но поначалу не придал этому факту значения.

Парни же, посовещавшись, направились к «бомжеубежищу». Вторично Пётр заметил их, когда они были уже метрах в ста от костра. У одного из них он заметил монтировку. Холодок пробежал у него по спине.

– У нас гости, – толкнул он доктора и кивнул в сторону парней.

– А? Что? – завертел головой тот, пока не наткнулся взглядом на вновь прибывших.

Парни остановились метрах в тридцати от костра. Все они были в изрядном подпитии.

– Эй, рвань подзаборная! – крикнул один из них, оказавшийся долговязым бритоголовым верзилой. – Какого хрена вы здесь балаган устроили?

Доктор поднялся и шагнул им навстречу.

– Идите, ребята, своей дорогой. Мы вас не трогаем, и вы к нам не лезьте. Не мешайте людям Новый год справлять.

– Ха! Люди! – сплюнул сквозь зубы верзила. – Дерьмо вы, мать вашу, а не люди. Сворачивайте манатки и канайте отсюда, пока рёбра вам не переломали. Живо!

– Это кто дерьмо? – зарычал полковник Коля. – Это я дерьмо?!

– И ты, и все эти псы вонючие, – зло проговорил верзила.

Наступила гробовая тишина. Полковник Коля набычился и весь сразу как-то посерьёзнел.

– Слушай, ты, бритоголовый, – медленно процедил он сквозь зубы, – если ты позволишь себе ещё хотя бы одну гадость в адрес моих друзей, я тебя уроню.

– Ага, уронил один такой, – заржал верзила, – до сих пор кровью харкает.

Перекинувшись между собой парой слов, парни вновь двинулись к костру.

На их пути оказался доктор.

– Погодите, ребята, давайте по-хорошему, – попытался урезонить он их. – Тихо-мирно разойдёмся в разные стороны и забудем этот печальный инцидент.

Сильный удар в лицо свалил его с ног. Доктор тяжело рухнул в снег. Пётр было рванул ему на помощь, но его опередил полковник.

– Ах ты мразь!.. – прорычал он и кинулся на верзилу, но мощный удар в пах свалил и его. Полковник грузно осел и завыл от боли.

– М-м-м… Ну всё, хана вам, подонки… – прошипел он, корчась на снегу и хватая ртом воздух.

Кое-кто из бомжей бросился врассыпную, остальные же сгрудились плотной группой и отступать, видимо, не собирались.

Верзила присвистнул.

– Глянь-ка, Гудзон, – кивнул он своему дружку, тому, что с монтировкой. – а эти псы, кажись, на серьёзные проблемы нарываются.

– Уже нарвались, – прохрипел Гудзон и занёс было монтировку над Петром, который был к нему ближе всех.

Пётр и сам не помнил, как это произошло – словно какая-то пелена застлала его разум. Он лишь смутно осознавал, как внезапно выдал серию молниеносных ударов, каждый из которых – он чувствовал это – попал в цель. Когда пелена спала, он увидел у своих ног лежавших бритоголового верзилу и типа по кличке Гудзон. Оба были в отключке и не подавали признаков жизни. Трое других отскочили на безопасное расстояние и с опаской поглядывали на внезапно ставшую грозной толпу оборванцев.

Пётр ошалело смотрел на свои руки и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, что же он всё-таки сделал с этими двумя идиотами? Всё получилось как-то само собой, но как именно? И тут бледный, призрачный свет забрезжил в его сознании: знание навыков какой-то борьбы, полученное им в той, прошлой, жизни, вдруг прорвалось наружу и сумело защитить его.

Доктор, кряхтя, уже поднимался на ноги. Из рассечённой губы его струилась кровь.

– А здорово ты их, – скривился он в подобии улыбки. – Вот уж не ожидал.

– Да я и сам, честно говоря, не ожидал, – растерянно признался Пётр.

Полковник Коля стоял на коленях и судорожно шарил у себя по карманам.

– Сейчас я им устрою Варфоломеевскую ночь, – глухо рокотал он, – сейчас они у меня волками выть будут, подонки…

Он уже был на ногах. В руке его вдруг блеснул пистолет.

– Колька! Не надо! – надсадно крикнул дед Евсей.

– Ещё как надо, – процедил полковник и вскинул пистолет.

Грянул сухой выстрел, и один из троих парней, вскрикнув, упал. Двое других в панике кинулись к машине. Полковник ещё дважды выстрелил вслед убегавшим, но промазал.

– Эх, ушли, гады!.. – в сердцах выругался он.

– Ты что, Колька, совсем ополоумел?! – бросился на него дед Евсей. – Палить по живым людям! А если ты его убил? Тоже мне, Рэмбо нашёлся!

Полковник Коля ничего не ответил и лишь махнул рукой.

После первого же выстрела толпа бродяг быстро рассеялась. Праздник, начавшийся за здравие, в буквальном смысле закончился за упокой: выстрел полковника, похоже, сразил парня наповал.

Петра била крупная дрожь. Да и доктор был явно не в своей тарелке. Он подскочил к подстреленному парню, склонился над ним, быстро осмотрел, выпрямился и облегчённо вздохнул.

– Жив.

– Ну слава Богу, – выдохнул дед Евсей. – А ты, Колька, молись, чтобы он живёхонек остался. Понял?

Полковник смущённо смотрел себе под ноги. Боевой пыл его понемногу угасал.

– Да я и сам не знаю, что это вдруг на меня нашло, – виновато пробормотал он. – Понимаете, очень уж мне обидно стало за нас, мужики. Вот я и… Пистолет-то у меня ещё со службы в органах остался. Именной, – не без гордости добавил он.

– Хватит языки чесать, – крикнул доктор. – Помогите лучше перенести раненого в машину. Его нужно срочно в больницу. А то, того и гляди, концы отдаст. Тогда не только полковнику – никому из нас не отмыться.

Пётр кинулся было на помощь своему другу, но какое-то смутное шевеление справа заставило его остановиться.

– Петька, берегись! – заорал дед Евсей.

Это был Гудзон. Оклемавшись, он неожиданно вскочил на ноги, замахнулся всё той же монтировкой и…

Пётр не успел отскочить. Кусок металла обрушился на его голову. Острая боль пронзила затылок, что-то тёплое, липкое заструилось по шее… Ноги, вдруг ставшие ватными, подкосились.

Тьма поглотила его.

Ещё три выстрела прогремели в эту новогоднюю ночь. Но Пётр их уже не слышал…

Глава двенадцатая

Окно с чуть приоткрытой фрамугой… белая полоска солнечного света, мягко скользившая по белым стенам, белому потолку, белому халату молоденькой медсестры… птичий гомон и ароматы весны… капельница у изголовья кровати… приторный запах лекарств… Больничная палата. Он в больнице.

Сквозь ресницы приопущенных век он видел, как суетится, гремя склянками на больничном столике, медсестра. Ему не хотелось открывать глаза, не хотелось привлекать её внимание. Он не был готов к этому. Слишком многое надо было обдумать. Ему требовалось время.

Он помнил всё. Сознание было ясным и прозрачным, как стекло.

Встреча Нового года в «бомжеубежище», праздник у костра, ликующие, словно дети, бродяги, потом – стычка с бритоголовыми ублюдками, выстрелы, полковник Коля с именным пистолетом, удар монтировкой по голове… Да, всё это он прекрасно помнил.

Но помнил он и кое-что ещё.

Он помнил себя.

Теперь он знал, кто он.

Это было главное. И с этим надо было разобраться, всё разложить по полочкам.

Никогда ещё голова его не была такой ясной. Он лежал и думал, думал, думал… Постепенно, шаг за шагом, мгновение за мгновением, вся череда событий начала выстраиваться в цельную логическую цепочку. И когда, наконец, эта цепочка обрела чёткие очертания, он вдруг понял, в какой ужасной ситуации оказался.

И понял ещё: из этой ситуации нужно было как-то выбираться.

Он не заметил, что давно уже лежит с открытыми глазами, устремив невидящий взгляд в потолок. Едва слышный скрип кровати привлёк внимание медсестры.

– Ой, мамочки! – взвизгнула та. – Он очнулся!

Он попытался было улыбнуться ей, но не успел: она уже выскочила в коридор. По кафельному полу коридора мелкой дробью зацокали её тоненькие каблучки.

Через минуту в палату влетел доктор.

– Наконец-то, – сказал он и тяжело опустился на стул возле кровати. – А я уж, грешным делом, решил было, что ты так в коме и проваляешься до конца дней своих. Ну, с возвращением, мужик!

Он улыбнулся, и в уголках глаз его обозначилась сетка тоненьких морщин. Доктор осунулся, выглядел усталым, невыспавшимся, каким-то помятым – и совершенно счастливым.

Пётр улыбнулся в ответ, попытался что-то сказать, но не смог: тяжёлый, словно налитый свинцом, язык не слушался его.

– Молчи, молчи, мужик, – движением руки остановил его доктор. – Тебе ещё рано речи толкать. Денька через два-три оклемаешься, вот тогда и потолкуем. А пока – полный покой, сон и здоровое питание. Наденька, – он обернулся к медсестре, – под твою полную ответственность.

Она горячо заверила его, что он может на неё положиться.

Доктор ушёл, оставив Петра наедине с медсестрой.

Сон навалился на него внезапно, и он не заметил, как заснул.

Глава тринадцатая

Доктор не появлялся три дня: на бетонном заводе случилась авария, нескольких человек покалечило, и он безвылазно торчал в реанимационном отделении. Всё это время Петра опекала медсестра Наденька. От неё-то он и узнал, что провалялся в коме около четырёх месяцев – сейчас на исходе уже был апрель. Шансов на то, что сознание вновь вернётся к нему, было мало, однако доктор не терял надежды помочь своему другу. А сколько бессонных ночей он провёл у его изголовья, поминутно щупая пульс и прислушиваясь к едва ощутимому дыханию! Сколько вёдер крепкого, густого кофе он поглотил в эти долгие, долгие, долгие ночные часы! А тут ещё эта история с милицией, о которой Наденька знала лишь понаслышке. Доктора куда-то таскали несколько раз, снимали какие-то показания. Потом, вроде, всё затихло.

Пётр жадно слушал рассказ медсестры, а предательские слёзы сами собой наворачивались на глаза. Прав был дед Евсей: такого человека, как доктор, ещё поискать надо.

За эти дни Пётр немного окреп и уже мог сидеть в кровати. Речь снова вернулась к нему. Капельницу убрали, её заменило полноценное трёхразовое питание.

На исходе третьего дня доктор, наконец, появился в палате. Выглядел он ещё хуже прежнего: посеревшее, землистого оттенка лицо, ввалившиеся глаза, всклокоченная борода, следы крови на зелёном хирургическом халате…

– Фу-у-ух! – выдохнул он, падая на стул. – Устал, как собака. Как самочувствие, больной?

– В норме, – улыбнулся Пётр. – А вот тебя, кажется, самого на больничную койку положить пора. Сам-то здоров?

Доктор небрежно махнул рукой.

– Пустяки, дело житейское. На мне ещё пахать можно. Главное сейчас – тебя на ноги поставить.

Они были одни в палате: дневная смена закончилась, и медсестра Наденька уже ушла домой.

– Курить будешь? – спросил доктор, доставая пачку «Пегаса».

– А можно?

– Я врач или кто? Если спрашиваю, значит можно. На, дёрни пару затяжек.

Они закурили. Голова у Петра сразу же закружилась.

– Всё, хватит, – сказал доктор, выхватывая сигарету у Петра изо рта. – Для первого раза достаточно.

Он докурил свою сигарету, затушил о пустую тарелку.

– Надюху-то мою не обижал? Нет? Славная девчонка. Если бы не она, не выкарабкаться б тебе. Сутками напролёт хлопотала возле тебя.

– А она мне вот то же самое про тебя рассказывала. И про твои ночные бдения, и про литры чёрного кофе.

– А ты слушай её больше, – проворчал доктор смущённо, – она тебе ещё не такое обо мне напоёт.

Пётр приподнялся и облокотился на локоть.

– Дай пять, – сказал он.

– Чего?

– Руку, говорю, дай.

Доктор, пожав плечами, протянул руку. Пётр крепко пожал её.

– Спасибо тебе. За всё.

– А, оставь. Не люблю я этого. Давай лучше о деле. Разговор предстоит длинный и, как говорится, содержательный. Готов?

Пётр кивнул.

– Вот и прекрасно. А начну я с того, что наш бравый полковник ухандохал-таки того мерзавца, что тебя по башке монтировкой хватил. Из своего именного. Три пули всадил. А тот, первый, жив остался, я лично из него свинец вытаскивал. Я тогда сразу смекнул, что полковнику решётка светит, и в ту же ночь, когда мы тебя с дедом Евсеем в больницу везли, шепнул старику, что не было никакого полковника, а из пушки палил какой-то приблудный, чужой, никому не известный бродяга. Поднатаскай, говорю старику, своих орлов, чтобы с одного голоса пели и правильные показания где нужно давали. Старик сработал как нельзя лучше. К утру, когда на место происшествия менты нагрянули, наши бомжарики уже назубок знали нужную легенду. Позже, когда следователь проводил выборочный опрос свидетелей, ни один из не прокололся: ничего, мол, не знаем, того парня с пушкой видели впервые, а опознать его не можем, потому как темно было, хоть глаз коли. Меня тоже пару раз на ковёр дёрнули. Словом, кто стрелял, установить не удалось, виновными же признали этих бритоголовых идиотов. Кстати, тех двоих, что вовремя улизнули, так и не нашли, а тот гад, который больше всех выступал и которого ты уложил, сейчас срок мотает. У него уже была одна судимость, по сто пятьдесят восьмой, так что срок свой он легко получил. А вот полковника Колю пришлось в бега снарядить, от греха подальше. И где он сейчас, не знает никто. – Он выдержал многозначительную паузу. – Никто, кроме меня. – Он понизил голос до едва слышного шёпота. – У меня на квартире прячется, носа за дверь вот уже три месяца не показывает. Вот такие, брат, дела. Что же касается бомжатника, то здесь тоже не самым лучшим образом обернулось. Словом, разогнали бедолаг. Где-то через неделю после происшествия понаехали туда местные власти, оцепили лагерь и через мегафоны потребовали очистить территорию в течение часа. Тех же, кто по истечении указанного срока всё же окажется в оцепленной зоне, обещали отправить в кутузку. Дважды повторять не пришлось: бомжи разбежались кто куда. Лагерь мигом опустел.

– Так где же эти бедняги сейчас?

Доктор хитро прищурился.

– Да всё там же. Через два месяца, где-то в начале марта, они снова стали стягиваться на старые обжитые места. По двое, по трое, обычно ночью, возвращались они в свою, можно сказать, землю обетованную. Я тут виделся как-то с дедом Евсеем: это его идея. Пущай, говорит, возвращаются, это, говорит, наша территория, и жить мы будем только здесь. А дабы не привлекать внимания городских властей массовой миграцией, решено было возвращаться не всем скопом, а маленькими группами, в тёмное время суток. Словом, бомжатник снова функционирует, хотя ряды его заметно поредели: многие совсем ушли из города. Власти-то, конечно, в курсе подобных передвижений, но делают вид, что ничего не происходит: они всегда были лояльны к местным бездомным. Да и на руку властям, что бомжи группируются в одном месте – так их легче контролировать.

Он достал сигарету и закурил.

– А теперь о главном. То есть о нашем общем деле. – Он выдержал паузу. – Помнишь, я тебе говорил, что подключил к поискам одного моего хорошего знакомого из городского УВД? Идея заключалась в следующем. Как тебе, может быть, известно, в Москве, на Петровке, имеется некий информационный банк данных, где хранится вся информация криминального характера. В этот банк данных стекаются официальные сводки со всей страны, из самых отдалённых её уголков. Вот я и подумал: а нельзя ли оттуда выудить информацию об исчезнувших людях за некий определённый период времени? Ведь сведения такого характера наверняка хранятся на Петровке. Ты объявился в Огнях где-то в середине сентября. Так? Так. На проведение операции по пересадке органов, небольшое послеоперационное лечение, обработку и промывку твоих мозгов и доставку твоей персоны в Огни ушло, по грубым подсчётам, месяца два. Дабы не ошибиться, я добавил к этому контрольному сроку по полтора месяца, до и после, и получил, таким образом, временной диапазон, равный трём летним месяцам: июнь, июль, август. Иначе говоря, поиск нужно было проводить именно в этом интервале времени. А поскольку мне, как и любому другому простому смертному, доступ к банку данных закрыт, я и решил воспользоваться услугами местного УВД. В Москву полетел официальный запрос с просьбой предоставить информацию обо всех фактах исчезновения людей, имевших место в стране за период с июня по август прошлого года. Через месяц пришёл ответ. И вот здесь-то начинается самое интересное. Из всего списка исчезнувших за указанный период ни один, слышишь, ни один не соответствовал тебе – ни по возрасту, ни по комплекции, ни по другим данным. Расчёт был простой: сопоставить факты, исключить тех, кем ты явно быть не можешь, и определить, кто же из указанного списка есть ты. Но, увы, официальный ответ из Москвы нужных результатов не дал. Тебя в этом списке не оказалось. Правда, было в списке несколько человек, соответствовавших твоим внешним данным, но все они, так или иначе, уже обнаружили себя: кто-то утонул и был найден в таком-то водоёме, кто-то стал жертвой мафиозных разборок, а кто-то просто сбежал от сварливой жены, был вычислен расторопными сыщиками и водворён в лоно семьи. Возникал вопрос: а не могло ли так получиться, что факт твоего исчезновения в органах вообще не зафиксирован? Я прикидывал и так, и эдак, и в конце концов пришёл к выводу, что в принципе это возможно, но очень маловероятно. Каждый человек всегда оставляет какой-то след, и когда след обрывается, это сразу становится заметным. В конце концов, каждый человек имеет родственников, друзей, знакомых, где-то работает – если, конечно, он не бродяга «без определённого места жительства», к каковым ты явно не относился. Выброси человека из привычного круговорота событий – и тут же образуется вакуум, нарушающий сложившиеся связи, заставляющий окружающих тем или иным образом реагировать. Понимаешь, не мог ты исчезнуть бесследно, я это нутром своим чуял. Я готов был дать голову на отсечение, что факт твоего исчезновения где-то зафиксирован, например, в каком-нибудь районном отделении милиции. Однако на Петровке о тебе никаких данных не имелось. Где-то цепочка обрывалась, но где? Я был в тупике. И тут мне на помощь вновь пришёл мой знакомый из городского Управления. Желая довести начатое до конца, он воспользовался какими-то личными каналами – то ли друг у него работает на Петровке, то ли дальний родственник – и послал ещё один запрос, уже неофициальный. И представь себе, на этот раз сработало! Как оказалось, факт твоего исчезновения, действительно, был зафиксирован в банке данных на Петровке, но очень скоро, по негласному указанию сверху, эта информация была из банка изъята. Просто стёрта из памяти центрального компьютера. Однако в архиве одного из периферийных компьютеров, через который эта информация прокачивалась, сохранился нужный нам след. Тайком, без ведома руководства вычислительного центра, удалось восстановить потерянные данные. Так же тайком они были переправлены сюда. В начале марта я уже имел их. Понимаешь теперь, какому крупному зверю досталась твоя почка? Для того, чтобы осуществлять контроль над центральным банком данных МВД России, нужно иметь не просто большие бабки – нужно иметь огромные бабки. Или огромную власть, что, в принципе, одно и то же.

Доктор закурил ещё одну сигарету, несколько раз прошёлся по палате и остановился. Лицо его было серьёзно, скорее даже торжественно, глаза в упор смотрели на собеседника.

– Теперь я знаю, кто ты, – произнёс он, медленно проговаривая слова.

Пётр улыбнулся и остановил его движением руки.

– Погоди, не торопись. Дай и мне словечко вставить. У меня ведь тоже есть для тебя новость.

Доктор удивлённо вскинул брови.

– Ну, выкладывай.

– Я тоже знаю, кто я.

Доктор вытаращил глаза.

– Вспомнил?! – воскликнул он. – Сукин сын! И ты… ты молчал!

– Да ты мне рта не дал раскрыть, – рассмеялся Пётр.

– Рта не дал раскрыть! И он ещё оправдывается! – Доктор подскочил к нему, схватил за плечи и с силой тряхнул. – Ну, говори! Как тебе это удалось?

– Да я и сам не знаю. Как пришёл в сознание, так сразу и сообразил: всё теперь на своих местах. Словно какая-то стена рухнула.

Доктор хлопнул себя ладонью по лбу.

– Понял! – заорал он. – Всё понял! Это тот тип с монтировкой тебе мозги вправил! Помнишь? Гудзон, кажется. Которого полковник завалил.

– Выходит, добрую службу мне Гудзон сослужил.

Доктор вскочил и быстро заходил по палате.

– Вот так-так! Бывают же чудеса на свете!

Он снова остановился.

– Что ж, будем знакомиться.

– Будем, – улыбнулся Пётр. – Думаю, время пришло. – Он протянул руку. – Сергей Ростовский, помощник генерального директора по экономическим вопросам одной из московских фирм.

Доктор ответил крепким рукопожатием и в свою очередь представился.

– Николай. Осипов Николай, хирург Огневской городской больницы.

– Что ж, официальную часть церемонии можно считать законченной.

Пётр, вернее, Сергей Ростовский, внезапно расхохотался.

– Ты чего, мужик? – уставился на него доктор.

– Да понимаешь, – сквозь смех отвечал Сергей, – я ведь до сих пор понятия не имел, что тебя Николаем зовут. Всё доктор да доктор. Даже неудобно как-то.

Доктор открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но не удержался – и тоже расхохотался.

Когда на шум прибежала дежурная медсестра, она решила, что и у доктора, и у пациента поехала крыша. Причём, капитально.

Глава четырнадцатая

До прибытия поезда оставалось десять минут. Сергей Ростовский и Николай Осипов стояли на платформе и молча курили. Говорить ни о чём не хотелось.

– Не люблю провожать, – нарушил молчание доктор. – Нудное это занятие, словно клещами душу из нутра вытаскивают.

Стояло начало июня. Сергей к этому времени окончательно поправился и даже успел загореть. Его неудержимо тянуло домой, к жене и дочке, которых он не видел уже около года. Да, почти год минул со дня его исчезновения. Как они его примут? Наверное, уже давно вычеркнули из списка живых. Сердце бешено колотилось в груди, когда он представлял, как входит в подъезд своего дома, как поднимается по лестнице, как нажимает до боли знакомую кнопку звонка, как дверь открывается… Дальше его воображение буксовало. Сотни раз он прокручивал в голове эту картину, но так и не мог решить, кто же ему откроет дверь – дочь или жена? А если дома никого не окажется? Ведь у него даже ключа от собственной квартиры нет.

Где-то пробило двенадцать пополудни. Сергей очнулся от своих дум.

Поезд опаздывал.

Доктор был мрачен и печален, в глазах, предательски блестевших, таилась тоска. Сергей прекрасно понимал состояние своего друга и от души жалел его. Ему и самому было жаль расставаться с этим чудаком, но он знал – впереди его ждала встреча с самыми родными, самыми близкими ему людьми.

– Не горюй, Николай, – похлопал он доктора по плечу, – не на век прощаемся. Свой московский адрес я тебе оставил, приезжай, как только выберешь время. Надеюсь, не заплутаешь в Москве-то?

– Я, к твоему сведению, мединститут в Москве кончал, целых шесть лет оттрубил, от звонка и до звонка. Так что столицу как свои пять пальцев знаю.

Наконец послышался шум приближающегося поезда.

Доктор встрепенулся.

– Ну всё. Поезд уже на подходе. – Он стоял, не отрывая преданного взгляда от Сергея. – Ты только одно помни, мужик – у тебя здесь есть верный друг. Если честно, Бог меня в этой жизни друзьями обидел. Не было у меня настоящих друзей. И ещё: найди того мерзавца. Из-под земли достань! Понял?

Сергей кивнул.

– Найду, – твёрдо сказал он.

Поезд остановился. От него пахнуло жаром раскалённого металла.

– Остановка поезда – две минуты, – сонно-монотонным голосом объявил диспетчер.

– Давай, что ли, обнимемся, – смущённо предложил доктор.

Друзья крепко обнялись.

– Ну будет, будет, – мягко отпихнул он Сергея. – А то опоздаешь.

Поезд уже тронулся, когда Сергей вскочил на подножку.

– Если что, бей телеграмму! Примчусь! – крикнул вдогонку доктор.

Сергей лишь кивнул: комок, застрявший в горле, мешал говорить.

Поезд быстро набирал скорость. А на платформе таяла одинокая фигурка доктора с поднятой в прощальном жесте рукой.

Часть вторая. Возвращение домой

Глава первая

Москва встретила его духотой и жаром плавящегося асфальта. Июнь в столице выдался жарким, знойным, сухим, последняя гроза прогремела в московском небе уже более двух недель назад, и с тех пор ни единой дождевой капли не упало на раскалённую землю.

Сергей ничего этого не замечал. Одержимый одной только мыслью, прямиком с вокзала он помчался домой. Доктор снабдил его небольшой суммой денег, и поэтому он смог себе позволить взять такси. В кармане его лежал паспорт на имя Петра Суханова – документов, удостоверяющих его личность как Сергея Ростовского, он не имел. Ну ничего, успокаивал он себя, восстановление имени Сергея Ростовского – это лишь дело времени, здесь проблем быть не должно.

Объявлять заранее о своём приезде он не стал. Он и сам не знал, почему не отбил телеграмму Ларисе, смутно сознавая, что так будет лучше. Предпочёл объявиться внезапно, свалиться, так сказать, словно снег на голову. Он нервно улыбнулся. Да, пожалуй, Лара скорее ожидает снега в эту июньскую жару, чем его появления.

Была суббота, и он надеялся застать семью дома. Лишь бы они не уехали на дачу!

Он нетерпеливо ёрзал на заднем сидении такси, то и дело поглядывая на пробегавшую мимо нескончаемую череду домов, изредка рассекаемую широкими современными магистралями либо узкими старомосковскими улочками. Огромные рекламные щиты и электронные табло заметно разнообразили городской ландшафт, однако Сергей не любил этого агрессивного, чисто западного облика новой Москвы. Не хватало во всём этом чего-то исконно русского, самобытного, своего.

Такси мчалось сквозь душный город, неся Сергея навстречу его судьбе. Сердце глухо бухало в его груди, готовое разорвать тесную грудную клетку и вырваться наружу. Внезапно им овладел страх и не оставлял его уже до самого конца пути.

Он жил в Отрадном, на Станционной улице, в двух шагах от метро «Владыкино». Они занимали трёхкомнатную квартиру – он сам, жена Лариса и их десятилетняя дочь Катя. Жили в достатке, имели двухэтажную дачу в Пушкинском районе, новенький «фольксваген», счёт в одном из солидных российских банков. Подумывали купить ещё один автомобиль – лично для Ларисы. Оба работали вместе в одной компании, он – помощником генерального директора, она – руководителем группы инновационных проектов. Оба имели прекрасное образование, целую кучу разных дипломов, сертификатов, аттестатов. Учились в Германии, Англии, проходили стажировку в Штатах. А познакомились они ещё в те далёкие годы, когда оба грызли гранит науки в Плехановском институте, или «Плешке», как обычно именуется это учебное заведение в определённых студенческих кругах. Потом – свадьба, рождение дочери, блестящая карьера и не менее блестящие виды на будущее… Словом, всё у них складывалось прекрасно, пока…

Пока не случилось то, что случилось.

* * *

Уняв дрожь в руке, он коснулся пальцем кнопки звонка. Звонок отозвался мягким мелодичным звоном. Сейчас, сейчас дверь откроется, и…

Послышался звук отпираемого замка. Они дома! Воодушевлённый удачей, Сергей собрался с духом и улыбнулся. Тяжёлая металлическая дверь наконец мягко распахнулась.

Улыбка медленно сползла с его лица. На пороге стоял Павел, его старый друг и сослуживец. В его домашнем халате, его шлёпанцах, с его электробритвой в руке. Мертвенная бледность разлилась по холёному лицу Павла.

– Ты!.. – полушёпотом выдохнул он.

– Я, – внезапно спокойным, каким-то бесстрастным голосом отозвался Сергей. – Войти разрешишь?

– Да-да, конечно, – вдруг засуетился Павел, неуклюже пряча за спину руку с бритвой. – Лара! – крикнул он. – Ты только не волнуйся…

– Кто там? – донеслось откуда-то из недр квартиры, и от звука этого голоса у Сергея внезапно сжалось сердце.

Он бесцеремонно отстранил Павла и вошёл в квартиру.

– Я вернулся.

Лариса стояла у зеркала в одном нижнем белье и собиралась примерять новый костюм. Костюм, которого раньше он у неё не видел.

Она заметила его отражение в зеркале и резко обернулась.

– Серёжа…

Ни криков радости, ни слёз облегчения, ни распростёртых объятий – ничего за этим не последовало. Они стояли и молча смотрели друг на друга. Она была страшно бледна, и даже ровный густой загар (когда это она успела загореть?) не смог скрыть бледности её красивого, словно сошедшего со страниц модного журнала, лица. А глаза… глаза смотрели на него так, словно видели перед собой выходца с того света. Которого не только никто не ждёт – которого все давно уже забыли. Попросту вычеркнули из списка живых.

Он уже понял всё. Здесь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы верно оценить ситуацию. Он здесь не нужен. Как говорится, третий лишний. А третий как раз он, Сергей Ростовский. Надежда, которой он жил – и только ею одной – последний месяц, растаяла, словно дым. Ему вдруг стало стыдно за самого себя, за то, что он оказался в этом дерьме по самые уши.

Лариса инстинктивно прижала костюм к груди, стыдливо прикрывая свою полунаготу. Он усмехнулся. Что ж, совершенно естественно, когда перед тобой стоит чужой человек. А вот перед Павлом (краем глаза он заметил, как тот торчит в дверном проёме и нервно крутит шнур от электробритвы) ей стыдиться нечего: он свой. Член семьи, можно сказать. Дерьмо собачье.

– Я вернулся, Лариса, – тихо произнёс он.

Колени её подогнулись, и она медленно опустилась в кресло.

– Я рада, – чуть слышно отозвалась она, не отрывая от него широко открытых глаз, и вдруг всхлипнула. – Целый год прошёл… Прости…

Сергей скривился в улыбке и махнул рукой. Ладно, мол, что сейчас об этом говорить, прошлого не воротишь.

– Я… ждал. Ждал этой встречи… надеялся… И ты прости… – Слова, словно тяжёлые камни, с трудом просачивались сквозь его глотку.

– Серёженька, что же ты наделал…

Павел наконец дал о себе знать.

– Мы думали, ты погиб. Все так думали, – уточнил он. – Столько времени не давал о себе знать. Где ты пропадал, чёрт побери? Почему не сообщил?

– Не мог. Там, где я оказался, не было телефона.

– Не язви. Дело серьёзное, сейчас не до шуток.

– Халат мой сними. И бритву положи на место.

Павел смутился и быстро выскочил из комнаты.

Лариса словно очнулась. Быстро натянула на себя костюм.

– Почему, почему всё так получилось? – быстро проговорила она. – Ты так внезапно исчез… Почему? Зачем? Оставил меня, Катюшу…

Он едва сдержался, чтобы не разрыдаться.

– Я… я бы никогда тебя не оставил, Ларочка, если бы…

– Где ты был?

– Далеко отсюда, очень далеко.

– Но почему?.. – вопрос рвался из её груди, подобно крику о помощи.

Он вдруг почувствовал, что пытается оправдываться.

– Понимаешь, Ларочка… кто-то ударил меня по голове, и я… потерял память. – Он не собирался открывать ей всей правды. Особенно теперь. – Очнулся уже в другом городе. Только месяц назад я всё вспомнил. Оправившись после болезни, я сразу помчался к тебе. А тут…

В комнате снова появился Павел, уже одетый в выходной летний костюм. Лариса встретила его долгим укоризненным взглядом.

– Ну что я? – нервно пожал плечами тот. – Я ж не знал, что это он.

– Всё ты знал, – устало ответила она. – Всё.

– А может это и не он был вовсе, – словно уж на сковородке, юлил Павел. – Ты же помнишь, каким был тот.

– Ты и сам знаешь, что это был он.

Сергей поднял руку.

– Стоп! Объясните, что здесь происходит. Как никак, я в своей квартире и имею право знать, о чём идёт речь. Тем более, что речь идёт, как я понял, обо мне.

– Да видели мы тебя! – загремел Павел. – На каком-то полустанке. Пьяный, грязный, оборванный, весь заросший, ты валялся на полу и ничего, по-моему, не соображал. – Сергею показалось, что Павлу доставляет удовольствие вспоминать об этом. – Ты был настолько непохож на себя, что я вполне справедливо решил: между тобой и этим типом ничего общего быть не может. Я правильно говорю, Лара?

Она ничего не ответила.

Какое-то неясное воспоминание забрезжило в сознании Сергея, однако оно было настолько смутным, призрачным, что облечь его в конкретную форму он так и не смог.

– Когда это было? – спросил он.

– Осенью. В октябре, кажется.

Сергей кивнул. Всё правильно, всё сходится. Эх, если бы тогда, в октябре, они вырвали его из этого омута, в котором он оказался по воле злой судьбы, может быть, всё бы теперь было иначе. Если бы…

– Итак? – Он обвёл их долгим, изучающим взглядом.

– Сергей, ты должен понять, – зачастил Павел. – Тебя не было целый год, Лара нуждалась в поддержке, в чьей-нибудь помощи. А я был рядом, как её, как твой друг. Я должен был помочь.

– Прекрати! – оборвала его Лариса.

– Хорошо, – с готовностью кивнул он. – Сергей, выйдем на минутку.

Они вышли в соседнюю комнату.

– Давай по-мужски, – начал Павел. – Ты всё прекрасно понимаешь, и мне нечего тебе объяснять. Ладно, я сволочь, подлец – называй как хочешь. Я не обижусь. Но так уж получилось, понимаешь, и время вспять уже не повернёшь. Всё, поезд ушёл. Лариса останется со мной.

– Ты уверен? – недобро усмехнулся Сергей.

Им владело какое-то странное отупение, совершенное безразличие к этому банальному фарсу, словно всё, что сейчас происходило, виделось ему на экране телевизора.

– В смысле? – не понял Павел.

– Ты уверен, что поезд ушёл? – повторил вопрос Сергей.

Павел шумно выдохнул. Его всего трясло от волнения.

– Уверен. Дело в том, что… – он запнулся, – Лариса на третьем месяце.

Сергей с трудом удержал себя в руках.

– Та-ак, – медленно протянул он, громко хрустнув скулами. – Это, конечно, меняет дело. Ну хорошо, а о дочери моей ты подумал?

– Всё будет о’кей, не волнуйся, Катя станет жить с нами, – скороговоркой проговорил Павел. – Она ни в чём не будет нуждаться, ручаюсь тебе.

– Да уж ты постараешься. Кстати, что вы ей сказали о моём… исчезновении?

Павел отвёл глаза в сторону и нервно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Понимаешь… никто ничего не знал… все думали, что ты… что тебя нет в живых. Словом, мы сказали ей, что ты умер.

Как это произошло, Сергей уже не помнил. Его кулак со свистом рассёк воздух и сочно впечатался в физиономию Павла. Тот ухнул от неожиданности, вылетел из кресла и с грохотом распластался на полу. Сергей подул на костяшки пальцев и прошипел:

– А вот за это ты ответишь особо.

На шум тут же прибежала Лариса. Увидев следы крови на лице «друга семьи», она вскрикнула и метнула в Сергея злой, почти ненавидящий взгляд.

– Мясник! Это единственное, на что ты способен… Как ты, Павлуша?

Сергей уже взял себя в руки, однако о происшедшем нисколько не сожалел.

– Уж куда мне до твоего благодетеля, – язвительно заметил он. – Он-то уж точно способен на большее.

Она резко повернулась к нему.

– Зачем ты приехал, зачем? Всё было так хорошо, всё наладилось, успокоилось. Ну что тебе здесь надо?

Сергей вздрогнул. Последние слова жены хлестнули его по сердцу, словно казацкой нагайкой.

– Собственно, я приехал домой. К себе домой. – глухо произнёс он. Он говорил тихо, медленно, с трудом сдерживая себя. – В конце концов, я приехал к дочери. Имею я на это право?

– Не имеешь! – вдруг выкрикнул Павел, вскакивая на ноги с прижатой к разбитому носу бумажной салфеткой. – Не имеешь, понял? Целый год шлялся чёрт знает где, сказочку красивую про амнезию сочинил, а теперь, видишь ли, заявляется как ни в чём не бывало и предъявляет права! На что? На что? На семью? Нет у тебя семьи! И дочери у тебя нет! Бросил ты их, понял? Всё, поезд ушёл!

«А ведь если рассудить здраво, – подумал Сергей, – этот тип с расквашенным носом во многом прав. Действительно, выходит, что я их вроде как бы бросил… Да только плевать я хотел на его правоту. С высокой колокольни».

В прихожей хлопнула входная дверь. Кто-то вошёл в квартиру.

Глава вторая

– Папа!

Сергей резко обернулся. В дверях стояла Катя, его десятилетняя дочь.

«Как она выросла!» – успел подумать он. Уже в следующий момент она, словно вихрь, пронеслась через комнату и очутилась в его объятиях.

Он крепко прижал маленькое тельце к груди. Слышал, как быстро-быстро бьётся её сердечко. Ощущал её прерывистое дыхание на своём лице. И чувствовал, как глаза его заволакивает предательская влага.

– Папочка! Как долго тебя не было! – лопотала она громким шёпотом.

Ноги его задрожали, и он опустился в кресло. А она клубочком свернулась у него на коленях, прижавшись щекой к его щеке. Потом порывисто отстранилась и долгим, изучающим, пытливым, почти взрослым, взглядом смотрела ему в глаза. И снова прижалась к нему, обвив тоненькими загорелыми ручонками его шею.

Он отвернулся к окну: ему не хотелось, чтобы те двое видели сейчас его лицо.

Катюша зашептала ему на ухо:

– А дядя Паша сказал, что ты больше никогда не приедешь. Но ты ведь не мог не приехать, правда?

– Правда, Катенька, правда, дочка, – прошептал он в ответ. – Видишь, я приехал.

– Где же ты был так долго?

– Далеко. Очень далеко. Мне было плохо без тебя.

– И мне, папочка. Я ждала тебя, долго-долго. А дядя Паша обманщик.

Это ещё мягко сказано, подумал он про себя. «Дядя Паша» вор и мерзавец.

Лариса и Павел тем временем вышли из комнаты, оставив отца с дочерью наедине. Из соседней комнаты донёсся их взволнованный шёпот.

А Сергей… он и сам не знал, радоваться ему или выть от горя. Да, жены у него больше нет, это он уже понял, зато у него есть дочь, Катюшка, которая по-прежнему его любит и которой он нужен, – единственный маленький человечек, не предавший его. Что ж, ради этого стоило жить.

– Знаешь, папочка, мама сначала всё плакала, плакала, ждала, когда ты приедешь. А потом к нам стал приходить дядя Паша, и она больше не плакала.

– А ты? Ты плакала?

Она кивнула и уткнулась носиком ему в щёку.

– Я знала, что ты приедешь. А дядя Паша плохой, да?

Он пожал плечами.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Может быть потому, что один раз он кричал на маму. Это было давно, ещё зимой. Он говорил, что ты не приедешь, а она всё не верила и опять плакала. Тогда дядя Паша выгнал меня из комнаты и запер дверь. Потом мама поверила.

Он осторожно снял её с колен и поставил на пол.

– Посиди здесь, Катюша, мне надо поговорить с мамой… и дядей Пашей.

– А ты опять не уедешь? – с тревогой спросила она. Она казалась такой маленькой, беззащитной, беспомощной, что он не выдержал и снова крепко прижал её к себе.

– Я никуда не уеду, Катюша. Никогда.

– Не уезжай, папочка. А то я снова буду плакать.

Он мягко улыбнулся ей и вышел из комнаты.

* * *

Когда он вошёл, Лариса и Павел прервали бурное объяснение и настороженно уставились на него. Они стояли рядом, совсем близко друг к другу, в глазах их застыл немой вопрос… и ещё что-то. Враждебность. Да, именно враждебность, Сергей ясно уловил это в устремлённых на него взглядах. Враждебность, отчуждённость, какая-то затравленность и откровенная неприязнь. Он криво усмехнулся: что ж, теперь-то уж Лариса убиваться по нему не станет, если с ним внезапно что-нибудь случится. А случиться может, это он знал наверняка.

Он потерял её навсегда. Что ж, может быть, оно и к лучшему. И хватит об этом.

Он прошёлся по комнате, не отрывая взгляда от их застывших лиц и продолжая кривить рот в усмешке.

– Ну что, обо всём договорились? Впрочем, это ваши проблемы. – Он уселся в кресло как раз напротив них. – А теперь – вон. Оба.

Он говорил медленно, спокойно, не повышая голоса – и тем больнее хлестнули тех двоих последние его слова. Лариса и Павел вздрогнули, словно от разряда током.

– Что? – прохрипел Павел.

– Я сказал – вон, – повторил Сергей.

– Что значит «вон»? Это всё-таки моя квартира! – возмутилась было Лариса.

Сергей замотал головой.

– Давайте не будем об этом. Квартирный вопрос мы решим после, а сейчас – вон. Оба. Обсуждать этот вопрос и торговаться с вами я не намерен. Я жду.

– Ну знаешь ли… – подал голос Павел. – Это всё-таки свинство с твоей стороны.

– А тебе я вообще слова не давал, понял? – Он повернул голову к Ларисе. – Предлагаю разойтись по-хорошему. И чем быстрее, тем лучше. Пока я на это ещё способен.

Последние слова их, видимо, как следует подстегнули. Они вдруг засуетились, бросились собирать вещи, укладывать чемоданы.

– Катя! – крикнула Лариса. – Собирайся. Мы едем.

Сергей нахмурился и непроизвольно сжал кулаки – так, что суставы громко хрустнули.

– Катя останется со мной, – сухо, не повышая голоса, произнёс он.

– Как это с тобой? – Лариса, казалось, была искренне удивлена.

– Катя останется со мной, – всё так же тихо, но с металлом в голосе, повторил он.

– Ну уж нет! – воспротивилась Лариса. – Я всё-таки мать. И потом, это же просто смешно!

Он медленно поднял глаза и метнул в неё взгляд, от которого ей вдруг захотелось раствориться в бетонной стене, что была у неё за спиной, – лишь бы скрыться от этого пронизывающего, буравящего насквозь, парализующего взгляда.

– Катя останется со мной, – повторил он в третий раз.

А Катя тем временем стояла на пороге и ничего не понимала. Вертела головкой и таращила удивлённые глазки.

– Разве мама уезжает? – спросила она, обращаясь к отцу.

– Да, Катюша. Мама должна уехать.

Он заметил, что объясняться с дочкой ему гораздо труднее, чем с бывшей (он уже считал её бывшей) женой.

– А мы? Мы разве не поедем?

«Мы»! Это короткое «мы» прозвучало для него райской музыкой. Он порывисто притянул дочку к себе и, страшно волнуясь, шепнул ей на ушко:

– А ты хотела бы поехать с мамой?

Он должен был дать ей этот шанс. Просто не имел права не дать его.

Она кивнула, но тут же замотала головкой из стороны в сторону.

– Я хочу остаться с тобой, – так же шёпотом ответила она. – Я не хочу ехать к дяде Паше.

«А вот мама твоя просто мечтает об этом».

Он крепко поцеловал её в щёчку и сказал:

– Спасибо.

И вдруг понял: она, его маленькая Катюша, всё, всё, абсолютно всё понимает. Понимает, что мама с «дядей Пашей» не на прогулку едут, не в зоопарк и не в кино, а уезжают совсем, навсегда. И ей, маленькой девочке, нужно сделать выбор.

Она его сделала, хотя – он видел это – выбор дался ей нелегко.

Сборы, наконец, были окончены. Лариса подлетела к Кате, наспех чмокнула её в щёчку, шепнула что-то банальное на ушко, потом украдкой стрельнула глазами в Сергея – тот стоял к ней спиной посреди комнаты, давая понять, что вся эта суета его нисколько не касается, – и выскользнула на лестницу, где с чемоданом и дорожной сумкой её уже ждал Павел.

Из прихожей донёсся стук хлопнувшей двери.

* * *

Только сейчас Сергей смог себе позволить дать волю чувствам. Резким, коротким броском он всадил кулак в бетонную стену и скривился от пронзившей кисть боли. Стена отозвалась глухой вибрацией. Его охватила злость. Не на Ларису и подлеца Павла, и даже не на того неведомого похитителя чужих почек, который так или иначе стал причиной развала его семьи, а на свою злосчастную, непутёвую судьбу. Как всё было прекрасно ещё год назад, как ладно, гладко, легко складывалась его жизнь – и вдруг всё, всё, всё пошло наперекосяк, всё разом рухнуло, пошло прахом, полетело к чёрту. Ему вдруг стало жалко себя, так жалко, что он до боли зажмурился и застонал. Проклятье! Почему это случилось с ним, с ним?!

– Папочка… – услышал он тихий, едва различимый голосок.

Он обернулся.

Катя испуганно смотрела на него своими глазёнками, прижав загорелые ручки к груди. Он невольно улыбнулся.

– Всё в порядке, Катюша, всё в порядке. Просто я очень устал.

– Ты поспи, папа. А я тебе яичницу пожарю, хочешь? Я умею! – гордо заявила Катя.

– Спасибо, Катюша. Спать я не хочу: в поезде выспался. А яичницу пожарь, дочка. Проголодался я, как волк.

Она вся просияла и кинулась на кухню.

– А я пока в магазин схожу, сигарет куплю, ладно? – крикнул он ей вдогонку.

– Ладно, папочка! – весело отозвалась Катюша.

Он быстро спустился вниз, забежал в ближайший мини-маркет и купил две пачки «Ротманс». Уже у выхода он внезапно остановился, кинул быстрый взгляд на длинные ряды бутылок со всевозможными горячительными напитками и… вернулся к прилавку.

– Бутылку водки!

– Какой? – учтиво поинтересовался молодой продавец.

– Какой-нибудь попроще. Позабористей, чтоб с ног валила.

Он понимал, что делает что-то очень скверное, но никак не мог понять, почему. Он говорил и действовал, словно в бреду, как бы со стороны наблюдая за этим странным, уставшим, с тусклым взглядом, плохо одетым человеком, топтавшимся у прилавка магазина в ожидании заветной бутылки водки.

Им овладело жгучее желание – напиться. Напиться до потери пульса, до отключки. Напиться, чтобы забыть всё.

Он рассчитался с продавцом и торопливо заспешил домой. Дома он достал из серванта хрустальный двухсотмилиграммовый стакан (подарок тёщи к первой годовщине их свадьбы), судорожно наполнил его до самых краёв и залпом выпил. Потом налил второй, поднёс к губам, но…

– Папочка…

Он застыл со стаканом у рта, чувствуя на спине жгучий взгляд дочери.

– Папочка, не надо…

Он медленно, всем корпусом, повернулся на зов.

Она стояла, одинокая, беззащитная, несчастная, с дымящейся яичницей-глазуньей, аккуратно, с любовью украшенной зелёным луком и укропом, и широко открытыми, с навернувшимися слезинками, умоляющими глазами смотрела в его глаза.

Какой же я подлец!

Он размахнулся и с остервенением швырнул стакан с водкой в стену. Мелким стеклянным дождём брызнули осколки и дробно застучали по паркету.

– Прости, Катюша, этого никогда, никогда больше не повторится. Клянусь!

Она улыбнулась и обняла его за шею одной рукой, во второй продолжая держать тарелку с драгоценной яичницей.

– Всё будет хорошо, папа, – серьёзно, по-взрослому сказала она.

– Обязательно будет, доченька. Обещаю.

Она оставила тарелку на столе и снова ушла на кухню, сварить кофе. А он метнулся в туалет, склонился над унитазом, сунул два пальца в рот и освободил нутро от только что выпитого стакана водки. Здесь же, в туалете, поклялся жизнью дочери не брать в рот ни капли спиртного до конца своей жизни. Потом вернулся в комнату и с аппетитом проглотил приготовленную маленькой хозяйкой яичницу. Закурив, он неожиданно поймал себя на мысли, что жизнь, в принципе, не такая уж и плохая штука. Ему почему-то вспомнился дед Евсей. Как он там сейчас?..

Прошла злость, прошла жалость к самому себе. Медленно, капля за каплей в сердце вливались надежда и вера в собственные силы. Всё, хватит сопли на кулак мотать, пора брать свою судьбу в оборот.

Завтра же, с самого утра, он возобновит прерванные тренировки по тэквон-до. Он должен быть в прекрасной форме: то, что ему предстояло сделать, требовало мобилизации всех его сил. А осенью, Бог даст, он подтвердит своё право на обладание чёрным поясом.

Глава третья

Утром, в половине шестого, он был уже на ногах. Облачился в спортивный костюм, выскочил из дома и лёгкой рысцой сделал три круга вокруг местного стадиона. В конце дистанции он буквально валился с ног: сказалось длительное отсутствие систематических тренировок. «Ну ничего, – подбадривал он себя, стиснув зубы и обливаясь потом, – я ещё своё наверстаю. Неделя-другая, и я снова войду в привычную форму. А уж тогда мы посмотрим, кто кого. Ничего!» Он вернулся домой и продолжил занятия на тренажёрах, которыми обзавёлся года три назад, когда он усиленно готовился к сдаче на чёрный пояс. В восемь он закончил тренировку, принял душ и с чувством выполненного долга отправился на кухню, готовить завтрак. Однако он опоздал: на кухне уже хозяйничала Катюша. Таинственно улыбнувшись, она попросила его не мешать, а то, не дай Бог, подгорит её фирменное блюдо. И вообще, добавила она серьёзно, мужчинам делать на кухне нечего. Он улыбнулся в ответ и поспешно ретировался.

Пока Катюша громыхала посудой на кухне, готовя своё «фирменное блюдо», Сергей расположился в кресле и предался невесёлым думам. Сегодня воскресенье, впереди – целый день, и у него было достаточно времени, чтобы как следует всё обдумать, всё взвесить, разложить по полочкам. Из всех стоявших перед ним проблем он выделил три основные. Во-первых, Лариса. После вчерашнего объяснения с женой и своим бывшим другом проблема рухнувшей семейной жизни казалась Сергею наиболее важной и требующей безотлагательного решения, однако, поразмыслив, он решил, что ставить точки над «i» в истории с Ларисой, пожалуй, ещё рано. В конце концов, если не оправдывать, то понять её всё-таки можно. Он бесследно исчез, его не было около года – что ей оставалось делать? Ждать? Надеяться? На что? Целый год она не получала от него никаких известий: ни одной весточки, ни единого телефонного звонка. Что она должна была думать? А ждут… ждут только в красивых романах и слезливых мелодрамах. Нет, в жизни всё иначе.

И всё-таки ему было обидно. Так обидно, что порой неудержимо хотелось выть и долбить кулаками в стену – до крови, до вывихнутых суставов, до переломанных пальцев.

Он всё ещё любил её. И будет любить всегда – он понял это только что, неожиданно для самого себя, сидя в этом кресле. Наверное, чтобы понять это, требовалось пройти через такую вот банальную, слишком банальную историю, имя которой – измена. Что ж, порой несчастье на многое открывает глаза, обостряет зрение, обнажает чувства, смывает накипь благополучия и обыденности с сердца человека. Человек прозревает. Учится читать в душах людей. Учится читать в своей собственной душе.

Теперь он знал: если она захочет вернуться к нему, он примет её обратно. В конце концов, со вчерашнего дня обстоятельства изменились: он снова дома, и она знает об этом. Он будет ждать её. Ведь нужно помнить ещё об одном важном обстоятельстве, что крепко связывает их двоих – это Катюша, их дочь.

Не следует торопить события, нужно дать ей время. С этой проблемой, таким образом, можно повременить.

Вторая проблема была не менее серьёзной. В самых общих чертах она касалась его возвращения в привычный круговорот жизни, той жизни, из которой он был выброшен год назад. Ему нужно было обрести свой прежний статус, вернуть подобающее ему положение в обществе. Вернуться на работу, в конце концов. И чем скорее он решит эту проблему, тем будет лучше.

Третья проблема имела непосредственное отношение к его похищенной почке. Здесь всё было намного сложнее. И опаснее. Он понятия не имел, как подступиться к этой проблеме. Сергей прекрасно понимал, что, ввязываясь в эту тёмную историю, он подвергает себя большому риску. Да и не только себя: он ставил под удар Катюшу. Возникал вопрос: а стоит ли игра свеч, если так велика опасность? Прежде всего необходимо было решить, чего он хочет добиться. Восстановления справедливости? Наказания преступника? Правосудия? Однозначно на этот вопрос Сергей ответить не мог.

По крайней мере, он знал только одно: эта проблема требует детальной проработки и тщательного анализа. А на это нужно время. Он понимал: в этом деле торопиться нельзя. Необходимо всё как следует взвесить и продумать. Может быть, вообще не стоит затевать всё это?

Может быть.

Он закурил. С кухни доносилось мелодичное мурлыканье Катюши и аромат готовящегося завтрака. На душе у него потеплело. Всё-таки не один он на этом свете, не один. А это самое главное.

Пора было браться за дело. Он поднялся и прошёл в соседнюю комнату – туда, где стоял его компьютер. Уже год, как он не включал его. За это время в его электронном почтовом ящике наверняка скопилось немало корреспонденции. Возможно, среди массы электронных посланий окажется несколько действительно достойных внимания. Он включил компьютер, однако удалённый доступ к сети установить не удалось: его счёт был «заморожен». Звонок провайдеру и обещание внести на их счёт требуемую сумму в ближайшую же пару дней решил проблему: уже через пять минут доступ был восстановлен. Войдя в сеть, он принялся скачивать на свой компьютер скопившиеся в почтовом ящике письма. Писем оказалось около трёхсот, и весь процесс перекачки корреспонденции занял около часа.

За это время он успел выкурить три сигареты и позавтракать. «Фирменным блюдом» Катюши оказалась всё та же яичница, однако на этот раз с жареной колбасой и помидорами. Катюша была деловито-суетлива, с отцом держала себя на равных, по-взрослому: теперь, после отъезда матери, она осталась в доме за хозяйку, и эта роль, роль хозяйки, явно была ей по вкусу.

После завтрака она отпросилась у отца погулять и, получив его согласие, радостная и счастливая, выпорхнула за дверь.

А Сергей вновь сел за компьютер. К этому времени процесс перекачки электронной корреспонденции уже был закончен. Он принялся бегло просматривать пришедшие в течение года письма, однако ничего интересного для себя так и не обнаружил. Приглашения на какие-то презентации, уведомления о приёмах, совещаниях, официальных встречах, формальные поздравления с Новым годом и двадцать третьим февраля от коллег и деловых партнёров, плановые сообщения от провайдера и так далее, и тому подобное. Основная масса писем пришлась на лето и осень прошлого года, к зиме поток корреспонденции заметно ослабел, а начиная с февраля и по сей день письма шли только от одного человека, некоего Германа Свирского. Этого типа Сергей помнил довольно-таки смутно, а его облик в памяти не зафиксировался и вовсе. Что-то скользкое, улыбчиво-слащавое, безлико-бесформенное… Это-то и было странным: Сергей отличался прекрасной памятью на лица. Знакомство с ним было шапочным, да и знакомством-то, собственно, это назвать было нельзя: так, два-три раза пересекались они на каких-то официальных встречах и пресс-конференциях – и всё. Никаких деловых отношений у Сергея со Свирским не было и быть не могло. Свирский работал в какой-то крупной корпорации, однако Сергей так и не понял, в каком качестве.

Письма Свирский слал с завидным постоянством. Один раз в неделю, в понедельник, в почтовый ящик Сергея «падало» очередное послание. Таких посланий скопилось уже около пятидесяти, и все они были как две капли воды похожи одно на другое. Свирский интересовался его здоровьем, предлагал услуги в качестве делового партнёра, порой отпускал пару плоских шуток, выражал уверенность в том, что… и так далее в том же духе. Чисто формальное послание, ни к чему не обязывающее.

Всё это показалось Сергею весьма странным. С какой стати Свирскому писать ему, Сергею, которого он практически не знал, такую уйму писем? Да ещё на протяжении целого года? Зачем? Объяснения такому странному постоянству Сергей не видел. Однако и голову ломать над этой загадкой не стал. Есть проблемы и поважней, чем какой-то там Свирский с его почтово-маниакальным синдромом.

Тем не менее, отписать ему он всё-таки счёл желательным. Хотя бы затем, чтобы пресечь в дальнейшем ненужный поток писем. Что Сергей и сделал, на скорую руку набросав ответ и «кинув» его в сеть. Письмо благополучно улетело.

Отправив послание, он снова принялся обдумывать своё положение. К трём часам пополудни у него созрел план.

Сняв телефонную трубку, он набрал номер Николая Ивановича, своего шефа.

Глава четвёртая

Николай Иванович Алексеев возглавлял компанию, в которой работал Сергей, уже более пяти лет. Он же был её основателем и фактическим владельцем. С Николаем Ивановичем Сергей познакомился лет пятнадцать назад, когда тот был ещё студентом института электронного машиностроения, а сам Сергей заканчивал десятилетку. Потом пути их разошлись, а шесть лет назад, когда будущий генеральный директор вёл активную деятельность по созданию собственной фирмы, их дороги вновь пересеклись. Сергей к тому времени был уже дипломированным специалистом и как раз подумывал о женитьбе. Алексеев предложил ему приличное место в создаваемой фирме. Сергей согласился. А спустя месяц после регистрации компании в штат была зачислена и его молодая супруга, Лариса. Всё складывалось для молодожёнов просто великолепно, будущее казалось им светлым, ясным и безоблачным. Следует отдать должное Николаю Ивановичу: покровительствуя супругам, он всячески способствовал их продвижению по служебной лестнице; он же отправил их учиться за границу, причём расходы на обучение компания взяла на себя.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что первым, к кому решил обратиться Сергей за помощью, оказался Николай Иванович Алексеев.

Это был номер мобильного телефона. Сергей не знал, где Николая Ивановича застанет его звонок. Сегодня воскресенье, и шеф мог быть где угодно.

Спустя несколько секунд на том конце линии раздался чёткий голос:

– Алексеев.

– Здравствуйте, Николай Иванович. Это Сергей Ростовский.

Трубка долго молчала, наверное, секунд пятнадцать. Сергей уже было подумал, что связь прервалась. Но вот наконец в трубке раздался глухой голос шефа:

– Я слушаю.

– Николай Иванович, мне необходимо встретиться.

И снова долгое молчание.

– В восемнадцать ноль-ноль за тобой приедет машина, – сухо произнёс шеф и положил трубку.

Сергей был несколько обескуражен официальным тоном Алексеева, однако не стал придавать этому значения. Мало ли какие у него могут быть проблемы…

До шести было ещё более двух часов. Вполне достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече, от которой Сергей ожидал слишком многого. И тут внезапно мысли его приняли другое направление.

Он вспомнил о матери.

Уже полтора года, как он не виделся с нею. Надо отметить, отношения с матерью у Сергея складывались весьма прохладные. Они практически не общались и находились в состоянии своего рода «холодной войны». Впервые тень легла между ними со времён женитьбы Сергея: она была категорически против кандидатуры Ларисы, имея на примете свою собственную кандидатку на роль будущей супруги сына. Однако Сергей пошёл против воли матери и настоял на своём; между ними произошла бурная сцена, закончившаяся полным разрывом и уходом Сергея из дома. Ростовская, женщина властная и своенравная, не смогла смириться со столь дерзким и откровенно вызывающим поступком сына и затаила на него обиду.

Отец Сергея был человеком слабым, безвольным, полностью находящимся под властной пятой супруги, и потому права голоса в семье фактически не имел. Мать вершила все семейные дела, строила планы, привлекала нужных людей для их реализации, – словом, осуществляла внутреннюю и внешнюю политику семьи Ростовских. Уход Сергея из дома был её первым крупным поражением, срывом намеченных ею планов, крушением возлагаемых на сына надежд. И несмотря на то, что Сергей быстро пошёл в гору, он для неё так и остался ослушником, а, значит, неудачником. С годами, правда, обида на сына несколько поутихла, отношения восстановились, хотя и оставались натянутыми.

Иногда, хотя и редко, она звонила – правда, разговаривала в основном с Катюшей, своей внучкой. Порой, если к аппарату подходил Сергей, говорила с ним, однако диалог длился не более двух минут и сводился, как правило, к обмену сухими фразами о здоровье. И совсем уж редко перебрасывалась парой слов с Ларисой, которой так и не смогла простить похищение единственного сына.

Сейчас Сергею важно было знать, известно ли матери что-либо о его исчезновении, и если известно, то что именно. Однако ей он звонить не стал, а набрал номер Павла.

Трубку снял сам Павел.

– Ларису позови, – кратко, без лишних предисловий, потребовал Сергей.

– А, это ты… – проворчал Павел. – Одну минуту.

По голосу жены Сергей понял, что она чем-то расстроена; возможно, решил он, только что выясняла отношения со своим новым «спутником жизни». На вопрос Сергея о матери ответила, что та, действительно, звонила пару раз, однако Лариса сумела убедить её, что её сын уехал в длительную загранкомандировку, в Штаты, и что поездка затянется на год, а то и на два.

Сергей вздохнул с облегчением. Значит, с этой стороны у него проблем не будет. Согласно «легенде», он только что вернулся из Америки – об истинных его злоключениях матери знать не следует.

Пришла Катюша – радостная, весёлая, оживлённая – и тут же скрылась на кухне. Разогрев вчерашние щи, она поела сама и накормила отца. Сергей с улыбкой наблюдал, как она «по-всамделишнему» играет роль взрослой хозяйки.

Полшестого он позвонил Тамаре Павловне, соседке, и, сообщив о неотложных делах, которые ждут его, попросил её приглядеть за Катюшей. Та с готовностью согласилась.

– Езжай, Серёжа. Катеньку я покормлю и уложу у себя; это на тот случай, если ты задержишься.

Ровно в шесть к подъезду подкатил чёрный «БМВ». Сергей уже ждал его внизу.

Глава пятая

Алексеев ждал его на своей даче.

Дача Алексеева находилась примерно в сорока километрах от Москвы по Минскому шоссе. Сюда он наезжал редко: дел в городе было невпроворот, постоянно требовалось его присутствия то в компании, то на каком-либо совещании, то на презентации или пресс-конференции. Выходных для него не существовало, и это знали все сотрудники фирмы. Он работал на износ, в очередной раз развеивая пропагандистский миф о том, что «капиталист» занят исключительно эксплуатацией мирового пролетариата, подсчётом бесчестно нажитых миллионов и прожиганием своей никчемной жизни где-нибудь на Багамах, Карибах, Канарах или, на худой конец, в Испании. Нет, Алексеев был трудягой до мозга костей; пожалуй, никто не вкалывал в компании столько, сколько вкалывал он. Работая с ним бок о бок в течение нескольких лет, Сергей прекрасно знал это.

Знал он также и то, что раз уж шеф в выходные скрылся у себя на даче, значит допекла его работа, так допекла, что дальше уже некуда. Отрешиться от всех насущных проблем, в полном одиночестве, на лоне природы – что может быть лучше для укрепления расшатанных нервов и мобилизации сил для очередных трудовых свершений? Даже если эта идиллия длится всего пару дней.

Около восьми Сергей был доставлен в загородную резиденцию своего шефа. Особняк был небольшой, даже скромный, однако и в отделке, и в убранстве помещений, и в неброских архитектурных изысках чувствовалось изящество и тонкий вкус хозяина. Охраны видно не было, однако Сергей знал: все подступы к дому находятся под бдительным оком двух крепких парней, бывших спецназовцев.

Охране своей персоны Алексеев стал придавать особое значение года полтора назад, когда оказался жертвой похищения. Он как раз возвращался домой со своей дачи. В машине он был один. Километров за пятнадцать от Москвы его остановил гаишник и потребовал предъявить документы. Будучи законопослушным гражданином, Алексеев поспешил выполнить требование. Однако гаишник не торопился. Усевшись в автомобиль «задержанного», он начал скрупулёзно изучать водительские права Алексеева. А потом… Николай Иванович плохо помнил, что было потом. Перед глазами мелькнул одноразовый шприц, что-то больно кольнуло в правое бедро… Он тут же отключился, а когда пришёл в себя, то обнаружил, что находится в незнакомом помещении, привязанный к стулу. Дом где-то за городом, догадался он. Здесь же, в комнате, два человека в масках апатично передвигали фигуры по старой шахматной доске. Алексеев не стал привлекать их внимание, продолжая играть роль бесчувственного тела. Потом похитители вышли, оставив его одного. Каким образом ему удалось освободиться от верёвки, стягивающей запястья, он не помнил. Далее всё произошло слишком просто и совершенно не в духе гангстерских боевиков: он незаметно выскользнул из дома через чуть приоткрытую дверь, пересёк небольшую берёзовую рощу и оказался всё на том же Минском шоссе. Поймав попутку, он благополучно добрался до Москвы. А там – сразу на фирму, где устроил хороший разнос своей службе безопасности. Именно после этого случая Алексеев и перестал появляться за пределами фирмы без сопровождения. Кстати, какова была цель похищения, никто так никогда и не узнал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.