Алекс Белл
Мировое правительство

© Алекс Белл, текст, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Согласно исследованию, проведенному в 2007 году авторитетными швейцарскими экономистами, 140 богатейших семей мира контролируют примерно две трети всего мирового богатства. Остальные семь миллиардов жителей планеты Земля работают в основном для того, чтобы приумножить богатство этих семей.

Данная книга является полностью художественным вымыслом, но в то же время основная часть ее содержания основана на строгих исторических фактах.

Предисловие

Мы живем в XXI веке – эпохе, которую смело можно назвать «информационный рай». Любой человек в мире, имеющий доступ в Интернет и хоть немного любознательности, может мгновенно найти любую новость, книгу, лекцию, фильм, картину, а также подробное описание почти любого события, происшедшего с древнейших времен до сегодняшнего дня.

Но вот что странно: чем более обширен, безбрежен и глубок океан окружающей информации, тем сложнее в нем ориентироваться, сохранять понимание контекста и канвы, внутренней логики происходящих событий.

С каждым годом у многих людей нарастает тревожное ощущение хаоса, который, кажется, все сильнее охватывает наш мир. Однако это ощущение – ложное. Мир управляется осмысленно коллективным разумом представителей мировой элиты, имеющих прямое отношение ко всем ключевым событиям, произошедшим на нашей планете в последние как минимум сто лет. Лишь некоторые из этих людей широко известны, но даже те, кто не скрывает себя, рассказывают в своих интервью и мемуарах лишь ничтожную долю того, что на самом деле делают и знают.

Всего в мире людей, имеющих отношение к так называемому мировому правительству в каждый момент времени, – не более полутора тысяч; ключевые решения принимает лишь сотня, а иногда и десятки людей. Кто они? Диктаторы, военные, террористы-заговорщики? Нет – в основном это интеллигентные, блестяще и разносторонне образованные респектабельные люди. Те, чьим уважаемым семьям принадлежат все или почти все деньги мира. Всего одна десятая доля процента населения Земли владеет более чем половиной всех мировых богатств. И для того чтобы это положение не менялось, миром и его богатствами требуется ежедневноуправлять.

Разумеется, не всё и не всегда подвластно этому «мировому правительству», но если что-то важное происходит помимо его воли и не отвечает его интересам, реакция мировых элит так сильна, что порождает глобальные цунами – вплоть до мировых войн и тяжелых экономических кризисов. Потрясения продолжаются ровно до тех пор, пока ситуация снова не вернется в канву, предначертанную «высшей» элитой. Является ли эта великая невидимая сила злом или, несмотря ни на что, все-таки благом для мира? Этот вопрос настолько многогранный, что однозначно на него не ответить. Но можно попытаться слегка приоткрыть завесу над тем, что на самом деле двигало глобальными событиями в последнюю сотню лет, о чем так мало написано в официальных учебниках истории.

«Дайте мне управлять деньгами страны, и мне нет дела до того, кто создает ее законы».

«Тот, кто владеет информацией, тот владеет миром».

Майер Ротшильд,

основатель банковской династии Ротшильдов, 1811 год

«Если человек думает, что в историческом движении общества есть место случайностям, то он – идиот».

Марк Туллий Цицерон,

сенатор, Рим, I век до нашей эры

«Журналисты пишут, что всеми богатствами Америки распоряжаются пятьдесят человек. Это, конечно, полный абсурд. На самом деле этих людей – не больше восьми».

Дж. Ф. Бейкер,

партнер Дж. П. Моргана, 1909 год

«Чтобы управлять миром, нужно иметь точный план на некоторый… ну хоть сколько-нибудь приличный срок, скажем… сто лет».

Воланд,

персонаж романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»

Глава 1
Федеральный резерв

Остров Джекилл, Юго-Восточное побережье США,

22 ноября 1910 года

Здание, в котором должно было произойти одно из главных событий в истории человечества, было не таким уж помпезным. По крайней мере, с точки зрения его участников.

Это был довольно обычный, хотя и дорогой, отель, построенный на небольшом острове в уединенном месте: на юго-востоке США, у побережья штата Джорджия. Недалеко отсюда находился оживленный порт, где темнокожие грузчики, напевающие себе под нос ритмичные мелодии, позже названные блюзами, день и ночь наполняли трансатлантические клиперы тюками хлопка, пеньки и другого добра, в избытке производимого на юге США. Но сам остров Джекилл был строго охраняемой частной территорией: заповедником, где по осени состоятельные приезжие джентльмены с севера США могли развлечься утиной охотой в нетронутой болотистой местности. К охоте прилагались неспешные прогулки вдоль побережья океана и долгие приватные разговоры о бизнесе и политике с графином бренди у камина ненастными вечерами. В этом году ноябрь выдался особенно холодным. Почти весь месяц над всем Восточным побережьем шли ледяные дожди, дули сильные ветры, а по ночам температура опускалась ниже нуля. Желающих поохотиться в такое ненастье на острове Джекилл было гораздо меньше обычного, поэтому мало кто из постояльцев удивился, увидев объявление в холле отеля Clubhouse о том, что с двадцатых чисел ноября отель и весь остров будут закрыты для посетителей.

Однако сохранить встречу в полной тайне все же не удалось. Группка репортеров проникла на платформу местного вокзала, прослышав о том, что утром прибывает поезд из Нью-Йорка с важными персонами. Но к ним подошел какой-то джентльмен, что-то негромко сказал, после чего газетчики удалились почти бегом, и вокзал снова опустел. Состав прибывшего вскоре поезда состоял из нескольких серо-зеленых пустых вагонов второго класса, но в его хвосте было прицеплено нечто почти королевское: вагон цвета слоновой кости, украшенный красными фамильными гербами, вдвое длиннее обычного. В нем было достаточно места, чтобы с комфортом разместить полсотни людей, но пассажиров, не считая обслуживающего поезд персонала, было всего семеро. У каждого гостя был с собой полный набор охотничьего обмундирования, один из них даже вез огромное, длиной почти в полтора метра ружье восьмого калибра, которое своим зарядом дроби могло выбить сразу несколько уток одним выстрелом. Но что-то в облике гостей, выходивших из вагона настороженно, поодиночке, в полном молчании, и как будто даже не зная друг друга, делало их не похожими на людей, приехавших для развлечения. Четыре роскошные черные кареты с белыми шелковыми занавесками и золотыми вензелями J.P.M. на боках фаэтонов быстро доставили пассажиров к пристани, откуда на лодках они за считаные минуты добрались до острова, где находился отель Clubhouse, в котором уже все было готово к их прибытию.

Одного из семерых тайных гостей, казавшегося главным в процессии, журналисты мгновенно узнали бы в лицо. Это был Нельсон Олдрич, самый влиятельный сенатор в конгрессе США, лидер Республиканской партии. Пресса со злой, но бессильной иронией называла его «генеральным менеджером» Америки. Казалось, что в политике ему подвластно все: проталкивать самые непопулярные законы ради интересов монополий, ограждать целые отрасли от конкуренции, поднимая до небес пошлины на импортные товары – за немалый личный интерес, естественно. Ходили слухи, что сам президент Тафт нечасто принимал важные решения без консультаций с Олдричем и даже определенно побаивался его. Да и внешне трудно было найти человека представительнее: в свои неполные семьдесят Олдрич был высоким элегантным господином с твердой упругой походкой, несмотря на посеребренную трость, мощным голосом и исключительно властными манерами. Его спутники, напротив, к политике отношения не имели, и их лица вряд ли кому-то из посторонних показались бы знакомыми. А между тем это были управляющие крупнейшими банками и инвестиционными компаниями Америки. Поездка на остров Джекилл для них была чем-то вроде деловой командировки: они представляли здесь интересы владельцев банков, которые по понятным причинам не могли находиться здесь сами.

Прошло всего три года с того страшного момента, когда казалось, что великая независимая Америка не устоит, через считаные дни распадется на куски. Великий банковский кризис 1907 года по своему размаху превзошел все предыдущие. Биржевые потрясения, когда миллионные состояния всего за несколько часов исчезали как дым, не были новостью. Напротив, они случались по обе стороны Атлантики весьма регулярно: примерно раз в десять лет. Но такого неподдельного ужаса, паники и хаоса, которые внезапно, почти без видимых причин, охватили игроков на фондовой бирже Нью-Йорка, крупных и мелких частных владельцев акций, и, наконец, простых вкладчиков банков, история, пожалуй, еще не знала. Хотя на самом деле тучи над финансовым горизонтом Америки сгущались давно. Весь год рынок акций после бурного роста понемногу снижался, а мелкие и средние банки то и дело брали займы у больших банков, спешно затыкая все новые дыры в своем балансе (что, конечно, держалось в тайне). Ближе к осени одна из крупных брокерских контор на Уолл-стрит решила создать национальную медную монополию, скупая на заемные средства акции всех медных компаний, но не рассчитала силы и лопнула. С ней обанкротились и кредитовавшие ее банки, запустив «цепную реакцию». В середине октября забурлил весь Нью-Йорк: из уст в уста разносились слухи, что банки штата вот-вот закроются – поэтому у дверей их офисов уже с вечера выстраивались огромные очереди вкладчиков, которые надеялись с утра первыми снять со счета свои доллары. Настоящих причин для паники на самом деле не было, но банковское дело устроено так, что даже самый здоровый и процветающий банк не можетсразу вернуть больше, чем одну десятую вкладов – ведь деньги не лежат в сейфе, а крутятся в беспрестанном обороте. В первые дни возникшего хаоса банкиры еще как-то выручали друг друга, но скоро стало понятно, что на всех вкладчиков Нью-Йорка средств не хватит. Паника толпы перерастала в уличные беспорядки и погромы, которые полиция не могла сдержать. Власти штата обратились к федеральному правительству и президенту, но и те мало чем могли помочь, кроме грозных увещеваний. В стране был лишь один человек, который мог спасти ситуацию. Джон Пирпонт Морган, король и гроза банкиров Америки, с начала кризиса демонстративно не вмешивался в события, отбыв в роскошный особняк на Лонг-Айленде, где целыми днями в тишине раскладывал свои любимые пасьянсы. И лишь когда ему лично в руки доставили письмо президента с отчаянной просьбой о помощи, Морган появился на Уолл-стрит – ровно за день до объявления всего штата Нью-Йорк банкротом. Он собрал в своем офисе пул банкиров, которые согласились внести более двадцати миллионов долларов на разрешение ситуации. Даже этого оказалось недостаточно, и тогда Морган еще выкупил облигации штата на баснословные в то время тридцать миллионов долларов из своих личных средств. Едва весть об этом разнеслась по рынку, как паника прекратилась, словно по мановению волшебной палочки. Президент назвал Моргана «великим государственным мужем» и публично принес ему благодарности. Стоит ли говорить, что больше всех заработал на кризисе сам «спаситель нации». В его разгар конторы Моргана без лишнего шума скупили резко подешевевшие акции крупных металлургических компаний: из кризиса он вышел не только финансовым, но также и стальным магнатом.

Когда кризис миновал, ведущие финансовые издания опубликовали статьи малоизвестного, но успешного инвестиционного банкира с Уолл-стрит, которые вызвали в деловой среде большой интерес. Банкира звали Пол Варбург, и он горячо, профессионально и убедительно отстаивал идею, что для благополучия Америки и предотвращения будущих кризисов требуется как можно скорее создать государственный Центральный банк – такой, как Банк Англии. Внутри Уолл-стрит многие пребывали в уверенности, что эти статьи были оплачены, а может быть, и вовсе написаны под диктовку Моргана. Как ни странно, они ошибались: этот ветер дул из далекой Европы, а Пол Варбург много лет был тайным доверенным лицом банкирского дома Ротшильдов. И, конечно, он стал одним из гостей острова Джекилл.

В это же время над банковской системой Америки нависла угроза куда более опасная, чем острые, но скоротечные кризисы. Начиная с конца XIX века экономика США росла словно на дрожжах, ее корпорации становились все богаче. Когда-то во всей стране только Standard Oil Рокфеллера, раздувавшаяся от нефтяных денег, могла позволить себе не пользоваться банковскими кредитами: ни для инвестиций в расширение производства, ни для выплаты дивидендов. Но в последние годы огромных, финансово устойчивых корпораций, не нуждающихся в кредитах, становилось все больше: сначала десятки, а вскоре могли появиться сотни и тысячи. Крупные банкиры, еще недавно всемогущие, назначавшие и свергавшие королей, могли превратиться в ненужный, изживший себя атавизм. Снова стать уличными менялами или страховщиками, живущими на мизерные комиссии… Нет, этого не должно было случиться.

Охотники за утками

Около двух часов пополудни прибывшие гости заняли места в сравнительно небольшом зале, обстановка которого была аскетической: на столе с тем же вензелем J.P.M. находились лишь стопки бумаги для записи и графины с водой. Церемония приветствий была короткой: все присутствующие прекрасно знали друг друга. Среди приглашенных, помимо Олдрича и Варбурга, был уважаемый банкирами Восточного побережья президент Банка Нью-Йорка Фрэнк Вандерлип, похожий на университетского профессора, – человек Рокфеллера. Рядом сидел аккуратный и педантичный чиновник государственного Казначейства Абрахам Эндрю, а по другую сторону стола расположились трое руководителей банков империи Моргана. Все эти люди были одновременно и непримиримыми соперниками в борьбе за куски того, что называлосьзолотовалютной денежной массой США, и близкими партнерами, когда дело касалось общих интересов большого банковского мира. Каждый день они приходили в свои помпезные офисы на Уолл-стрит в стиле модерн, выписывали или принимали векселя, задумывали хитроумные планы спекуляций, результатом которых обычно становился законный отъем чьей-либо собственности и рост собственного капитала. Но сегодня они были единой командой, которой предстояло решить два насущных вопроса: как править миром и как сохранить власть для следующих поколений своих семей.

Заседание открыл Олдрич. От чьего имени говорил представительный сенатор? Был ли он автором идеи или лишь проводил в жизнь указания своих хозяев? Этого точно не знал никто, да и не знает до сих пор. Олдрич имел много общих дел с Морганом, его любимица – белокурая, с кудряшками младшая дочь Мэри – была замужем за старшим сыном Рокфеллера, наследником империи. Все также знали, что у Олдрича имелись старинные друзья и партнеры по ту сторону Атлантики – среди членов правления Банка Англии. Вероятнее всего, Олдрич исполнял столь важную миссию, потому что только он в компании охотников за утками мог представлятьвсех заинтересованных лиц одновременно. Его речь была краткой и деловой:

– Джентльмены, спасибо, что откликнулись. Надеюсь, наша неделя утиной охоты пройдет удачно. Вы знаете, что этот отель и угодья на острове были любезно предоставлены нам их владельцем Джоном Пирпонтом Морганом. Как вы, безусловно, осведомлены, для него никогда не было ничего важнее, чем деловая репутация. Поэтому нам были переданы инструкции о том, что можно делать, а чего ни при каких обстоятельствах не следует. Вы понимаете, что наше собрание, преследующее, конечно, лишь самые важные и благородные национальные интересы, пронырливые репортеры и случайные свидетели могут попытаться очернить и даже преподнести как… ну, скажем, картельный сговор… незаконный, с их точки зрения… Поэтому, джентльмены, вот несколько простых правил. Во-первых, во время наших заседаний, и уж тем более за пределами этой комнаты, мы называем друг друга только по именам, без фамилий. Узнать фамилии, даже случайно, не должен никто. Во-вторых, каждое утро, примерно с полседьмого до девяти, мы действительно будем охотиться на уток. Да-да, я знаю, что некоторые из вас ни разу не стреляли из ружья и вообще предпочитают в такую погоду греться у камина со стаканчиком виски. Не беспокойтесь, от вас на охоте требуется только не перепутать, с какого конца у ружья находится дуло, остальное неважно. В-третьих, помните, что каждый из вас, по официальной версии, находится сейчас в каком-то другом месте, на отдыхе или в командировке. Даже ваши близкие друзья и члены семей до конца вашей жизни не должны узнать, что вы когда-либо были здесь. И еще если до окончания нашей работы произойдет что-то серьезное с вашей семьей или бизнесом, вы не сможете покинуть остров раньше срока: охрана здесь отменная и дежурит круглосуточно. Таковы инструкции его владельца, и я искренне надеюсь на ваше понимание. А теперь к делу. Мистер Варбург, расскажите о вашем видении плана более подробно.

Пол Варбург не был столь же уверенным в себе, как Нельсон Олдрич. Он происходил из богатой немецкой семьи с еврейскими корнями, а линия его родственников Шиффов уже целое столетие являлись ближайшими партнерами дома Ротшильдов. Но в Нью-Йорке, куда Пол решил перевести дела своей инвестиционной компании, его ждал холодный прием: здесь он не был своим, а его резкий немецкий акцент до сих пор резал слух присутствовавших. Невысокий, чуть сутулый и рано начавший лысеть в свои сорок лет, он чувствовал неловкость в компании старших по возрасту американских аристократов. Но в каждой его фразе отчетливо и ясно звучали точно сформулированные идеи, ради которых и созвали эту встречу. Его руки и голос слегка дрожали, но слова были наполнены природной энергией и даже страстью:

– Господа, я уверен, что мы движемся в правильном направлении. Однако слишком медленно. Сегодня утром в поезде я набросал на листке пять целей будущего Центрального банка Америки. Собственно, вам они известны. Борьба с кризисами, упрочение курса доллара и так далее. Но мы оставим эти цели для слушаний в конгрессе. Я долго думал, как следует сформулировать главную задачу. И я вспомнил, как однажды, в ответ на очередные обвинения в монополизме и манипулировании рынком, Рокфеллер сказал: конкуренция – это грех. Когда мы говорим о самом крупном бизнесе, это, безусловно, глубокая и правильная мысль. Так же должны рассуждать и мы. Только сильная единая структура национального масштаба, которая не отвлекается на ежедневную мелочную возню, может быть по-настоящему великой и эффективной. И стоять за ней должно не аморфное государство с часто сменяемыми и потому продажными чиновниками, а энергичные и мудрые профессиональные люди – финансисты, доказавшие, что именно они – лучшие в своем деле. Я обсуждал оптимальную структуру с Альфредом Ротшильдом, чей дед Натан стоял у истоков современной английской банковской системы. Он также уверен, что Центральный банк Америки может быть только частной организацией.

Вандерлип, обычно образец выдержки и интеллигентности, вдруг резко перебил Варбурга:

– Пол, я надеюсь, вы понимаете, что это – совершенная утопия и фантазии. Частный Центральный банк, который печатает чьи-то частные доллары США? Как вы это себе представляете? Правительство поднимет вас, а заодно и всех нас на смех. Даже Нельсон с его безграничными связями никогда не протащит это через конгресс.

Олдрич промолчал, не подтвердив и не опровергнув слова банкира, а лишь жестом попросил немца продолжить.

– Фрэнк, никто и не собирается преподносить это публике какчастный банк. Он даже не будет называться банком. Это будет (в воздухе повисла напряженная пауза)… главный национальный резерв. Или, точнее, система, обеспечивающая финансовый резерв для страны в любой ситуации. Я бы добавил еще слово «федеральный». Оно вроде бы указывает на связь с государством и в то же время не несет никаких юридических обязательств. Вы можете назвать федеральным даже этот отель или кондитерскую лавку напротив него, и никто не запретит вам использовать это слово. Оно не запатентовано, так как по своей природе имеет разные смыслы и значения. Кроме того, не будем забывать, что люди вообще не понимают, как работает кругооборот денег и собственность на них. Нефть США ведь тоже принадлежит Америке, но все лицензии, заводы и месторождения принадлежат одному частному лицу. Такой же, государственной по форме, но на самом деле частной, должна быть и национальная банковская система. Итак, господа, я готов предложить название – Федеральная резервная система.

Реакции присутствующих не последовало, было слышно, как по комнате летают вялые осенние мухи, но седьмым чувством банкира Варбург понял, что попал в точку или, по крайней мере, внес крайне интересное предложение.

– Ну, а кто, по-вашему, будет акционерами этой самой системы?

– Это сейчас не главный вопрос. Это должен быть консорциум самых влиятельных банкиров Америки, Англии и Европы. За этими людьми должны стоять все реальные капиталы мира. Конкретные доли в этом бизнесе – вопрос не моего уровня, но я предполагаю, что он решится незадолго перед принятием законопроекта. Участие в Системе – это не только миллиардные прибыли, но и огромная ответственность перед страной и миром, это также следует помнить.

Молчавший до этого Олдрич хмыкнул и обвел окружающих сверлящим взглядом:

– Джентльмены, я единственный среди вас – политик, а не финансист. Как будет работать Резерв при наступлении очередного кризиса, войны или любого другого потрясения? Вы будете готовы покрыть весь дефицит расходов из своих личных капиталов?

Варбург понимающе кивнул:

– Чтобы этого не произошло, система должна работать так, чтобы всегда быть в плюсе. Громадном плюсе. Банку не будет ничего стоить печатать доллары. Коммерческим банкам они ссужаются под учетную ставку, которая может колебаться от двух до пяти процентов и даже выше в случае инфляции. Дальше – банки ссужают средства своим клиентам под еще более высокие проценты. У самой Системы денег не будет – не считая скромного бюджета на содержание ее небольших офисов и мелких клерков. Доллары ей самой попросту не нужны, ведь она их печатает в любом количестве.

– В чем же тогда смысл? Зачем нужен банк без денег, только печатающий их для других?

– Помните про учетную ставку? Это игра, похожая на ту, когда, пока звучит музыка, участники ходят по кругу, затем музыка внезапно смолкает, и каждому нужно успеть сесть на стул. Проблема в том, что стульев всегда на один меньше, чем людей, и кто-то каждый раз остается ни с чем, выбывая из игры. Здесь – то же самое. Простая математическая закономерность. Если вы просто делаете деньги, а затем даете их в кредит экономике под четыре процента, то затем, поскольку система – единственный источник денег, примерно четыре процентавсего богатства страны каждый год – это ваша гарантированная прибыль, получаемая… ну, скажем, почти из воздуха.

– Но каким образом ее получат акционеры? Они ведь не могут напечатать деньги, чтобы заплатить дивиденды самим себе – ни технически, ни тем более в рамках закона.

– Долги. Когда-нибудь им станет должна вся Америка, а может быть, и весь мир. По законам математики долги должны накапливаться как снежный ком. Сначала проблемные должники появятся у коммерческих банков, которые запросят у Резерва больше средств для покрытия их дефицита. Затем, исчерпав лимиты в Системе, банки придут к ее акционерам, прося взаймы у них, даже не подозревая, что так все и было задумано. В первый же кризис должниками станут крупнейшие компании, затем за кредитами выстроятся в очередь целые государства. По моим расчетам, меньше чем через какие-то полвека больше половины всей мировой собственности через долги будет контролироваться акционерами Системы. Разумеется, при условии, что Система еще будет существовать, а доллары окончательно вытеснят фунты и станут доминирующей мировой валютой. Впрочем, кажется, я заглядываю слишком далеко…

Олдрич нервно теребил в руках сигару, которую вот уже полминуты тщетно пытался разжечь. Вандерлип молчал, опустив голову.

– Если закон о Резерве будет принят, что еще надо сделать в ближайшее время?

– В результате консолидации всех средств в Резерве у государства возникнет дефицит бюджета, который чем-то нужно покрыть. Я вижу единственный путь – введение обязательного подоходного налога на всех граждан США. Кто-то должен платить за финансовую стабильность страны.

– Вы шутите? Хотите в два счета получить революцию этих дерьмовых социалистов? Сам Джордж Вашингтон когда-то поклялся, что в Америке никогда не будет подоходного налога. Государство не имеет права залезать в карман своих свободных граждан, налогами могут облагаться только импорт и корпорации!

– При всем уважении к отцам-основателям такое положение дел безнадежно устарело. Подоходный налог – главный источник средств монархий Европы, вопрос введения его в Штатах – лишь дело времени, как я полагаю.

За окном начинало темнеть. Тучи, немного рассеявшиеся утром, вновь стали почти свинцовыми. Было что-то зловещее в этой ужасной погоде. В комнате вновь нависла гнетущая тишина, нарушаемая лишь отрывистым простуженным кашлем одного из банкиров Моргана.

Внезапно Вандерлип поднял глаза на Варбурга и спросил его медленно, очень тихо и таким тоном, словно он почти ненавидел этого неприятного, но дьявольски убедительного немца. А сам его вопрос заставил всех вздрогнуть от неожиданности:

– А Бога вы не боитесь?

Варбург ответил вполне дружелюбно:

– Это такая же монополия, как у вашего патрона Рокфеллера. Все, в том числе и мы с вами, борются за место под солнцем и также делают все, чтобы после нас процветали наши дети и внуки. И потом, разумно управляя деньгами мира за полагающееся в таком случае вознаграждение, можно принести обществу намного больше порядка, чем хаоса. В нашем, немецком понимании, порядок, Ordnung, и есть высшее благо нации. Что касается религии… Давайте адресуем этот вопрос священникам любой из христианских конфессий, раввинам или мусульманам. Я в этом вопросе не специалист, entschuldigung (прошу простить. –нем.).

При последнем замечании присутствующие оживились, напряжение момента спало. Кто-то даже улыбнулся, некоторые начали разминать затекшие конечности.

Сенатор Олдрич поднялся, задумчиво пригладив свои длинные седые усы:

– Благодарю вас, джентльмены. Мы проделали сегодня длинную дорогу и несколько утомлены. Полагаю, что на сегодня – достаточно. Слуги покажут вам ваши апартаменты, а в шесть часов нас ждет изысканный ужин с фазанами, лобстерами и отменным белым вином, любезно присланным нам в подарок из бордоских владений господ Ротшильдов. Уверен, трапеза вам понравится. Я также предлагаю пораньше лечь спать – завтра утром нам предстоит охота, после нее мы продолжим. Приятного вечера, господа, увидимся за ужином.

Последующие дни прошли в напряженной плодотворной работе. Главным источником идей оставался Варбург. Особенно горячо обсуждалась немыслимая раньше возможность искусственно управлять фазами финансового цикла: стимулировать рост фондового рынка, увеличивая предложение денег, и затем вызывать его падение, сокращая это предложение. На девятый день из-под пера Олдрича вышел объемный документ, толщиной в триста страниц, содержащий все уточненные детали и ставший предложением анонимной «инициативной группы банкиров» к конгрессу США. В этот же день Олдрич отправил несколько секретных телеграмм с коротким текстом: «План готов». Через несколько часов ему телеграфировали еще более краткий ответ: «Действуйте».

На следующее утро наконец выглянуло теплое осеннее солнце, провожая гостей клубного отеля веселыми отблесками лучиков в высыхающих лужах под бодрый цокот экипажей с золотыми вензелями.

Впрочем, еще ничего не было ясно.

Участникам встречи и их спонсорам предстоял долгий, трудный процесс, который занял целых три года. Несмотря на все связи и титанические лоббистские усилия Олдрича, законопроект о частном центральном банке встретил бурю возражений в конгрессе США и со скандалом был отклонен. Но идея не умерла: слишком могущественные силы стояли за ней. Было решено зайти с другой стороны, не спеша и следуя тактике «волка в овечьей шкуре». Банкиры выдали грант в несколько миллионов долларов профессорам экономических университетов, которые, разумеется, в своих авторитетных работах полностью одобрили идею Центрального банка. Новый, избранный в 1912 году президент США демократ Вудро Вилсон, тоже бывший профессор, проникся их идеями. К Вилсону приставили экономических советников из числа лучших американских банкиров, а в конгресс был внесен новый законопроект – с большим количеством внешних изменений, но аналогичный первоначальному по сути. Последние жаркие бои за утверждение закона о Федеральном резерве шли весь 1913 год, но уже за закрытыми дверями, без вынесения на суд публики и прессы. Президент Вилсон продолжал сомневаться (много лет спустя он скажет, что его нагло обманули), но талантливые советники неустанно убеждали его, что это лучший выход, который навсегда положит конец любым кризисам. Немногочисленным сенаторам, все еще выступавшим против проекта в конгрессе, банкиры заплатили щедро, как никогда, и их позиция к концу года неожиданно для всех смягчилась.

23 декабря 1913 года, в последний рабочий день накануне Рождества, когда весь Вашингтон был засыпан мягким пушистым снегом, а мысли конгрессменов – заняты приятными мечтами о предстоящем семейном празднике, законопроект был принят – незаметно, в числе многих других.

Банковская элита одержала оглушительную победу. С тех самых пор в США не было выпущено ни одного доллара государственных денег, а правительство и президент утратили реальные рычаги влияния на финансовую политику. Устройство мира за один день изменилось сильнее, чем когда-либо в истории и чем кто-либо мог себе в тот момент вообразить.

Выпуск триллионов долларов США – почти всех денег мира – оказался в руках маленькой группы людей, о которых общественность ничего не знала, не знает и не должна знать.

Глава 2
Утро, которое не могло произойти

Бостон (США), кампус MIT

(Массачусетский технологический институт),

наши дни

Лучи мягкого мартовского солнца веселой стайкой покружили по просторной комнате, отразились от поверхности аккуратно убранного письменного стола, попрыгали по монитору стоящего на нем тонкого, почти прозрачного ноутбука. Затем они с удивлением обогнули лежащие рядом странные очки виртуальной реальности с широкими затемненными линзами и, наконец, упали на лицо Джека, заставив его шевельнуться и приоткрыть глаза. Несильная, но настойчивая тупая боль сдавливала его виски, мысли с трудом собирались. Джек не мог вспомнить ничего из того, что произошло в его жизни прошлым вечером. Было понятно лишь одно:они опять были здесь…

Информация из его компьютера этой ночью снова была украдена – скопирована неизвестными, несмотря на установленную им улучшенную систему криптографической защиты паролей и данных. Из внутреннего отделения письменного стола исчезли две карты флеш-памяти и блокнот с заметками, которые он делал всю прошлую неделю в лаборатории. Из электронной почты в компьютере была стерта его переписка с несколькими мультимиллионерами – бизнес-ангелами из Силиконовой долины, на финансирование которых он рассчитывал. На своем теле Джек обнаружил несколько крупных синяков и кровоподтеков, к счастью, здоровью не угрожавших. Резким движением Джек поднял руку, рассмотрев и ощупав запястье, затем с легким стоном облегчения опустил.Они могли имплантировать Джеку чип, и тогда все стало бы гораздо сложнее. Но пока этого не произошло: очевидно, с ним собирались договориться как-то иначе. Мысли Джека постепенно упорядочивались. Полиции, конечно, сообщать что-либо бесполезно, хотя факты взлома его комнаты налицо. Камеры наблюдения на территории университета – на них тоже мало надежды. Но главное – совершенно ни к чему, чтобы об этой странной истории стал сплетничать весь университет.

Надо все обдумать, исторгнув из себя это отвратительное чувство холодного страха перед невидимой угрозой, принять душ и попытаться делать вид, что ничего не произошло. Было уже одиннадцать, а у студентов МТИ не может быть свободного времени. Джек учился на выпускном четвертом курсе: завтра ему предстоял годовой экзамен по квантовой физике у пожилого профессора, получившего Нобеля лет двадцать назад. В свои восемьдесят два года тот все еще хорошо играл в теннис и, говорят, активно работал над проектом строительства нового ядерного ускорителя, в котором давно нуждались физики университета. Джек выпил немного энергетика, включил смартфон, высветивший полсотни непрочитанных сообщений, нажатием кнопки на смартфоне открыл окно, впустив свежесть весеннего воздуха, приободрившую его.

Комната находилась на двадцать третьем этаже Симмонс-холла – самого необычного из кампусов МТИ. Построенный не так давно, Симмонс-холл оригинальностью своей архитектуры должен был подчеркнуть статус университета – всемирной кузницы гениев науки, технологий, инженерного искусства и предпринимательства. Это здание даже нередко включали в рейтинги мировых шедевров современной архитектуры. Издали оно напоминало огромную широкую алюминиевую губку с дырочками для окон, похожими на маленькие квадратики пчелиных сот. Помещения холла были залиты тонкими потоками естественного света, проникавшего через тысячи отверстий в его изогнутых стенах, что создавало внутри необыкновенно приятную творческую атмосферу. Вечером здание освещалось от солнечных батарей, накопивших энергию в течение дня. Студенты называли новый кампус Губкой Бобом, по имени героя детского мультика, нередко шутили на тему его слишком открытых пространств, но в то же время и гордились им. Комнаты в холле выделялись студентам с самыми высокими учебными баллами, а также тем, кто активно участвовал в общественной деятельности университета. Джек относился и к тем, и к другим. Загадочную аббревиатуру IHTFP, ставшую одним из символов МТИ, некоторые расшифровывали как «я ненавижу это гребаное место», другие – «я нашел здесь мой истинный рай». В сущности, правдой являлось и то, и другое. Учеба здесь была изматывающей, на пределе психологических и интеллектуальных сил даже для самых талантливых выпускников школ всего мира. Но она же приносила и невероятное удовлетворение достигнутым прогрессом в собственном развитии. Вероятно, в этом и была диалектическая двойственность, присущая каждому предмету и явлению. Официальным же лозунгом МТИ был древнеримский Mens et Manus – «Головой и руками». В отличие от гуманитарных вузов, от выпускников МТИ требовалось не только умно рассуждать, но также и создавать что-то материальное – улучшающее этот мир, облегчая бремя тяжелых людских забот. И они создавали: выпускники университета стояли за многими прорывными технологиями и компаниями, за несколько лет с нуля становившимися всемирными лидерами в своей области.

И поэтомуони всегда внимательно следили за тем, что происходило в МТИ.

Джеку было двадцать семь – поздний возраст для студента, даже выпускника, – и он казался окружающим одним из тех, которые пришли, чтобы изменить этот мир. С детства ему было хорошо знакомо ощущение одиночества и того, что в этой жизни каждый человек может рассчитывать только на себя. Его отец был уважаемым всеми инвестиционным банкиром, вице-президентом вашингтонского отделения знаменитого банка JP Morgan. Здание банка со светлым фасадом и высокими эркерами, в котором Джек не раз бывал в детстве, выглядело неброским, но солидным, и находилось оно, как ему казалось, в самом лучшем месте в мире – на Коннектикут-авеню, всего в трехстах метрах от Белого дома. Из кабинета отца на верхнем этаже, казалось, было рукой подать до изумрудной лужайки перед офисом президента США. Иногда с площадки между лужайкой и парадным входом Белого дома взлетал черный, похожий на военный вертолет, и Джеку становилось невероятно интересно, находится ли в нем сам президент или нет. В общем помещении офиса стояли компьютеры, и секретарь отца – веселая улыбчивая блондинка – тайком разрешала Джеку поиграть в любимые игры, заодно угощая его конфетами, пока отец был на очередном важном совещании. Собственно, это и были его самые яркие воспоминания о папе – дома он видел его редко: тот всегда возвращался поздно, был мрачен, а выпив бутылочку-другую пива или рюмку шотландского виски, отправлялся спать. Выходные отец Джека проводил в гольф-клубах и где-то еще вместе с коллегами по работе. Позже оказалось, что у него была любовница – простая учительница, приехавшая из Огайо. Когда это выяснилось, он бросил семью и ушел к ней. Мама Джека по происхождению была русской – училась в Москве, грезила наукой, поступила в знаменитый физико-технический институт. Горбачев и перестройка открыли русским дверь на Запад: при первой возможности она уехала на годовую стажировку в Штаты и, как многие другие, осталась. Получив диплом, преподавала физику в Джорджтаунском университете; на одном из просветительских вечеров, спонсируемых Белым домом, встретила будущего мужа. Родным языком Джека был английский, но он понимал много русских слов и прилично говорил на испанском, который полюбил за ритмичный слог и скорость выражения мыслей. Все детство мама была его главным другом, наставником, привила ему любовь к логике и математике, с годами переросшую в страстный интерес ко всем природным явлениям. Одноклассники подразнивали Джека «маминым сыночком», но когда Джек поступил в колледж, их столь близкая духовная связь вдруг оборвалась. Мама встретила свою новую любовь, тоже преподавателя физики, и они вместе уехали в университет Беркли в благословенной солнечной Калифорнии, где помимо работы она стала увлекаться коллекционированием редких вин из долины Напа и разведением пушистых кошек сибирской породы. С Джеком они по-прежнему общались очень тепло, но теперь только по телефону или скайпу, и не чаще чем раз в месяц.

О том, что у Джека большие способности, твердили его воспитатели еще до школы – когда он успевал точно разложить карточки или правильно ответить на вопрос, пока его сверстники даже не уловили суть задания. В первом классе он уже решал квадратные уравнения и знал основные теоремы алгебры и геометрии, во втором – мог на равных спорить с преподавателем литературы о философском подтексте пьес Артура Миллера, в четвертом – просто перестал посещать большинство занятий, вместо этого пропадая в химической лаборатории, компьютерном классе или библиотеке. В четырнадцать лет он уже был готов к поступлению в любой университет, но тут до сих пор ровная колея его жизни внезапно ушла куда-то вбок. Резко и почти без видимых причин Джек на время охладел к наукам. Возможно, это было связано с половым созреванием. Его новой страстью стала музыка. Он мог сутками сидеть в комнате, слушая классический рок или джаз. В этих звуках ему чудилась та же красивая, изящная стройность, что и в математике, но еще и наполненная высокой, романтичной, а иногда, наоборот, возбуждающей сексуальной чувственностью. Джек научился играть на электрогитаре, развил голос и даже в какой-то момент хотел стать рок-музыкантом. Но в его среде не было таких же поклонников рока и джаза – в основном сверстники считали их глубоко устаревшими стилями, и интерес Джека к музыке понемногу утих. В семнадцать лет он подал документы одновременно в Гарвард, Йелль и Стэнфорд, блестяще сдал тесты, но на собеседованиях не смог четко ответить на вопрос, кем он видит себя в жизни. Его слова «мне интересно все» экзаменаторов не устроили, и он оказался в «списке ожидания». В ответ Джек аннулировал свои заявки и поступил в колледж университета по соседству, где когда-то преподавала его мама. Ко времени окончания колледжа Джек уже имел несколько статей в научных журналах и патенты в области наноматериалов, в свободное время занимался стрельбой в тире, боевыми искусствами, а вечерами тайком общался по Интернету с программистами из хакерских сообществ. В МТИ его приняли без экзаменов. На первом же курсе он дал себе слово не просто заниматься наукой, а сделать что-то реальное, стоящее своими руками, как гласил девиз университета. В следующие три года помимо учебы, которая занимала у более юных студентов шестнадцать часов в сутки без выходных, а Джеку давалась легко, он стал соучредителем нескольких компаний, которые могли в ближайшие десять лет принести миллиарды долларов. И что важнее – изменить мир. Каждый вечер Джек ложился в постель, украдкой помолившись (религия в университете не была в почете, хотя, конечно, никто ее не запрещал), и, засыпая, мечтал, чтобы завтрашний день наступил как можно скорее. Недели бурной исследовательской деятельности в окружении невероятно талантливых сверстников летели быстро; Джеку казалось, что он счастлив, как никогда, и это счастье – высшая награда за прорыв за границу неизвестного – должно было продолжаться и дальше. Но несколько месяцев назад в его жизни вдруг появилисьони, и все изменилось.

Выходя из комнаты, Джек бросил взгляд в зеркало. Синяки надежно скрывала одежда, а легкий кровоподтек на правой скуле можно было объяснить неудачным бритьем. Все не так плохо. Да, и электронная книга Миранды – отдам ей, когда встречу на лестнице…

Это был еще один дар Джека. Эта способность была столь необычна, что он старался скрывать ее, чтобы не казаться психопатом. Он не понимал, как это происходит. Не всегда, но довольно часто он мог совершенно точно предвидеть, что произойдет через несколько минут. Хотя точного отрезка времени, которое он «видел» в будущем, не было: это могло быть от нескольких минут до нескольких дней и даже недель. В детском саду он всегда точно знал, кто из мальчиков попадет под горячую руку мисс Бэтси, суровой темнокожей воспитательницы, и будет наказан, даже если в момент, когда шалость произошла, его не было рядом. Потом, в школе, он почти всегда точно знал, о чем будет идти речь в классе и кто получит какие оценки в конце урока. Перед экзаменами – нет, он не знал своего задания. Этот дар работал так странно, что не мог облегчить жизнь ему лично. Но почти всегда он точно знал, кто какую оценку получит, включая его самого. Как-то Дайана, улыбаясь, с веселыми чертиками в сияющих глазах после пары бокалов отменного калифорнийского шардоне, пошутила: «Давай ограбим казино Лас-Вегаса! Ведь ты знаешь, что выпадет на рулетке!» Нет, как раз этого он не знал – существовал некий строгий закон, по которому он не мог, а может, не имел права на своем даре предвидения зарабатывать деньги. Но если бы по дороге из казино в отель им угрожали грабители, то Джек непременно заранее «увидел» бы это и пошел бы с ней по другой улице или вызвал такси.

Миранда удивилась, когда Джек протянул ей на лестнице книжку на секунду раньше, чем она его заметила. Миранда нравилась Джеку, но их связывали только приятельские отношения. Родители Миранды Нгуен были вьетнамцами, но она родилась и выросла в Нью-Джерси, пригороде Нью-Йорка, после школы работала в офисе AT&T – крупнейшей в мире телекоммуникационной компании. Миранда имела блестящие способности к математике и увлекалась Big Data – наукой о больших данных, особенно актуальной для интернет- и телеком-компаний. В их архивах, в огромных серверных залах накапливаются немыслимые терабайты информации о действиях клиентов, на основании анализа которых можно было бы каждому предлагать лучший набор услуг специально для него, что приносило бы компаниям в масштабах страны огромные прибыли. Как и Джека, Миранду приняли в МТИ без экзаменов: к моменту поступления у нее тоже были научные статьи и патенты. Джеку нравилось обсуждать с нейидеи – неважно, в большой компании сокурсников или наедине за вечерней кружкой кофе в уютной кухоньке кампуса. В ее тихом голосе, чуть стеснительной улыбке, умных раскосых глазах таилось удивительное восточное спокойствие, словно берущее начало где-то на изумрудных рисовых террасах древней родины ее предков. Но сегодня Миранда спешила – Джек лишь успел ее поздравить с очередной отличной оценкой на экзамене. Он знал, что эта девушка сыграет роль в его судьбе в недалеком будущем, но не был уверен, какую именно.

Рядом с главным, похожим на небольшой капитолий с куполом зданием университета сегодня было оживленно. Весна вступала в свои права: несмотря на свежий мартовский ветер, студенты были легко одеты. Проводился день открытых дверей, когда множество учащихся выпускных классов со всей страны могут попасть на бесплатную экскурсию по университету и даже пообщаться со студентами и профессорами. Несмотря на солидный для студента возраст, Джек с его тонкой фигурой и светлыми, немного вьющимися волосами выглядел молодо. Было забавно, когда в дни открытых дверей не знавшие его в лицо второкурсники спрашивали, не хочет ли он узнать об институте больше – очевидно, принимая его за одного из юнцов на десять лет моложе. Джек зашел в столовую: для студентов старшего курса она была бесплатной, при предъявлении бэйджа, а качество еды ее «континентального» стола не уступало ресторанам. До лекции оставался час, и Джек решил позвонить Дайане – поделиться странными событиями этой ночи.

Дайана примчалась в кафе за несколько минут. До поступления в МТИ у Джека не было постоянных девушек, не считая редких интрижек со случайными подругами в вашингтонском колледже – знакомые даже за глаза поговаривали о его нестандартной ориентации. Но Дайана казалась совершенно другой, чем все, кого он знал раньше. Она тоже была студенткой МТИ, но к настоящей науке отношения не имела: училась в школе гуманитарных дисциплин, пятой по важности в институте из пяти. Она хорошо писала, обожала детей и мечтала стать новой Джоан Роулинг. Но главный талант Дайаны заключался в общении с людьми. Любой парень или девушка из института после разговора с ней на любую тему на следующий день обязательно решал для себя, что нашел в ней лучшего приятеля на всю оставшуюся жизнь, искренне удивляясь тому, что сама она так не считала. Если бы в МТИ проводился конкурс «Мисс университет» (разумеется, его бурному, но обращенному только на интеллект духу такая идея была чужда – скорее, здесь провели бы конкурс на создание самого красивого человекоподобного робота), то Дайане можно было бы отдать победу в нем заранее. Яркая брюнетка с модельной фигурой и большими блестящими черными глазами, к тому же она превосходно танцевала и пела. Ее отец был чистокровным испанцем, мать – из Венесуэлы, и эта гремучая, полная чувственности латинская смесь генов говорила о себе в каждом ее шаге, повороте головы, неотразимой улыбке. В кампусе она старалась держаться как можно скромнее, но со временем у нее появилась толпа поклонников. Как ни странно, Джек, которому в юности в основном нравились нордические блондинки славянского или немецкого типа, при их первом случайном знакомстве (они сидели рядом в столовой, заговорили о музыке и неожиданно выяснили, что список их любимых групп совпадает) на ее внешность почти не обратил внимание. Скорее, он почувствовал в ней человеческую теплоту и тайного единомышленника. Спустя несколько дней Дайана праздновала свой день рождения с подругами в гуманитарном кампусе и пригласила на него Джека – совершенно неожиданно для всех и особенно для него самого. Еще через день состоялось их первое романтическое свидание, они гуляли по оживленным улицам центра Бостона, взявшись за руки. В тот же вечер между ними вспыхнула настоящая страсть: с тех пор они были почти неразлучны.

Глаза Дайаны сначала стали еще огромнее от удивления и озабоченности:

– Ты должен вызвать полицию. У меня плохие предчувствия.Они от тебя просто так не отстанут.

– Сначала я хочу понять, кто это и чего они хотят. У меня скоро разовьется мания преследования, но боюсь, что это не болезнь, а за мной и вправду следят.

– Fuck, ну это же Америка, а не какая-нибудь дерьмовая страна третьего мира, где с людьми происходит все, что угодно. Посмотри вокруг – мы же живем в самом спокойном и защищенном месте в мире. Как они вообще тебя усыпили и проникли в твою комнату?

– Я был вечером после встречи с инвесторами в химической лаборатории. Помнишь этот проект с Ли Цзяном из инженерного по поводу жидкостных батарей, аккумуляторов нового типа? В какой-то момент у меня вдруг потемнело в глазах, и я вышел из лаборатории. Следующее, что я помню, – яркие красные мультики в голове, страх, темная пропасть и затем – сегодняшнее утро.

– Да, но кто-то должен был их видеть. Ты проверил сообщения?

– Писем много, я прочел пока только часть. Хотел поскорее увидеть тебя.

Дайана нежно склонила голову к щеке Джека и нежно потрепала ее – но так, чтобы не привлекать внимание соседних столиков.

– Я очень волнуюсь. Прости, мне пора – бегу на лекцию по современной публицистической прозе. У нас будет выступать интересная женщина из… России, кажется. Хотя я не уверена. Она получила недавно Нобель по литературе, хочу с ней поговорить после лекции. Целую, обязательно позвони мне вечером.

Глядя на ее удаляющуюся стройную фигуру, Джек подумал, что он точно знает, что Дайана станет его женой, у них будет семья. Но все это стояло перед его глазами как в дымке. Видимо, только при условии, что он доживет до этого момента.

После лекции Джек вернулся в свою комнату, погрузившись в мрачные мысли, стараясь понять, что из выкачанного ночью содержимого его компьютера моглоих заинтересовать. Уж точно не папка с коллекцией нелегально скачанных эротических фильмов, оставшаяся у него со времен колледжа. Материалы лекций, его собственные заметки к ним, примерно тысяча закладок на научные сайты, десять тысяч электронных писем – ничего особенного, все как у всех.

Значит, их интересуют коды… Или, точнее, его работа над ними.

После небольшого ужина, когда студенты каждого этажа Симмонс-холла собираются вместе, чтобы обсудить за едой лекции прошедшего дня иидеи (эти вечерние мини-сессии являлись частью учебной программы), Джек спустился в комнату к Биллу. Билл Хавличек, жизнерадостный канадец (видимо, как и многие его соотечественники, с украинскими корнями), внешне был, скорее, похож на успешного менеджера по продажам или связям с общественностью, чем на одного из лучших молодых программистов выпускного курса университета. Джек с Биллом и Доном (американцем из состоятельной семьи, тоже будущим программистом) работали над системой криптографии нового поколения, основанной на квантовых технологиях. Это был далеко не единственный проект Джека, но в последние месяцы он много занимался именно им.

– Я сегодня целый день просидел над этими квантовыми алгоритмами на главном компьютере, – устало улыбнулся Билл. – Если все пойдет как надо, через пару месяцев код будет готов.

– Этой ночью у меня кто-то был.

– Везет же тебе. У меня уже месяц не было ни одной крошки, совсем нет времени и сил.

– Блин, мужик, я серьезно. Вчера вечером потерял сознание, утром проснулся в синяках, комнату кто-то обыскал, рылся в моем ноуте и телефоне.

– Ты уже сдал анализы?

Джек чуть не застонал. Ну каким же он был сегодня тупицей! Конечно, если его усыпили, он должен был выяснить хотя бы, что именно в него впрыснули.

– Старик, я позвоню Маргарет из отделения биохимии. Она как раз работает над системами быстрых тестов. Зайди к ней, она возьмет кровь, а завтра утром ты все узнаешь. Надеюсь, она не выявит у тебя триппера, а то будет как-то неудобно… И кстати, я целый день не могу дозвониться Дону. Позавчера он обновил в системе несколько старых паролей, без них я так и не смог войти в основной блок программы.

Маргарет жила в старом кампусе, на той стороне реки. Было уже поздно, приморозило, на мосту скользко. Сам мост считался достопримечательностью университета – лет пятьдесят назад, хохмы ради, его измерили длиной роста одного из студентов по фамилии Смут. Смут ложился на мост, его сокурсники отмечали длину, затем он вставал и ложился снова, отмеряя собой следующий отрезок длины. Говорят, что довольно быстро Смуту все это надоело, он громко чертыхался, но не мог подвести товарищей. Каждые десять смутов отмечались синей краской, а общая длина моста оказалась равной 364 смутам и одному его уху. С тех пор всякий раз, когда мост красили или ремонтировали, старые отметки смутов бережно восстанавливались. Смут был невысок – его рост составлял около метра семидесяти: когда компания Google, где работает множество выпускников МТИ, для картографирования земного шара составляла список самых распространенных в мире единиц измерения, «смут», разумеется, вошел в их число.

После визита к Маргарет Джек решил отправиться пешком домой к Дону. Тот все еще не отвечал на звонки, но ночевал всегда у себя. По правилам института учащиеся должны жить в кампусах, но для некоторых старшекурсников администрация по их просьбе делает исключения. Дон был одним из немногих, кто снимал дорогую просторную квартиру в центре Бостона на Бойлстон-стрит, недалеко от Центрального парка, по соседству с шикарным отелем Four Seasons. Квартира Дона нередко использовалась как место для мальчишеских вечеринок, особенно в субботу вечером, после массового посещения пивных баров. Сам Дон был вегетарианцем, вечеринки не любил и объяснял выбор места жительства тем, что здесь ему было легче решать вопросы бизнеса. Злые языки утверждали, что он жил здесь из-за своей не в меру капризной подруги с факультета журналистики Бостонского университета, так же, как и Дон, из очень богатой семьи. Студенты Гарварда и МТИ, которые уже много лет как монополизировали первую и вторую строчки мирового рейтинга университетов, к соседнему Бостонскому университету с его «всего лишь» тридцатым рейтингом в мире относились как к месту, где учатся люди, вероятно, имевшие серьезные проблемы с грамматикой и устным счетом еще в начальной школе.

В двух кварталах от дома Дона Джека пронзило «то самое» чувство. Он точно понял, что увидит в его квартире, и его зашатало – то ли от ужаса, то ли от тошноты. Подниматься по лестнице не имело смысла, если только он не хотел потом всю ночь провести в полицейском участке, давая свидетельские показания. Минут через десять прикрытое простыней тело Дона вынесли на носилках в микроавтобус «Скорой помощи». Дженни, его подруга, шла сзади, всхлипывая и обхватив голову руками. Трое полицейских в черной форме сопровождали ее, один из них что-то громко говорил по рации.

На следующее утро стало известно, что Дона нашли умершим от острого алкогольного опьянения. Это было более чем странно, так как он почти никогда не пил, каждый год пробегал Бостонский марафон. В доме не было найдено пустых бутылок, и его не видели ни в одном из окрестных баров. В МТИ был громкий скандал. Заместитель декана факультета, лично разрешивший Дону жить вне кампуса и, как выяснилось, друг его родителей, был вынужден уволиться. С Джеком полиция также пообщалась, но разговор получился коротким и довольно формальным.

Анализы самого Джека показали наличие в его крови редкого сильного психотропного препарата, в состав которого в том числе входили марихуана и мескалин (вытяжка самого галлюциногенного мексиканского кактуса). Это вещество, известное как «сыворотка правды», сначала заставляет человека безудержно говорить, находясь в полубессознательном состоянии, а затем стирает из его памяти то, что с ним что-то вообще происходило. Джеку пришлось рассказать Маргарет о том, откуда в его крови взялось это вещество, и, так как анализ был сделан в студенческой, а не официальной лаборатории, уговорил ее никому не рассказывать об этом случае.

Дон участвовал в проекте Билла и Джека по криптографии как будущий администратор, который благодаря связям родителей в Бостоне и Нью-Йорке, а также собственным друзьям из Google мог быстро организовать коммерческую сторону проекта. Очевидно, чтоим он был не нужен, а от Джека и Билла они хотели чего-то еще, помимо того, чтобы программа, которую они писали, как можно скорее исчезла. Но что это было?

Джек не сомневался, что скоро он это узнает, хочет он этого или нет.

Глава 3
Великая депрессия, или Как заставить весь мир голодать

Сэндс Пойнт (Лонг-Айленд), Нью-Йорк,

28 июля 1929 года

– Вы действительно думаете, что момент настал и пора повернуть реку вспять?

Томас Ламонт, президент банка J.P. Morgan, джентльмен с безукоризненными манерами, в светлом костюме-тройке, с располагающим к себе лицом и благородно серебрящимися висками, был рад, что в этот момент его могли слышать лишь несколько человек.

Джозеф Кеннеди, ирландский бизнесмен с неоднозначной репутацией, сколотивший капитал на контрабанде спиртного в первые годы сухого закона, но затем удачно «отмывший» и приумноживший его на бирже, бушевал от эмоций:

– Чертово сумасшествие на рынке. Десять лет непрерывного роста. В прошлом году экономика впервые с окончания войны пошла вниз, все цены упали, но акции вместо снижения взлетели до небес. Домохозяйки, фермеры, грязные чистильщики обуви, сброд со всех Штатов залезли по уши в кредиты, принесли свои деньги на биржу, и акции продолжают расти. Только за последние две недели – рост десять процентов. Вчера я продал все мои акции, на сорок миллионов долларов, а рынок от таких продаж не снизился ни на цент. Безумие… Пора перекрывать вентиль. Хватит веселья на пустом месте для бездельников.

Присутствующие в курительном зале роскошного замка, кажется, не были расположены к легкой, непринужденной беседе – в жарком, душном летнем воздухе висело напряжение, хотя никто не решался сказать вслух то, что слетело с уст горячего ирландца. Все взглянули на человека, который должен был сказать веское слово в этом разговоре. Но Бернард Барух, тайный король Уолл-стрит, а также вполне официальный финансовый советник и правая рука нескольких президентов США, предпочел переменить тему:

– Прекрасный коньяк. При этом мы, добропорядочные американцы, не нарушаем закон, когда смакуем его. Запрет касается только производства, перевозки и продажи алкоголя. Пить свое – то, что хранилось в домашних погребах еще до закона, – не возбраняется. Старина Вудро Вилсон десять лет назад, по моему совету, внес в текст такую поправку. А этому янтарному чуду из погребов Hennessy – лет пятьдесят, не меньше?

О том, что Барух является соавтором всех важных законов, принятых конгрессом США в последние двадцать лет, знали, конечно, все, но про его поправку к сухому закону многие услышали впервые и, конечно, одобрительно заулыбались.

Хэмпстед Хаус, почти точная копия одного из старинных ирландских замков, был построен на самом дорогом участке земли в стране – мысе Сэндс Пойнт, северной оконечности острова Лонг-Айленд. Через Гудзонов пролив от него открывался восхитительный вид на фешенебельные районы и деловые кварталы Западного и Южного Манхэттена. Рядом с замком было разбито огромное поле для гольфа. Внутри особняк еще сильнее поражал своим богатством: на первом этаже находился орган, обитый красным деревом: акустика в доме была спланирована так, чтобы органная музыка мягко звучала во всех его частях. Стены залов украшала изысканная, дорогая коллекция картин: от французского реализма начала XIX-го века до новомодного абстракционизма века XX-го. Десятилетия спустя брат владельца замка – промышленника Даниэля Гуггенхайма – Соломон Гуггенхайм подарит коллекцию живописи государству, основав в Нью-Йорке всемирно известный музей своего имени. На полах замка лежали восточные ковры тончайшей работы, в огромной застекленной оранжерее были собраны десятки видов пальм, вокруг которых летали яркие тропические птицы. Немногие королевские дворцы Старого Света могли сравниться с особняком на мысе Сэндс Пойнт по своей кричащей роскоши.

На нижнем этаже замка царило оглушительное веселье. Гостей созвали по случаю дня рождения Ирен Гуггенхайм, любимой внучки хозяина поместья. Ей исполнялось семнадцать – возраст, когда девушке пора искать достойного жениха. Золотая молодежь Нью-Йорка – дети банкиров и их подруги, одетые в золотистые короткие платья с бахромой, удачливые биржевые дельцы и просто лица, мелькавшие на всех важных светских вечеринках, гуляли так, что вряд ли когда еще в истории можно было видеть нечто подобное. Шампанское лилось рекой, модницы танцевали фокстрот под грохочущую музыку так самозабвенно, что их время от времени выносили с танцплощадки почти без сознания. Придя в себя, они доставали из сумочек щепотку белого порошка, делали вид, что пудрят им носик, и затем снова вливались в бешеные пляски, при случае обмениваясь со знакомыми и незнакомыми мужчинами и девушками страстными объятиями и поцелуями. Развлекать публику в этот вечер были приглашены самые модные черные джаз-банды Гарлема: заводной, с белозубой улыбкой, божественно импровизирующий на трубе Луи «Сатчмо» Армстронг, маэстро дирижер Дюк Эллингтон, пианист Каунт Бейси и другие. Вечеринка должна была грохотать до утра: ничто молодые люди этого поколения не умели делать так хорошо, как от всей души веселиться – исступленно, забыв обо всех устоях, нормах и приличиях, до последней искры сил и как в последний раз в жизни…

«Ревущие двадцатые» стали, вероятно, самой яркой и бурной эпохой за всю историю Америки. Первая мировая война была не только трагедией Европы, но и тяжелым временем для США: страна, отягощенная военным производством и высокими налогами, вышла из нее обессиленной и даже с более строгими нравами, чем раньше. Но в 1920-х начался невиданный экономический подъем. Промышленность США впервые в истории обогнала по технологиям и объемам производства Европу, став главным мировым экспортером. Доллар вытеснил фунт, превратившись в доминирующую мировую валюту. Эмиграция в процветающую Америку ведущих ученых каждый год приносила россыпь открытий и новых чудесных устройств, мгновенно внедрявшихся в быт. Некогда единичные автомобили благодаря конвейеру Форда выпускались теперь миллионами в год и стоили так дешево, что их мог купить любой человек с постоянной работой. В каждом доме появились радиоприемники, холодильники, стиральные машины; до самых удаленных уголков добралось электричество. Звуковые фильмы пришли на смену немому кино: каждый американец теперь ходил в кинозал не реже раза в неделю. Открытие товарооборота по Панамскому каналу наконец тесно связало восток и запад США: в Калифорнии и на Среднем Западе города росли как грибы. Радикально изменились мода, стиль одежды, в архитектуре царил смелый стиль ар-деко. Впервые в истории возник настоящий бум потребления: люди уже не заботились только о выживании, а мечтали перепробовать все, не оставшись чужими на празднике жизни. Уверенные в будущем американцы брали кредиты, раз в десять превышавшие их доходы. Долги никого не тревожили: настала долгожданная эпоха благоденствия, и дальше все будет только лучше.

Лишь узкая, не известная публике группа людей, в которую даже не входили президенты США, понимала, откуда возникло все это «благоденствие». После закона 1913 года Америкой управляла всемогущая Система федерального резерва. И эта Система имела четкий план. В прошлом, когда финансы страны контролировало государство, о выпуске необеспеченных денег не могло быть и речи. Но теперь печатный станок оказался в частных руках: проверить соответствие золота и напечатанной денежной массы не мог уже никто. С начала двадцатых годов Система стала единым огромным механизмом по выдаче кредитов всем желающим. Постоянный мощный приток денег напитывал страну, создавал бум промышленности. Но главной целью была биржа. Если раньше на акциях играли только банки и немногие спекулянты, то теперь открыть счет и получить кредит на покупку акций мог любой человек с улицы. По мере быстрого роста в игру включилась вся страна – в акции вкладывались даже посыльные мальчишки, уборщики улиц и домохозяйки. Летом 1929 года рынок акций, впитавший к этому моменту уже почти все деньги страны, достиг пика.

Ирен Гуггенхайм, виновница торжества, старалась спрятаться от шума вечеринки. Она была скромной, воспитанной и даже стеснительной девушкой, хоть и из богатой семьи. Получив подарки и поздравления, она поспешила уединиться в спальне, чтобы там поболтать с лучшими подругами. Правда, те вовсе не были стеснительными. Вильма, дочь голландского иммигранта, сколотившего состояние на морских перевозках, была типичным флэппером. Ревущие двадцатые раскрепостили женщин как никогда еще в истории, а молодые девушки, особенно в таком городе, как Нью-Йорк, и вовсе стали жить, презирая любые условности. Вильме было всего девятнадцать, но она уже давно чувствовала себя зрелой и независимой. Сигареты, нелегальные питейные заведения, короткие юбки, развязные вечеринки, парни на одну ночь. Такую подругу, как Вильма, и на милю бы не подпустили к Ирен, если бы пароходы ее отца не перевозили железную руду, добываемую компаниями Гуггенхаймов, во все части света. Другая подруга, Джоан, держалась более воспитанно, но недотрогой нельзя было назвать и ее – больше всего она обожала вечеринки в стиле Гэтсби, носила дорогие модные платья, вышитые бисером и золотыми нитями, с глубокими вырезами на спине, светлые шляпки-клош, ярко красила губы. Джоан мечтала уехать в Голливуд и стать великой актрисой – прошлым летом она была с родителями в Калифорнии, где даже получила пару эпизодических ролей в фильмах немого кино.

– Цыпа, ну не будь такой скучной. В твоем возрасте я уже давно не была девственницей. Ты даже не представляешь, как классно быть с мужиком… особенно если он твердый во всех местах. – Вильма рассмеялась нарочито вульгарно, как ей нравилось. – Знаешь, что я делала прошлой ночью? Сначала мы с моим тигренком Биллом – помнишь, я рассказывала? – пошли в клуб его босса, голландца Шульца. Говорят, Шульц заработал уже миллион баксов на нью-йоркских Спикизи. Ирен, объясняю для наивных целок: это бары, в которых такие, как ты, заходят днем и заказывают какой-нибудь сок. Но вечерами там другая публика: если ты шепнешь официанту кодовое слово, тебе принесут любой виски – шотландский, канадский или ямайский ром. Полдоллара за чайную чашку. За ночь народ выпивает столько, что утром уборщики часами оттирают все стены и туалеты бара от блевотины. Билла там знают, и нам принесли какой-то классный дринк. Через три чашки меня от него унесло: помню только, что я потом долго танцевала на сцене фокстрот с задранной юбкой, а после меня кто-то на руках отнес в туалет и классно там поимел. Может, Билл, может, кто-то из его друзей – какая, на хрен, разница? Короче, было реально круто. В пять утра меня довезли домой на шикарном светлом «Бьюике». Только родителям не рассказывай – меня мои убьют, а твои запретят нам общаться.

Ирен покраснела, но старалась не подать виду. Джоан, тоже опытная, хоть и юная девушка, неодобрительно фыркнула:

– А мне кажется, это глупо. Если с кем-то спать, то чтобы польза была. Следующей весной, когда у меня еще больше вырастет грудь, я поеду в Голливуд. Но уже по-серьезному. Там куча продюсеров, владельцев киностудий, агентов. Знаешь, как сделала карьеру Грета Гарбо? Говорят, что она спала там не только с мужиками, но и с женщинами. Нет, она реально крутая и как актриса, и как цыпа, но как еще пробиться наверх шведской иммигрантке? Я готова быть такой же – поимею хоть весь Голливуд, лишь бы только получить главную роль…

Джоан была хороша собой – высокая, со стройной фигурой и томным чувственным взглядом. Ирен вздохнула:

– А меня просто отдадут за какого-нибудь сыночка банкира. Чтобы семейный капитал не распылялся, а приумножался. У меня и не спросят. А если потеряю девственность до свадьбы, с позором отошлют в женский пансион, где я буду гнить до конца моих дней.

В душе Ирен завидовала свободе подруг, но понимала, что они специально рассказывают, чтобы позлить ее. Вильма слегка обняла ее:

– Не кисни, цыпа. Давай пойдем потанцуем. Здесь есть богатые мальчики, которых пригласили специально одних, без подруг. Узнав, что ты живешь в этом замке, эти кобели до утра наперебой будут за тобой ухаживать. А в конце еще кто-нибудь тебе признается в любви! Вот это будет ржач! Заодно попробуешь спиртное, твои родичи же разрешили сегодня. Только сразу много не пей, а то тебе станет плохо…

Иногда подруги Ирен были настоящими подругами.

В комнату осторожно постучала гувернантка. Очевидно, глава семейства беспокоился о долгом отсутствии именинницы.

– Девочки, пошли. Вильма, хорошо, что ты сегодня в приличном платье. Успокою деда, побуду за своим столом. Не знаю почему, но мне плохо, у меня кошмарные предчувствия. Весь день жара, духота, эти безумные танцы. А еще отец зачем-то пригласил банкирский высший свет, они, наверное, сейчас на третьем этаже, в бильярдной. Мне снилось сегодня под утро, что наш дом захватила нечистая сила, поднимающаяся до самых небес. Там она превратится в черный ураган, который обрушится на всю страну от западного берега до самого Нью-Йорка. Эта тьма подхватит и расплющит все эти деревянные фермерские домики в жуткой глуши. Я видела умирающих от голода плачущих костлявых детей, женщин, которые смотрят на меня, а их глаза… пустые, словно дырки в черепе. И кто-то из них протягивает руки – то ли просит о помощи, то ли хочет, чтобы я умерла вместе с ними тоже… А мужчин не было вообще, не знаю, куда они делись. И все вокруг в черной, мерзкой пыли, от которой ни для кого нет спасенья. Девочки, этот сон… ужасный кошмар, и при этом такой реальный – как будто я даже сама в чем-то виновата. Мне сегодня дурно целый день…

Стук повторился более настойчиво. Ирен и подруги встали, приняв вид благопристойных девушек. Сегодня был праздник Ирен, и она была обязана выйти к гостям…

Пока в нижнем зале грохотал джаз, двое гостей – молодых людей с бокалами – вышли в пустую оранжерею освежиться и поболтать. В свои примерно двадцать пять лет оба уже работали старшими клерками в National City Bank, быстро сделав там карьеру. Один из них, уже заметно разгоряченный, был крайне доволен собой:

– Еще несколько лет, и мы станем охренительно богатыми… Все растет, мой портфель акций уже стоит под сорок тысяч – только представь. Я набрал еще кредитов и взял на все деньги акции US Steel – говорят, этой осенью они взлетят еще втрое. А недавно взял в кредит новый «Понтиак», шестерку. Тачка – охренеть можно. Все пташки Бруклина открывают рот, когда видят, как я подъезжаю на ней к дому матери по субботам. Вот это жизнь… Не понимаю, зачем вообще на хрен жениться, если каждую неделю в клубе можно задаром заводить себе новую куколку.

– Смотря на ком. Вон эта Ирен – чуть толстовата, конечно, и какая-то забитая, наверно, предки держат в строгости, но все это – мелочи и дело вкуса. Представляешь – ты утром входишь в блестящем халате в эту оранжерею и спокойно так писаешь, слушая гомон райских птичек, прямо в этот бассейн. А кто тебе может что запретить, если ты муж наследницы Гуггенхаймов?

Парни громко захохотали, заставив птиц на мгновение примолкнуть.

– А мой отец до сих пор горбатится на своей ферме в Оклахоме. Представляешь, пашет, как раб, четырнадцать часов в сутки, руки у него такие мозолистые, что о них можно сигару затушить – он ничего не почувствует. В свои сорок пять уже выглядит на шестьдесят. И имеет за это в год всего три штуки после всех счетов и налогов. А здесь, на Уолл-стрит, любой бомж может прийти с улицы, взять кредит и заработать на акциях столько же, не делая руками ничего… ну, или только кое-что, если у него нет подруги. Правда, с такими деньгами подруга быстро появится…

Парни снова захохотали, старый бурбон в их бокалах закончился, и они решили вернуться в зал, где их приятели, давно сняв пиджаки, в лоснящихся от пота крахмальных сорочках отплясывали, прижимая к себе девушек куда более вольно, чем в начале вечера.

Ирен думала, что ее попросят спуститься к веселящейся публике, но горничная проводила ее наверх, в бильярдную. В этой роскошной комнате с несколькими столами с зеленым сукном и шарами из слоновой кости самым примечательным был, пожалуй, потолок – с крупными золотыми пластинами в форме лепестков сказочного цветка. Стены обиты красноватой кожей ручной выделки, в конце комнаты висели два огромных персидских ковра – стародавний подарок деду от британской палаты лордов, где у него в молодости было немало друзей.

Даниэлу Гуггенхайму уже за семьдесят, он сильно сдал, с трудом передвигается. Сейчас он сидит в своем любимом кресле, вокруг него – сиятельное общество знаменитых банкиров. Старик чувствует, что его дни сочтены, и хочет представить любимую внучку высшему свету, заодно сделав широкий жест.

– Дорогая, подойди ко мне. Господа, это Ирен. Она очень умна от природы и к тому же благодетельная девушка: взяла и по моей линии, и от матери только лучшие качества. Пока Ирен не замужем. Милая, ты теперь взрослый человек, сама решаешь свое будущее. Сегодня тебе исполнилось семнадцать. Я решил сделать тебе подарок – от всей души, конечно. Утром, пока ты спала, я съездил в банк, открыл счет на твое имя и перевел на него ровно семнадцать миллионов долларов, по миллиону за год твоей жизни. Да, это почти все мое состояние. Ты – моя главная наследница.

Ирен, кажется, была готова потерять сознание.

– Семнадцать миллионов? Да что же мне с ними делать, дедушка?

– Что хочешь. Но ты должна быть мудрой, ведь в твоих жилах течет кровь нашего народа. И ты с детства была разумной девочкой. Подойди, я поцелую тебя.

Нежно обняв деда, Ирен задумчиво произнесла:

– Я вложу их в акции. Акции ведь всегда растут…

Она подняла голову на собравшихся в бильярдной, ожидая услышать безусловную поддержку этой вроде бы самой естественной для банкиров идеи. Но, к ее удивлению, реакции не последовало: только сосредоточенные лица и молчание.

– Спасибо, дедушка, я пойду, – прошептала Ирен и, совершенно смутившись, почти потрясенная выбежала из комнаты.

Общество любителей книг

Двумя часами позже, когда солнце уже село где-то далеко за домами Манхэттена на том берегу, около десяти самых важных гостей вечера, среди которых не было удалившегося ко сну хозяина поместья, собрались в библиотеке, считающейся изысканнейшим залом Хэмпстед Хауса. Интерьер библиотеки представлял собой точную копию библиотеки при дворе Якова I, блистательного английского короля начала XVII века, большого поклонника литературы. На ее полках хранилась коллекция из более чем тысячи фолиантов, некоторые из них существовали в мире только в одном экземпляре.

Томас Ламонт, которого Джон Пирпонт Морган еще при жизни считал одним из самых перспективных молодых сотрудников своей империи, теперь находился в расцвете лет и возглавлял крупнейший частный банк страны. С присущей ему легкой иронией он начал разговор, зреющий в высших банкирских кругах уже много месяцев:

– Итак, Джозеф, то есть господин Кеннеди, днем вы нам успели сообщить, что крайне выгодно сбыли свой огромный пакет акций и ждете не дождетесь теперь, чтобы рынок рухнул к чертовой матери так глубоко вниз, чтобы вы смогли выгодно зайти в него снова по копеечным ценам спустя какое-то время? Правильно ли я передаю суть вашей блистательной идеи?

Слова банкира балансировали на грани грубости и насмешки, но, во-первых, это был частный разговор, во-вторых, он знал, что все думают примерно о том же. И, наконец, он мог себе это позволить. Затем он с подчеркнутым уважением повернулся к невысокому джентльмену с усами, совершенно облысевшей головой и нездоровым, землистым цветом лица, который до этого молчал, сидя в углу и глядя в пол. Он был похож на грустного, постаревшего немецкого инженера.

– Господин Варбург, вы когда-то были творцом Системы, стоите ближе к ее истокам, чем любой из нас. Когда-то вы «продали» идею Системы конгрессу, гарантируя, что Америка навсегда забудет о том, что такое финансовые кризисы. Все последнее десятилетие Система печатала деньги, то есть выдавала кредиты под самые низкие ставки всем желающим – как машина, без перебоев. Акционеры Системы – все уже давно долларовые миллиардеры, их капиталы таковы, что обычный человек даже не может себе их представить. Но в то же время количество долларов в обращении сейчас в десятки раз превышает золотой запас страны, оно даже больше, чем стоит все богатство нации. Пора нажимать на курок, иначе однажды утром все проснутся и поймут, что доллар больше ничего не стоит. И тогда Система уничтожит саму себя, чего нельзя допустить.

Пол Варбург ответил после достаточно долгой паузы:

– Это надо было делать еще в двадцать седьмом – вспомните, я предупреждал, говорил всем, тогда бы не было того ужасного краха, который будет сейчас. Но вам было мало денег, хотелось еще и еще. Что ж, момент действительно настал. Но я не хочу и не буду теперь отвечать за все это. Я честный, порядочный банкир, а не убийца миллионов.

Ламонт вздохнул. Да, все они в душе всерьез считали себя порядочными, добродетельными людьми, несущими обществу пользу и процветание. Но когда портфель инвестиций твоего банка растет на двести миллионов долларов каждый месяц, прекращать это… выше чьих-либо сил.

– Господа, нам нужно все спокойно взвесить. Также необходим скоординированный план действий. Сообщаю вам, что вчера я получил личное письмо от президента Гувера. Он пишет, что обеспокоен слишком бурным ростом акций, кредитов, всего этого потребительского изобилия, и приватно спрашивает меня, есть ли у него повод для беспокойства. Да, Хардинг был идеалистом, Кулиджа можно было дешево купить с потрохами – за сотню тысяч он был готов подмахнуть любую бумажку или законопроект. Но Гувер – хитрая лиса, у него хорошая интуиция и много преданных людей. С ним придется договариваться по-серьезному – я говорю о сотнях миллионов. Без согласия Гувера Система может не выжить после большого краха, конгресс отменит все ее полномочия. Но пока, чтобы спокойно начать диалог, я просто отвечу ему официальным письмом: напишу, что беспокоиться не о чем – Америку ждет прекрасное будущее.

Эндрю Меллон, министр финансов США, незаконно сколотивший многомиллионное состояние на этом посту, был своим в этом обществе. Худой седой джентльмен походил на старого строгого школьного учителя, любившего пройтись розгами по спинам учеников. Он вошел в историю фразой «джентльмены предпочитают облигации». Федеральное казначейство США и в самом деле покупало облигации Системы на миллиарды долларов, раздувая пузырь долгов.

– Сценарий очень простой. В какую-то неделю – лучше осенью, так как последний кризис 1907-го также случился осенью, – все банки Нью-Йорка без объяснений потребуют от клиентов вернуть все кредиты в 24 часа. Девяносто семь процентов игроков на бирже сейчас сидят по уши в кредитах. Сначала они подумают, что это какая-то ошибка или даже шутка. Им вежливо объяснят, что нет. Тогда они будут вынуждены срочно продавать все свои акции, и рынок мгновенно рухнет, как прогнивший деревянный навес. Под залог акций сейчас покупаются две трети домов. Их владельцам также придется задаром вернуть их банкам. Затем в ход пойдет все, что угодно – вплоть до последней одежды, если она, конечно, будет еще что-то стоить.

Меллон сделал многозначительную паузу, отпил из стакана глоток кипяченого молока и снова продолжил:

– При этом замечу, что я не испытываю никаких угрызений совести. Я начал работать в поле, когда мне было всего девять лет. В шестнадцать, после школы, я уже вкалывал круглыми сутками: за прилавком магазина отца, подручным в банке, по выходным и ночами разгружал вагоны с углем – свежий кусок хлеба был за счастье. А этим бездельникам (он указал куда-то вниз, откуда все еще доносилась музыка) все приплыло в руки. Пусть теперь тоже поработают и поймут, что почем.

Бернард Барух, словно показывая выражением своего лица – ну уж, если сам министр финансов страны так считает, что тут поделать, – тоже взял слово:

– Я ожидал, что сегодня будет такой разговор. Меня, признаться, тоже не беспокоит кучка из нескольких миллионов разорившихся идиотов. Открывая счет акций, они подписывали бумагу, в которой говорится, что вложения в акции несут в себе высокие риски. Так что это их проблемы. И все же, господа, когда крах произойдет, каждому из нас надо во что-то инвестировать капиталы. Я понимаю, что это крайне деликатный вопрос, но сегодня особый случай – все темы открыты.

Джозеф Кеннеди, самый молодой из присутствующих, пожал плечами:

– Снова вложусь в акции, когда они будут стоить раз в десять дешевле. Еще куплю пару киностудий в Калифорнии. И бизнес хороший, и все перспективные актрисы пройдут тщательный и строгий профессиональный отбор на главные роли через мою постель. Вкус у меня хороший, за красоту героинь будущих фильмов наша великая нация может не волноваться.

Пошлый, сальный, но правдивый ирландский юмор резанул слух банкиров, но вида никто не подал. Томас Ламонт также решил ответить:

– Мой гений и величайший учитель Джон Пирпонт Морган говорил, что самый надежный актив в мире – это золото. После того как цены на все рухнут, золото – единственное, что вырастет в цене. Американцы бросятся скупать золото на последние наличные деньги. Но купить его будет трудно – большая часть золота Америки к тому времени уже окажется в сейфах банков National City и J.P. Morgan. Возможно, мы также скупим часть золотых запасов европейских стран.

Министр финансов Меллон удивил присутствующих больше всех:

– Господа, я не должен, конечно, об этом говорить, но если уж все так откровенны… В прошлом году я был в составе делегации министров в Советской Республике, в Москве. Во время секретной встречи Сталин жаловался, что им жизненно необходима валюта, а мы готовы покупать только советский хлеб, и что этого слишком мало, чтобы большевики удержали власть… У меня готово тайное соглашение с Советами, по которому я куплю у них больше сорока знаменитых картин европейских классиков живописи из запасников Эрмитажа на двадцать миллионов долларов. Ван Эйк, Рембрандт, Рафаэль, Тициан. Это вложение – даже лучше золота, поверьте. Но никто – ни у нас, ни у Советов – не должен знать об этой сделке.

Барух кивнул. Его кивок был наилучшей гарантией, что в Америке об этом теперь действительно никто не узнает.

– Ну а вы, Пол? – Барух обратился к Варбургу. – Хотя у вас совсем небольшая доля в Системе, но вы представляете важную часть ее владельцев (Ротшильды редко бывали в Америке в то время). Кроме того, вы – самый умный и профессиональный банкир, которого я когда-либо знал.

– Брошу все к черту. Уеду домой, в Германию, куплю там небольшое поместье на юге и буду до конца дней своих молиться за величайший грех – за то, что я создал частный Резерв, этого монстра. Но не ведаю, будет ли мне даровано прощение.

– Что ж, знайте, по крайней мере, что вы – великий человек, и я, как и другие акционеры Системы, сочту за честь выполнить абсолютно любую вашу просьбу, если вам что-либо будет нужно.

Около полуночи высокие гости Хэмпстед Хауса начали разъезжаться. Они садились не в черные золоченные кареты, как двадцатью годами ранее, а в роскошные лимузины с водителями и охранниками, которые могли мчаться по Нью-Йорку со скоростью больше пятидесяти миль в час.

Уходя, Бернард Барух почтительно поклонился, пожал руку и улыбнулся почему-то заплаканной юной Ирен Гуггенхайм. А затем сказал ей тихо, на ухо, несколько фраз, стоивших в тот момент больше, чем гора золота:

– Ирен, вы очень хорошая, добрая девушка. Послушайте мой совет. Ни в коем случае не вкладывайте наследство вашего деда в акции. Рынок акций – это место, где царят недобрые силы. Просто храните деньги на текущем счете в банке National City. Это надежный банк. До свиданья.

Великая депрессия длилась намного дольше, чем банкиры, организовавшие биржевой крах (или как минимум сильно способствовавшие ему), могли вообразить. Десять лет, до конца 1930-х, страну без конца штормило. Самый тяжелый период пришелся на первые четыре года кризиса. В среду 23 октября 1929-го банки Нью-Йорка одновременно потребовали от своих клиентов немедленного возврата всех долгов, на что по закону имели право. 24 октября вошло в историю как Черный четверг. На открытии биржи было столпотворение брокеров, простые люди также заполонили Уолл-стрит, но в это утро все до единого держали таблички с надписью «продаю». Покупателей не было, и цены как снежный ком устремились вниз. Падение котировок длилось с перерывами более трех лет, и в нижней точке кризиса, в 1933-м, все акции стоили в десять раз дешевле, чем на пике, в 1929-м. Через неделю после Черного четверга финансовая система США впала в ступор, хотя банкиры и пытались делать вид, что они что-то предпринимают для борьбы с кризисом. К началу следующего года обанкротились тысячи мелких банков. В стране не было денег, встало почти все производство, люди по всей Америке начали голодать. Десятки миллионов хозяйств разорились, несколько миллионов людей, в основном в глубинке, где у властей даже не было средств на бесплатные супы, умерли в страшных муках от голода в еще вчера такой сытой Америке. На следующий год кризис перекинулся в Европу, где бушевал несколько лет, став причиной голода огромного количества людей, от южного побережья Франции до русского Поволжья. На фоне тотального кризиса к власти в Германии пришли нацисты, обещавшие с ним покончить. Перемены к лучшему в мировой экономике стали ощущаться лишь к середине 1930-х, но скоро нависла новая угроза – еще одна великая война.

Система сделала свое дело и понемногу вновь пошла вверх, на новый этап обогащения ее никому не известных владельцев.

Глава 4
Нюансы восточного гостеприимства

Сингапур, наши дни

Двухпалубный аэробус «A-380» «Сингапурских авиалиний» через пару часов должен был приземлиться в международном аэропорту Чанги. Этот самолет был долгожданным подарком для миллионов авиапассажиров, путешествующих между крупнейшими городами мира. Построенный еще в далеких шестидесятых и переживший затем бессчетное множество модификаций, старина «Боинг-747» целых сорок лет – вечность по меркам современных технологий – оставался единственным гражданским самолетом, способным перевезти пятьсот и более пассажиров с полным комфортом из одного аэропорта в другой. Мир беспрестанно менялся: свой первый, а затем и последний полет совершил сверхзвуковой, но оказавшийся слишком дорогим англо-французский «Конкорд», компьютеры стали производительнее в миллионы раз, но ничего лучше «747-го» по непостижимой причине авиастроители создать не могли. И лишь по истечении десяти лет нового века многострадальный, превысивший все сметы стоимости и едва не обанкротивший Airbus красавец «A-380» наконец встал на крыло, ознаменовав собой новую веху в авиации. Пятьсот человек на его борту теперь вообще могли забыть о том, что они находятся в воздухе. Широкие проходы, просторные удобные кресла, барная стойка между салонами, идеальный воздух, отсутствие шума и воздушных ям, ослепительно улыбающиеся восточные стюардессы, отобранные на национальных конкурсах красоты. Лететь на таком самолете из Лондона в Сингапур шестерым студентам Массачусетского технологического института даже в экономическом классе было удовольствием. Разумеется, настоящая роскошь – раскладывающаяся постель и душ в апартаментах первого класса – пока им была недоступна. Но для Джека и его друга Билла Хавличека подобные удобства показались бы даже чрезмерными. Единственное, что их сейчас интересовало, – это быстрый Интернет, с недавних пор доступный пассажирам на протяжении всего полета: технологическое новшество, еще недавно почти немыслимое.

Перед защитой диплома выпускники МТИ в последние годы все чаще отправлялись в технологические полисы Азии. Администрация института всецело поддерживала и даже частично финансировала подобную практику обмена «научным опытом». Хотя ни для кого не было секретом: главной причиной этих путешествий было даже не обогащение знаниями, а контакты со сказочно богатыми азиатскими инвесторами, давно усвоившими простую истину: все прорывные технологические и бизнес-идеи рождаются только на Западе – в Америке и в Европе. Азия, даже с ее древней культурой, к сожалению, на генетическом уровне не была «запрограммирована» на инновации. Конфуций, Будда, Лао-цзы и другие великие восточные мудрецы, жившие две с половиной тысячи лет назад, проповедовали смирение, подчинение традициям и уход от всего земного. В их учениях была бездна мудрости, они во многом уберегли восточную цивилизацию от полного хаоса из-за бесконечно раздиравших ее войн и конфликтов. Но философия инноваций, основанная на убеждении, что каждый человек уникален и рожден для того, чтобы привнести в окружающий мир что-то принципиально новое, не существовавшее раньше, восточным религиям была чужда. Если бы нужно было выбрать главного изобретателя в истории, то даже такие гении, как Леонардо да Винчи и Томас Эдисон, остались бы на почетных втором и третьем местах. Первенство осталось бы за скромным переводчиком Библии на немецкий Мартином Лютером. Положив начало Реформации, он впервые поставил человека, его разум и интеллектуальные способности во главу угла. Последовавшие за этим четыре промышленные революции за пятьсот лет изменили мир и жизнь всех населяющих его людей практически до неузнаваемости.

– Джек, Дайана отпустила тебя одного на другой конец света почти на месяц? Опрометчиво! – Шэрон, хорошенькая блондинка с биологического факультета, все еще носившая подростковые брекеты на зубах, в полете явно скучала. – А что, стоит только посмотреть на этих красоток стюардесс. Вы, компьютерщики, к азиаткам точно неравнодушны: взять хотя бы Цукерберга. Наверное, вам нравится, когда жена тихая и во всем слушается: не мешает сидеть всю ночь за монитором. В Силиконовой долине азиатских девушек, которые замужем за программистами, вообще не сосчитать.

Джек, куда больше увлеченный тем, что происходило на экране ноутбука Билла, сделал вид, что не расслышал. Вот уже несколько недель они почти круглыми сутками тестировали части их новой программы – той, которую они везли в Сингапур. Какие-то баги в ней, конечно, то и дело всплывали, но в целом она работала. Билл впервые за пять часов полета оторвал взгляд от экрана и мечтательно вытянулся в кресле.

– Мы порвем инвесторов. Придем с тобой на встречу с ними в халатах из отеля и домашних тапочках на босу ногу, опоздав на два часа, и потом скажем, что наша программа не продается, после чего они вообще взорвутся.

Настроение Билла было приподнятым, а байка о том, каким способом Марк Цукерберг нашел для своего тогда еще малоизвестного детища первых инвесторов, в институте и в среде стартаперов Силиконовой долины стала уже канонической.

– Да, но только у Марка к тому моменту уже был миллион с лишним пользователей Фейсбука, а тебя пока знают только уборщицы компьютерного модуля, которые выгоняют нас оттуда в пять утра. Так что халат и тапочки не прокатят, придется делать серьезную презентацию.

Джек тоже был в боевом настроении, но что-то, а точнее, то самое его седьмое чувство, давно грызло его. Ему было понятно, что поездку следовало бы отложить, но он не поддался в этот раз внутреннему голосу, так как объяснить, что происходит, ни Биллу, ни другим людям, вовлеченным в их проект, он никаким образом не мог.

Аэропорт Чанги в Сингапуре – гостеприимные врата в «страну будущего» – был гордостью сингапурских властей. Внутри его огромных светлых терминалов цвели настоящие сады с живыми деревьями, располагались рестораны высокой китайской кухни с доступными ценами, не говоря уже о бесчисленных магазинах. За последние тридцать лет аэропорт Сингапура официально признавался лучшим в мире двадцать семь раз, а редкие случаи, когда он опускался на вторую строчку, правительство Сингапура воспринимало как вызов и сразу же направляло огромные средства на строительство новых терминалов аэропорта и еще большее улучшение существующих.

В зале прилета Джека и его спутников ждал улыбчивый человек, скорее похожий на преуспевающего бизнесмена, чем на чиновника. Столь серьезный прием их даже удивил.

– Господа, добро пожаловать в Сингапур. Меня зовут Ван Кун, я заместитель министра образования Сингапура. Я буду с вами сегодня и завтра. Потом вы сможете общаться с вашими коллегами уже без меня. А еще через какое-то время вы не захотите уезжать: многие ученые после наших лабораторий и слышать не хотят ни о чем другом!

Стройный, спортивный, почти молодой человек в белой рубашке – очевидно, этнический китаец, как и большая часть местного населения, – непринужденно улыбался и шутил, разговаривая при этом на безупречном английском. Но в озорном прищуре его раскосых глаз легко можно было заметить необыкновенную остроту ума и взгляд, пронизывающий собеседника насквозь.

– Надеюсь, перелет вас не утомил. Мы с вами прямо сейчас поедем в Научный центр, там нас уже ждут. Извините, что жизнь в Сингапуре так динамична: вы сможете расслабиться и отдохнуть после встречи, вечером в отеле.

На улице было жарко, душно и очень влажно, но лимузины с климат-контролем были наполнены приятной прохладой. По дороге Ван Кун, сам севший за руль одного из них, ненадолго взял на себя роль гида:

– Пожалуйста, не удивляйтесь: вы для нас действительно дорогие гости. Все невероятное благополучие нашей крохотной страны построено на достижениях человеческого интеллекта. Еще полвека назад Сингапур был обычным небогатым и насквозь коррумпированным азиатским государством. Но потом произошло главное событие в истории нашей страны – к власти пришел Ли Куан Ю, великий реформатор. Он искоренил коррупцию, начав с первых лиц правительства, создал среду для привлечения западных инвесторов. Сейчас Сингапур – самое развитое государство Азии. Но мы не перестаем заботиться о развитии. Еще столько предстоит сделать! – Глаза Ван Куна загорелись детским восторгом, как у мальчика, ждущего гору подарков в день рождения. – Лично я в министерстве курирую проект «Тысяча». Мы составили список из тысячи самых талантливых, подающих надежды студентов родом из Сингапура, которые учатся в лучших университетах мира, в том числе у вас, в МТИ. Время от времени я лично звоню каждому из них и стараюсь помочь, если возникают какие-то проблемы. Моя задача – чтобы как можно больше из них вернулось после учебы домой, в Сингапур. Кстати, знаете, какая в Сингапуре зарплата министра? Полтора миллиона долларов в год, совершенно официально. Когда человек честно зарабатывает такие деньги, ему и в голову не придет что-то красть.

За окном автомобиля мелькали великолепные небоскребы, современнейшие отели, но сама дорога была на удивление пустой: автомобилей даже в центре было совсем мало.

– Владеть автомобилем – большая роскошь. Их количество строго лимитировано, нужно стоять лет пять в очереди на приобретение, а потом еще придется заплатить пошлину в три-четыре стоимости автомобиля. Поэтому у нас чистый воздух, а на общественном транспорте из одной точки города в другую можно гарантированно добраться меньше чем за час.

Один из мостов, перекинутых через пролив в самом центре города, был тонким и необычно изогнутым. Взглянув на него, Шэрон на заднем сиденье вскрикнула от восторга.

– Да, биолог сразу поняла, в чем здесь дело, – улыбнулся чиновник. – Этот мост – точная, только увеличенная в миллионы раз копия цепочки молекулы ДНК. Биотехнологии – главная наука XXI-го века. Мы в Сингапуре делаем на них особую ставку.

Деловой центр Сингапура под ослепительным солнцем, казалось, сиял белым цветом. Но их цель находилась дальше, в районе обширного ботанического парка. Автомобили остановились у необыкновенного здания из нескольких этажей с надписью Solaris. Его фасад тоже был белого цвета, а само здание изгибалось тонкой причудливой волной. На каждом этаже с открытыми пространствами рос настоящий лес густой зеленой растительности. Из-за этого боковые панели здания представляли собой почти сплошные стены из зелени. Solaris был частью целого квартала, который занимал государственный научный центр «Биополис». Он был чем-то вроде аналога калифорнийской Силиконовой долины, с той разницей, что в нем находились офисы компаний, занимающихся не кремниевыми чипами и компьютерными программами, а инновационными проектами в области биологии и современной медицины. Впрочем, другие сферы науки здесь также были широко представлены. Этот биологический научный кластер был крупнейшим в мире в своем роде, и при этом он быстро развивался.

– Через полчаса у нас будут встречи с двумя группами инвесторов. Первых интересуют технологии шифрования данных, поэтому они горят желанием пообщаться с Джеком и Биллом. Вторые представляют фонды, которые занимаются биотехнологиями. Особенно их интересуют технологии продления жизни. Уверен, что в ближайшие двадцать лет в этой области должны произойти грандиозные прорывы.

Жара и влажность на улице достигли максимума, без кондиционера находиться вне помещения казалось тяжело. Но внутри комплекса Solaris было на удивление комфортно, причем охлаждение было естественным – благодаря сложной, рассчитанной компьютерами системе вентиляции воздуха через многочисленные отверстия в фасаде. Зайдя в зал заседаний на верхнем этаже, Джек и его друзья почувствовали, что они будто очутились в отсеке большого космического корабля из сериала «Звездный путь», который в детстве обожали, вероятно, все будущие американские ученые. На стенах, окружающих длинный стол со светло-матовой поверхностью, висели огромные экраны с такой четкостью изображения, что отдельные пиксели было невозможно рассмотреть, даже подойдя к ним вплотную. На экранах виднелись лица инвестиционных банкиров из разных городов мира – Гонконга, Лондона, Сан-Франциско. За столом сидело несколько человек – представителей сингапурских инвестиционных фондов. Несмотря на жару, все они были одеты в плотные белые рубашки с длинными рукавами и темные галстуки. Свободный дресс-код американских научных центров и инновационных компаний в деловом мире Азии по-прежнему не был принят, невзирая на климатические особенности.

После стандартных приветствий с дежурными улыбками и легкими поклонами на главном экране появилось изображение премьер-министра Сингапура Ли Сянь Луна. И внешностью, и манерой говорить он был неуловимо похож на Ван Куна, только солиднее одет и лет на двадцать старше (на самом деле даже больше, но для человека с Запада определить возраст китайца по внешности крайне сложно). Премьер не принимал участия во встрече лично – эта была запись. Но у Джека возникло ощущение, что скоро он сможет (или ему придется) пообщаться с этим человеком. Премьер произносил стандартную речь – видимо, эту запись показывали всем иностранным инвесторам:

– Мы рады приветствовать гостей в самом инновационном месте нашей планеты. У нас мало земли, но очень много человеческого таланта, труда и вдохновения. Сингапур – это лишь крошечная, почти неразличимая точка на карте мира. Но именно здесь, у нас, рождается Будущее. Мы создаем самые благоприятные условия для улучшающих жизнь изобретений в любых областях человеческой деятельности. А теперь, пожалуйста, наденьте очки виртуальной реальности, и я покажу вам кое-что еще.

Перед каждым гостем на столе стоял тончайший, почти невесомый ноутбук и лежали очки виртуальной реальности в черной оправе, с затемненными линзами. Джек не раз пользовался такими очками у себя в кампусе, хотя по-прежнему относился к виртуальной реальности как к чему-то, что находилось лишь в начальной, зачаточной стадии своего развития. Правительством Сингапура использовались новейшие разработки компании Samsung. Этот громадный корейский концерн вот уже несколько лет инвестировал миллиарды долларов в развитие технологий виртуальной реальности, но пока не торопился представлять свои достижения широкой публике. Корейцы рассчитывали, что такие американские компании, как Oculus, принадлежащий Марку Цукербергу, первыми выйдут на рынок и сформируют спрос на этот продукт, после чего Samsung представит еще более совершенные технологии и завоюет рынок, уже созданный кем-то другим. Но для таких эксклюзивных пользователей, как сингапурское правительство, технологии Samsung были доступны уже сейчас.

Сказать, что эффект, производимый виртуальной реальностью, показался Джеку впечатляющим, – не сказать ничего. Под продолжающийся рассказ премьера могучая невидимая сила вдруг подхватила и вознесла его на высоту птичьего полета: он оказался в стеклянной кабине на самом верху Singapore Flyer – одного из самых больших в мире колес обозрения. Кабинка была закрытой, но вдруг какой-то человек, словно ниоткуда появившийся рядом, нажал на кнопку, и стеклянные двери кабинки раскрылись. Человек, учтиво улыбнувшись и поклонившись, предложил Джеку сделать шаг вниз. По залу разнесся мучительный стон – эта картинка проецировалась в очках каждого участника встречи. Джек подошел к краю кабины, посмотрел вниз. Под его ногами был центр Сингапура: он отчетливо, абсолютно реально, как в жизни, видел небольшой стадион, расположенный на островке посреди залива, мосты, отели, крыши высотных зданий. В наушниках шумел ветер. Человек рядом вновь заговорил: теперь он вежливо предложил «небольшой» приз в пятьдесят тысяч долларов любому, кто сделает шаг вниз. Джек снова опустил глаза, увидел землю в двухстах метрах внизу под собой, собрал волю в кулак, сказал себе, что это всего лишь мультфильм… Но сделать шаг в бездну без страховки было решительно невозможно: мозг воспринимал это как абсолютно реальное самоубийство и не давал мышцам ног сделать шаг вперед, как бы сильно Джек ни приказывал себе это сделать. Кажется, те же эмоции испытывали и все остальные. Картинка в очках внезапно выключилась, и последовала просьба премьера снять их. Участники встречи потрясенно смотрели друг на друга: не то чтобы предложенный приз был очень большим для любого из них, но то, что никто так и не сделал шага в бездну, казалось невероятным.

– Прошу прощения, если подверг вас небольшому стрессу, но это была лишь часть презентации. Вы правильно поступили, что остались на месте: во время тестирования этого ролика один человек из контрольной группы все-таки шагнул вниз, и через секунду с ним случился обширный инфаркт. Господа, виртуальная реальность – это не послезавтрашний день. Это – завтрашнее утро, оно еще не наступило, но уже стучится в наши двери. С радостью хочу вам сообщить, что правительство Сингапура утвердило программу инвестиций в размере двадцати миллиардов долларов из бюджета страны в ближайшие три года на развитие инновационных технологий. Частные инвесторы дадут, конечно, еще больше: вероятно, речь пойдет о сотне миллиардов. Часть этих денег может стать вашей. Творите, дерзайте, бросайте вызов невозможному! Сингапур станет гостеприимным домом для ваших самых смелых идей. Добро пожаловать в Будущее!

Главный экран выключился, улыбчивые стройные девушки-секретари разнесли тонкие прозрачные дизайнерские чашки с зеленым китайским чаем – молочным улуном.

Пришло время для выступления Билла, который, как показалось Джеку, был слегка выбит из колеи упущенной возможностью заработать стоимость целого года обучения в институте. Кроме того, Билл слегка нервничал, ведь, как и любой гениальный программист, он был не самым искусным оратором: разбираться в мириадах электронных таблиц с гигабайтами данных ему было несравненно проще, чем что-то объяснить простыми словами человеку, сидящему напротив, глядя ему прямо в глаза.

– Написанный нами код основан на квантовых вычислениях. Считается, что квантовый компьютер до сих пор не построен, но это не совсем так. Такие устройства уже существуют, хотя пока лишь в единичных экземплярах. Вы знаете, что вся важная информация в мире передается по оптоволоконным сетям в сложном, зашифрованном виде. Шифрованием данных занимается криптография: в последние годы это самая бурно развивающаяся востребованная наука из числа наук, близких к математике. Любая личная переписка, деятельность людей в социальных сетях, банковские денежные переводы, торговые сделки – все это при передаче шифруется, чтобы никто, кроме законных адресатов этой информации, не мог это прочитать. Чтобы открыть зашифрованное сообщение, необходим цифровой ключ: скажем, в простых случаях – это обычный пароль из нескольких символов. Но есть и другой способ. Например, если вы – хорошо оснащенный злоумышленник или, наоборот, законный представитель спецслужб, то расшифровать сообщение можно, запустив механический перебор всех возможных паролей или цифровых ключей. Если перебирать сотни миллиардов паролей в секунду – а для современных компьютеров это не проблема, – то через какое-то время вы найдете нужный ключ, украв чужую информацию.

Присутствовавшие инвесторы внимательно слушали Билла, но пока он не рассказал ничего, что не было бы широко известно. Затем молодой программист перешел к сути:

– В свою очередь те, кто занимается шифрованием, прекрасно знают об этой проблеме. Поэтому каждый год в мире появляются все более сложные шифры. Некоторые из них для «отмычки» уже требуют перебора большего количества вариантов, чем количество атомов во Вселенной. Даже самые мощные в мире суперкомпьютеры, с триллионами операций в секунду, физически могут взломать такой шифр не раньше чем за миллионы лет. Таким образом, в мире существует много шифров, которые никто – ни террористы, ни спецслужбы – по законам физики и теории вероятностей никоим образом не могут расшифровать. Но тем не менее особенно важная информация все равно расшифровывается и читается. Об этом прекрасно известно – например, из откровений Джулиана Ассанжа или Эдварда Сноудена. Как же это делается?

Джек решил, что пришел момент взять слово и ему:

– Здесь все дело в квантовых алгоритмах. В мире есть несколько суперкомпьютеров, совмещающих обычные и квантовые методы вычислений. Дело в том, что квантовый компьютер работает на совершенно иных принципах. Он использует не сигналы «0» или «1», а так называемые кубиты. Это как бы свернутые клубки из множества сплетенных цифр – проще объяснить я не могу. А теперь внимание: чтобы взломать любой шифр в мире, квантовому компьютеру не требуется вслепую тупо перебирать все варианты. Всего в несколько действий он раскладывает шифр на его множители и затем с помощью них быстрее чем за секунду подбирает правильный пароль. Обычный компьютер сделать это не в состоянии. Таким образом, любые письма, коды, даже самые сложно зашифрованные банковские переводы на миллиарды долларов с высшей, как считается, степенью защиты спецслужбы, имеющие квантовые компьютеры, при желании могут открыть в мгновение ока. Конечно, это делается лишь в особенных случаях: когда речь идет о важной информации, имеющей значение для национальной безопасности.

Билл взглянул на Джека, словно последний раз спрашивая его, стоит ли им именно сейчас раскрывать свои карты, и со вздохом продолжил:

– Наш код содержит уникальный математический алгоритм. Он позволяет создавать шифры, которые представляют собой бесконечно длинные простые числа. По определению, простые числа делятся только на себя и на единицу. Сложных множителей, по которым квантовый компьютер как раз и «ловит» правильный пароль, такие шифры не имеют. Таким образом, наша программа может создавать шифры, которые никогда не вскроет ни одна спецслужба мира. Никаким теоретическим способом. Месяц назад мы зарегистрировали компанию Freedom Choice, которая может гарантировать неприкосновенность любых личных данных любого человека в мире – начиная от простой переписки с близкими и друзьями в социальных сетях и заканчивая торговыми платформами крупнейших в мире бирж. Наступает эпоха свободы человека. Теперь никто никого никак не сможет контролировать.

– Бесконечно длинные простые числа? Поколения великих математиков бились над проблемой, как их находить, но так и не решили ее. Молодые люди, мне сложно вам поверить.

Пожилой представитель от фонда Quantum Джорджа Сороса, похожий на университетского профессора, по всей видимости, пришел к инвестиционной деятельности из научной среды.

– Для создания нашего алгоритма нам очень помогли те же самые квантовые компьютеры. Как говорили древние, «найми вора, чтобы поймать вора». – Джек позволил себе улыбнуться.

Солнечные лучи все еще ярко освещали зал, но их оранжевый оттенок говорил о том, что вечер был уже не за горами. Где-то на этом же этаже Шэрон, Майк и Шен были на встрече с инвесторами в области биотехнологий. «Интересно, их слушатели сидят сейчас с такими же удивленными лицами?» – подумал Джек.

Реакцию инвесторов на выступление молодых американцев и вправду можно было охарактеризовать как изумление в глазах одних и глубокую задумчивость, смешанную с недоверием, на лицах других. Однако вопросов было немного.

– Когда вы собираетесь организовать первый раунд привлечения инвестиций? На каких условиях, хотя бы примерно?

В разговор внезапно вступил Ван Кун:

– Коллеги, наши гости из МТИ пробудут в Сингапуре еще три недели. Уверен, что у вас будет возможность обсудить с ними лично все разнообразные технические детали в ближайшее время. Наши гости остановились в отеле Marina Bay.

Желая сделать обстановку непринужденной, чиновник добавил:

– Ну не смотрите на меня так! Мы их предупреждали, что в «Марине» останавливаются только тинейджеры, которые транжирят деньги своих родителей лишь затем, чтобы выставить потом в Сети свое селфи на фоне бассейна над городом. Объясняли, что для серьезных бизнесменов у нас есть прекрасные солидные отели, – но эти американские студенты и слушать нас не захотели!

Смех и шутки по поводу новой гостиницы, ставшей всемирно известным символом Сингапура, но все равно казавшейся представителям «старой школы» безвкусной и несерьезной, означали, что деловая часть встречи подошла к концу.

В холле у лифта, проем которого было непросто различить в чаще тропических растений, Джек и Билл встретили своих товарищей, также только что закончивших свою встречу и пребывавших в превосходном настроении. Особенно сияла Шэрон – во встрече участвовала знаменитая американская ученая – профессор, светило в области новейших технологий генетики, которая давно переехала жить и работать в сингапурский Биополис. Выпускная работа Шэрон по молекулярной биологии содержала десятки ссылок на ее работы.

Ван Кун снова оказался рядом. Казалось, что он мог растворяться в воздухе, а затем появляться в нужный момент. Вероятно, заместителей министров в Сингапуре обучают такой способности на специальных курсах.

– Прежде чем мы поедем в отель, позвольте мне показать вам в этом здании еще кое-что интересное. Вы, конечно, знаете о том, что такое вертикальные сады – их уже немало и в Калифорнии, и в Европе. Но этот сад, как мне кажется, – живое воплощение будущего. Он занимает минимум площади, не требует удобрений, для полива достаточно лишь несколько капель воды на квадратный дюйм. Компьютерная программа ежеминутно отслеживает скорость роста растений, их потребность во влаге и солнечных лучах. Думаю, что через двадцать-тридцать лет такие сады внутри прозрачных высотных зданий будут полностью покрывать потребности людей в свежих органических фруктах и овощах во всех крупных, развитых городах мира. Сотрудники института три раза в год собирают урожай этого сада, чтобы побаловать вкусными натуральными продуктами своих близких. И потом, это ведь еще и очень красиво…

С этим трудно было не согласиться. Живые стены тропической зелени, оплетавшей здание и снаружи, и внутри, создавали настроение с оттенком детского восторга.

Отель Marina Bay Sands действительно стал символом Сингапура, а вид его знаменитого бассейна на крыше – одной из самых часто встречающихся заставок страничек пользователей всемирной сети Instagram. Отель, что бы о нем ни ворчали высоколобые архитектурные критики, и вправду казался чудом. Он был самым дорогим зданием мира: смета строительства его трех высотных башен, соединенных, словно громадный перевернутый корабль, единой крышей, а также целого района самой дорогой земли в центре Сингапура составила почти восемь миллиардов долларов. Только Международная космическая станция да большой ускоритель элементарных частиц под землей в Женеве обошлись человечеству еще дороже. Однако эти затраты наверняка окупились: с момента открытия гостиницы в ней каждый день не было отбоя от туристов.

Сьют за девятьсот долларов в сутки, в который поселили Джека гостеприимные хозяева, находился на сорок седьмом этаже: один из многих лифтов мягко поднял его на нужный этаж всего за несколько секунд. В номере Джек ожидал увидеть какую-то немыслимую роскошь, но ее там не было и в помине: номер казался огромным, с невероятным видом из окон на город, но был оформлен в духе стильного минимализма – в нем имелось лишь самое необходимое. По местному времени было около шести, и Джек решил совершить небольшую пробежку по городу, чтобы освежиться и посмотреть закат: к этому времени жара резко спала, а погода, хоть и оставалась влажной, стала более комфортной. Обычно он пробегал километров пять за полчаса. Но здесь, в хитросплетении мостов через небольшую реку, отделявшую отель от центра города, сориентироваться сразу было непросто. В таких случаях выручало речевое приложение Siri в смартфоне. Спустившись на первый этаж, Джек негромко произнес в аппарат: «Проложить три мили от входа и обратно для бега, показать меню ближайших ресторанов, озвучить сообщения». Спустя полчаса Джек, приятно размявшись, уже вновь стоял в огромном холле «Марины». Среди прочих сообщений ему пришла смс с фоткой улыбающейся своими детскими брекетами Шэрон: она пригласила Джека вместе поужинать, причем, к его некоторому удивлению, вдвоем.

Еще спустя час они уже сидели у воды в небольшом ресторане на той стороне реки за потрясающе уютным столиком, покрытым зеленой скатертью, со старинной китайской лампой из светлой породы дерева. Шэрон, по-прежнему счастливая от поездки и общения со своим научным кумиром, была одета в обтягивающую белую майку, короткую белую юбку и модные кроссовки. Джек отметил про себя ее хороший вкус: каблуки и вечернее платье с макияжем в жарком, молодежном Сингапуре выглядели бы неуместно. Шэрон казалась ему привлекательной, хотя всерьез он никогда не думал, что между ними что-то могло бы произойти. Они оба заказали краба-чили – фирменное блюдо сингапурской кухни: немного острое, но с безупречно изысканным вкусом, а также бутылку превосходного красного бордоского вина Saint Emilion. Ужин был необыкновенно хорош. Шэрон довольно щебетала:

– А ты смотрел в детстве этот сериал – «Шокирующая Азия»? Помнишь кадры, как в Сингапуре, в индийском квартале, раз в год проходит шествие в честь какого-то индуистского божества? Когда люди находятся в трансе, протыкают себе кожу во всех местах огромными иглами и крюками и тащат за собой каменные изваяния? Ужас! Меня еще удивляло – они же должны терять сознание от болевого шока? И еще – вся улица должна была бы быть в крови, но там ее практически нет. Было бы интересно посмотреть. Хотя нет – слишком жутко.

– Кажется, я читал, что участники этого парада готовятся к нему, пару месяцев голодая и медитируя. Возможно, к его началу они становятся бесчувственными, как зомби. Почему ты об этом вспомнила? Давай лучше сменим тему.

– Давай, если хочешь. Официант куда-то запропастился… Разлей вино сам, пожалуйста. Давай выпьем за успех и огромную кучу денег, которую мы все, может быть, скоро заработаем! Ура!

После пары бокалов вина Шэрон все так же продолжала улыбаться, ее живописно растрепанные светлые волосы слиплись от влажности, став от этого еще привлекательнее. Глаза были полуприкрыты и подернуты романтической дымкой. Она ждала от Джека каких-то действий, хотя сама еще не знала, готова ли сегодня пойти до конца. Скорее всего, вторая бутылка вина окончательно развеяла бы ее сомнения. Но Джек, осознавая происходящее и не без труда подавляя в себе животное желание слиться с этими милыми губками в романтическом поцелуе, решил все же не выходить пока за рамки дружеских отношений. Впрочем, чтобы не расстраивать Шэрон отказом, после ужина он как бы ненароком мягко взял ее за руку и предложил прогуляться перед сном вокруг отеля.

Вечер был необыкновенным. Перед отелем бил вверх огромный фонтан, на струях которого под приятную музыку шло уникальное голографическое шоу: красивая ведущая с раскосыми глазами, словно живая, приветствовала гостей отеля. Затем началось трехмерное представление с популярными местными группами и певицами. Их объемные, естественные лица словно рождались в недрах фонтана, приближались к вам, а затем сменялись другими. После шоу гости направлялись к другой стороне отеля – там росли огромные волшебные «деревья»: наполовину настоящие, наполовину сделанные из чего-то искусственного. С наступлением темноты деревья начинали переливаться яркой симфонией цветов, а гости отеля ложились прямо под ними на траву – из такого положения цветовое шоу деревьев казалось особенно сказочным. В какой-то момент Шэрон, словно слегка устав, положила голову на плечо Джека – он почувствовал приятный, чуть возбуждающий запах ее волос и юной кожи – в этот момент сила искушения стала почти непреодолимой. Но через несколько мгновений всплеск гормонов прошел, и он взял себя в руки. В холле отеля он лишь галантно пожелал девушке приятных сновидений, проводил до лифта, напоследок уловив ее слегка разочарованный взгляд.

Siri подсказала Джеку, что разница во времени между Сингапуром и Бостоном составляла тринадцать часов. Значит, дома сейчас было уже девять утра. Вернувшись в номер, он набрал Дайану, но ее телефон был выключен. Это показалось странным – в это время она должна идти с завтрака на первую лекцию. Он послал ей два сообщения через социальные сети, но ответа также не получил. В Facebook Messenger стояла отметка, что Дайана не заходила в него с середины вчерашнего дня. Это казалось тем более странным: ведь она каждый вечер перед сном обязательно проверяла почту.

Джек набрал номер ее соседки по комнате. Та была явно взволнована:

– Вчера к нам заходили двое мужчин в костюмах с удостоверениями ФБР. Они сказали, что у них есть информация, что Дайана незаконным образом оформила учебную визу в США. Они увели ее для разбирательства. До сих пор не знаю, что с ней. Бред какой-то!

Красоты Сингапура, затуманенные глаза Шэрон – все вдруг стало далеким, пустым и неважным. Правда, чувства подсказывали Джеку, что с его подругой ничего страшного не случилось, скорее всего, ее скоро отпустят и он снова услышит ее голос.

Но вот мог ли он сам спать спокойно этой ночью? Это теперь не казалось очевидным.

Глава 5
За всё золото мира

Вашингтон, площадь перед Капитолием,

4 марта 1933 года

– Единственное, чего Америке следует бояться, так это только самого страха.

Звук голоса Франклина Делано Рузвельта, вступавшего в должность 32-го президента Соединенных Штатов, слегка дрожал, искажался в микрофоне и разливался в холодном весеннем воздухе над многотысячной толпой людей, пришедших на инаугурацию. Но в этой звуковой вибрации не слышалось ни тени волнения новичка – скорее, это был рык матерого льва, который и вправду не ведал о том, что такое страх.

– Жадность, упрямство и некомпетентность финансовых воротил ввергли и их самих, и всю страну в состояние жестокого кризиса. Они отобрали у людей дома, работу и даже саму надежду на лучшее будущее. Я вступаю в должность так, как если бы США вели в этот момент решительную, кровопролитную войну. И мы победим в ней: наша судьба – только в наших руках.

Измученные, растоптанные, униженные голодом и беспросветной нищетой депрессии американцы внимали речи Рузвельта у допотопных радиоприемников с замиранием сердца. Казалось, они впервые в жизни слышат голос человека из власти, которому можноверить. Тем более странным казалось то, что этот человек был вовсе не сказочным героем, а физически беспомощным инвалидом, прикованным после перенесенной тяжелой болезни к инвалидному креслу до конца жизни. Речь нового президента длилась всего двадцать минут, но именно ее историки будущего назовут поворотным моментом истории американской нации.

На следующий день, 5 марта, Бернард Барух должен был явиться на аудиенцию к Рузвельту в Белый дом. Стоит отметить, что во всей мировой истории было совсем немного таких влиятельных и талантливых людей, которые умудрялись сохранять должность главного советника и правой руки у нескольких могущественных правителей подряд. Впрочем, неправильно думать, что шесть (!) американских президентов, от Вудро Вилсона до Гарри Трумена, управлявших страной в общей сложности примерно сорок лет, сами выбирали Баруха главным помощником. Скорее, все обстояло как раз наоборот.

В день инаугурации Барух находился еще в Нью-Йорке. Речь Рузвельта банкир слушал дома, в своем особняке на западе Манхэттена, на Лексингтон-авеню, рядом с небольшим парком Мэдисон. До офисов банков Уолл-стрит отсюда было три-четыре мили, обычно он проезжал их за пятнадцать минут, но сегодня часть дорог Манхэттена была перекрыта, и он решил прогуляться пешком, несмотря на сырую, немного промозглую погоду. Разумеется, его сопровождали охранники: во времена депрессии находиться одному на нью-йоркских улицах было небезопасно даже людям среднего достатка. Каждый четвертый американец был безработным, каждый седьмой голодал. Уровень преступности в Америке по сравнению с благополучными двадцатыми вырос в десять раз. Самое безобидное, что могло произойти даже среди бела дня на фешенебельной улице, – кража кошелька или вещей очередной шайкой чумазых мальчишек-беспризорников.

Неторопливо шагая по Парк-авеню в сторону Нижнего Манхэттена, Барух думал о речи Рузвельта и их предстоящей встрече. Метафора нового президента о войне была сильной и, надо признать, точной. После четырех лет разрастающегося кризиса Нью-Йорк действительно был как две капли воды похож на город, подвергнувшийся военному нападению. Многочисленные высотные здания делового центра стояли практически пустыми, без арендаторов, с осыпающейся облицовкой и выбитыми стеклами во многих окнах. Несмотря на все усилия полиции, Манхэттен был наводнен бездомными, спавшими на тротуарах, чаще всего на вентиляционных решетках метро, откуда поднималось хоть какое-то тепло. Ноги бродяги обматывали самодельной «обувью» из обрывков старых газет. На севере Центрального парка – любимого места прогулок многих поколений горожан, в том районе, где еще недавно вечерами в клубах гремел джаз, – теперь был один сплошной «Гувервиль»: палаточный городок, названный «в честь» предыдущего президента, при котором разразился кризис. В нем жили тысячи пытающихся спастись обездоленных людей, приехавших из глубинки. Полиция каждую неделю совершала туда массированные рейды, снося незаконные постройки и арестовывая сотни их обитателей за воровство и отсутствие документов, но людей и убогих хибар становилось все больше. К порту Нью-Йорка, находившемуся по ту сторону пролива, на юге, за Бруклинским мостом, раньше испытывавшему нехватку грузчиков, теперь с ночи выстраивалась километровая очередь из мужчин, мечтавших четырнадцать часов без перерыва таскать неподъемные тюки всего за один доллар в день, которого хватало только на один семейный ужин. Бесплатная раздача кусков черствого хлеба и водянистого, но хотя бы горячего супа проводилась передвижными армейскими кухнями один раз в день. В очереди к самому крупному пункту раздачи на еще недавно сиявшей неоновой рекламой Таймс-сквер люди стояли два-три часа. Но самым ужасным посреди разрухи, пожалуй, было выражение людских глаз. Точнее сказать, отсутствие всякого выражения. Никто не понимал, что происходит, никто не верил в то, что неимоверные трудности когда-нибудь закончатся. Сегодняшний день был из рук вон плох, но завтрашний, казалось, должен был стать истинным кошмаром.

Впрочем, не все ощущали себя плохо. Словно пир во время чумы над Манхэттеном на глазах поднимались по этажу в день несколько новых, самых высотных зданий Америки и всего мира. Восхитительный Крайслер-билдинг с ажурным шпилем в стиле ар-деко, небоскреб трастового банка Манхэттена на Уолл-стрит, превосходное здание Рокфеллеровского центра и, наконец, грандиозный, поражающий самое смелое воображение Эмпайер-стейт-билдинг строились почти одновременно, в самый разгар депрессии. Инвесторами и владельцами этих небоскребов помимо престарелого Джона Рокфеллера, ставшего к концу жизни видным филантропом, были несколько относительно молодых богачей, владевших контрольными пакетами акций ведущих корпораций Америки и предусмотрительно (а точнее, по мудрой и своевременной подсказке сверху) успевших продать эти пакеты акций еще до биржевого обвала. Каждого из этих людей Бернард Барух (совпадение?) хорошо знал лично.

Чуть ниже по Парк-авеню, около Юнион-сквер, находился небольшой продуктовый рынок под открытым небом. На прилавках лежали зелень и чуть подмороженные апельсины, яблоки и сливы, привезенные из Флориды. Около одного из прилавков раздавался громкий крик – хозяин изо всех сил бил палкой и кулаками худенького мальчонку, видимо, работавшего у него, за то, что тот стащил пару незрелых слив. С другой стороны рядов дородная деревенская женщина варила в чане густой, превосходно пахнущий мясной суп. В паре метров перед ней стояла дюжина детей разного возраста, в основном девочки, некоторые из них были даже вполне прилично одеты и аккуратно причесаны. Дети ничего не просили, просто смотрели на суп и внимали его аромат, зная, что торговка только накричит и выгонит их, может быть, даже позовет полицию. Проходя мимо, Барух протянул женщине металлический доллар. Возможно, ему хотелось, чтобы эта небольшая благотворительность принесла ему удачу. Женщина оказалась добродушной: все поняла, искренне просияла и жестом подозвала детей. Через мгновение банкир услышал оглушительные вопли восторга: детвора бросилась разливать суп по небольшим деревянным тарелкам. Еще через квартал, на пересечении с Пятой авеню, Баруха нагнал его лимузин, и вскоре он уже входил в офис банка National City на Уолл-стрит.

В личном кабинете Томаса Ламонта было просторно, но обстановка намеренно лишена роскоши – в разгар депрессии излишества могли бы выглядеть неуместно. В ноябре 1929-го, когда начался биржевой обвал, Ламонт получил личное предписание президента Гувера возглавить борьбу с кризисом, после чего он, по примеру своего учителя Дж. П. Моргана в 1907-м, собрал пул банкиров и создал стабилизационный фонд в четверть миллиарда долларов. К сожалению, в этот раз масштаб финансовых потрясений был таким, что эти деньги оказались каплей в море: через неделю обвал возобновился с новой силой. С того времени киты Уолл-стрит затаились, чтобы не навлечь на себя еще больший гнев народа, и особенно – конгресса Соединенных Штатов.

Когда прибыл Барух, в кабинете Ламонта находились несколько человек, включая Джона Моргана-младшего, с годами ставшего внешней копией отца, хотя и не со столь исключительными способностями. Был здесь и Маринер Экклз – молодой, необычайно энергичный успешный банкир. Вскоре его назначат председателем Федеральной резервной системы. До сих пор эта должность была совершенно формальной: чтобы не привлекать к Системе внимание общественности, возглавлять ее приглашали малоизвестных чиновников, ничего не решавших и мало что знавших. Экклз стал первым ее главой, вхожим в общество ее владельцев.

– Эти люди радуются весне, но даже не представляют, какой настоящий подарок их ждет.

Стоя у окна во фраке и держа в руках непременный высокий черный цилиндр, Барух рассматривал молодежь, гулявшую по Уолл-стрит напротив здания нью-йоркской биржи.

– Время медвежьего рынка окончено, господа. Акции «Дженерал моторз», к примеру, упали в восемьдесят раз. Достаточно, я полагаю, для выгодного вложения? Рузвельт пробуждает нацию, люди вот-вот начнут поднимать голову из летаргического сна. Система – осторожно, с большими ограничениями, разумеется, – в ближайшее время снова должна начать выдавать кредиты.

– Мы не слишком торопимся? – Голос Моргана-младшего, как обычно, звучал резко.

– Да, пока мы еще не готовы. За четыре года банки завладели почти всей промышленностью. Но золото, черт возьми, так и осталось в руках мелких владельцев, кто-то из них даже на грани голодной смерти не стал его продавать. Золотой стандарт никто в мире не отменил, и Системе для нового большого рывка необходимо, по моим расчетам, по меньшей мере, в пять раз больше золота, чем хранится сегодня в сейфах всех резервных банков страны.

– Бернард, золото никто не будет продавать. И население, и европейские банки будут держаться за него до последнего – это единственный актив, которому еще доверяют. И потом, в пять раз? Откуда вообще взять столько золота? У вас есть карта Эльдорадо?

– Завтра я встречаюсь в Вашингтоне с Рузвельтом. Франк будет сильно упираться, но другого выхода у нас нет. И тем более нет у него… Господа, наступил серьезный момент.

Аудиенция была назначена на девять часов утра. Баруха, прибывшего ранним утренним поездом, новоизбранный президент встретил с почестями, но не в Овальном кабинете, а в зале напротив. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что Рузвельт предпочел эту комнату, чтобы разговор с будущим финансовым советником получился более неформальным. Однако истинная причина выглядела гораздо прозаичнее: архитекторы Белого дома, завершившие его в 1800 году, предусмотрели в здании практически все, кроме одного – они даже не предполагали, что когда-нибудь его хозяином станет парализованный инвалид. В Овальном кабинете с роскошными диванами, толстыми коврами, инкрустированным столиком для фруктов и цветов посредине не было места для проезда коляски. Чуть позже мебель переставили, но Рузвельт, словно из принципа, до конца своих дней принимал самых уважаемых гостей в комнате напротив.

Франклин Рузвельт обладал уникальным для большого политика качеством: в любой речи он в первой же фразе переходил к самой сути обсуждаемого вопроса. Кроме того, его собеседники мгновенно забывали, что перед ними – немощный инвалид. Этот человек словно излучал неистощимую энергию и непоколебимую уверенность в себе.

– Господин Барух! Рад вас приветствовать. Прежде всего хочу сообщить вам о важной мере, которую сегодня же после обеда утвердит конгресс. Завтра все банки Америки закрываются!

Насладившись оказанным впечатлением, он продолжил:

– Разумеется, не навсегда – пока только на неделю. Я дал распоряжение министру финансов и казначейству провести тотальную проверку отчетности всех банков страны. Те, что не соответствуют требованиям, уже никогда не откроются снова. Я намерен начать свою работу на посту с беспощадной и беспристрастной ревизии национальной банковской системы. Возможно, я не похож на Геракла, – глаза президента задорно блеснули, – но я очищу эти авгиевы конюшни.

– Уверен, что это мудрое решение, господин президент. Также хочу вас заверить, что крупные, системообразующие банки, несмотря на кризис, имеют достаточное количество денег и соответствуют всем законодательным требованиям. Правда, проверку не смогут пройти тысячи мелких банков по всей стране, но их вклад в национальный капитал крайне незначителен.

– Да, и после того, как останутся только здоровые банки, я введу систему государственных гарантий депозитов населения. Отныне ни один американец не потеряет свои скромные, заработанные тяжелым трудом доллары, даже если банк лопнет.

– Господин президент, крупный капитал, безусловно, поддержит ваши решения. Но для быстрой стабилизации ситуации необходимо принять и еще некоторые меры.

Рузвельт напряженно посмотрел на Баруха. Он знал, какие могущественные силы тот представлял, но не ожидал столь откровенного давления на себя в первое же утро президентства.

– В национальных интересах необходимо срочно изъять все золото американцев в пользу Федерального резерва.

– Что?? А что еще, по вашему мнению, правительству необходимо изъять? Может быть, заодно и их души? Почему бы и нет, не скромничайте! Господин Барух, сожалею, но время аудиенции подходит к концу: я спешу, мне надо еще раз перечитать мою сегодняшнюю трехчасовую речь в конгрессе. Да, я стою за социальные реформы, но на институт частной собственности посягать не намерен. К счастью, я пока нахожусь в здравом и твердом уме. Благодарю вас, вы свободны.

Золото навсегда

Однако следующий месяц, по труднообъяснимому стечению обстоятельств, стал самым тяжелым периодом для Франклина Делано Рузвельта. Один из конгрессменов, лидеров Демократической партии, давний любимец президента, выступивший в тот день на заседании с пламенной речью, клеймившей жадных банкиров и олигархов с Уолл-стрит, вскоре был трагически застрелен прямо в протестантской церкви проигравшим ему ранее на выборах в округе его штата кандидатом в депутаты от республиканцев. Экспертиза признала убийцу невменяемым: вместо электрического стула тот отделался лишь недолгим курсом психиатрического лечения.

В западном крыле Белого дома в один из вечеров внезапно произошло короткое замыкание, в считаные секунды вспыхнул пожар – единственный серьезный инцидент подобного рода за всю историю здания, несколько залов полностью выгорели. К счастью, Рузвельт с семьей и прислугой в этот момент ужинал на террасе в восточном крыле, поэтому, по случайности, никто не пострадал.

Фондовые индексы, взлетевшие в первые дни после вдохновляющей речи президента, затем необъяснимо, без всяких причин и дурных новостей, стали резко обваливаться, достигнув к концу марта почти абсолютного дна.

Тогда же, в конце марта, большая семья Рузвельтов (у нового президента было шестеро детей) собралась в Белом доме, чтобы отпраздновать шестилетие маленькой, чудесной Софи – любимой, смышленой белокурой внучки президента. С утра детям раздали подарки: сладкоежка Софи, конечно, не дождалась остальных, тайком открыла коробочку с шоколадом и конфетами, которую неизвестный художник даже подписал ее именем, изобразив ее в виде тонкого белого ангелочка. Через пару часов, когда семья уже садилась за стол для торжественного обеда, Софи вдруг почувствовала себя плохо, у нее не прекращалась болезненная, обильная рвота. К счастью, служба экстренных ситуаций сработала безупречно: уже через полчаса девочка лежала под капельницей в лучшем вашингтонском госпитале, а еще через два дня ее выписали бодрой и веселой.

Разумеется, все эти события были лишь случайным, крайне неприятным стечением обстоятельств.

Но одно из посланий было вполне определенным, хотя понять его мог лишь человек посвященный. Обычная почта, до того как попасть в руки президенту, проходила тщательный контроль службы безопасности, а затем его пресс-службы. Этот порядок не касался лишь одного специального, конфиденциального канала связи. Им могли пользоваться только главы нескольких государств, важных союзников Штатов, а также еще некоторое количество отправителей, список которых президент утверждал лично сразу после вступления в должность. Посылка, пришедшая по этому каналу, была из Рима – на обратном адресе значилась площадь Пьяцца дель Джезу, – подписанная человеком, имя которого было знакомо Рузвельту очень давно, хотя лично они никогда не встречались. Это был великий магистр итальянской ложи масонов: сам Рузвельт принял посвящение в ложу еще в юности, хотя принадлежал он, в силу происхождения его давних предков, к не самой могущественной голландской ветви. Связи в масонском мире Америки когда-то очень сильно помогли энергичному политику вырасти из мелкого чиновника до губернатора штата Нью-Йорк. Правда, в последнее время Рузвельт не имел с ложей никаких дел и надеялся, что теперь у него достаточно власти, чтобы обходиться без ее указок. Открыть посылку президент попросил свою супругу Элеонор, бывшую его самым доверенным лицом во всех делах. Они ожидали увидеть в ней письмо, но внутри лежали лишь три предмета: однодолларовая купюра с обведенной красным карандашом пирамидой с «всевидящим оком», старинный деревянный циркуль и небольшой железный серп. Слов не требовалось: даже Элеонор поняла суть старинных масонских знаков. Циркуль был символом единого мирового порядка, который олицетворяли масоны, серп – знак нависшей над человеком острой, смертельной угрозы, в данном случае – последнего предупреждения. Всевидящее око означало неотвратимость наказания, долларовая купюра подчеркивала связь с финансовыми интересами всемирной ложи. Более ясным это «письмо» и быть не могло.

– Фрэнк, мы ничего не можем сделать, нас никто не защитит. – Голос Элеонор был тихим, но уверенным. – Сделай то, что они хотят. Наши дети, внуки, семья – мне страшно за всех.

Рузвельт сделал паузу, затем попросил жену включить радиоприемник, чтобы нарушить звенящую тишину. В комнате зазвучал печальный бархатный баритон Бинга Кросби – это был главный американский хит года: «Братишка, выручи монеткой» – исповедь человека, воевавшего за Америку, строившего небоскребы, а теперь без всякой надежды стоящего в очереди за супом и хлебом. «Братишка, выручи золотой монеткой» – именно это Рузвельту предстояло сказать нации, и без того измученной стране, которая так верила в него. Это было, по меньшей мере, недостойно и предельно унизительно. Элеонор нежно положила руку на плечо мужа, и у президента, который чувствовал себя в эту секунду беспомощнее, чем потерявший работу уличный мальчишка, немного отлегло от сердца.

Пятого апреля 1933 года все газеты Америки на передовице напечатали новый президентский указ. Он был подобен разряду грома. Указ предписывал всем гражданам США в срок до первого мая сдать правительству все имеющееся у них золото в виде слитков или монет по курсу двадцать долларов за унцию желтого металла. Курс «обмена» был откровенно грабительским: рыночная цена золота составляла не меньше тридцати пяти долларов за унцию. Все, кто отказывался сдать золото, при его обнаружении наказывались огромным штрафом или десятилетним тюремным заключением. Чтобы проконтролировать исполнение указа, полиция опечатала и досматривала все личные банковские ячейки в стране, в которых люди обычно хранили золото. Никогда в истории Америки право граждан на частную собственность – первооснова ее конституционного устройства – не было попрано столь решительно и безжалостно.

Пресс-конференция президента прошла спустя пару дней, но не в Вашингтоне, а в зале одного из высотных зданий делового центра Нью-Йорка. Казалось, самим местом ее проведения Рузвельт пытался безмолвно указать на тех, кто стоял за этой драконовской мерой. Разумеется, от репортеров не было отбоя: помещение даже не вместило всех желающих.

– Господин президент, означает ли ваш указ переход к социалистической системе? Почему так строги наказания за его неисполнение? Америка больше не свободная страна?

Ответы Рузвельта, обычно четкие и прямые, в этот раз были полны тумана:

– Министерство финансов и экономические эксперты считают, что есть опасность массовой утечки золота за границу. Это не в интересах нации. Правительство бережно сохранит наше золото, и оно станет основой будущего роста.

Вопросы посыпались снова, но в ответ президент лишь с трудом выдавил из себя слова, заставившие лица репортеров вытянуться от изумления:

– Я не читал этого указа. Я подписал его, не открывая текст: оставил все на усмотрение экспертов.

Через год, весной 1934-го, когда отобранное золото американцев до краев наполнило сейфы банков Нью-Йорка, а тысячи граждан, пытавшихся скрыть слитки, были отправлены в тюрьмы строгого режима, Бернард Барух присутствовал на очередной аудиенции у Рузвельта. Их встречи стали частыми: в этот раз они общались не в официальном крыле Белого дома, а там, где семья президента обычно отдыхала, – на террасе, около теннисного корта. От напряжения, которое висело в воздухе во время их первой встречи, теперь уже не было и следа.

– Барух, порой мне кажется, что вам и подобным вам мало управлять одной страной. Странно, что вы до сих пор еще не добрались до Луны, Марса и Юпитера. Впрочем, я бы не поставил на то, что этого когда-нибудь не произойдет.

– Господин президент, я всего лишь служу вам и нашей великой стране.

– Биржевые рынки растут целый год, положение стало гораздо лучше. Ситуация с безработицей, правда, напряженная. Впрочем, я ожидаю, что мое управление общественных работ сможет в ближайшую пару лет занять нужной, а если потребуется, то и ненужной работой миллионы американцев – по крайней мере, чтобы голод прекратился: это вселит в души людей оптимизм, что важнее всего. Барух, а вы что дальше планируете предпринять?

– Скоро на ваш стол ляжет проект закона о передаче всех золотых резервов банков Федеральной резервной системе.

– Интересно. Очередная ваша идея? Перекладываете золото из одного кармана в другой?

– Проект закона написал мистер Экклз, недавно назначенный вами глава ФРС. Золото страны теперь необходимо сосредоточить в одном надежном месте. Пока не решено где. Но это место не будет секретным: наоборот, чтобы вселить уверенность в людей и пресечь слухи, что золото США якобы уплывает непонятно куда, хранилище будет находиться на глазах у всей страны.

– Хорошо, Барух. Обсудим это позже. Знаете, а я попрошу, чтобы нам налили виски. Рабочий день закончился, и, как вы знаете, я отменил этот дурацкий, бесполезный сухой закон несколько месяцев назад. Вы какой бурбон предпочитаете?

– Господин президент, я предпочитаю шотландский виски, односолодовый, или коньяк.

– Что ж, в моем баре найдется и это.

Официант принес янтарный тридцатилетний шотландский виски из региона Спейсайд и разлил его по гравированным стеклянным стаканам. Над Вашингтоном сгущался теплый розоватый весенний вечер. Жена Рузвельта была в отъезде, поэтому к импровизированной вечеринке присоединились две молодые стройные и румяные секретарши, лично отобранные Рузвельтом из сотен кандидаток. Даже будучи парализованным, 32-й президент США оставался активным мужчиной и еще со времен своей бурной юности обаятельным и опытным ловеласом.

Строительство хранилища для золотого запаса Америки длилось два года и было завершено в 1936-м. Для этой цели был выбран кусок земли на севере штата Кентукки, примерно в тысяче километров в глубь страны от Восточного побережья. Хранилище Форт-Нокс стало одним из самых защищенных мест в мире. Здание с гранитными стенами толщиной в несколько метров и железными дверями весом в десятки тонн могло выдержать попадание мощнейшей бомбы. Форт-Нокс до сих пор окружен военной базой, его круглосуточно охраняет целая дивизия.

В конце 1930-х годов европейские государства, обеспокоенные возможным началом новой мировой войны, переправили в Форт-Нокс свои золотые запасы на попечение американского правительства. К началу Второй мировой войны здесь хранилось двадцать тысяч тонн золота – самое большое количество желтого металла, собранное в одном месте за всю мировую историю. Америка гордилась и по сей день гордится великолепным оплотом своего богатства в Форт-Ноксе: само это хранилище всегда символизировало не только прочность национальной экономики, но и главенство США на мировой арене.

Лишь одно маленькое «но» озадачивает некоторых, чуть более понимающих людей. Ни грамма из всего этого золота юридически никогда не принадлежало США. Это золото Системы, законными владельцами которой являются несколько почти не известных людей из разных стран.

Глава 6
Секреты жизни

Сингапур, отель Marina Bay, наши дни

Рано утром Джека разбудил неожиданный звонок с американского номера. Голос, звучавший в трубке, был до боли знакомым, но узнать его удалось не сразу. Это был его отец – хотя они до этого не общались, наверное, года два.

– Джек! Ты хотя бы позвонил мне перед отлетом! Азия – не ближний свет, мало ли что может случиться. И потом, я ведь не раз бывал в Сингапуре много лет назад. Тогда как раз открывалось местное отделение JP Morgan, и меня с одним моим коллегой чуть не откомандировали туда лет на десять. Удалось отговориться, только сославшись на проблемы со здоровьем: влажный жаркий климат – не для моего сердца. Но я бы дал тебе несколько советов и полезных контактов.

– Пап, спасибо, я в порядке. А ты все там же, в Вашингтоне, в офисе напротив лужайки Белого дома?

– Да. Теперь я курирую инвестиционной блок вашингтонского офиса, в основном мы занимаемся крупными сделками в области биотехнологий.

– Не сомневаюсь, что ты позвонил мне по делу. Тебе что-то нужно здесь?

– Ну, не совсем… Но отчасти ты прав. Мне необходимо срочно организовать встречу со Сьюзен Макдоннел. Она работает в тамошнем Биополисе, в генетическом модуле. Ты о ней слышал?

– Да, вчера наша вторая группа встречалась с местными биологами, в том числе как раз с ней. Одна из наших девушек была в восторге от нее.

– Ну вот, я как чувствовал. Одна из крупнейших американских фармацевтических компаний хочет купить ее проект. Наш банк – организатор сделки, имеет хороший процент. От этого проекта зависит сейчас не только мой бонус, скорее даже – вся моя карьера. Проблема в том, что Сьюзен – это такая вещь в себе, никто вообще не знает, что у нее на уме, хочет ли она продавать свои разработки, и если да, то кому. Обычно она ни с кем это не обсуждает, тем более – с банкирами.

– Хорошо, я постараюсь что-нибудь разузнать и перезвоню.

На часах было шесть утра. Спать уже не хотелось – видимо, давала о себе знать разница во времени. К тому же его сильно тревожил вчерашний арест Дайаны. От мыслей о ее возможных неприятностях саднило душу. Джек надел пушистый белый халат из номера и поднялся на лифте к бассейну Skywalk. В течение всего дня в этом месте было не протолкнуться – в основном от азиатских подростков, делающих селфи группами либо поодиночке. Но уж в шесть-то часов утра там должно было быть спокойно и относительно пусто. Но не тут-то было. Оказалось, что как минимум сотне постояльцев пришла в голову идея встретить восход солнца, наслаждаясь видом Сингапура с крыши отеля. Ретивая молодая, но уже совсем не худенькая китаянка с грохотом плюхнулась в бассейн, чтобы раньше других занять место на фоне городской панорамы, обдав Джека и других окружающих неприятными брызгами. Чуть дальше по пояс в воде стояла компания из нетрезвых русских или украинцев. Похоже, они кутили всю ночь и к утру пришли в знаменитый бассейн, чтобы освежиться. Несмотря на удивительную красоту видов, Skywalk в жизни был далеко не так прекрасен, как на фотографиях в Instagram. Джек вздохнул, даже не стал окунаться в воду и с некоторым разочарованием вернулся в номер. На смартфоне его ждал неотвеченный вызов Дайаны, и он тут же набрал ее номер. В Бостоне был вечер предыдущего дня, еще не очень поздно. Странно, но голос любимой звучал так, словно они были не самыми близкими людьми, а скорее – едва знакомыми. Он едва узнал его.

– Джек, здравствуй. Как у тебя дела? У меня все хорошо. Мне передали, что ты звонил.

– Мне сказали, что ты провела сутки в ФБР. Что случилось?

– Ничего, у меня все в полном порядке. Как твой проект?

– Дайана, объясни, что происходит?

В этот момент в трубке что-то зашуршало, и связь прервалась. Нет, все точно не было в порядке. Почему она ничего не ответила про ФБР? Джек читал о том, что спецслужбы в особенно важных расследованиях превращают нужных им свидетелей в живые подслушивающие и, если надо, подглядывающие устройства. Угрожают им чем угодно, вплоть до многолетней тюрьмы, затем обвязывают их тела микрофонами, вставляют «жучки» во все используемые ими устройства связи. Неужели они сделали с Дайаной то же самое? Впрочем, если даже так, то у него есть способ обойти эту прослушку.

Билл, который полночи, по привычке, сидел за компом, тестируя программу, сейчас, в семь утра, звучал очень сонным – кажется, даже не вполне понимал, где он находится. Короткий рассказ Джека о происшедшем также оставил его в недоумении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.