Часть первая

Загадка нашего с вами (и человечества в целом) вселенского предназначения разрешится только во второй части этой книги. Поэтому, дабы не расслаблять излишней весёлостью читательское внимание, автор не настаивает на прочтении первой части. Она – лишь оформленное в короткие рассказы беглое ознакомление с ингредиентами Рецепта изготовления человека.

Свидание

Женщина, если ей уже за пятьдесят, а Вам за пятьдесят всего, думает о Вас, наверняка, то же самое. И перед первым свиданием с этим нужно считаться, иначе ваша стратегия, может, и не пострадает, но реальные тактические задачи – отдохнуть на скорую руку – разрешатся этим в буквальном смысле, как во времена активных подростковых экспериментов над мужающим телом.

Ресторанный лабух Гриша Дахман в таких тонкостях не рубил совершенно, хотя опыт предыдущих попыток и ловкие пальцы гитариста умащивали сердце некоторой тревогой. Разбираться в ней времени не было, до встречи оставался час. Гриша копался в пакете с чистыми трусами, выискивая «шо-то, шоб нормально по цвету». «О! Чёрные – хорошо! – сказал он и вынул на свет. – Азохэн вэй, какое оно уже чёрное! В Херсоне колер держался по три-четыре года! Было качество!»

В пакете лежали ещё белые, нераспечатанные. Но то на случай, когда сомнений не будет совсем. А сейчас они были. И немалые. Эта Марина, выступающая на сайте знакомств под псевдонимом «Счастье», за две недели плотной переписки серьёзно понадкусывала из Гришиной головы. «Зачем так спешить, Григорий? Вы безумно интересный собеседник!», «О, я всегда завидовала людям, умеющим на чём-то играть!»

На чём-то играть, а?! Гриша представлял, какие там глубины, в том девичьем сердце, и с белых трусов даже не хотелось сколупывать ценник. Но при таком ассортименте приходилось соответствовать. На очередное какое-нибудь «Вы репетируете, Григорий? Не мешаю?» Гриша, обгладывая жареные куриные крылья с кетчупом, выстукивал единственным нежирным пальцем ответ: «Повторяю из Баркаролы. Альтерация сложная, а руки уже не те!» – «Что Вы! У Вас замечательные руки!» – «Ну, да, – думал Гриша, слизывая с мизинца, – и твоя задница должна прочувствовать мою коронную синкопу в их исполнении!»

Трусы выбрал синие в мелкую продольную полоску. Так даже стройнит. Теперь что-то наверх. Носки – белые, под кроссовки. Парусиновые штаны, майка… Никаких рубашек! Рубашка накидывает ещё добрых пять лет сверху, и разом с лысиной читается приговором. Так пусть таки не читается, когда у человека есть вкус и выбор!

Разбираться в одежде Гришу научил папа. Когда Гришин брат, выдающийся человек (сохранив осторожную преданность сионистской идее, он сразу уехал в Штаты!), прислал папе молитвенное покрывало из самой любавичской синагоги, так папа на скептический Гришин взгляд отвечал: «Что ты можешь понимать! Этому талесу нет цены, это чистая шерсть!» Папа к концу дней сильно уверовал. Мечтал успеть пожить в Израиле, но вторая его страсть – шахматы – накрыла первую. Папа умер за доской. Гришин дядя, присутствовавший при этом, недоумевал: «Не понимаю, у него ж была выигрышная позиция!»

Да, гены, по части здоровья, Грише достались не очень, и гимнастические этюды на Марине, которые он себе напредставлял, выглядели злой утопией. «Так будем тише, и разбавлять Баркаролой…» – отмахнулся Гриша и пошёл на примерку.

В коридоре стояло огромное зеркало: Сима из тридцать второй попросила, чтоб «оно немножко побыло, пока ремонт». И оно немножко было второй месяц, и ровно столько же каждое утро Гриша убивал об него свое настроение. «А шо вы хотите? – сказал он, крутясь туда-сюда. – Я только гитарист! Дик Дейл и Би Би Кинг тоже были не из мрамора!»

Похоже, Сима, как квалифицированный психиатр, так мстила за предложение зайти как-нибудь вечерком послушать джаз. Могла бы честно сказать, что возбуждается на частушки, и не портить кровь людям с двумя курсами «Гнесинки». Кстати, частушки мы тоже лабаем – дай бог, если что!

Гриша заложил руки на затылок. Подмышки с последней пробы устроить личную жизнь выглядели, как и сама проба. Мошонка, насколько Гриша понимал современные тренды, тоже нуждалась в бритье. Всё остальное, печалило так же, но радикальной коррекции не требовало.

«Если с этим ни на чём не играющем «Счастьем» сложится сразу, то ничего и не потребуется! – решил Гриша. – А если не сложится, то не потребуется ещё больше!»

Гриша не догадывался, что эта мысль ставила его в один ряд с великими софистами. Часы показывали «сорок минут до», и он пошёл в ванную.

Лицо и подмышки дались легко. Получалось даже что-то насвистывать. Но началось самое трудное. Вспененная мошонка гроздью торчала в левой руке, Гриша видел эту композицию только на полном выдохе, и до начала головокружения успевал всего пять-шесть раз провести станком. Так повторялось и повторялось, пока не было условно покончено с правой половиной. Левая! Опять гроздь, опять полный выдох, но всё жутко неудобно! Пауза, выдох, станок. Пауза, выдох, кислородное голодание, сердце, пот и тающее время сжались в один Гришин вопль: «На кой хер всё это надо?!!!» Он метнул прочь станок, зацепив стеклянную полочку со стеклянными баночками. Из тридцать второй постучали: «Гриша, шо там? Зеркало?!» – «А то больше ж нечему!»

Вспомнить о незапертой входной двери Гриша не успел. Из коридора донёсся гром ссыпающихся осколков и уходящее в колоратурную высь сопрано Симы. Гриша выскочил из ванны. За полминуты немого противостояния он увидел всё: и наполняющиеся слезами глаза Марины; и снежные простыни на её тахте; и бритвенный станок, вгрызающийся в яремную вену; и свою отлетающую душу.

– Знаешь, Григорий, – сказала Сима, глядя на результаты авангардистского бритья, – нас на первом курсе повели впервые в анатомичку… И там был жмур, и у него стоял. Понимаешь? Такое бывает!

– Понимаю. Надежда умирает последней.

– Ага, и мне так захотелось потрогать…

– И?

– Да руки грязные были.

– Ну, это поправимо.

Гриша немного взял в сторонку, пропуская даму в ванную комнату. А утром Сима сказала: «Хорошо – не нашлось, куда выкинуть это идиотское зеркало! И вообще, Григорий, если девушка не дала в первый раз, это не значит, что о ней можно думать плохое!»

Т

еория любви

Отдыхающих уже заметно поубавилось, но город выглядел вполне ещё курортным: бархатный сезон в этом году растянулся до конца октября. Сезон же гастрольный месяц, как закончился, и для местного театра, выживающего на ангажементе, наступало время спячки. О летних аншлагах напоминали только фрагменты декораций, забытые гастролёрами и снесённые на хозяйственный двор, где в плетёных креслах-качалках из «Вишнёвого сада» сейчас сидели двое: Толик с запрокинутой головой, и Славик с лютым похмельем. Толик, покачиваясь, рассматривал тучи, а Слава, массируя виски, пытался стонущим мычанием понизить амплитуду качения и скрипа кресла товарища.

– И не перестанет раскалываться! – говорил Толик, – Мозг от алкоголя первым гибнет. Пора уже, Славка, завязывать. Думаешь, ты вечный? Хватит! Займись собой, наконец! Вот глянь на меня – дашь мне 54?

– Тебе, дорогой, что хочешь дам!

– Во-от! А всё потому, что йога! Голодаю раз в неделю, неделю в месяц, и месяц в год!

– А я трижды в день – до завтрака, обеда и ужина. Кстати, в «Пингвине» вчера были биточки пристойные!

Во двор, грохоча пустыми вёдрами из-под угля, въехала тачка, ведомая истопником Геннадием, тоже изрядно тронутым похмельем. Слава на шум приоткрыл глаз:

– Геныч, наконец-то! Где тебя носит? Не помнишь, когда «Пингвин» стартует?

Гена не ответил. Ответил Толик:

– Это всякий ребёнок знает. В девять ровно! Или девять-тридцать…

– Идите на хуй, – сказал Гена, – просил же, про водку ни слова!

Ухнули железные ворота, и на подворье вбежал завхоз. Он раскрыл дерматиновую папочку и изготовился к записи:

– Гена, сколько ты гвоздей брал на прошлой неделе?

– Ты в своём уме, Феликс Абрамыч?

– Я про гвозди…!

– На кой мне в котельной гвозди, рожа твоя воровская?!

– Ладно! Пять килограмм. На – распишись!

Гена показал оба средних пальца. Абрамыч расписался сам и с надеждой осмотрелся. Во дворе было пусто. Славка с Толиком, как не состоящие в штате, дохода не сулили. И потому ворота ухнули вторично, сократив квартет до грозящего опасными последствиями трио.

– Гена, так ты с нами?

– Если с понедельника считать, так это пятый день подряд будет!

– Ты хотел отдохнуть перед выходными?

– Просто пить не хочу!

– Странный ты, Гена, до невозможности. Где, скажи, логика: вчера хотел, а сегодня нет?

Гена собрал лицо в подобие сфинктера, отвёл правую ногу чуть в сторону и продёрнул ею, как бы вытряхивая раскалённый уголёк из штанины. «У-у-у, блядище!» – прошипел он, что в традициях местной системы коммуникаций означало полное согласие и шаг к примирению. Вообще, Гена не умел обижаться. Ни на кого, и ни на что. Даже на судебную ошибку, скинувшую когда-то его инженерный гений в угольную пыль театральной котельной.

Ровно в девять часов и одну минуту дверь самого гнусного на побережье шалмана с пристойными биточками распахнулась, и в его интерьер вписалась отвергающая любую святость троица.

Три тарелки, как три снятых нимба, окружали литровую бутылку «Перцовки».

«Ну? – Слава придвинул к Гене стакан. – По половинке?» Гену скрутило от мгновенно накатившей тошноты, и он вытряхнул второй уголёк: «Куда столько?! Па-а-а полной давай!» Чокнулись молча. Выдохнули. Но входил напиток непросто, и официантка за барной стойкой сочувственно перекрестила вышитого на своём фартуке пингвинчика. Непьющий Толик тоже, припомнив что-то из «Шива-самхиты», сделал из пальцев козырёк на лбу и, чтоб не взблевнуть вместе с Генкой, уставился на снедь: «Биточки мне называется!» – «Чё там кому не нравится?» – крикнула официантка. Слава изобразил над головой рукопожатие: «Н-н-надюша!» Гена пил в муках. Потом с минуту выжидал приход. Потом, катнув биток в подливке, сказал:

– Директор – сука…

– Известное дело! – поддержал Слава нарождающийся дух свободы.

– Директор, говорю, сука, повышение предлагает. И не знаю, прям!

– Соглашайся, – сказал Толик. – Может, и пить перестанешь. Старший истопник… Это

обязывает!

– В осветители зовёт. Художником по свету!

– Лампочки пиздить? – огорчился Слава.

В зал вошла серьёзная дама лет пятидесяти в сопровождении красавца рысака трёхлетки. Расположились в углу. Официантка поплыла служить. «Пошэму шразу лампошки? – Гена пережёвывал буквы вместе с липким биточком. – Там штолько вшего ешть!» Толик отгрёб Гене немного гарнира из своей тарелки: «У меня на кухне, как раз, перегорела!» – «На кой хрен тебе на кухне? – пресёк подкуп Слава. – Не жрёшь же годами?» Толик смолчал, но достал из сумки книжку «Бхагавад-гита, как она есть» и, прикрыв пальцем мягкий знак в названии, явил высокому собранию: «Вот! Не жру я ему!»

Теперь смолчал Слава. Он хранил пиетет к печатному слову ещё со студенческой поры. Тогда Славин дядя, опрометчиво навсегда отъехав за океан, доверил продажу квартиры племяннику. Выправленная на его имя генеральная доверенность блистала восхитительным кириллическим «таймсом» и дала возможность продать московские хоромы трижды, и разным покупателям.

«Было время!» – сказал Слава в эмпиреи. Выпили ещё по стакану. Потом ещё. Обсудили Генкины перспективы в свете последних сценографических трендов. Получалось неплохо, только пятый осветительный штанкет на сцене, оказывается, заклинило ещё с лета. Но Гена пообещал добиваться ремонта сразу по вступлении в должность. Толик растрогался и истребовал водки себе тоже. Слава поддержал: «Спеклась, упанишада? Так и быть – вкрутишь ей лампочку, Геныч!»

Вторую «Перцовку» разливали уже на троих. Толик сразу просел и увлажнил глаза: «Любви, братцы, не хватает! Любви и Света!» Выпили снова. Из угла зала послышался всплеск бьющегося стекла и призывы рысака к логике: «Пойми же, Марго! Разные мы с тобой! Раз-ны-е!» Конезаводчица зарыдала, а вышитого пингвинчика вторично осенили крестным знамением и повели сметать осколки.

– Не плачь, Толя. Придёт любовь!

– О, о чём ты?! – взвыл Толик, повергая пингвинчика в полное отчаяние.

– А что? Вон глянь, каких Марго на волю отпускают! Подсушишь её по своей технологии, и

пользуйся!

– Мир, Славик, во мрак и злобу погружается! Вот что! – раскручивал истерику Толик.

– Нет! Мир тебя любит! Даже не смотря на твои тибетские заёбы!

– Не любит!

– Любит! Гена, любит Мир Анатолия или нет?

Гена встрепенулся, подровнял шаткую голову и вознёс указательный палец: «И синих фильтров на рампе добавить, а то красным заливает…» – «Это кровью заливает!» – заорал Толик, цепляя кулаком тарелку. Два биточка хлюпнулись на пол и оросились клюквенным морсом из опрокинутого графина. Официантка выронила совок: «Слава, всё! Допили? Выметайтесь к херам! Сколько можно?!» – «Щас я тебе всё докажу про любовь! – сказал Слава Толику, вставая из-за стола и увлекая за собой побратимов. – Уходим, Надюша! Запиши всё на меня!»

Покидали заведение под соло Марго: «Нет, мой дорогой! Взял вдовой – будь добр, вдовой и оставь!» В ответ рысак лишь выломал зуб у пластиковой вилки.

«Щас докажу! – повторил угрозу Слава уже на свежем воздухе. – Пошли!»

Строй тяжелеющим шагом потянулся на базу. За полтора часа нахождения человека в пингвиньем чреве может измениться не только внешний, но и внутренний мир. Вместе с солнышком, доевшим остатки утренних туч, проявились два чисто южных феномена – «тёплая прохлада» и тотальное погружение Геннадия в икоту. А она установилась глубокой и правилам диалога не удовлетворяла. То есть на уровне осознанных реакций исключала диалог полностью. Тонус Анатолия был таким же и звался медитацией, поэтому Слава начал в одиночестве: «Чтоб увидеть кто и как любит Толика, он должен умереть!» Толика и Гену вышатнуло из строя. «А чего вы удивляетесь? – сказал Слава, – Формы любви многообразны. От воркования до смертоубийства. Вот Марго, наверняка, выгрызает сейчас сердце у своего питомца. И Всевышний позволяет это, чтоб явить ей истинность чувств! Стерпит смерть любимого, значит, не было любви, а удавится следом или в схиму уйдёт – была! И с Анатолием мы поступим так же!»

Детали плана сокрыл от Города и Мира шум проползающего трамвая. А уже через час немноголюдная скорбная группа вышла из ворот хозяйственного двора городского театра. Под водительством Славы и Гены двигалась угольная тачка с накрытым холстиной Толиком. Его босые, охристо-голубого цвета ноги тряслись над тротуаром.

– Не дёргай руками, к набережной сворачиваем! Люди кругом!

– Ну тебя на хуй, Слава. Чешется всё! – отозвалось из-под холстины.

Из ниоткуда появился дальтоник Юра, в прошлом театральный шофёр. Коллизия с цвето-восприятием и правилами дорожного движения разрешилась для Юры недавно, когда на обвинение в езде на красный свет он пояснил инспектору, что ничего не нарушал, так как на светофоре горел нижний. С тех пор Юра служит билетёром.

– Что это у вас? – спросил он.

– Это Толик, – сказал Слава, – плохо всё!

– Плохо – это хорошо!

– Ты думаешь?

– Плохо, значит, не совсем-совсем плохо! Как там, кстати, в «Пингвине» с биточками обстоит?

– Шик-ик-карно! – икнул Гена.

Юру объехали и двинулись дальше. Через пару метров наткнулись на директора.

Гена тут же начал обрисовывать жестами ситуацию с синими фильтрами, но внимание директора сосредоточилось на охристо-голубом:

– Это что?

– Толик-ик!

– В каком смысле?

– Теперь уже в переносном, – сказал Слава.

Директор взял Гену за пуговку:

– Так, голубчик! Тачку потом вернёшь, и дуй на склад. Лампочки пришли! Я – на совещание!

Сказал и исчез. Из-под холстины прогудело:

– Уже одиннадцать. В «Пингвин» пошёл, сволочь. Его время!

Секундой раньше на набережной грянул мудрёной композицией театральный духовой оркестр. Гена воодушевлённо вытряхнул из штанины сразу несколько угольков.

«Согласен, – сказал Слава, – эти Толика не могут не любить. Сколько выжрано вместе!»

Все двести метров до предполагаемого кладезя любви шли молча. Гена обвис на рукояти тачки, а Слава, щурясь от солнечных зайчиков, вспоминал такие же на объективе своего «Никона» лет, эдак, пятнадцать назад. Курортники клевали на диковинный по тем временам аппарат, выстраиваясь в очередь. Оплата взималась на месте, а карточки обещались через сутки. Подозрений в том, что «Никон» был даже без фотоплёнки, не возникало ни у кого. Зато возник, срезая сладкие воспоминания, Абрамыч: «Пацаны, директора не видели?» Слава осадил тачку: «Откуда вы все берётесь?» – «Отовсюду! Гена, а ты уже – всё? Икаешь?» Гена попробовал сфокусировать голову, но та противилась и каскадами ниспадала на грудь.

– А это у вас что? – кивнул Абрамыч на холстину.

– А это у нас Толик умер!

– Доголодался полоумный? Ладно, я – на совещание!

И уже набегу:

– Генка, не забудь – за лампочками!

Несокрушимая Теория Любви безобразно кренилась и теряла у адептов доверие.

– Всё, я встаю! Ну его к ебеням! – ожила холстина.

– Лежи! Нашёл кому довериться! Феликс Абрамыч способен любить только портвейн!

Толик, густо почесавшись, затих. До раскатов оркестровой меди оставалось рукой подать, и тачка уверенно тронулась, приводя в хаос Генкино тело. Здесь, дабы подготовиться к сложному эстетическому выверту, следует отступить от хронологии повествования минут на тридцать в прошлое. В глазах оркестрантов оно тогда являлось безоблачным настоящим, но скрывало трагичное будущее, ибо все они, за исключением дирижёра, лыка уже не вязали. Первые три вещи отыграли на одном издыхании, и разбрелись по ближним кустам на перерыв. К четвёртой выходили долго. Молодой трубач героическим личным примером поднимал отряд к пюпитрам, и это удалось с малой оговоркой: герой вышел не на свои ноты. И, соответственно, не он один. И когда дирижёр заработал руками, то валторна, труба и геликон подёрнулись от увиденного, но, не придя в сознание, резанули по писаному. Оркестр лабал вдохновенно. Публика живо прирастала количеством, а дезертировавший дирижёр самоуничтожался за раскидистой туей.

Вот сюда и катила угольная тачка. Слава понимал, что музыка, настолько опередившая время, может воскресить Толика до неузнаваемости, и тормознул на безопасном расстоянии – возле торгующих семечками бабулек. Завидя труп, те перекрестились и запричитали:

– Ребятки, это кто ж его так?

– А так! – пояснил Слава. – Жизнь ведь она настолько иногда, что и сиди-думай потом, куда оно всё и почём!

– Ну, так-то оно конечно! – согласились старушки. – А куда ж вы его теперь?

– Да в море – куда! Хоронить дорого…

– Царица небесная! Отпеть бы сперва!

Подъехала патрульная машина. Бабушки заёрзали и запоправляли платочки. На тротуар ступил блюститель, подровнял фуражку, ссыпал в карман два стакана семечек и уставился на Толиковы ноги, лузгая и сплёвывая себе на китель:

– Натюрморт, однако!

– Воистину морт! – сказал Слава.

– Нехорошо, мамаши! Чтоб завтра же с незаконной торговлей было покончено! Понятно?

– Понятно, Феденька, понятно! – спели бабульки.

Феденька уехал. Сразу смолк и оркестр из будущего. Убаюканный множественными жёсткими соприкосновениями затылка с металлическим листом Толик спал. Он не услышал ни траурного «Шопена» в свою честь, исполненного ещё держащимся на ногах барабанщиком; ни яркой речи, произнесённой Славкой; ни скандала, учинённого толпой отдыхающих в адрес «дебильных городских властей, орущих в курортной зоне похоронную музыку». Короче, солнце было уже далеко не в зените, а Теория Любви подтверждений ещё не получила. Было решено представить тело ближайшему кругу.

В колодец общего двора, где обитал Толик, въехали под аккомпанемент «Естэдей», льющийся из окна второго этажа. Оттуда же торчал битломан дед Ваня. Он торчал оттуда в любую погоду и круглогодично, потому что окно кухонное, а перегонка дрожжевого сусла не прекращалась никогда.

– О! Здоров, Славка! Генка, и тебя сто лет…! Что привезли?

– Толика!

– Толика дома нет!

– Мы в курсе!

– А чего привезли-то?

– Толика и привезли, говорю!

– Ёооб…! Погоди, Славка, я – за очками!

Дед Ваня вернулся с полевым биноклем и через полминуты визуального контакта спросил:

– А чего это с ним?

– Уже ничего.

– И куда вы его?»

– Домой. Куда ж ещё?

– Я тебе дам – домой! Завоняется мертвяк, дыши потом… Везите его к хуям отсюда!

Из соседнего окна высунулась мадам Шапиро в переднике поверх лифчика:

– Шо, правда – умер? Фима, иди быстро! Тут тако-э!

По всему колодцу задребезжали старые оконные рамы. Самых восторженных зрителей живьём собралось общим числом пять. Остальные смотрели через стекло.

«Господа! – сказал Слава. – Кто сколько может…, в последний путь…!»

Горечь слов подслащивал далёкий трамвайный перезвон и голубиное урчание. Зрители растворились. Остался один дед Ваня и вечнозелёный Маккартни: «Всё, Слава, нехер тут! Он мне сам ещё должен. Ехай давай, ехай!»

И уехали, конечно. Солнце опять зашторилось тучами; стало ветрено, холодно и как-то сумеречно. Слава сидел у церковного забора на краешке тачки со спящим Толиком и примкнувшим к нему Геной, и трезвел. Больше идти было некуда. К друзьям Толика? Так вот они – все рядом. Родственники? О них он никогда не говорил. А с женщинами у него не ладилось, да он и сам не хотел; не отпускала погибшая много лет назад семья. От той дорожной аварии Толику осталась пенсия по инвалидности; загубленная карьера морского офицера; и единственная страсть – старинные открытки да антикварные безделушки.

Слава шлёпнул оба тела: «Добавить пора, холодно!» Гена заворочался: «Мать моя…! Сколько щас? Проебали – за лампочками…?» – «Буди этого, Геныч! Я – отлить!» Пустынная улица и остатки хмеля давали особо не церемониться, и Слава остановился у ближайшего дерева. Асфальт под кроной был в поблекших чернильных пятнах ещё от июльской шелковицы. Вспомнился её вкус, и стало неловко. Пришлось отойти. «Слава! Толя умер!!! – взорвался за спиной Генкин вопль. – Сла-ва!!!»

Крик напугал ворону на мусорном баке. Она отлетела подальше и вспрыгнула на парапет. Отсюда идеально просматривался источник опасности. О, это было сильное зрелище!  Два человека спасали третьего. Шумно. Суетливо. Потом появилась белая рычащая гора с мигающими огнями сверху, и суетящихся стало больше. Ворона, низко пригнув голову, наблюдала за происходящим. «Забавные существа! – что-то наподобие этого подумала она. – Сколько ни смотрю, не перестаю удивляться!» Да, сильное зрелище. Редкое. Но времени дожидаться развязки не оставалось, нужно было успеть отыскать что-нибудь съестное до того, как усилится ветер и начнётся шторм. А он начнётся. Она это точно знала. И улетела. А скоро и первая тяжёлая волна, рассыпаясь брызгами, ударила в волнорез.

Джек-пот

Семён Шулимович Альтман, инициалы которого испаскудили всю его жизнь в советском прошлом, сидел на кухне съёмной квартиры в Хайфе, покрываясь дрожью и не понимая, что делать с настоящим. Два сильнейших чувства раскалывали Семёна: либидо, материализовавшееся в болезненную эрекцию, и полученное пятью минутами ранее известие о выигрыше кучи денег в лотерею. Зависимость эрекции от выигрыша виделась Семёну спорной, но отследить обратную связь не получалось. Он путался в логических конструкциях и панических приливах, отчего злился и метался по кухне.

Унять разброд мыслей так и не вышло. Сеня забрался с ногами на табуретку, обхватил колени и, глядя в них же, им же и говорил: «Двадцать восемь миллионов шекелей! Вы понимаете – двадцать восемь! Кретины! Что вы можете понимать, любимые мои?» Дотянуться губами мешал живот, и Семён зацеловывал перед коленками воздух, которого скоро перестало хватать. Лобызание чресл сменилось трагичной гримасой: «Шекелей! Почему не долларов? Почему везёт всегда кому-то, но не нормальному человеку? Сволочи!»

Эрекция немного смягчала досаду, и Семён Шулимович, мастер спорта по шашкам, рефлекторно откликался привычными движениями среднего пальца по бугорку на трусах: «У Фиры, сука, будет разрыв сердца! И пусть ей будет! Она думала, что дать Сене Альтману – это ниже её достоинства! Достоинство у неё! Двадцать, сука, восемь, сука, миллионов, блядь, шекелей! Ты поняла, манда толстожопая?!»

Сеню уже не просто трясло, а сотрясало. Он открыл холодильник и закурил. «Машину – только «БМВ»! Нет, «Бентли»! Хотя выпендриваться сильно нельзя, хотя почему нельзя – мы в Израиле, хотя и в Израиле…! У-у-у, чёрт! Ладно, потом – с машиной. Дом! Вилла! И не в Израиле! Где-нибудь, э-э-э… Ну, где-нибудь! И чтоб бассейн, мрамор, все дела… И Фира такая заходит, и – бабах! – разрыв сердца!»

Сеня шарил взглядом по холодильнику, дробно приседая. И вдруг замер. Это было не догадкой о том, что эрекция обусловлена желанием в туалет. Хотя и это тоже. В глазах полыхали кровью буквы: «На-ло-ги!»

Семён об остатки свиного рулета в холодильнике погасил сигарету, закрыл дверцу, и, вернувшись на табурет, опять закурил: «И сколько ж останется? Половина? Сволочи! Там пили кровь, и продолжают здесь! Двадцать восемь пополам… На ровном месте! С ума сойти!» Он делал затяжку за затяжкой, уперев голову в кулак, как над шашечной доской: «Да и хрен с ним! Как будто для Фиры не хватит и четырнадцати! Правда, тогда уже точно – не «Бентли»!» Какая-никакая определённость с колёсным транспортом немного Семёна успокоила. Он подумал, как будет завтра добираться до Тель-Авива за выигрышем. Поезд проходит мимо его завода… К чёрту поезд! Такси! В гжельской росписи фарфоровой рыбке – заначка, три тонны шекелей! Уж как-нибудь хватит на приодеться попижонистей и подкатить к семи утра на проходную, чтоб плюнуть под ноги мудаку Шаю! А пацаны такие: «Сеня! Ты чего на такси?» А ты им: «Да я – мимо, попрощаться. Самолёт завтра!»

– Куда?!

– США, – оттягивая звуки, скажет Семён. – Ну, пока, что ли?

– В лото выиграл?! – отвиснут десятки челюстей.

– Голова у человека не для в лото играть!

И укатит, чувствуя затылком, как валятся на асфальт тушки расстрелянных собственной завистью бывших коллег.

По пути заскочит к мудаку Мише с его левыми имплантатами. Тот, конечно, скажет: «Сеня, шо, опьять болит? Не видумавай уже, заради бога!» Сеня ничего не ответит. Сеня гордо смолчит и посмотрит со своих высот куда-то сквозь Мишу. И даже под ноги не плюнет, а поедет дальше. К мудаку Гришке. Да чёрт с ним, с Гришкой! Сразу к конченному мудаку Славику. А потом… Но знакомых с однородными характеристиками набиралось изрядно, и можно было опоздать в Тель-Авив.

Семён повытряхивал мелкие мысли и запрыгнул в уборную, не закрыв за собой. Мочиться дома при открытых дверях он привык давно, ещё до развода. Незапертая дверь символизировала свободу и была хоть каким-то ответом тёще на все её гадости. К тому же жена Софа работала в урологии медсестрой, и это гармонизировало отношения, которые, по мере увеличения Софы в объёме, убивали Сенину сексуальную мотивацию. Как человек тактичный, Семён об этом молчал. Софа же требовала регулярной активности, утешая слабеющего супруга: «По сравнению с тем, что я вижу на работе, ты – Потёмкин!» Софа, таки, приближалась к размерам Екатерины, но пребывала ещё и в тени своей девичей фамилии – Эйзенштейн. Поэтому сентенция «ты – Потёмкин!» звучала с другим подтекстом! И Сеня, более чем сдержанно относящийся к немому кино, подал на развод. Тёща сказала перед уходом «Поц!» и подарила ту самую фарфоровую рыбку. Старая звезда виртуозно владела последним словом: рыбка могла стоять только вертикально, на хвосте. Семён оскорбление проглотил.

«О чём я думаю?! – сказал вслух Сеня, сливая воду. – Новая жизнь! Я верну Ханне Марковне её рыбку со ста тысячами долларов в клюве! И пусть уже, падла, остановится на своих восьмидесяти шести! Нашла поца! А её доченька будет смазывать катетеры слезами, а не вазелином, когда поймёт, что достаточно было просто меньше жрать! Бог, таки, есть, что дал Семёну Альтману за все страдания!»

Сеня даже побежал в комнату, вытащил из шкафа кипу и надел её: «Всё! Ближайший шабат – в синагоге! Ну, и занести немножко в благодарность. Но немножко! А немножко – это сколько, чтоб не засветиться? Этим только покажи! Фрезеровщик на «Пежо» без гидроусилителя заносит в синагогу! Ага!»

Семён сорвал кипу и закусил костяшки пальцев: «А тащить завтра как? Четырнадцать лимонов – в чём?! Взять парочку, остальное – на счёт! Нет! Четыре взять, а остальное… Сколько это, вообще?! В пачке – сто двух-сотенных листов. Пачка – сантиметр. Десять сантиметров – двести тонн! Сколько это на глаз – десять сантиметров? Где линейка?! Рыбка гжельская есть, сука, а линейки нет!»

К чему привязаться Сеня не видел. Телевизор в дюймах… Спичек даже нет.

«Хер!!! – взорвалось в мозгу. – Четырнадцать сантиметров! Ну, хорошо – тринадцать. Туда-сюда сантиметр… Хотя это двадцать тысяч. Три месяца у станка!»

Семён скинул трусы и метнулся к зеркалу, потому что живот и всё такое. Зеркало в душевой – только для побриться, и вмуровано в кафель. Притащил стул. Привстал ещё на носочки… Теперь как-то довести до искомого размера! Роскошный Фирочкин зад представлялся с трудом и помог, максимум, тысяч на двести двадцать. Автоматически, в поисках лучшего ракурса, Семён повернулся к вентиляционной фрамуге. С балкона верхнего этажа дома напротив пялилась какая-то мадам и махала ручкой.

До того, как подломился стул, Сеня успел отметить, что в бакалее встречал её всегда без очков. А тут – на тебе! Очнулся Семён на диване, с забинтованной головой и в окружении трёх парамедиков. Через их головы заглядывал полицейский.

– Ну, вот и хорошо! – сказала девушка-врач. – Тебя не тошнит?

– Нет.

– Что-то ещё беспокоит?

– Нет.

– У тебя чуткие соседи. Скажи спасибо!

– Скажу.

– Зачем ты, вообще, туда полез? У тебя что, нет порно-каналов?

– Я только хотел…

– Нельзя уже в таком возрасте падать!

Когда все ушли, входную дверь с выломанным замком Семён подпёр стулом, предварительно поблагодарив восторженную толпу чутких соседей. Слава окутывала героя королевской мантией, и трусы надевать он уже не стал: «Хрен с вами! Завтра я буду в «Хилтоне» с пятью тёлками на каждой руке, а вы – таращиться в мою душевую!»

На улице хорошо потемнело и потянуло свежестью. Семён закурил, вышел на балкон и увидел машущую ручкой мадам из бакалеи. В нескольких окнах тоже помахали.

Интересно, а четырнадцати лимонов хватит, чтоб уединиться наглухо? Сладость одиночества со скромными выходами тайного миллионера в Свет наглаживали воображение. И чтоб никого! Чтоб вилла на безлюдном мысе, океан, луна, официант весь в белом в отдалении, а напротив чтоб Она с грудью сквозь шаль, и льдинки похрустывают в бокале…

Захотелось есть. Семён выпустил окурок, проводил его взглядом и пошёл на кухню. Кроме пепельницы из свиного рулета, была банка хумуса, кефир, половинка помидора. Никакого шампанского в серебряных ведёрках, блестящих кастрюлек и слепящих скатертей! Ладно, пару дней подождут! Позавчера у тёти Бэлы ел запечённый мушт, так это откусить все пальцы, если б ни семьи племянников и абсолютно конченный мудак дядя Боря – с тремя четвертями протезированного организма, а метёт даже без отдышки! Кормить родственников в таких количествах, а?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.