# Превышение полномочий

Иван Погонин

Зимой 1889 года в Петербурге происходит убийство генеральши Штрундман и её горничной. Подозрение падает на лакея, но сыщик Мечислав Кунцевич благодаря обнаруженной в квартире шляпной коробке выходит на предполагаемых убийц. Соучастницей вполне может быть и девушка, в которую Кунцевич влюблен. Поведение этой хорошенькой продавщицы шляпного магазина вызывает много подозрений. А когда в ходе следствия сыщик выясняет, что преступники, убившие генеральшу, совершили ещё одно убийство – актрисы Марсельской, ему приходится всерьез присмотреться к девушке, вскружившей голову.

© Погонин И., 2018

© Оформление. ООО ""Издательство ""Эксмо"", 2018"

* * *

16 ноября 1934 года в одном из ресторанчиков в 15-м округе Парижа собралась небольшая компания. Отмечали юбилей – сидевший во главе стола мужчина праздновал семидесятилетие. Говорили на русском. Часа через два после начала банкета компания, как это обычно и бывает, распалась на отдельные группки, которые не обращали друг на друга никакого внимания. К оставшемуся в одиночестве юбиляру, задумчиво ковырявшему вилкой в тарелке, подсела женщина лет тридцати.

– Выпьем, Мечислав Николаевич? – предложила она новорожденному.

Тот молча наполнил бокал дамы красным вином, себе плеснул несколько капель коньяку. Выпили.

– Что же это вы загрустили? – спросила женщина.

– Загрустил. А чему радоваться-то, Нина Николаевна? В моем возрасте юбилеи ничего, кроме тоски и грусти, не вызывают.

– Ну, не грустите. Коль вы станете грустить, так и я начну. Вы ведь этого не хотите?

– Нет, конечно, – взбодрился юбиляр. – Прошу прощения, мадам.

– А чтобы не грустить, вспомните что-нибудь веселенькое, вспомните и мне расскажите.

– Веселенькое?

– Ну да. Или не веселенькое, но интересное. Ведь на вашей прежней службе интересного было предостаточно. Кстати, помнится, лет пять тому вы мне обещали рассказать про вашу службу. Обещали, но так до сих пор ничего и не рассказали.

– Я? Обещал? Не припомню-с.

– Мечислав Николаевич! – Женщина погрозила Кунцевичу пальчиком. – Ух, Мечислав Николаевич! Все вы прекрасно помните.

Старик опустил голову и уставился в пол. Постепенно шум компании становился все тише и тише, а потом исчез вовсе. Кунцевич поднял голову и увидел, что сидит не в парижском ресторане, а в петербургском трактире, что ему не семьдесят, а только двадцать пять, но он все равно грустит…

## Часть первая

### Глава 1

Вольнонаемный писец Экспедиции заготовления государственных бумаг[1] Кунцевич сидел на чистой половине второразрядного трактира на набережной Фонтанки, пил третью кружку пива, хмелел и грустил.

«Лето, все порядочные люди на дачи уехали. Теперь небось коньяк пьют и осетриной закусывают. А вечером танцы устроят или спектакль любительский. Или просто чаевничать станут на балконе под трель соловья. А я? Вот сейчас пиво допью, и придется на жару выползать. Завтра воскресенье, а из-за безденежья податься некуда. Или дома целый день сиднем сидеть, или по улицам без цели шляться. Черт бы все это побрал!»

– Кунцевич! Мечислав! Сколько лет, сколько зим!

Громкое приветствие сопровождалось сильным хлопком по плечу, от которого Кунцевич чуть не подавился пивом.

Мечислав оглянулся. Рядом с ним стоял высокий молодой человек, в котором он с трудом узнал Митю Быкова – сына мелочного лавочника с Надеждинской. Семья Кунцевича раньше квартировала в доме 20 по этой улице и имела у Митиного отца небольшой кредит. Кунцевич и Быков в детстве приятельствовали, но фамильярное обращение купеческого сынка все равно потомственного дворянина несколько покоробило.

– Митя? Здравствуй.

– Чтой-то ты брат не весел? Или не рад нашей встрече? Да и выглядишь, честно сказать, плохо. Бледен, худ, одни усы остались!

– Ну отчего же, я рад… весьма рад. А веселиться мне, Митя, нет никакой причины…

– Я сейчас подойду! – крикнул Быков компании мужчин, направлявшихся в отдельный кабинет трактира, и вновь повернулся к Кунцевичу:

– Так почему у тебя нет никакой причины веселиться?

Хмельного писца потянуло на откровенность:

– Да потому что, Митя, жалованье у меня всего тридцать рублей. А на эти деньги есть, и пить надо, и за квартиру заплатить, и за самовар. А у меня еще и сестра младшая на содержании. В общем, не до веселья. Да и служба моя мне не нравится. Я здесь рядом, в Экспедиции служу, в бухгалтерии. Дебет-кредит, сальдо-баланс, одни сплошные цифры, с утра до вечера, с утра до вечера, хоть волком вой. А не уйдешь никуда, поди, найди сейчас хорошее место! Да и сестра…

– Ну, по поводу службы я тебе, пожалуй, что и помогу. Тебе двадцать пять уже исполнилось?

– В ноябре будет.

– В ноябре? Плоховато конечно, но я думаю, на это глаза закроют. Давай, брат, к нам в сыскное. У нас как раз вакансия открылась – сразу двоих надзирателей в арестантские роты отправили.

– В сыскное? В полицию? Спасибо, конечно, Митя, но…

– Что но?

– Я как-то не очень себя представляю в полицейском мундире.

– Так ты мундир и не будешь носить. Мы, брат, мундиров не носим. Видел, с кем я в трактир пришел? Все мои сослуживцы, и все без мундиров. Мы скрытно работаем, никто не должен знать до поры до времени, что мы из сыскной. А ты говоришь мундир! Смотри: жалованье – пятьдесят целковых в месяц, еще и на сыскные расходы денег дают. А иной раз и от обывателей наградные перепадают. Мы как раз по этому поводу здесь и собрались – Денисову градоначальник разрешил сто рублей принять от одного купца, за отыскание уворованного имущества, вот Денисов и угощает.

– Сто рублей! Это надо же! И часто вы такие суммы получаете?

– Врать не буду, не часто, но случается. Впрочем, ты ведь человек не посторонний, скрываться от тебя не буду: кой-какие доходишки и помимо этого имеем.

– А что делать-то надо за такие деньги?

– Как что? Воров и убийц ловить, украденное искать и обывателям возвращать.

– Так не умею я этого. Не учился.

– А у нас никто не учился, полицейских школ-то не завели пока. Научишься во время службы.

– А возьмут меня? Я же по полиции никогда не служил, я бухгалтер.

– А почему не возьмут? Возьмут! У нас кого только нет. Вот, например, Денисов – он до сыска в цирке служил. Дикого человека изображал. – Быков усмехнулся: – Если честно, то и изображать не особо нужно было, он и впрямь дикий…

– А опасная ли служба? – спросил Кунцевич и тут же спохватился: – Нет, ты не подумай, я не боюсь, но знать хотелось бы.

– Я пять лет служу и ни разу револьвер из кармана не доставал. Бывает, конечно, начинают некоторые бузить. Ну отпустишь такому зуботычину, он и прекратит. Но это редко, народ-то у нас начальство уважает, почти всегда одного доброго слова достаточно, чтобы люди тебя послушались. Так ты как?

– Пожалуй, попытаюсь. Постой, а эти двое, на чьи вакансии ты меня сватаешь, за что в арестантские роты попали?

– Да дураки потому что, забудь, не забивай голову. В общем, если надумал, приходи завтра к десяти часам в Казанскую часть. Дежурному скажешь, что к начальнику сыскной, на службу проситься, он тебя проведет. А я за тебя словечко замолвлю, я у начальства на хорошем счету, Иван Александрович меня послушает. Ну ладно, я пойду, а то они, черти, без меня все выпьют. Извини, что не зову в компанию, не я сегодня угощаю. Вот начнешь служить, тогда вместе и погуляем. Давай, завтра приходи обязательно!

– Так завтра день-то неприсутственный!

– У нас, брат, каждый день присутственный, приходи смело.

### Глава 2

9 июля 1889 года Мечислав Николаевич Кунцевич перешел Екатерининский канал по Львиному мостику и направился к зданию на Офицерской, 28, где размещалось Управление столичной сыскной полиции.

В приемной начальника уже сидело несколько человек. Супружеская пара средних лет: она беспрерывно плакала, он гладил ее по руке; какая-то размалеванная девица; дама лет пятидесяти и немолодой чиновник в полицейском кафтане без погон.

Дежурный поинтересовался у Кунцевича целью визита и, узнав ее, с интересом и, как показалось, жалостью посмотрел на него.

В очереди кандидат на место просидел минут сорок. Наконец его позвали в кабинет.

Взгляд начальника сыскного отделения – сорокапятилетнего плотного мужчины с николаевскими бакенбардами – был точно таким же, как у дежурного чиновника.

– Дежурный мне доложил о цели вашего визита. Да, у нас сейчас есть вакансии, но на службу мы не всякого принимаем. Вы дворянин?

– Да-с, потомственный. Сын статского советника.

– По какому ведомству батюшка служит?

– Служил по медицинской части, по военному ведомству.

– В отставке?

– Надеюсь, что в раю.

– Прошу прощения… Где учились, где ранее трудились?

– Вышел из пятого класса гимназии, служил писцом в губернском казначействе в Могилеве, потом в конторе Московско-Брестской железной дороги, сейчас – в Экспедиции заготовления государственных бумаг, в бухгалтерии.

– И чего же вас из бухгалтерии в сыскную потянуло?

– Не буду скрывать, прежде всего обстоятельства материального характера-с. У вас, говорят, жалованье больше.

– То, что не юлите, это хорошо. А то, знаете ли, придет какой-нибудь молодец и заявляет, что хочет защищать обывателей от разных мазуриков, не щадя живота своего, и служить готов даром, из одной любви к человечеству. Возьмешь такого на службу – глядишь, через месяц, много другой, бумаги приходится писать на имя градоначальника о том, почему этого молодца на каторгу отправлять не надо, а следует ограничиться одним только увольнением без прошения. Кхм. Что умеете?

– …Да я все больше по бухгалтерии… Английский язык знаю!

– Английский? Английский – это хорошо, его мало кто знает, но на нашей службе это вряд ли пригодится. Зачем нам в Питере английский? Но образованные люди мне нужны, а то у меня половина служащих слово «зеленый» через два ять пишут. С условиями службы знакомы?

– Весьма поверхностно.

– В присутствие должны являться каждый день, в том числе и в праздники, поутру, к десяти часам. Я определю вас в центральный район, поэтому вашим ближайшим начальством будет чиновник для поручений коллежский секретарь Жеребцов. Он в некотором роде наша знаменитость, пользуется славою Лекока. Я поручаю ему дознания по самым важным и запутанным делам. Поэтому под его началом вы многому научитесь, если, конечно, проявите старание. Присутствие длится до трех часов пополудни, потом обед, в семь с половиной – опять на службу, ну а заканчиваем мы – как Бог даст. Получка жалованья первого числа, жалованье у вас будет по низшему окладу, шестьсот рублей в год. Ну а дальше – как себя покажете. В понедельник принесете выпись о рождении и крещении, аттестат из гимназии, ну и аттестат с прежнего места. Вы там по вольному найму?

– Точно так-с.

– Тогда можете прошение об увольнении писать. Вы мне подходите. Вопросы есть?

– Да. Револьвер мне дадут?

– Кхм. Я бы вам советовал самому его приобрести, казенные дрянь, случится, не дай Бог, стрелять – надежды на них никакой. Сходите в магазин Феттеля на Мариинский рынок, у него для полиции хорошие скидки, да и рассрочку он предоставит. Но это потом, как карточку полицейскую получите. Все, завтра жду вас с прошением и документами. Да! Не забудьте гербовый сбор оплатить.

На выходе Кунцевич столкнулся с Митей. На лице друга детства безо всякого труда можно было прочитать, что вчерашняя гулянка удалась на славу.

– Мечислав! Рад тебя видеть! Пришел, значит? Молодец. А я, брат, припоздал немного, дворник, сволочь, не разбудил вовремя. Понимаешь, сейчас меня уже его высокоблагородие не примет, да и показываться ему я в таком виде не хочу… Поэтому протекции тебе сегодня не составлю. Давай я завтра с начальством поговорю, а ты послезавтра приходи.

– Спасибо, я уже.

– Что уже?

– Уже был, говорил и вроде получил место.

– Очень прекрасно! Тогда с тебя причитается. Я через полчаса освобожусь, так ты жди меня в трактире Васильева, он рядом, по этой улице в тридцать шестом нумере. Позавтракаем, заодно и обмоем твое назначение.

– Меня еще не назначили.

– Брось! Если начальник место обещал, так тому и быть. Иди в трактир, требуй отдельный кабинет, скажи, Дмитрий Спиридонович просил, пусть приготовят, как я люблю.

Домой кандидат на полицейскую должность возвращался на извозчике, истратив последний двугривенный, – пешком боялся не дойти. Митя остался в трактире в компании мрачного типа, которого представил Тошей, и двух развеселых девиц, появившихся где-то через час после начала «завтрака». На уговоры продолжить Кунцевич не поддался, завтра ему надо было на службу, а туда он привык являться вовремя и со светлой головой. Дома он потребовал самовар, выпил три стакана крепкого чаю и завалился спать.


Через две недели к нему домой явился рассыльный и передал письмо с просьбой срочно явиться в сыскную. Оказывается, там поменялся начальник, и назначенный на место Виноградова Вощинин пожелал лично побеседовать с кандидатом. Результатом беседы новый начальник сыскной остался доволен, и в начале сентября в «Ведомостях градоначальства» появился приказ о зачислении Кунцевича на службу.

### Глава 3

В небольшом, всего две квадратных сажени, кабинете чиновника для поручений санкт-петербургской сыскной полиции Жеребцова было не протолкнуться – хозяин кабинета проводил утренний развод подчиненных. Несмотря на такую фамилию и гордое имя Аполлон, Жеребцов ни статью, ни красотой не отличался. Как и большинство чиновников, работавших в сыскной, он выслужился из самых низов, с должности вольнонаемного агента, знал сыск от и до, фанатично был предан делу и требовал такого же отношения от подчиненных. Он мог закрыть глаза на многое: на пьянку, на мздоимство (если оно, конечно, не переходило известных границ), но только не на равнодушное отношение к поручениям.

– Господа, позвольте вам представить новообращенного. Кунцевич Мечислав Николаевич с сегодняшнего дня назначен на должность полицейского надзирателя. Господа, прошу отнестись к новому члену нашего коллектива с тем искренним вниманием и добротой, с которым когда-то коллектив отнесся к каждому из вас. Научите его всему хорошему, что вы знаете. Теперь о делах наших грешных. Макаров, ты вчера ездил на кражу из дома генеральши Ермолаевой?

– Так точно-с.

– Что там?

– Работаем, ваше благородие, кой-какие кончики уже есть, я вам приватно доложу.

– Это хорошо, что есть кончики.

Выслушав отчет каждого из надзирателей и дав каждому урок на день, Жеребцов обратился к Кунцевичу:

– Мечислав Николаевич, вот вам первое задание. Вчера пристав второго Спасского участка Хоменко (скажу честно, его фамилию надобно писать через «а») прислал матерьялец. У крестьянина Панова в Апраксином дворе украли серебряные часы в пятнадцать рублей стоимости. Вы, конечно, спросите, при чем здесь сыскная? А я вам отвечу, что никакой другой пристав такую ерунду нам бы спихнуть не смог. Но Хоменко – статский советник и состоит при МВД! Такому отказать нельзя. Поэтому дознание от него в градоначальстве приняли и мне передали. А я – вам. Ищите часы, Мечислав Николаевич.

Через пять минут Кунцевич с отрешенным видом сидел в комнате надзирателей, уставившись в тощую папку с надписью: «Дело о краже часов у крестьянина Якова Панова».

В папке было всего четыре бумажки. Первая называлась «Протокол». Кунцевич углубился в чтение:

«1889 года, сентября месяца, третьего дня, в третьем часу ночи, явился ко мне, околоточному надзирателю 2-го участка Спасской части, губернскому секретарю Константину Данилову Трутневу, неизвестный для меня человек, который заявил, что сегодня он отдыхал у лавки, находящейся по Банковской линии Апраксина двора, и неизвестные сняли с него, спящего, часы серебряные, на цепочке, глухие, которые оценивает он в 15 рублей, а также похитили узелок с бельем.

На мои расспросы явившийся отвечал, что он крестьянин Псковской губернии Яков Иванов Панов, 25 лет, жительствует по улице Большая Садовая, дом нумер 101 один, в 10 квартире, служит на железной дороге кондуктором.

2 сентября встретился он со знакомым машинистом, который и пригласил его идти с ним выпить. Они выпили пива и водки, и от смешения их он совершенно опьянел. Он пошел домой, в руках у него была палка и узелок с бельем, ибо он ходил в баню. Но как только он вышел за порог трактира, расположенного по Чернышову переулку, нумер дома не знает, то почувствовал себя совершенно дурно, перешел улицу, подошел к стене закрытой уже лавки Апраксина двора, сел на землю и забылся. Прошло времени около часу. Он пришел в себя и пошел к дому. Дома его брат, Алексей Панов, спросил: «А часы твои где?». Тут он понял, что часы у него срезали. Ему это было очень досадно. В карманах у него все было цело, ничего не пропало. На своих часах он еще раньше сделал знак: перочинным ножом вырезал буквы Я. и П.

Протокол сей составлен на основании 307 статьи устава уголовного судопроизводства, причем вышепоименованному Панову было указано мною об законной ответственности за лживые доносы».

Далее стояли подписи: витиеватая, с множеством росчерков – губернского секретаря и корявая – кондуктора.

Еще в деле была жалоба Панова[2] и рапорт Трутнева о передаче дознания в сыскную, а также сопроводительное письмо с резолюциями градоначальника, Вощинина и Жеребцова.

Что делать со всем этим, Кунцевич решительно не знал. Пришлось искать Быкова.

Старший товарищ внимательно выслушал новоиспеченного сыщика, покусал ус и заявил:

– Да, брат, дело глухое. Накушался твой потерпевший до такой степени, что упал прямо у трактира. Ему еще повезло, что до исподнего не раздели, Апраксин двор место нехорошее. А те, кто часы слямзил, в этом же трактире их и продали, а деньги пропили. Ищи теперь свищи!

– Подожди. Если они их продали, то скорее всего трактирщику? Ведь народ в трактир идет не часы покупать, а на другое деньги тратить. А трактирщику сам Бог велел часы у посетителей на вино менять. Надобно расспросить трактирщика, узнать, кто ему часы продал, и…

– Так он тебе и сказал! Ты знаешь, что за покупку краденого статья в Уложении есть? Думаешь, охота трактирщику в арестном доме вшей кормить? Поэтому он тебе ничего не скажет, хотя такие часы покупает по пять раз на дню, я же говорю – Апраксин двор место нехорошее.

– Так как же быть?

– А никак. Ты человек образованный, четыре класса гимназии за плечами, красиво писать умеешь. Вот и напиши рапорт, как ты ноги топтал, часы разыскивая, сколько притонов обошел, сколько народу опросил, сколько ранее привлекавшихся за схожие кражи проверил. Дознание передадут следователю, а тот пошлет его прокурору на прекращение за нерозыском преступника, да еще тебе и спасибо в душе скажет, что ты его лишней работой не нагрузил, потому как, чтобы дело прекратить, надо одну бумагу написать, а чтобы в суд отправить – целый том. Рапорт составить я тебе помогу.

Кунцевич задумался:

– Спасибо, Митя, но я все-таки сначала попытаюсь поискать.

– Эх, молодо-зелено. Ну тогда удачи. Начни с потерпевшего, поподробнее его опроси. Я этого Трутнева знаю, он свою фамилию полностью оправдывает – работать не любит, поэтому и половины того, что ему потерпевший рассказал, в протокол не записал, к гадалке не ходи.

– Спасибо за совет!


«…На часах он еще раньше сделал знак: перочинным ножом вырезал буквы Я. и П.».

Закончив читать, Кунцевич поднял глаза на потерпевшего:

– Правильно околоточный записал?

– Правильно.

– А что за машинист с тобой пил, почему тебя бросил в таком состоянии?

– Признаться честно, не он меня, а я его бросил. Вернее, не бросил, а потерял. Пить-то мы начали не в энтом трактире, энтот уже, наверное, третий али четвертый… И где Игнат потерялся, я уже вспомнить не могу.

– Так и часы, может быть, у тебя в первом трактире украли?

– Нет, я в последнем трактире время смотрел. Когда стали выгонять, я ругаться начал, половой-то мне и сказал, мол, чего ругаешься, на часы посмотри, двенадцатый час ночи, закрываться им надо.

– Что ж ты, в последнем трактире один пил, как сыч?

– Не помню. Думаю, что не один. Я один не употребляю, всегда в кумпании.

– И кто ж был с тобой в «кумпании»? Вспоминай, вспоминай.

Панов закатил глаза в потолок и схватился рукой за подбородок. Через пару минут лицо его посветлело.

– Вспомнил! Вспомнил, ваше благородие. Чиновник со мной пил!

– Чиновник? Что за чиновник?

– Не знаю. Он мне говорил, как его звать, но я запамятовал.

– А какого ведомства?

– Значки у него на петлицах не наши были, не путей сообщения, это точно, а в других я не разбираюсь.

– Каков из себя?

– Хто?

– Дед пихто! Чиновник?

– Чиновник? Ну…Тощий такой, высокий, бороденка жиденькая, лицо… Лицо такое, что сразу видно, что пьет много. Мундир весь грязный, изодранный. Но сразу видать, образованный – слова какие-то говорил, вроде русские, но непонятные.

– Видел его раньше?

– Кого?

– Чиновника!

– Где?

– В… Где-нибудь!

– Нет, раньше не видел. Я вообще в этот трактир первый раз попал. Эх! Если бы не жара, да не мешать пиво с водкой… Барин, найди мои часы, это ведь память об покойном родителе. Лешке он гармонь оставил, а мне, стало быть, часы. Таперя Лешка с гармонью, а я без часов. Обидно! Найди, а за мной не заржавеет! Я на железной дороге работаю, на жалованье грех жаловаться, отблагодарю, эх, пять рублев не пожалею. Память ведь тятина!

– Хорошо, пойдем.

– Куды?

– Трактир покажешь, где водку с пивом пил.

Около трактира Кунцевич отпустил потерпевшего и зашел внутрь. Заведение было хоть и не высшей категории, но и не последней. Полы и столы чистые, откровенно босяцкой публики и извозчиков не было, шума и криков не наблюдалось. Надзиратель присел за стол и заказал подлетевшему половому чаю и баранок.

Заказ был выполнен в течение минуты.

– Видишь ли, любезный, – обратился Кунцевич к половому, – я на жительство по соседству переехал, сам человек холостой, кухарку держать средства не позволяют. Думаю у вас столоваться. Обедать не получится, служу далековато, а вот ужинать буду приходить. Как тут у вас по вечерам, не пошаливают? Можно интеллигентному человеку спокойно покушать?

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, у нас с порядком строго. Хозяин шуму не любит. Чуть кто начнет – просим по-хорошему на улицу, освежиться. Срамных девок тоже на порог не пускаем. Заведение у нас для людей степенных, вам как раз подходящее, поэтому милости просим!

– А кто посещает заведение? С кем моего круга можно разделить компанию?

– В основном, конечно, купчишки, народ неполированный. Но бывают и чиновники, а один так вообще завсегдатай! Правда, компанию вам с ним вряд ли разделить захочется.

– Отчего так?

– Он оченно выпить любит, а средств не имеет. Ходит по столам, побирается. Мужики его приглашают умные разговоры послушать, за это наливают по маленькой. Навроде шута у них.

– Интересно! И часто бывает?

– Да почитай, кажный день. И сегодня непременно придет.

– Ну спасибо, любезный. Пожалуй, буду у вас столоваться.

– Милости просим! У нас постоянным клиентам – почет, уважение и кой-какая скидка.

Придя в сыскную, Кунцевич постучал в кабинет Жеребцова.

– Разрешите, ваше благородие?

– Заходите. Чем обязан?

– Аполлон Александрович, позвольте сегодня не приходить на вечерние занятия?

– Вот те раз! Второй день на службе и уже отпуска требует. С чем связано?

– Да по краже часов у Панова кончики появились, надобно в вечер поработать.

Жеребцов посмотрел на Кунцевича с интересом:

– Вы и вправду часы ищете? Неужели никто из товарищей бумаготворчеством не посоветовал заняться?

– Советовали, но я решил сначала попробовать поискать.

– Ну что же, ищите. От вечерних занятий я вас не освобождаю, как вернетесь, приходите ко мне. Я сегодня допоздна задержусь, в ночь дельце одно намечается.

– Благодарю.


Вечером в трактире было намного людней, шумней и веселей. Но половой не обманул, беспорядков не наблюдалось. Посетители, большей частью торговцы, чинно сидели за столами небольшими компаниями, мало пили, много ели, неспешно, с чувством собственного достоинства разговаривали между собой.

Ждать пришлось недолго.

Около десяти часов вечера в трактир зашел высокий господин с бледным, испитым лицом, одетый в засаленный, латаный-перелатаный вицмундир. Весь вид нового посетителя производил неприятное, отталкивающее впечатление.

Чиновник, в надежде на угощение, стал рыскать глазами по залу, но никто его к своему столу не звал.

И тут он увидел нового человека. Его тусклый взгляд сразу ожил. Бывший человек несмело приблизился к столику, за которым сидел надзиратель, и робко спросил:

– Вы позволите?

– Будьте любезны.

Чиновник сел на краешек стула:

– Разрешите представиться, отставной коллежский секретарь Адамов Артемий Федорович. Состоял по министерству народного просвещения. Из-за навета врагов вынужден был покинуть службу. Занимаюсь ходатайствами по делам. Могу составить прошение на высочайшее имя, иск в суд. Не желаете?

– Спасибо, нет. Я думаю, что адвокат теперь вам самому потребуется. Куда вы часы дели, Артемий Федорович?

Бывший коллежский секретарь отшатнулся и вжал голову в плечи:

– К-к-какие часы?

– Серебряные, глухие, с буквами Я. и П. на донце. Ну? Отвечайте! – громко потребовал Кунцевич.

– Не видел я никаких часов.

Надзиратель поднялся:

– Придется вам пройтись со мной.

– Куда?

– Как куда? На Офицерскую.

– Никуда я с вами не пойду. Я вас знать не знаю.

– Мне что, городового позвать? Пойдемте, честью прошу, побеседуем в более спокойной обстановке, а коль выяснится, что вы ничего противозаконного не совершали, я вас немедленно отпущу. Если вы честный человек, то бояться вам нечего.

Адамов неохотно встал из-за стола:

– Ну хорошо, пойдем, но я буду жаловаться!

– Это ваше законное право. Я вам в сыскной и перо с бумагой дам, чтобы жалобу написать.

Минут десять шли молча. «А если он так и будет все отрицать? Что тогда делать-то? Ведь предъявить мне ему нечего, – с тревогой думал новоиспеченный сыщик. – Как же мне его разговорить?»

– Артемий Федорович, я смотрю, у вас на мундире след от университетского значка остался. Высшее образование получили, чин немалый выслужили. Как же так получилось, а?

Адамов молчал минуты три. Кунцевич уже подумал, что его вопрос останется без ответа, но тут бывший учитель остановился:

– Не надо мне про совесть напоминать. Нет ее у меня, пропил. Поэтому, если хотите признание от меня получить, купите сороковку, а лучше бутылку, я вам все и расскажу.

Кунцевич стал вертеть головой, ища винную лавку.

Адамов подергал его за рукав:

– Лавки все уже позакрывались. В трактир надобно идти. Ближайший – вот за этим углом.

– У меня только двугривенный, – смущенно сообщил полицейский надзиратель.

Бывший чиновник вздохнул:

– Что же с вами делать, пойдемте.


– Вас никогда не мучило похмелье? Да не такое, когда просто голова болит, а такое, когда так плохо, что жить не хочется? Когда просыпаешься и не понимаешь, кто ты, что ты, где ты? Когда думаешь только об одном: найти заветную жидкость, найти любой ценой, любым способом, найти и тут же уничтожить, ибо если не найдешь и не выпьешь – то все – помрешь. Не было у вас такого? А я последние лет десять так каждый день встречаю. И ради вина на все готов пойти, все готов продать. Как-то совсем мне плохо было, а угостить никто не хотел. Так я к брату пошел и попросил денег на доктора, который от пьянства лечит. На иконе ему поклялся, что покончу с этой привычкой. А как брат денег дал, так я не к доктору, а в кабак и тут же все пропил!

Адамов ловко опрокинул в глотку вторую рюмку.

– Вы, Артемий Федорович, про часы расскажите. – Кунцевич вертел между пальцами двугривенный.

– Вот и вы меня выслушать не хотите. – Пьяный уже чиновник вздохнул, повернулся к буфетчику и заискивающе попросил: – Порфирий Кузьмич, налейте-ка еще.

Получив водку, Адамов поставил рюмку перед собой и обратился к полицейскому надзирателю:

– Да что тут рассказывать. Увидел в трактире железнодорожника, подсел к нему, он меня угощать начал. Пили до самого закрытия. А как из трактира вышли, так он и свалился, я его поднимать, а у него из кармана часы вывалились. Смотрел я на них, смотрел, в конце концов не выдержал и себе забрал. Их бы все равно у него утащили. Не я, так кто-нибудь другой непременно срезал бы.

Кунцевич спросил:

– Часы-то трактирщику отнесли?

– Нет, Михаил Кондратьевич мне бы за них целковый дал, много два. А мне тогда деньги не требовались, мне уже хорошо было. Я их утром часовщику знакомому отнес, Леонову, отдал за пять рублей.

– А где мастерская Леонова?

– Да здесь недалеко, на Садовой, но он, наверное, уже закрылся. – Адамов выпил и отер рот ладонью. – Что мне будет?

– Я не знаю, суд решит.

– А может, это и к лучшему… Ведь в тюрьме водки-то нет? Ну помучаюсь я без нее несколько дней, а потом, глядишь, и отвыкну? Как вы считаете, смогу я перестать?

– Я думаю, сможете. Давайте мы так поступим: сейчас все-таки сходим к Леонову и заберем у него часы, а потом пойдем на Офицерскую, и вы все, что мне сейчас говорили, собственноручно напишете.

– А, давайте! Я все для себя решил. Порфирий! Налей-ка мне на дорожку!


«Принимая во внимание, что отставной коллежский секретарь Артемий Федоров Адамов по обстоятельствам настоящего дела достаточно уличается в краже у находившегося в бесчувственном от опьянения состоянии крестьянина Якова Панова часов, которые вскоре после кражи продал часовщику Леонову, дознание о нем полагаю передать судебному следователю третьего участка Санкт-Петербургского окружного суда, для возбуждения уголовного преследования по ст. 1656 Уложения о наказаниях».

Жеребцов отложил рапорт и посмотрел на Кунцевича.

– Молодец! Признаться честно, поручая вам это дело, я на успех не рассчитывал. Своим отношением к службе вы меня порадовали. Из вас должен выйти толк. Я сообщу его высокородию о вашем похвальном рвении. Продолжайте в том же духе. Вопросы?

– Есть один вопрос. Потерпевший хочет меня отблагодарить. Дает три рубля. Как быть?

– Вообще-то, ему надобно написать прошение на имя градоначальника, а тот уже решит, разрешать вам принять эти деньги или нет. Но так как сумма незначительна, канцелярщину разводить не будем. Берите три рубля и считайте, что я про них не слышал.

– Покорно благодарю.

### Глава 4

Жалованье выдавал старший помощник делопроизводителя титулярный советник Сипачев.

Получив 18 рублей и 5 копеек, Кунцевич недоуменно на него уставился.

– А почему так мало?

– А почему должно быть больше? Вы полмесяца на службе, за это двадцать семь рублей полагается с копейками, треть подлежит удержанию, как с вновь поступившего. Итого восемнадцать рублей пять копеек. У меня ошибок не бывает-с.

– А за что с меня треть жалованья удержана?

– Порядок такой, в Своде законов прописан, с каждого, вновь поступившего на государственную службу, первые три месяца удерживается треть жалованья.

В дверях канцелярии Кунцевич столкнулся с Быковым.

– Митя, не дашь ли в долг рублей десять?

– Ты же только что жалованье получил!

– Да это разве жалованье! – Кунцевич показал три купюры.

– А давай-ка, Мечислав, пива выпьем. Я угощаю! Сегодня вечерних занятий у нас не будет, в день получки начальство нам поблажку делает. Подожди-ка меня на улице.

Дождавшись, когда половой отойдет от их столика, Быков заговорил вполголоса:

– Денег я тебе конечно дам. Но ведь их отдавать придется. Через месяц получишь ты как новичок рублей тридцать с небольшим, из них мне десять отдашь, да к тому времени еще долгов наделаешь. И что? Опять занимать будешь? Я тебе другой вариант предлагаю.

– Какой?

– Заработать.

– Как?

– Своим собственным умом. Ты за найденные часы денег с потерпевшего вытребовал?

– Он сам мне дал. Три рубля, хотя обещал пять.

– Вот видишь, какой народ у нас неблагодарный. Поэтому слушай меня внимательно. Мне тут поручение дали – расследовать однохарактерные кражи. Однохарактерность их вот в чем: совершают их только из хороших домов. Подгадывают, когда хозяев нет дома, звонят, прислуга открывает. На пороге – высокий господин с дамой, оба интеллигентного вида, хорошо одетые, у господина с собой – большой саквояж. На заявление прислуги, что барина нет дома, говорят: «Да, да! мы видели барина; он обещал через четверть часа приехать и просил его подождать». Прислуга впускает их в кабинет. Если прислуга уходит, то они сразу же принимаются в кабинете орудовать, если остается и следит за ними, то дама тихонько, со сконфуженным видом, спрашивает: «А где у вас тут уборная, голубушка?» Пока горничная отведет ее в уборную, пока подождет, господин в кабинете хозяйничает. Затем они уходят, сказав, что зайдут через полчасика. Горничная в кабинет – а там все перерыто, ящики взломаны, все ценное унесено. Брали в основном драгоценности и процентные бумаги, ну и безделушки разные дорогостоящие, которые обычно на рабочих столах стоят. Таких краж уже около тридцати по городу за лето. Воров я нашел.

– Как?

– Через как. Я же в сыскной служу, и не первый год.

– И долго искал?

– Долго, целый месяц в нищего загримированный ходил, питался подаянием да из поганых ям, спал на улице.

Кунцевич уставился на Быкова.

– Да шучу я, брат. Шучу. У того мазурика, что барина играет, зазноба была, а он ей изменил. Зазноба рассерчала, да и шепнула мне на ушко о его похождениях. Вот и все. Просто?

– Просто, – разочарованно сказал Кунцевич.

– Просто, да не очень. Как ты думаешь, почему она не тебе это сказала, а мне?

– Так я в сыскной две недели!

– Ну хорошо, почему не Жеребцову, он в сыске двадцать лет?

– Не знаю…

– А потому, брат, что я работаю. Агентов себе ищу, добрым словом, кулаком да посулом уговариваю их на себе подобных мне доносить, грех на душу брать. Думаешь, легко человека, пусть трижды мазурика, уговорить своего брата предать? Очень нелегко. Но без этого никакого преступления не расследуешь.

– А как тебе это удается?

– А это – наука, ей учиться надо. Научу я тебя со временем. Ну, так ты хочешь заработать или нет?

– А что надо делать?

– Я Тошу послал проследить за этой парочкой. Квартиру-то их агентша моя не знала. Тоша их выследил, живут они на Петербургской стороне, по Каменноостровскому проспекту у Силина моста, дачу снимают. Только не двое их там, а четверо. Одна дама и три здоровых мужика. Вдвоем нам не справиться. А ты парень крепкий. Подмогнешь?

– Так надо по начальству сообщить, они людей тебе дадут, сколько надо, и я, конечно, пойду. Скопом-то всех и сцапаем!

– Если бы так все было просто, я бы сейчас с тобой разговоры не разговаривал и денег заработать не предлагал бы. Тут вот в чем дело: ничего из похищенного до сих пор в городе не всплыло. Ни одного колечка в ломбард не снесли, ни одного купона не разменяли. Видать, люди опытные, по мелочам не размениваются, решили большой куш сорвать и со всем украденным скрыться. Проверил я эту version, и она полностью подтвердилась! Оказывается, несколько дней назад мазурики наши начали в градоначальстве себе заграничные паспорта выправлять. Получается, что все ограбленное они теперь при себе хранят. И тут мне в голову идея одна пришла: прошелся я по потерпевшим. Конечно, не по всем, к генералам и чиновникам ходить – только неприятности искать. Посетил я представителей нашего славного купечества. И предложил им вернуть их вещички за вознаграждение. Купечество-то наше, особенно столичное, привыкло всем за все платить, в том числе и нашему брату полицейскому. Поэтому отказов практически не было. Теперь понимаешь, что произойдет, если я сейчас сообщу Вощинину? Накроет он банду, изымет краденое, пригласит господ коммерции советников и раздаст им все по описи. Вспомнят ли они тогда раба грешного Димитрия? Вот твой железнодорожник за отыскание уворованного пять рублей обещал, а дал только три, да и то из-за того, что пролетарий. А купец, конечно, платить привычный, но при этом одно правило блюдет свято: если можно не платить, то и не платит. Поэтому все наши с Тошей старания могут пойти псу под хвост. Получим «спасибо» от начальства, да, может быть, десятку-другую премии. А я с купцами совсем на другие деньги договорился.

– Так ты Вощинину вообще ничего говорить не хочешь? А воров куда девать? Отпускать?

– Вы, Мечислав Николаевич, совсем обо мне плохого мнения. Зачем отпускать? У меня есть список похищенного. Я отберу то, что моим купцам принадлежит, и им же и верну. Но только сам, в обмен на деньги. Возьму извозчика и все развезу, обернуться я должен быстро – кражи в основном в центре совершались. А мазурики в это время под вашим присмотром посидят. Купцам их имущество раздам, а остальное добро – то, что генералов и чиновников, мы в сыскную привезем и вместе с задержанными Платон Сергеевичу в лучшем виде представим. Только перед этим с ворами поговорим, чтобы они забыли про то, что у наших купцов кражи совершали. Им выгода – меньше в остроге сидеть, купцам выгода – к следователю и в суд не ходить, простофилями, которых вокруг пальца обвели, не выглядеть, нам выгода. Платон Сергеевич, конечно, обо всем догадается, но делать против нас ничего не станет. Зачем ему это? Ведь мы банду, которая весь город будоражила, поймали, генералам похищенное вернули. Никто не жалуется, все довольны. Ну, согласен мне помочь?

– А сколько я получу?

– Сто рублей.

– Согласен.

– У тебя револьвер есть?

– Нет, я как раз хотел приобрести.

### Глава 5

– Я советовал бы вам, сударь, взять вот этот прекрасный револьвер. Система «Смит-Вессон». Последнее слово огнестрельной науки. Тройного действия, с экстрактором, бьет на шестьдесят шагов.

– А какая цена? – спросил Кунцевич.

– Сорок пять рублей.

– Гм… Для меня это дорого.

– Вы, говорите, по полиции изволите служить? Тогда вот, не угодно ли посмотреть? «Веблей», а по-русски «Бульдог». Как раз для сыскной полиции разработан. Ствол короткий, под сюртуком не видно. Вес небольшой, при этом калибр триста восьмидесятый. Прекрасное оружие для самообороны, действует весьма сильно, правда, дальность и меткость невелика, но в полицейском деле это не недостаток, а преимущество. В случайного прохожего не попадете. И стоит только восемнадцать рублей, это недорого, тем более что курс страшно понизился, а таможенные пошлины повышаются каждый час! Я вам и рассрочку предоставлю, скажем, на три месяца, до Рождества. Давайте так: сейчас шесть рублей и три месяца по четыре. Да, и коробку патронов – в подарок от фирмы. Вам упаковать?

– Нет, спасибо, я так.

Кунцевич сунул револьвер сзади за пояс брюк и достал из бумажника «красненькую», которую Быков выдал ему авансом.

В предвкушении крупного заработка он решил не мелочиться и доехал до Петербургской стороны на извозчике. Быков ждал его на берегу Карповки, у Силина моста.

– Значит, так. Тоша познакомился с одной вдовушкой, очень кстати оказавшейся соседкой наших друзей. Как у него получается знакомиться с дамами, я не знаю. Трех слов связать не может, внешность как у орангутана, а еще ни одна не устояла. Секрет, гад, не рассказывает. Ну ладно, это к делу не относится. Вдовушка предоставила в наше полное распоряжение сенной сарайчик, который стоит аккурат напротив входа в дом соседей и из окошка которого прекрасно видно их двор. Делаем следующим образом: садимся в сарай и ждем, пока эти молодцы оттуда выйдут. Плохо будет, если сразу выйдут все четверо, но будем надеяться, что такого не случится, – барин с дамой на дело всегда только вдвоем ходят. Они пойдут или к Невке, или к Карповке. И там и там их встретят. Я с местным приставом договорился – он постовых городовых у моста предупредил, а у Невки новый пост поставил. И благодарить его не придется, я обещал, что его в приказе по полиции упомянут, а он недавно в отставку вышел из пехоты, и ему до сих пор благодарность в приказе лучше всяких денег. В общем, как они выйдут, Тоша за ними, а мы в дом и вяжем тех, кто там остался. Вопросы?

– А чем вязать? И как?

– Тут главное внезапность. Залетаем с револьверами, орем дурным голосом, чтобы руки подняли, кто не слушается, бьем.

– Я даму бить не буду.

– Я думаю, и не придется. А вязать будем вот этим. – Быков раздвинул полы пиджака, показав обмотанную вокруг пояса веревку.

Ждать пришлось недолго. Около четырех часов пополудни из дома вышли двое широкоплечих мужчин, одетых как мещане. Мужчины пошли в сторону Невки. Тоша не спеша поднялся с сеновала, спустился по лестнице и исчез за деревьями садика своей подруги.

И тут произошло то, чего Быков не предусмотрел. Примерно через пять минут после того, как ушли первые двое, из дома вышел еще один – высокий красивый мужчина, одетый в щегольской летний костюм. Помахивая тросточкой, он миновал калитку и направился в сторону Карповки. Быков шепнул:

– Я за ним. – И исчез с сеновала. Никаких инструкций Кунцевичу он не оставил. Прошло минут пятнадцать. Сыскной надзиратель весь извелся. Наконец решил: «И чего мне здесь сидеть, кого сторожить? Пойду в дом, там одна дама. Арестую ее, и делу конец».

Он слез с чердака, перемахнул невысокий забор между дачами, вытащил из-за пояса револьвер, открыл дверь и вошел в темные сени, из сеней – на большую кухню с голландкой. Посредине кухни стоял стол, вокруг которого были расставлены стулья. Женщина сидела на табурете у печки, спиной ко входу, и косарем щепала лучину.

– Ты чего вернулся? – спросила барышня, не оборачиваясь и не прерывая своего занятия. – Забыл чего?

– Нет, – ответил Кунцевич. Он засунул револьвер за пояс и, расставив руки, направился к воровке.

Дама обернулась, ахнула, вскочила и замахнулась косарем.

Мечислав Николаевич попытался увернуться, но сделать это у него не получилось. Левое плечо обожгла боль. Женщина замахнулась еще раз, но нанести второй удар не смогла – надзирателю удалось перехватить ее руку. Кунцевич что есть силы сжал кисть барышни, и нож упал на пол. Сыщик отпустил даму и теперь стоял напротив нее, тяжело дыша и зажав рукой кровоточащее плечо. «Сюртук порезала, зараза!» – только и успел он подумать, как дамочка снова бросилась на него. Натиск барышни был столь стремителен, что на ногах надзиратель не удержался. Женщина прижала его к полу и схватила обеими руками за шею. Кунцевич долго не мог заставить себя ударить даму по лицу, и только когда понял, что она его сейчас задушит, отвесил ей правой рукой размашистую оплеуху. Хватка на горле ослабла. В это время кто-то схватил женщину сзади за волосы, с силой потянул, она закричала и совсем отпустила Кунцевича. Он долго не мог отдышаться, тер горло. Наконец встал с пола и увидел, что Быков связывает женщину веревкой. Воровка не успокаивалась, так и норовила вырваться и укусить Митю. Несколько раз она получила от него пощечины. Кунцевич поспешил на помощь коллеге.

Наконец женщина, видимо обессилев, успокоилась.

Быков распрямился:

– Ты как?

– Плечо эта курва мне порезала.

– Дай погляжу. Ого! Неплохо она тебя саданула. С этим, брат, шутить нельзя. Бери извозчика и дуй к доктору, в часть, на Большой проспект. На, – Быков протянул молодому коллеге мятый платок, – рану зажми. После того, как доктор тебя заштопает, езжай домой, на вечерние занятия не ходи, я доложил Жеребцеву, что ты со мной сегодня будешь работать. А эту ведьму я сам к нам доставлю. Все, дуй давай.

# Примечания

1

Так в XIX веке называлась предтеча нынешнего Гознака.

2

Здесь– заявление о преступлении.