# Все, кроме правды

Джиллиан Макаллистер

Все началось с письма.
Рейчел не собиралась читать почту Джека.
Они любят друг друга, и у них будет ребенок.
Но Рейчел не может забыть увиденного и теперь должна узнать правду любой ценой.
Насколько Вы можете доверять человеку, которого любите?

Gillian McAllister

EVERYTHING BUT THE TRUTH


Серия «Психологический триллер»


© Gillian McAllister, 2017

© Перевод. М. Б. Левин, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

> Моему отцу.

> Мы обещали друг другу, что никогда не расстанемся.

> И теперь наши мысли навеки вместе – на печатных страницах.


> Наш характер – это то, что мы делаем, думая, что никто нас не видит.

> Х. Джексон Браун-младший


Все кончилось страшным обвинением. Никогда не думала, что могу такое сказать, но я швырнула в него этими словами, как гранатой. Все остальное было после: хлопнувшая дверь, каждое утро мысли о случившемся, невозможность забыть взгляд, брошенный им перед уходом.

Но начиналось – с любви. Легкой и радостной.

Я любила смотреть его профиль в Фейсбуке, когда его, застенчивого, неожиданно фотографировали на вечеринках и на этих кадрах он выглядел мрачным сурикатом. Я любила его ипохондрию – он часто звонил врачу со словами «это я» и смущался – по-своему, по-шотландски.

Я любила того человека, каким он хотел быть, – аккуратного и точного, который в порыве минимализма выбросил всю свою одежду, а потом, смущаясь, ходил докупать носки. Я любила и того человека, каким он старался не быть: всегда опаздывал, заправлял футболку в джинсы, в ожидании поезда приглаживал торчащие на затылке волосы, потому что дома не было времени уложить их гелем. Я любила его бессознательные действия, когда он протягивал руку, останавливая младшего брата у края дороги; выливал остатки молока в чай мне, а не себе. Я любила, когда он приходил из тренажерного зала в почтительном страхе перед «качками».

И конечно же, я любила его тело: маленькие уши, уголки рта, изогнутые в улыбке. Любила смотреть на его руки, когда он закатывал рукава рубашки.

Я любила еще многое – всякие мелочи. Мне нравилось, что он не умел свистеть. Разделяла его политические и религиозные взгляды: «Я не верю в Бога, но страшно его боюсь». Мне нравилось, что он не умел сидеть спокойно. Он, возможно, единственный, кто покупал печенье «Вэгон уилз», макал его в чай и называл это завтраком.

И любила, когда он смотрел из-под тяжелых век, улыбаясь своей особой, с ямочками, улыбкой – только для меня. Больше всего я любила именно это: его взгляд и улыбку – вот что было главное.

До ребенка.

И до обмана.

## Часть первая. Кто?

### Глава 1

Сейчас


Мы уже засыпали. Лежали как одно существо, тесно прижавшись друг к другу. Внезапная вспышка так ярко осветила комнату, что даже сквозь закрытые веки серое стало иссиня-белым.

Я села. Пуховое одеяло соскользнуло, и я покрылась мурашками. В доме Джека всегда было очень холодно. Я пыталась понять, что же засветилось.

Это был айпад, лежащий на прикроватной тумбочке.

Не знаю, зачем я решила посмотреть. Сквозь сон вылезла из-под одеяла и дотянулась до айпада, мое голое тело призраком отразилось в больших окнах еще до того, как я осознала, что делаю.

> Документ 1

> От кого: Чарли Мастерс

> Кому: Джек Росс

> Тема: Fwd: Зверское преступление Дугласа снова выходит на свет

> Привет! Прости, что снова вытаскиваю твою историю, но решил, тебе нужно это посмотреть, чтобы быть в курсе.

Отправитель: Чарли Мастерс. Имя мне незнакомо. Я знала только родных Джека, но никого из друзей.

Я замерла, палец завис в воздухе. Одно касание – и я увижу письмо целиком. Наверное, промедлила лишнюю секунду, потому что экран потускнел и погас, я положила айпад на тумбочку, почти забыв о сообщении и своем мимолетном дурацком желании.

За окном стояла совершенно черная ньюкаслская ночь, скрывающая знакомый сельский пейзаж.

– Рейч, что ты там делаешь? – зевнул Джек.

Я любила его шотландский акцент и тихий, чуть хриплый голос и такой низкий, что даже малознакомые люди это отмечали.

Джек повернулся и, сев, зажег свет. Глядя на его темные растрепавшиеся волосы, бороду и волосатую грудь, я подумала, что он похож на пещерного человека.

– Какой-то гаджет включился, – сказала я.

– Наверное, кот балуется, – произнес Джек сонным голосом.

– Может быть, он как раз тут был, – соврала я и оглядела комнату.

Джек не украшал дом – по-настоящему, как я бы хотела. Единственная вещь на фоне голых кирпичей – даже штор не было – слегка загибающийся на уголках зернистый снимок УЗИ.

Он увидел, куда я смотрю.

– Что там Уолли делает? – спросил он.

Мы прозвали малыша Уолли, потому что никто из нас не мог разглядеть его на снимке[1]. Прозвище прижилось.

– Спит, – улыбнулась я. И застенчиво натянула одеяло до шеи, зная, что при свете лампы на груди особенно видны толстые синие вены, появившиеся у меня внезапно – почти за одну ночь.

Джек улыбнулся в ответ, потом встал и вышел из комнаты. Я смотрела, как он идет по коридору, – высокий и стройный, на оливковой коже играет льющийся из окна лунный свет. Он шел, шлепая босыми ногами, и у меня сердце пело, а внизу живота приятно тянуло, когда я видела его голым. И я снова была готова, хотя все уже произошло всего пару часов назад. Вот она – ненасытность недавних любовников.

Он вернулся через пару секунд с грелкой в одной руке и с рыжим котом Говардом в другой.

Джек недавно стал так делать – приносить грелку. Увидел, как я это делаю, и без слов взял эту обязанность на себя. Каждую ночь, где бы мы ни спали, у меня или у него, он с улыбкой приносил мне грелку.

– Говорила же тебе, что он тут, – показала я на кота.

Говард, который висел тряпочкой на руке Джека, вывернул голову и посмотрел на меня с недоумением.

– Зараза он, – сказал Джек, а Говард выскользнул из его руки на кровать.

Джек временно работал в Ньюкасле на журнал «Сити лайтс». Ненадолгое время переехал сюда из Шотландии. Первый раз придя к нему в гости, я спросила, зачем он завел кота. «Холостой мужчина, любитель котов?» – спросила я, поддразнивая. «В любом доме должен быть кот, – ответил он. – В каждом холостом доме. А кто не согласен, тот не прав».

Сейчас Джек сел рядом с Говардом и, глядя на меня, улыбнулся.

Я подумала, перестанет ли у меня когда-нибудь кружиться голова под его взглядом? Все время ходила как оглушенная, часто ловила себя на том, что радостно улыбаюсь себе в зеркале ванной, снимая косметику его мылом «Нивея».

Вместо того чтобы все это выразить словами, я спросила:

– Когда шторы повесишь?

И чувствовала себя глупой, выглядывая из-под пухового одеяла.

Джек всерьез задумался над моей просьбой, хотя ему самому, конечно, на шторы было наплевать.

– Когда окончательно сюда переедешь. Да и все равно соседи уже все видели. – Он иронично приподнял бровь.

Это была одна из наших шуток: как у нас много секса и как мы хорошо это умеем – так хорошо, что сделали ребенка.

– Ты какие хотела бы?

– Хорошие и плотные, – ответила я. – Свет меня будит.

– Считай, что сделано, – кивнул он и указал мне за спину. – Передай мне, а?

Я моргнула, сделав вид, что впервые заметила айпад и не держала его минуту назад, едва не открыв письмо. Взяв планшет в руки, я почувствовала, что он теплее обычного. Или мне так показалось.

Джек не включал его, экран оставался темным.

– В субботу начался сезон регби, – сказал он.

Я повернулась на бок, опершись на локоть. Говард устроился у меня в ногах, не шелковый и приятный, как обычные коты, а толстый и тяжелый, словно большой книжный том.

– Никогда не встречалась с регбистом, – усмехнулась я.

– Даже в школе?

Я презрительно фыркнула:

– Ты серьезно?

– Ой, я забыл, что твоя школа была в Бронксе! – иронично заметил Джек, и его рука, исчезнув под пуховым одеялом, легла мне на бедро.

Все мое тело напряглось в ожидании, в левой стороне закололо пузырьками, в животе завертелось огненное колесо фейерверка. Я пыталась сосредоточиться, но это было невозможно.

– Самая лучшая в Ньюкасле, – парировала я. – Не все же могут себе позволить пансион, у которого свой гимн и постоянно проживающий персонал. Расскажи еще раз, что вам давали на завтрак?

Это была одна из наших любимых игр, и я каждый раз заставляла Джека придумывать какое-нибудь новое причудливое блюдо и рассказывать об этом моим друзьям и родным. Сейчас он опустил голову, изображая смущение.

– Тигровые креветки с пак-чоем[2]? – предложил Джек и весело хмыкнул басовито и тихо, спрятав лицо в ладони. – Прошу занести в протокол, что мне стыдно.

– Пак-чой! – повторила я, хохоча. – Пак-чой!

– Невозможно же играть в лакросс, если не заправиться как следует пак-чоем.

– Наши учителя носили пуленепробиваемые жилеты, – сказала я.

– Не может быть!

– Один семестр, после того как Джонни Стил принес винтовку в школу.

– Вау, – произнес он одними губами и передвинул руку ниже, чуть перебирая пальцами, будто на пианино. Его рука лежала спокойно, расслабленно, а вот выражение лица на миг стало взволнованным. – Но все равно, как-нибудь в субботу ты должна ко мне присоединиться. Не на матч, это скучно, а после. Когда будем отмечать.

– О’кей, – согласилась я.

По позвоночнику пробежал новый разряд счастья. От нашего блестящего начала, когда в кафе не отрывали взгляда друг от друга, когда целовались около ресторанов, не замечая официантов, потому что были переполнены друг другом; от пробравшей нас дрожи того дня, когда, глядя на положительный тест на беременность, мы просто не знали, что друг другу сказать. И вот теперь начинается осень, и я собираюсь пойти в его клуб, как и положено девушке регбиста.

– Ты действительно хочешь представить меня своим знакомым?

Я говорила шутливо, но рука Джека перестала меня гладить, и он ее убрал.

– Если хочешь, – ответил он, глядя на меня, в уголках глаз появились лучики.

Уже прошло почти семь месяцев, а он все еще не познакомил меня со своими друзьями. Я беременна три месяца, и Уолли из двух клеточек вырос до четырех, до восьми, до зародыша размером с мандарин. И вот наконец-то я получила приглашение. Лучше поздно, чем никогда.

– Там рядом само здание клуба, где все потом выпивают. Но обстановка слегка грубоватая.

– Слишком много пак-чоя?

Джек тихо засмеялся:

– В основном мужского шовинизма. Но ты не обращай внимания.

– Ну, что поделаешь.

Он улыбнулся мне. Быстро, но искренне. Я улыбнулась в ответ, и какое-то время мы смотрели друг на друга.

Первым отвернулся он, и я увидела, как у него побелел кончик пальца, нажимающий кнопку home на айпаде. Что-то у него в лице изменилось… точнее, сначала что-то возникло и тут же исчезло, как если человек на вечеринке открыл дверь в дальнюю спальню, где оказалась парочка, и тут же ее захлопнул. Потом, не читая, удалил извещение, открыл приложение и стал читать Остен – кажется, он выбирал только книги, написанные женщинами, и от этого я его еще больше любила. Выражение его загорелого лица было совершенно нейтральным. Я еще секунду смотрела на его пухлые губы, потом отвернулась.

И лежала, глядя в окно без штор, думая, что за эмоция промелькнула на лице Джека, под вот этой нарочито нейтральной маской.

– Тебе письмо пришло? – решилась я. – Мне показалось, экран включился.

Я смотрела в окно.

– Нет-нет, – ответил Джек.

Наверное, именно в этот момент все и пошло наперекосяк.

Мне нечего было добавить. Да и что я могла сказать? Возможно, ошиблась, или это был спам, о чем он уже забыл. Или обычное рабочее письмо, а работу он обсуждать не хочет.

– Посмотри на это, – позвал меня Джек через пару секунд.

Я повернулась к нему. У него подергивалась одна из грудных мышц.

– Пальпитация[3], – он смотрел на меня. В его дыхании ощущался запах зубной пасты и кофе, который он допил десять минут назад. Такой у него был вечерний ритуал – кофе, шоколад и в кровать. Так он растягивал последнюю и лучшую часть нашего вечера.

– Мышечная фасцикуляция, – возразила я сонно, – подергивания. Излишний кофеин, или ты просто стал преждевременно сдавать.

И я тихо засмеялась этой нашей шутке.

В Шотландии Джек был политическим журналистом и судебным репортером, потом перешел к описанию путешествий и любил это больше. Он часто ругал сам себя, что всегда сдает материал с опозданием.

Он вставал в десять и делал то, что по утрам может себе позволить лишь человек свободной профессии: запускал стирку, правильно варил фильтрованный кофе, открывал почту. Работу заканчивал в четыре часа дня и смотрел телеигру Pointless[4] под чай с печеньем.

В тех случаях, когда мой бывший бойфренд Бен, учитель, уклончиво говорил: «проверка работ», «ненормированный рабочий день» или «вечера бесед с родителями», Джек вполне охотно признавал себя раздолбаем. «Да, я могу устроить себе выходной в среду, если мне захочется! – говорил он за ужином. – Лучшая работа в мире».

Но на самом деле Джек не всегда так делал. Неделями мог работать до полуночи, у него отрастала борода, а образ жизни становился ночным. Потом он выдавал пачку отличных статей – прекрасной прозы – и возвращался к прежней жизни.

– Миорелаксант прими, если хочешь, – сказала я, – бускопан.

– А поможет? – спросил он таким тоном, будто ему нравился этот разговор.

Классический ответ человека тревожного типа, прямо по учебнику. Ему это и нужно: ответ и заверение от доктора. Но он был моим любимым тревожным типом.

– Вообще-то мышечные подергивания – ничего серьезного, – ответила я. – Но помочь должно.

– Значит, я не собираюсь сбросить эту смертную оболочку? – уточнил он, и рука, обнимающая меня, слегка взъерошила мои волосы.

– Нет, – заверила я. – Хотя ты ужасный ипохондрик.

– Знаю. Но знакомство с врачом – это очень удобно.

Мы вернулись к прежней позе: он обнимал меня сзади, а Говард устроился между нами. Джек заснул сразу же, а я нет. Никогда сразу не засыпаю.

И это случилось снова, как всегда бывало, когда я, наконец, проваливалась в сон. Мне привиделся мальчик, сидящий передо мной на полу, катетер свисал у него из ноздри прозрачным червем. Он тянулся ко мне, но мои ладони прошли через него насквозь, и мальчик исчез, когда я проснулась.

### Глава 2

В мыслях я все возвращалась к тому письму. Даже не к нему, а к взгляду и лжи, маленькой невинной лжи. Впервые он мне соврал, пусть о ерунде.

На работе, посреди пыльных сводов законов, я решила покопаться в сети по этому поводу.

Моя ближайшая подруга Одри помогла мне получить работу секретаря-машинистки у адвоката по врачебным ошибкам. Работа мне, конечно, не нравилась, хотя я с интересом читала заметки и была единственной, кто может разобрать врачебный почерк.

Я взяла толковый словарь и стала искать определение.

> Документ 2

> Зверский прил.

> 1. Свойственный зверю, характерный для него.

> 2.перен. Агрессивный, жестокий акт, связанный с физическим насилием или травмой

Я кивнула и закрыла словарь.

Так, интереса ради посмотрела. Из любопытства.

### Глава 3

Я проснулась оттого, что меня осторожно трясли за плечо. Было утро субботы, в комнате стояла сероватая синева.

– Рейч, Рейч! – звал меня Джек.

Этот волнующий голос, его руки на моем теле напомнили мне наши ранние дни, до беременности. Он позвонил мне через пять минут после окончания нашего первого свидания, сказал, что хочет приготовить для меня ужин, и спросил, когда я буду свободна.

Завтра, ответила я. Мы не играли в игры. Я приехала прямо из офиса – в рабочем костюме, с поплывшим макияжем. Он готовил фахитас из курицы, стоя босой в кухне. Представил меня своему коту.

«Я думаю, вы поладите, – сказал он и поцеловал меня – без предисловий, глубоко и страстно, прямо в коридоре. Потом добавил: – Мне не хочется останавливаться, но Говард все мясо съест».

Я открыла глаза.

– Что такое? – спросила я, и воспоминание о той давней сцене растаяло.

– Нам пора.

– Куда?

– Деловой завтрак. Собеседование с этим музыкантом – насчет его фестиваля.

Не слова заставили меня открыть глаза, а интонация. Такой настойчивости я даже не ожидала. Посмотрела на часы, светящиеся зеленым у дальней стены.

– В семь утра?

– Время он предложил… – Джек замолчал, не отрывая от меня глаз. – Я люблю тебя.

Он, не стесняясь, часто говорил мне об этом. Такая демонстрация чувств меня всегда будоражила.

Я села, опираясь на подушки, почему-то думая о своих спутанных волосах, и посмотрела на него. В эти первые дни беременности я никак не могла проснуться. До полудня все перед глазами плыло. Открыла рот, хотела спросить, могу ли я остаться, но передумала. В той ли мы уже стадии? Я не знала. Дом был не мой – его родители купили ему это временное прибежище в Ньюкасле. Мы еще не жили вместе. Быть может, такое предложение прозвучало бы лениво и неуместно?

Я покачала головой. У нас будет ребенок. И в любом случае скоро мы будем жить вместе. Так что мы уже в этой стадии – нравится ему или нет.

– Езжай ты, – попросила я. – Присмотрю за Говардом, а тебе сделаю сэндвич с беконом.

Я улыбнулась ему. Он молчал, не ответив на мою улыбку.

Глаза у меня постепенно привыкли к тусклому свету, и я безошибочно определила промелькнувшую панику. Его взгляд стал, как у собаки, услышавшей шум у входной двери среди ночи.

– Нет-нет. Так не получится.

– Вполне получится, – уговаривала я.

– Пожалуйста, вставай, – тон его был странным, почти льстивым. – Понимаешь, меня подвезти надо.

И не столько его слова, сколько его вид заставил меня свесить ноги с кровати. Он стоял надо мной, сопя и поторапливая, переминаясь с ноги на ногу, как человек, который куда-то сильно опаздывает.

– Джек, тебе нужно начать водить. Нельзя же сдать экзамен и не садиться за руль без причины.

Не знаю, зачем это сказала, момент был неподходящий.

– Ты права, но я слишком давно не ездил, нужно заниматься с инструктором, – буркнул он. – Давай, давай, – поторопил он меня, – вот твои вещи.

Он держал их в охапке, подбирал мои грязные носки с пола, совал мне в руки. Вещей было много, лифчик вывалился у меня из рук на пол, и Джек вздохнул.

– Да оставь их тут.

– Нет.

Он нашел мою сумку и стал набивать ее, забирая у меня одежду. Лицо его было бесстрастно, но руки дрожали. Мне показалось, что он в панике.

– Что случилось? – спросила я, глядя на его руки.

– Да ничего, просто опаздываю. Я всегда опаздываю.

Это была правда, и я отступила. Оделась. А он все это время стоял в ожидании возле дверей спальни. Какое-то беспокойное утро субботы, подумала я и повторила вопрос:

– Что стряслось? Ты как-то странно себя ведешь.

– Да нет, просто опаздываю. – Он говорил настойчиво.

Что я могла сказать? Там, где могла поспорить, не стала – из-за Уолли. И чтобы сохранить мир, но еще и потому, что чувствовала себя ответственной за эту беременность. Я не хотела добавлять новые сложности к тем, что уже вызвала.

Джек обулся и вымыл руки. Всегда так делал.

– Грязные, – он улыбнулся, увидев, что я на него смотрю. – Туфли грязные.

– Я скоро тоже начну так делать, – пошутила я.

– Попробуй, это же совершенно логично.

Джек, стоявший спиной к раковине, поманил меня к себе, я подошла. Он был теплый, грудные мышцы твердели под моими пальцами. Джек на миг меня обнял, уткнулся лицом мне в шею, щекоча дыханием. Я надела туфли, он включил для меня воду.

Даже не заметила, что стала делать: закатала рукава до локтей, выдавила мыло и как следует вымыла между пальцами, с тыльной стороны, со стороны ладоней, вверх по предплечьям, до локтей, подняла руки вертикально.

– Ты прямо как в «Анатомии Грей»[5] это делаешь, – заметил Джек.

– Ага! – я смущенно засмеялась. – Когда тебя научат, как надо мыть руки, по-другому уже не можешь.

Я взяла кухонное полотенце и вытерла руки, стараясь не замечать взгляда, который бросил на меня Джек.

В общем, не прошло и пяти минут с момента, как меня разбудили, а я уже сидела в холодной машине, ненакрашенная и в джинсах, слишком неуютных для субботнего утра. Потому что в субботу утром должна быть пижама и кровать Джека. А не вот это.

– Куда едем? – спросила я.

– Я покажу, пока прямо.

Через полмили он попросил меня свернуть налево и заехать на парковку. Там было известное кафе, куда мы всё намеревались сходить на обед, но пока так и не собрались. В машине мы провели три минуты, идти было бы минут десять.

Джек сидел, откинувшись на сиденье, явно успокоившийся.

– Прости, – сказал он.

– Ты же опаздываешь…

Он быстро мне улыбнулся, выходя.

– Как всегда.

Я посмотрела на часы – четверть восьмого.

– Спасибо! – Джек заглянул в окно машины. – Потом заеду?

В руках он держал ключи от дома.

– О’кей, – кивнула я.

Он секунду промедлил, опираясь локтями на край окна. Приподнял брови и прикусил нижнюю губу. Казалось, Джек хочет меня поцеловать, но он опаздывал, и неудобно было лезть головой в машину. Так что он лишь вытянул руку, погладил меня по плечу.

Я смотрела ему вслед. У двери он повернулся и послал воздушный поцелуй. У меня внутри все потеплело от радости, но мысли вертелись, как мотор на холостом ходу. Что-то странное было в его поведении, подумала я, но отбросила это свое назойливое любопытство. Наверно, он действительно просто опаздывает. Раздолбай.

Джек толкнул дверь и сел за столик. Его никто не ждал.

* * *

В тот же вечер Джек пришел ко мне. В доме всегда сновал народ, так что он сумел пройти, не звоня в дверь. Я не возражала, для него оставляла дверь в квартиру незапертой.

Когда он зашел, я внимательно посмотрела на него. Джек не казался смущенным или раскаивающимся, улыбался и принес десерт.

– Пудинг принес! – торжествующе провозгласил он, балансируя им на ладони, как официант.

Я ничего не ответила. Когда он вошел, я вытаскивала белье из машины, в руке у меня было мокрое полотенце.

Джек увидел мое лицо, и его улыбка погасла.

Утреннее происшествие не выходило у меня из головы целый день.

– Ни свет ни заря, – начала я, – ты меня разбудил. – Я стала загибать пальцы. – Заставил собрать вещи, везти тебя, хотя легко мог пешком дойти.

Он ждал, пока я закончу, пудинг так и парил в воздухе.

– И ты был… ты на меня огрызался, будто сердился, – говорила я, и самой стало противно, какой у меня жалкий голос. – А там никто не ждал. Я видела это кафе, оно было пусто.

– Прости меня, – сказал он, на миг отворачиваясь и ставя пудинг на кухонный стол.

Когда Джек снова повернулся ко мне, то смотрел прямо и взгляда не отводил.

– И?

– Предпочитаю извинения без оправданий. Иначе они бессмысленны.

– Но почему ты?..

– Просто запаниковал, прости меня. Всегда опаздываю, и это так раздражает. Прости меня. Я не должен был заставлять тебя подвозить меня. Скоро начну сам ездить.

– Дело не в подвозить, а в том, как ты со мной обращался.

– Прости, – повторил он.

Я пожала плечами, снова взялась за белье. Он, конечно, извинился, но время назад не вернешь.

Джек подошел помочь, взял всю кучу вещей и понес к сушилке.

– А скоро это будут крохотные вещи Уолли, – сказал он. – Маленькие детские носочки.

Детские носочки. Он мне такое уже однажды говорил, в тот день, когда мы делали тест на беременность. В тот странный, неожиданный день, полный смешанных чувств.

Мы купили цифровой тест, Джек сказал, это лучше, потому что легко можно вообразить розовую полоску там, где ее нет. А нам нужно знать точно.

Я-то и так знала, хотя старалась не придавать значения сильной тошноте, задержке, непонятным приступам головокружения и той ночи, когда обошлись без презерватива.

Вернувшись ко мне домой, мы сели на край ванны, а тест, который тикал как бомба, положили на подоконник. Через две минуты внимательно вглядывались в результат: «Беременность 1–2».

Так и было написано.

Джек заговорил первым:

– Вот как.

– Ага, именно так. – Я взглянула на него.

Вот в этот момент все и переменилось.

Потом я могла бы рассказывать, что причина, по которой аборт никогда даже не рассматривался, – мое медицинское образование. Я знала, как это происходит, видела, как бывает. Вакуумное устройство, извлеченный материал, кремация в больнице.

Но на самом деле причина была не в этом. И уж конечно не в моей убежденности, что я стану хорошей матерью. Нет, не после того что случилось с моей мамой, с тем мальчиком. Я тогда спать не могла, все думала, смогу ли вновь поверить в себя. Буду ли когда-нибудь достойна доверия.

Так что да, причина была не в этом, а в выражении на лице Джека. Он смотрел на результаты теста с радостью. Поднес кулак ко рту, как увлеченный игрушкой ребенок, и когда посмотрел на меня, глаза у него сияли.

– Я знаю… это не идеально. Мы еще не так давно вместе. Но… – он показал на тест, где все еще было написано: «Беременность 1–2»: – вот это – ты и я.

– Это да, – я не могла сдержать улыбку.

– И мы с тобой – настоящие асы.

– Точно.

– И еще – детские носочки. Самый лучший аргумент в пользу детей.

– Носочки?

– Маленькие детские носочки, – повторил он. – Есть ли что-нибудь умилительнее?

Воспоминания того дня погасли. Я подошла к Джеку и молча стала вешать простыню.

– Если хочешь, я могу уйти. Ты злишься? Я понимаю, это нечестно, будить тебя было свинством. Прости меня.

Я задумалась над его предложением, но это было слишком трудно. Меня тянуло к нему. Хотелось, чтобы он помог мне развесить стирку, потом вместе есть десерт и смеяться при этом. И чтобы его теплое тело лежало рядом с моим сегодня ночью. Слишком трудно было устоять.

И вообще, он всегда умел извиняться.

### Глава 4

Год назад


С этим мальчиком мы поладили сразу же. Ему было шестнадцать, когда он появился в нашей клинике. Он был моим первым пациентом после того, как меня недавно приняли в ординатуру, и я впервые принимала решения сама. Ладони вспотели.

Он коллекционировал футбольные карточки, у него их были сотни. Они выпадали из карманов, когда он ерзал на стуле. Сыпались на пол, и он поспешно их подбирал, тщательно раскладывая в только ему понятной последовательности. Выглядел он совсем ребенком, младше своих шестнадцати лет. Страстный коллекционер.

– Это Ральф Каллахан, – бормотал он про себя, челка падала ему на глаза.

Его мама глянула на меня.

– Простите. Он живет в этих проклятых семидесятых. – Она показала карточку на коленях у мальчика, где был изображен игрок с модной в то время прической маллет. – Собирает старые футбольные карточки.

– Очень ретро, – я кивнула в сторону карточек, – и хипово.

Мальчик улыбнулся. Кожа у него была белая, а волосы и ресницы – темные. Щеки румяные. Такой идеальный румянец можно было выгодно продавать, если разлить по бутылочкам.

По его словам, ему стало трудно бегать. Казалось, что двор неровный, и колено ныло во время игры. В отделение он вошел, прихрамывая, и мысленно я сразу же поставила грустный диагноз. Всего шестнадцать лет. Травм не было. Почти постоянные боли в колене, достаточно сильные, чтобы пойти к врачу. Остеосаркома – рак кости. Мальчик снял джинсы и надел халат. Одно колено было существенно больше другого, в этот момент все стало окончательно ясно.

Отправила его на снимки и смотрела вслед. Хромота усилилась, когда он сошел с розовато-серого ковра кабинета на виниловый пол больничного коридора. Здесь все и изменилось: от «это ерунда, скоро пройдет, недельки три, не больше» до «надо бы с этим разобраться».

В тот день я его больше не видела. Мы с Амритом, мужем Одри, вместе пили колу в обеденный перерыв, и я ему рассказала про мальчика. Он посочувствовал. А потом я про него забыла: было много пациентов, слишком много дел. Но он появился снова, в семь вечера. Уборщица мыла линолеум перед кабинетом компьютерной томографии, и в коридоре пахло мастикой и лимоном.

– Здравствуйте! – сказала мне мать мальчика. Она убирала в сумку бумаги, и лицо у нее было перекошенное. Волосы спутались, будто она дергала себя за них. В ушах у нее были серьги-обручи, и бледные тени на веках резко контрастировали с черной подводкой.

– Я думала, вы уже дома.

– Нас позвали после обследования… – Она нахмурилась, удивленная моей неосведомленностью.

Тут я увидела подтверждение своих мыслей – в морщинах на лице матери, содранной коже вокруг указательного пальца, в бумагах у нее в руке. Когда выписывают, то таких писем не дают. И я поняла – она уже знает.

– Ваш коллега, младший доктор, он говорил с нами после сканирования. Плохие новости.

Я кивнула.

Мальчик на нас не смотрел, он перебирал свои карточки.

– Сочувствую, – я протянула к ней руку. Мне хотелось ей сказать все, что я знаю: рак кости – не худший случай, это может стать мелким событием, о котором через двадцать лет мальчик упомянет потрясенной подружке, жизнь не всегда будет такой хаотичной и неуправляемой. Но вместо всего этого я написала свой мобильный номер на бланке рецепта и протянула ей: – Любые вопросы, в любое время.

В ее глазах не было благодарности. Она еще не понимала, не была готова.

Мальчик посмотрел на меня, и его синие глаза сияли:

– Доктор, тот, другой, сказал, что у него дома есть Ален Гоулинг!

– Ален Гоулинг? – переспросила я, глядя на него с любопытством.

Мальчик махнул в сторону стопкой карточек:

– Центральный нападающий Ньюкасла. Он обещал принести карточку в следующий раз. – Он замолчал и посмотрел на меня. – Это серьезно? – спросил он уже без подростковой мрачности.

Я взглянула на его мать.

– Посмотрим, – сказала она.

### Глава 5

Сейчас


Мы познакомились в Ньюкасле, возле Монумента[6]. Был холодный март, прошел месяц после моего разрыва с Беном и лишь несколько месяцев после худшей зимы моей жизни.

Я – коренная джорди[7], и Джек – шотландец в командировке.

Забавно, конечно. Сколько раз ходила я мимо Монумента? Тысячи. Ходила за журналом «Смэш хитс» и сладостями, когда мне было одиннадцать и меня впервые отпустили в город одну. Ходила по пути в ночной клуб «Боут». Перестала ходить там, когда уехала в университет в Манчестер, и снова начала, когда вернулась. Монумент был для меня скорее личностью, а не элементом пейзажа.

А потом возле него я встретила Джека – лучшего человека, которого в жизни знала, отца моего ребенка. Оглядываясь в прошлое, не могу представить себе иного места, где я могла встретить мужчину, с которым захотела бы прожить всю жизнь. С Беном мы познакомились в школе, и наши отношения вполне соответствовали обстановке: провинциальные, мелкие и застенчивые.

А с Джеком мы сияли, целовались в супермаркете «Сайнсбериз» и смеялись. Мы были, как Монумент – ярко освещенный, гордо и высоко стоящий на фоне неба.

Джек приехал искать новые темы для журнала «Сити лайтс».

– Прошу прощения, – окликнул он меня.

И в этот момент моя жизнь сменила направление, хотя я тогда этого не поняла. Я была одна, без Бена, беспокоилась о своем будущем, а оно вот, стояло прямо передо мной, вдруг став определенным.

– Это же Монумент? – Джек показал мне телефон с открытой страницей Гугл-картинок. Там памятник выглядел иначе – ярко освещенный на фоне ночного неба.

В действительности он был пониже и несколько пообветшавшим.

– Да-да, – я погладила памятник, как хорошо знакомую собаку. – Это он.

– Я подумал, что лучше проверить. Он не совсем похож.

– Но это он.

Теперь я понимаю, что это был поступок очень в стиле Джека. Он любил перепроверять, даже когда был уверен. Всегда и все проверял: симптомы в Гугле, выключены ли конфорки у плиты, заперто ли окно в ванной. Я всегда этому удивлялась.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась я. – Вы не местный?

Я узнала акцент – шотландский, а не джорди, но точнее я сказать не могла. Не знаю, что заставило возобновить логично закончившийся разговор. Точно не его карие глаза, темные почти до черноты – радужки сливались со зрачками, не широкие плечи, не щетина на лице, хотя все это еще понравилось. Наверное, сперва меня привлекла его скромность. Хвастун Бен сделал бы вид, что узнал Монумент, даже если бы слышал о нем впервые. А Джек был застенчив, не напускал на себя уверенности. Это меня в нем заинтересовало.

– Ну да, – сказал он. – Я здесь на три месяца, пишу для «Сити лайтс».

Так все и началось.

С этой минуты время стало делиться на два периода: с Джеком и без Джека. Второй следовало проводить быстрее, чтобы опять быть с ним. Сердце билось громче, когда я после работы ехала к его дому. И эти первые минуты были лучшими. Не потому что он встречал меня поцелуем, прижимаясь ко мне всем телом, но потому что время становилось наполненным, растягиваясь, как после приема лекарства.

Пять часов с Джеком – лучшего рецепта быть не могло.


На родину Джека – в маленький шотландский город Обан – мы приехали поздно вечером в пятницу, чтобы пойти на регби в субботу. Мы уже не просто приезжали в гости – жили на два города. Походы в ресторан и прогулки по сельским дорожкам постепенно сменились более обыденными домашними делами: Джек разбирал свои старые учебники на чердаке, а я даже завела там зубную щетку.

В Обане почти всегда был туман. Контуры стоящих в гавани кораблей расплывались: видны были только корпуса, а мачты таяли в беловатой дымке. Облака висели неподвижно над домом родителей Джека, словно прибитые, будто их оторвали от общей массы и повесили здесь.

Его команда устроила прощальный матч для друга, которому травма шеи не позволяла больше играть. Я не пошла на игру, Джек сказал не заморачиваться. «Приезжай после семи вечера. Матч закончится, и начнется празднование».

Так что вместо этого я в одиночку прошлась по магазинам, перебирая детские комбинезончики и носочки, а в клуб поехала, когда игра кончилась. Джек послал мне длинное сообщение с инструкциями, и я не могла не улыбнуться: он был писателем, а текст – его средством общения.

«Когда войдешь в парк, иди по дубовой аллее налево, потом обойди вокруг и подойди к белой, а не темно-синей боковой двери. Пройдешь мимо раздевалок и попадешь в суету импровизированного бара. Ищи меня там: я высок, темноволос и невероятно красив».

Я простояла снаружи добрых десять минут. Надо было сразу входить, но я слишком нервничала. Мы с Джеком ждем ребенка, но почему-то встреча с его друзьями пугала. Ни одного из них я ни разу не видела. Когда мы приезжали в Обан, его друзья всегда были заняты. Так что я перестала о них спрашивать – не из страха, а потому что было уже неловко. И вот сейчас мне предстоит с ними познакомиться.

Регби-клуб состоял из хорошо освещенного поля и обветшалого белого деревянного здания. В свете прожекторов клубился осенний туман, и от нагревателей на веранде шел пар. Там было не менее пятидесяти человек, которых я разглядела, когда глаза привыкли к сумраку. Они стояли, пили, курили, смотрели на траву.

– Привет? – раздался голос Джека, когда я замерла возле белой двери, держась за ручку.

Он возник рядом, похоже, только что из душа – волосы мокрые, – его горячие губы на моих в холодном воздухе. С веранды раздались приветственные возгласы, он улыбнулся и крепко обнял меня одной рукой за плечи, а другой гладил по спине. Я это обожала.

– Входи, познакомишься со всеми. – Он проводил меня на веранду по четырем шатким ступеням. Здесь пахло, как в конце лета: стриженым газоном, увядающей от жары травой. Пролитый сидр и сигареты. Мне это напомнило, как раньше мы с Кейт, моей сестрой, все лето ездили на велосипедах куда глаза глядят.

– Джей-Ди! – окликнул Джека крупный блондин. – Наконец-то ты нас познакомишь.

Я почувствовала, как Джек напрягся.

– Рейч, это Прайси. – Мы с Прайси пожали друг другу руки. – Прайси, это Рейчел.

Мое имя он произнес горделиво и со значением.

– Я много о вас слышал, – улыбнулся Прайси.

Может быть, так все говорят, но мне показалось, что это искренне. Джек приобнял меня за плечи. Мне понравилась эта теплая тяжесть, я улыбнулась.

Произнесено со значением: это Рейчел.

– Пойдем к бару? – предложил Джек.

Я взглянула на игровое поле, на мягкий вечер октября, который вскоре сменится бесконечным холодом, дождем и снегом зимы.

– Мне лимонад, – попросила я, – с ягодами.

Раньше я могла пропустить стаканчик вина, но это было до Джека и до Уолли. Учитывая, что Джек не пил, а мне было нельзя, мы предпочитали другие занятия. Раньше лето я проводила в уличных кафе, но в этом году был боулинг, мини-гольф и прогулки. Но оно было пьянящим, это лето.

– Пойдем, – позвал Джек.

И вот только тут до меня дошло, как Прайси назвал Джека. Я остановилась.

– Джей-Ди? – переспросила я у Прайси. Он же Джек Росс, без второго имени. – Почему не Джей-Ар?

– Это была моя любимая выпивка[8], – пояснил Джек.

Прайси посмотрел на него, потом кто-то хлопнул его по спине и он отвернулся. Джек показал в сторону бара и всю дорогу шел за мной, я спиной чувствовала его прикосновение. Кто-то пролил мне на руку холодное пиво.

Возле стойки я обернулась к Джеку:

– Но ты же не пьешь, «Джей-Ди».

– Я же сказал «была». Я пил, и прилично. – Он глянул на меня. – Тот еще был подарочек. Легкомысленный и полный идиот.

Я подошла к нему ближе. В первое время узнавать его было все равно как осматривать красивый английский сад: хочется найти новый кусочек, очередную тропинку, ведущую к следующему сюрпризу. И остановиться невозможно. Но этого я ему не сказала.

– Правда? Много пил? Не могу себе представить.

– Было дело. Но теперь у меня кот. – Он привлек меня к себе. – Я должен думать о нем.

Я не могла не улыбнуться. Мы оба любили делать вид, будто кот – отпрыск Джека. Хвалили, что тот хорошо спал, шутили, что торопимся отвезти его в детский сад. Еще одна из многих шуток, понятная только нам.

– Да, нехорошие привычки он бы приобрел с пьющим папашей.

– Вот именно. Начал бы выпивать с детства.

Джек улыбнулся. Руки у него были розовые, как на холоде, хотя у бара было тепло. Он меня поцеловал, и тут к нам подошли еще двое.

Они говорили с подчеркнуто аристократическим произношением, как многие врачи, с которыми мне приходилось работать за эти годы. И я всегда видела, что даже язык тела у этих людей другой.

Он будто говорил: «это мое место», где бы этот человек ни был.

– Я Роджер, – представился один из них, обращаясь ко мне. Он был высок и с неимоверно длинной шеей. Второй, Йен, тоже представился, и наступила неловкая пауза.

– Роджер – классический альфа-самец, – пояснил мне Джек.

– Не похоже, – засомневалась я.

Джек был выше и шире в плечах, чем эти двое.

– А ты ведь в душе бета-самец? – спросил Роджер.

Джек кивнул, застенчиво улыбаясь, и в этот момент я полюбила его еще больше, чем секунду назад.

– Среди горилл я был бы забитым и робким. Той обезьяной, которую все шпыняют. – Джек забавно наклонил голову, остальные засмеялись.

– Давно вы знакомы с Джей-Ди? – Йен обращался ко мне.

– Нет, недавно. С марта.

– А мы его сколько уже знаем? – Йен повернулся к Роджеру. – Двадцать лет? Двадцать пять? Каждую неделю виделись, пока он не слинял в Ньюкасл.

– Мы играли в категории младше девяти лет, вот еще с тех времен, – вспомнил Роджер.

– Значит, двадцать лет. Боже мой, мне все еще кажется, что мне двадцать один.

– Младше девяти. Звучит серьезно, – пошутила я.

– А чем ты занималась в таком возрасте? – поинтересовался Джек. Он часто обо мне спрашивал. Будто хотел, совершенно того не осознавая, знать все аспекты моей истории.

– Играла в скорую помощь Святого Иоанна[9], – ответила я, усмехнувшись. – Хотя у них был жуткий бардак, и меня это раздражало.

– Ты хотела этой конторой руководить? – спросил Джек.

– Очень.

– Я еще в футбол играл. Кроме регби, – вставил Роджер.

Но Джек не обратил внимания, он всегда продолжал говорить со мной, и тогда мне казалось, что есть только мы. От его интереса меня переполняла радость.

– Благодаря этому ты пошла в медицину?

– Ну да. Поиграв с куклами в докторов и сестер.

В ответ он улыбнулся мне и кивнул.

– Давай закажи даме выпить, – вмешался Роджер.

– Я буду лимонад, – повернулся к нему Джек.

– Время рыцарей закончилось? – усмехнулся Роджер.

Джек неохотно отвернулся от нас. И даже когда он стоял лицом к бару, опираясь на стойку, в пальцах зажата десятифунтовая бумажка, он все равно оборачивался и смотрел на нас.

– Так когда же у тебя были эти Джей-Ди годы? – не унималась я.

Джек резко обернулся, хотя уже начал делать заказ, и в итоге сказал «лимонад» не бармену, а нам.

– Какие годы? – спросил меня Роджер.

– Джей-Ди. Годы выпивки.

Роджер и его друг переглянулись в явном недоумении, потом снова посмотрели на меня. Джек отошел от стойки и оказался рядом со мной. Напитки он не забрал. Я посмотрела на него, недоумевая, но он не обратил внимания.

Короткий момент миновал, но я успела заметить не предназначенный мне взгляд, который бросил Джек. Отчасти предупреждение, отчасти вопрос: брови подняты, глаза широко открыты.

Не знаю, что заставило меня это сделать, но я демонстративно отвернулась, будто рассматривая здание клуба, а на самом деле украдкой глянула на Джека. Он сделал жест, который я толком не видела, но суть поняла. Он провел рукой по горлу: не пальцем, будто резал, а всей ладонью. Это означало – хватит.

Я повернулась к нему и нахмурилась, давая понять, что все видела; но его лицо было спокойным, взгляд такой же нежный и заботливый, как всегда.

– А где наш лимонад? – поинтересовалась я.

– Несут, – бросил он небрежно. И этот тон не соответствовал выражению на лице.

Я извинилась и, сделав вид, что у меня звонит телефон, отошла к своей машине.

Что это вообще было? Мне вдруг отчаянно понадобилось побыть одной, а лучше – поговорить с кем-то, кто меня хорошо знает.

Трава пружинила под ногами, как губка, под кустарником росли грибы. Я видела прожектора, туман, силуэты на балконе, иногда оранжевую дугу, когда кто-нибудь из курильщиков вынимал изо рта сигарету, выпуская струю дыма.

Рука легла на живот. Это не было тихое материнское прикосновение – я схватилась за него. У меня ребенок от человека, которого я едва знаю.

Мне нужно было поговорить с Одри, моей лучшей подругой. Мы вместе выросли, учились в одном университете. А потом она познакомилась с моим другом Амритом, который изучал акушерство. После этого я его почти не видела.

Я набрала ее номер.

– Что-то странное, – вздохнула я, когда она ответила. Слышно было, как она приглушила «Икс-Фактор» по телевизору и сказала Амриту, что это я.

– Привет, большой мальчик. – Это наша старая шутка. В тот день, когда они с Амритом взяли ипотеку, она мне сказала, что теперь точно стала взрослой, и мы в один голос произнесли: «Мы уже большие мальчики». Это было одним из тех невероятных проявлений долгой дружбы.

– Странное происходит, – повторила я.

Сделала шаг на месте, бедро заныло: это растягивались связки, приспосабливаясь к беременности, но я не могла принимать ибупрофен. Столько всего я не могла делать.

– В смысле?

– Я тут возле регби-клуба. В Обане.

Я закинула голову назад, стараясь успокоиться. Пыталась смотреть в шотландское небо, все еще синее в этот час октябрьского вечера – красивая белая ночь, – но защипало глаза, и я их закрыла. В моментально наступившей тьме мелькнуло мамино лицо, как это часто бывало. Интересно, где она сейчас.

– А, точно. И как оно?

– Очень странно.

– Он или ты?

– Он, его друзья. Они его даже иначе зовут: Джей-Ди.

– Джей-Ди? Почему?

– Говорит, когда-то это был его любимый алкоголь.

– И что? Ты вообще в порядке?

– Да ничего, хотя… не знаю.

Одри задумалась, я слышала это. Как когда в айфоне возникает и пропадает надпись «печатает», если отправитель стирает и начинает сообщение заново.

– Может, это у тебя… из-за беременности, – предположила она. – Ты же говорила, что плохо спишь, плачешь от рекламы туалетной бумаги. Не хочу быть совсем уж сексисткой, но…

Я пнула валяющийся на траве каштан. Какая-то пара села в машину и уехала, я попала в свет фар.

– Не знаю, – ответила я через пару секунд. – Только что в баре я поинтересовалась, когда вообще он пил. И тут стало странно, непонятный у них был вид.

Я села на капот своей машины, еще не остывший с того момента, как я приехала пятнадцать минут назад, полная надежд.

– Так что они ответили? – Одри говорила спокойно и как-то отстраненно.

– Ничего. Будто не поняли.

Мой голос звучал сдавленно, и это привлекло ее внимание. Она поняла, что я звоню не просто поболтать, на секунду выскочив для этого на улицу.

– Рейчел, что у вас там происходит?

– Просто у меня чувство, что однажды мой ребенок спросит про отца, а я не буду иметь понятия, что сказать. Совсем…

Тут у меня перехватило дыхание.

Я даже не рассказала ей об остальном, о чем размышляла во время ночной бессонницы. О том, чего мы лишились: заключения помолвки после нескольких лет ухаживания, радости попыток завести ребенка в медовый месяц. Все это не для нас. Для нас – сомнение на лицах собеседников. Знание, что ребенок получился случайно, а люди могут подумать: незапланированный – значит нежеланный.

– Да ладно, не морочь себе голову, – Одри пыталась меня успокоить. – Деткам надо девять месяцев, чтобы вылупиться, и это даст тебе время подготовиться. Очень скоро ты будешь знать Джека по-настоящему. И уж тем более к тому времени, как Уолли научится говорить.

– Понимаешь… он еще такой жест сделал… – Я поймала себя на том, что моя рука повторила его движение. Я поправила волосы и поежилась, сделала шаг в сторону, под ногой хрустнула ветка. – Будто велел им заткнуться.

– Серьезно?

Я закрыла глаза, ощущая вечерний воздух. Открыла и посмотрела в небо. Всего пара сотен миль от дома, а кажется, будто миллион.

– Я так думаю.

– Ты уверена? – В голосе Одри слышался скепсис.

# Примечания

1

«Где Уолли?» – серия детских книг, в которых нужно найти героя – Уолли – на картинках, где изображено множество людей.(Здесь и далее прим. редактора.)

2

Пак-чой – китайская листовая капуста.

3

Пальпитация – усиленное сердцебиение.

4

Pointless – британская телеигра, цель в которой предположить наименее популярный ответ и заработать наименьшее количество баллов.

5

«Анатомия Грей» («Анатомия страсти») – американский телесериал, в центре сюжета которого жизнь и работа врачей госпиталя, в котором и разворачиваются основные действия.

6

Монумент – памятник графу Чарльзу Грею, установленный в центре Ньюкасла в поддержку избирательной реформы 1832 года. Итоговый проект закона был предложен Ч. Греем, который в то время был премьер-министром Великобритании.

7

Джорди – уроженец Северо-Восточной Англии и также название диалекта данной территории.

8

«Джек Дэниелс» – сорт виски. (Прим. перевод.)

9

Скорая помощь Святого Иоанна – международная организация, объединяющая большое количество организаций в разных странах, занимающихся обучением и оказанием первой медицинской помощи.