Мэри Стюарт
Лунные пряхи. Гончие псы Гавриила

© А. Девель, Л. Девель, перевод, 2018

© Е. Токарева, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Лунные пряхи

Китти и Джералду Рейнбоу

Глава 1

Легко этот маленький вестник взлетел…
Понесся вперед…
Достиг чудесного фонтана,
Что в неподвижный воздух бил
Перед входом в пещеру…

Джон Китс. Эндимион

Все и началось с белой цапли, вылетевшей из лимонной рощи. Не стану скрывать, что сразу приняла это как знак предстоящих приключений, как сказочного оленя, который, мчась по заколдованной чаще, увлекает за собой принца, а с наступлением темноты исчезает, оставляя его в полном опасностей лесу. И когда большая белая птица вдруг поднялась среди глянцевых листьев и цветов лимона и кругами полетела к горам, я последовала за ней. Что же мне было делать, если эта история случилась в сверкающий апрельский полдень у подножия Белых гор на Крите; если пыльная дорога раскалена, а зеленое ущелье наполнено шумом воды, воздух напоен ароматом цветущих лимонов, а белая птица несется вперед, то пропадая в глубокой тени, то вновь появляясь на солнце.

Машина из Ираклиона остановилась там, где от шоссе отходит дорога на Айос-Георгиос. Я вышла, поправила на плече большой вышитый полотняный мешок, который служил мне дорожной сумкой, и повернулась сказать спасибо американской чете, подбросившей меня.

– Не стоит благодарности, милочка. – Миссис Студебекер озабоченно выглядывала из окна машины. – Ты уверена, что все в порядке? Мне не очень нравится оставлять тебя так вот, неизвестно где. Ты уверена, что это то самое место? Что там написано на указателе?

На указателе было то, что мне и нужно: «ΑΓ ΓΕΟΡΓΙΟΣ».

– Ну как, ты разобрала, что там? – спросила миссис Студебекер. – Смотри же, милочка…

– Все в порядке, – бодро улыбнулась я. – Это и есть Айос-Георгиос, и ваш шофер подтверждает, и по карте до деревни отсюда три четверти мили. Вон там, за этой скалой, я, наверное, и увижу ее.

– Очень на это надеюсь. – Мистер Студебекер тоже вышел из машины и распорядился достать багаж. Шофер извлек из багажника маленький чемодан и поставил его рядом со мной на краю дороги.

Мистер Студебекер был большой, розовый, добродушный; на нем была оранжевая рубашка, выпущенная поверх светло-серых спортивных брюк, и широкополая бесформенная льняная шляпа. Он считал миссис Студебекер умнейшей и самой красивой женщиной на свете (прямо так и говорил), и, следовательно, она тоже обладала приятным характером, а кроме того, не отставала от моды. Оба излучали теплую и несколько избыточную доброжелательность, которая представляется особой добродетелью американцев. Я познакомилась с ними в гостинице накануне вечером, и как только они узнали, что я направляюсь на южное побережье Крита, то не успокоились, пока я не согласилась разделить с ними часть их оплаченной уже поездки по острову. Теперь же, казалось, для них не было бы ничего приятнее, если бы я бросила свою дурацкую затею посетить эту неизвестно где находящуюся деревню и отправилась вместе с ними путешествовать.

– Не нравится мне это… – Мистер Студебекер с тревогой смотрел на каменистую проселочную дорогу, которая плавно кружила вниз от шоссе между скалистыми склонами, поросшими карликовым можжевельником. – Не нравится мне оставлять вас здесь одну. Знаете, – он обратил на меня свои серьезные, добрые голубые глаза, – я читал книгу про Крит как раз перед нашей с мэмми[1] поездкой, и, поверьте мне, мисс Феррис, у них тут до сих пор существуют такие обычаи, что вы и представить себе не можете. Из этой книги следует, что Греция в некоторых отношениях все еще очень и очень примитивная страна.

Я засмеялась:

– Может быть. И один из ее примитивных обычаев состоит в том, что чужестранцы священны. Даже на Крите никто не станет убивать гостя! Не беспокойтесь обо мне. Это, конечно, очень мило с вашей стороны, но со мной все будет в порядке. Я говорила вам, что вот уже больше года живу в Греции, довольно прилично владею греческим, да и раньше бывала на Крите. Так что можете совершенно спокойно меня здесь оставить. Это именно то самое место, и минут через двадцать я буду в деревне. В гостинице меня ждут завтра, но я знаю, что у них сейчас никого нет, так что меня непременно устроят.

– А эта ваша кузина, которая должна была приехать с вами? Вы уверены, что она объявится?

– Конечно. – Мистер Студебекер выглядел таким озабоченным, что я еще раз объяснила: – Она задержалась и пропустила рейс, но просила не ждать ее, и я оставила ей записку. Даже если она опоздает на завтрашний автобус, то возьмет машину или еще что-нибудь придумает. Она хваткая. – Я улыбнулась. – Кузина беспокоилась, чтобы я ни минуты отпуска не потеряла в ожидании, так что и она поблагодарила бы вас за то, что вы подарили мне дополнительный день.

– Что ж, если вы так уверены…

– Совершенно уверена. Итак, больше не позволяйте мне вас задерживать. Это замечательно, что вы меня подвезли. Если бы я ждала до завтра автобуса, мне пришлось бы потратить целый день, чтобы сюда добраться. – Я протянула руку. – И меня все равно бы вытряхнули тут же. Теперь вы понимаете, что добавили мне к отпуску целый день, не говоря уже о превосходной поездке. Еще раз спасибо!

В конце концов успокоенные, они поехали. Машина медленно набрала скорость вверх по холму, по затвердевшей грязи дороги, подпрыгивая и раскачиваясь на бороздах – следах зимних потоков от горных дождей. Она запылила вверху на повороте и унеслась вглубь острова. Плотная пыль некоторое время еще висела в воздухе, пока ее постепенно не развеял бриз.

Я стояла рядом со своим чемоданом и осматривалась.

Белые горы – это цепь крупных пиков, хребет западной части гористого острова Крит. На юго-западе цепи тянутся до самого побережья, которое здесь скалистое, дикое. Кое-где на побережье, там, где какая-нибудь горная речушка, бегущая к морю, вырезала в основании скалы пресноводную бухточку, находятся деревни – маленькие россыпи домиков, цепляющиеся каждая за свой полумесяц берега, покрытого галькой, за свой ручеек пресной воды. Сзади деревни защищены дикими горами, где козы и овцы добывают себе корм. До некоторых деревень можно добраться только проселочной дорогой по лабиринту предгорья, до других – каиком[2] с моря. Именно одну из таких деревень, Айос-Георгиос – Святого Георгия, я и выбрала, чтобы провести там неделю пасхального отпуска.

Как я сказала Студебекерам, я жила в Афинах с января прошлого года, занимая весьма незначительную должность секретаря в британском посольстве. Я считала, что мне повезло: в двадцать один год получить хотя бы и такую работу в стране, в которой, насколько я себя помню, мне так хотелось побывать. Я благополучно обосновалась в Афинах, много занималась языком (что было вознаграждено достаточной беглостью речи), тратила свои отпуска и уик-энды на исследования всяких достопримечательностей в пределах досягаемости.

За месяц до наступления этого пасхального отпуска я с радостью узнала от своей кузины Фрэнсис Скорби, что она собирается в это же время посетить Грецию вместе со своими друзьями. Фрэнсис намного старше меня, ровесница скорее моим родителям, чем мне. Когда три года назад умерла моя мама и я осталась одна (я никогда не знала отца, его убили в войну), я поехала жить к Фрэнсис в Беркшир, где она является совладелицей довольно известного питомника альпийских растений. Она пишет о растениях, читает о них лекции, делает красивые цветные фотографии, которыми иллюстрирует свои книги, демонстрирует их слушателям. Мои полные восторга письма о греческих полевых цветах принесли свои плоды. Кажется, ее друзья собирались нанять небольшую яхту и отправиться из Бриндизи в Пирей, где они полагали остановиться на несколько дней, чтобы осмотреть Афины и окрестности, после чего планировали не спеша прогуляться по островам. Их прибытие в Пирей должно было совпасть с моим пасхальным отпуском. Но я довольно решительно написала Фрэнсис, что даже ради нее не буду транжирить драгоценные дни отпуска и толкаться в толпах туристов, которые наводнят город в пасхальную неделю. Я предложила ей покинуть на несколько дней свою компанию и присоединиться ко мне на Крите, где она сможет спокойно полюбоваться сельской местностью, познакомиться с легендарными цветами Белых гор. Мы можем появиться вместе на яхте, когда она на следующей неделе зайдет в Ираклион по пути на Родос и Спорады. Позднее, возвращаясь домой, она сможет задержаться у меня в Афинах и полюбоваться достопримечательностями, уже не осаждаемыми пасхальными толпами.

Фрэнсис приняла предложение с энтузиазмом, ее приятели были согласны, и мне осталось только найти какое-либо по возможности спокойное место на юго-западе Крита, где бы покой и красота «настоящей Греции» сочетались с определенными стандартами комфорта и чистоты, которых требует новый туристический век. Почти невозможное соединение достоинств, но я посчитала, что нашла его. Знакомый по кафе в Афинах – датчанин, автор книг о путешествиях, провел несколько недель, исследуя наименее посещаемые места греческого архипелага. Он-то и рассказал мне о маленькой, отрезанной от мира деревеньке на южном побережье Крита у подножия Белых гор.

– Если вы действительно хотите найти не тронутую цивилизацией деревню где-нибудь в бездорожье – просто десятка два домиков с крошечной церквушкой на берегу моря, так это – Айос-Георгиос, – сказал он. – Наверное, вам и поплавать захочется? Я нашел там превосходное место: скалы, с которых можно нырять, песчаное дно – лучше не придумаешь. А если вас заинтересуют цветы, пейзажи, ступайте в любую сторону – сплошное великолепие, первозданное, лучше не найдешь. Ах, Ни́кола, какая там чудесная крохотная заброшенная церквушка милях в пяти на восток по побережью! Сорная трава подступает к самым дверям, но все же можно рассмотреть остатки довольно затейливой византийской мозаики на потолке, и могу поклясться, что одна из дверных опор – настоящая дорическая колонна.

– Просто не верится, – сказала я. – Ладно, сдаюсь, но где мы там будем спать? Вот в чем проблема. Над таверной с настоящими дорическими клопами?

Но нет. В том-то, оказывается, и был весь смысл. Все привлекательные стороны Айос-Георгиоса можно было найти в десятках деревень на Крите или где-нибудь еще. Но в Айос-Георгиосе имелась еще и гостиница.

Это, собственно, был деревенскийкафенейон, или кафе с парой комнат над баром. Его, вместе с примыкающим коттеджем, недавно купил новый хозяин и сделал из него основу будущей удобной маленькой гостиницы.

– Он только что начал работать, и я у него был первым постояльцем, – сообщил мой собеседник. – Я слышал, что власти запланировали строительство хорошей дороги к деревне, и вот Алексиакис, человек, который купил таверну, несколько опережает их. Жилище довольно простое, но совершенно чистое, и пища, вот увидите, отличная.

Я посмотрела на него с некоторым благоговением. Вне хороших гостиниц и дорогих ресторанов в Греции редко кормят «отлично»; даже любя эту страну, я вынуждена признать это. Повсюду однообразие, не остро, не пресно – ни то ни се. А тут датчанин, кругленький эпикуреец-датчанин (у датчан пища, наверное, самая вкусная в Европе), рекомендует кухню таверны в греческой деревеньке.

В ответ на мой взгляд он засмеялся и раскрыл загадку:

– Все очень просто. Хозяин – грек из Сохо. Раньше жил в Айос-Георгиосе, двадцать лет назад эмигрировал в Лондон, нажил в качестве ресторатора состояние и теперь, как это здесь принято, возвратился к себе в деревню и решил осесть дома. Но он вознамерился обозначить Айос-Георгиос на карте и начал с того, что приобрел таверну и привез себе в помощь друга из лондонского ресторана. Пока они еще по-настоящему не развернулись, только что привели в порядок две существующие спальни, а третью превратили в ванную. Готовят в свое собственное удовольствие. Но они вас примут, Никола, я в этом уверен. Почему не попробовать? У них даже телефон есть.

На следующий день я позвонила. Владелец был удивлен, но обрадован. Гостиница пока еще официально не открылась, сказал он мне, они еще строят и красят, и я должна понять, что больше никаких постояльцев не будет, все очень просто и спокойно… Убедившись, что это именно то, что нам нужно, он, кажется, был рад нас принять.

Наши планы тем не менее осуществлялись не совсем гладко. Нам с Фрэнсис в понедельник вечером надо было отправиться самолетом на Крит, ночь провести в Ираклионе и на следующий день автобусом, который ходил два раза в неделю, выехать в Айос-Георгиос. Но в воскресенье она позвонила мне из Патр, где задержалась яхта ее друзей, и попросила, чтобы я, не теряя ни дня своего драгоценного недельного отпуска, отправилась на Крит без нее, предоставив ей самой добираться до места. Поскольку Фрэнсис была более чем способна находить выходы из любого положения и без всякой помощи с моей стороны, я согласилась, проглотила обиду и села на вечерний воскресный самолет, рассчитывая провести лишний день в Ираклионе, а потом во вторник, как и было запланировано, уехать автобусом. Но случай в лице Студебекеров предоставил мне возможность уже в понедельник утром оказаться на юго-западной оконечности Крита. И вот я здесь, и вокруг меня такой первозданный и пустынный ландшафт, о каком мог бы только мечтать ищущий покоя отшельник. И в моем распоряжении лишний день.

За мной, в глубине острова, земля резко поднималась. По скалистым серебристо-зеленым, серебристо-коричневым, серебристо-фиолетовым, глубоко рассеченным ущельями предгорьям неслись тени высоких перистых облаков, которые словно дымки сползали с далеких призрачных гребней гор. Ниже дороги, в сторону моря, земля была зеленее. Дорога на Айос-Георгиос вилась между высокими, стоящими стеной маки́[3], благоухающими греческими маки. Я различала запахи вербены, лаванды, шалфея. Над ярко-белой скалой и темно-зелеными маки иудины деревья поднимали облака своих пахучих пурпурных соцветий, а ветви их от постоянных африканских ветров клонились к земле. В далекой расселине, по-видимому значительно ниже того места, где я находилась, переливались яркие блики – это было море.

Тишина. Ни крика птиц, ни звона овечьего колокольчика. Только гудение пчел над придорожным голубым шалфеем. И никакого следа деятельности человека, кроме дороги, на которой я стояла. Дорога и высоко на сверкающем лазурью небе белые облака.

Я подняла чемодан с запыленных зарослей шалфея и двинулась в путь.

С моря дул бриз, а дорога вела под гору, так что я шла довольно быстро. Тем не менее прошло целых пятнадцать минут, прежде чем я достигла обрыва, за которым открывалась нижняя часть дороги, и увидела в сотнях двух ярдов первое свидетельство присутствия человека.

Это был мост – маленькое сооружение с парапетом из необработанного камня. По нему дорога пересекала небольшую речку, которая, по-видимому, снабжала водой Айос-Георгиос. Отсюда деревни все еще не было видно, хотя я предполагала, что она уже недалеко, ведь через долину открылся вид на широкий сегмент моря, которое искрилось и сверкало за следующим поворотом дороги.

Я остановилась на мосту, сняла с плеча сумку, поставила чемодан и села на парапет в тени платана. Болтая ногами, я смотрела на дорогу вниз, в сторону деревни. Море, насколько я могла судить, находилось примерно в полумиле. Под мостом от заводи к заводи спокойно текла река, поблескивали отмели между поросшими кустарником берегами, кое-где виднелись иудины деревья. Больше в долине деревьев не было, ее скалистые склоны, казалось, вбирали в себя тепло дня.

Полдень. Не шелохнется лист. Тихо, только монотонно шумит вода, да изредка вдруг булькнет под мостом – это лягушки без всплеска ныряют в заводь.

Я посмотрела в другую сторону, вверх по течению, где вдоль берега под ивняком вилась дорожка. Я соскользнула с парапета, снесла чемодан вниз под мост и тщательно запрятала его в зарослях куманики и горных роз. Полотняную сумку с ланчем, фруктами и термосом с кофе я снова надела на плечо. В гостинице меня не ждали, ну и хорошо, значит не было причин спешить, и почему бы мне действительно не провести весь день без забот? Я могу найти прохладное место у воды, поесть, вволю насладиться горной тишиной и одиночеством и лишь к вечеру появиться в деревне.

Я отправилась вдоль реки по тенистой дорожке.

Вскоре она начала подниматься, сначала незаметно, а потом довольно круто, река же, оказавшись среди скал, стала порожистой и делалась все более шумной по мере того, как долина сужалась до настоящего ущелья, а дорожка превращалась в хорошо проторенную тропинку над быстриной воды, которой не достигало солнце. Деревья сомкнулись над головой, папоротники сочились влагой, мои шаги гулко отдавались в скалах. Маленькое ущелье при всей кажущейся уединенности, должно быть, постоянно посещали люди и животные: тропинка была плотно утоптана, и многочисленные признаки свидетельствовали о том, что мулы, ослы и овцы ежедневно ходят этим путем.

Чуть позже я поняла почему. Через редеющие сосны я вышла из тени ущелья к довольно крутому склону и тут же оказалась на открытом плато, может быть, в полумилю длиной и в две-три сотни ярдов шириной, словно на широкой террасе горного склона.

Тут были поля, принадлежащие людям из Айос-Георгиоса. С трех сторон плато было защищено деревьями, с четвертой, с юга, со стороны моря оно переходило в отлого спускающуюся скалу со склоном, усеянным огромными валунами. К северу от этой плодородной полоски в ослепительном свете вздымался серебристо-коричневый склон, кое-где притененный оливами и глубоко прорезанный оврагами, где росли деревья. Из самого большого оврага вытекала река и пересекала плато широкой излучиной. Не было ни дюйма нетронутой земли, все было вскопано, разрыхлено, бороновано. Среди овощных полей протянулись ряды фруктовых деревьев: я увидела тут абрикосы и рожковые деревья, а также вездесущие оливы и лимоны. Поля отделялись одно от другого узкими канавами или невысокими каменными валами, где беспорядочно росли маки, сладкий укроп, петрушка и еще множество трав, которые все можно было использовать. На самых краях плато маленькие веселые критские ветряные мельницы крутили свои белые полотняные паруса, выплескивая в канавы воду, и сухая почва впитывала ее.

Поблизости никого не было. Я миновала последнюю мельницу, пробралась сквозь ряды виноградников, которые террасами располагались на поднимающейся в гору земле, и остановилась в тени лимона.

Я готова была тут и сделать привал. С моря дул прохладный бриз, замечательно пахли цветущие лимоны, вид был чудесный, но у моих ног над пометом мула в пыли жужжали мухи, а у кромки воды в траве валялась размокшая и развернувшаяся ярко-красная обертка от сигарет. Даже то, что надпись на ней была «ΕΘΝΟΣ», а не привычная «Woodbine» или «Player’s Weights», ничего не меняло, эти ошметки оставались противным мусором, способным испортить квадратную милю сельской местности.

Я взглянула в другую сторону, в направлении гор.

Белые горы Крита и на самом деле белые. Даже когда в разгар лета сходит снег, их вершины все равно серебряные. Голые серые скалы, ярко блестящие на солнце, выглядят бледнее, менее реально, чем глубокая синева неба позади них, так что вполне можно поверить, что среди этих парящих вдали вершин родился верховный бог. Ведь Зевс, говорят, родился в пещере Белых гор, на горе Дикта. И вам показывают то самое место…

И только я успела об этом подумать, как большая белая птица, неторопливо махая крыльями, поднялась неподалеку от меня из глянцевых листьев и спланировала над моей головой. Это была птица, каких я никогда еще не видела, похожая на маленькую цаплю, молочно-белая, с длинным черным клювом. Она и летела, как летают цапли, – выгнула шею, ноги вытянула назад, сильно, глубоко взмахивала крыльями. Белая цапля? Я прикрыла глаза ладонью, чтобы понаблюдать за ней. Она взмыла вверх к солнцу, потом повернула, пролетела над лимонной рощей, над оврагом и скрылась из виду.

Я до сих пор не понимаю, что тогда со мной случилось. По какой-то причине, которую я не в состоянии проанализировать, появление большой белой птицы, запах цветов лимона, хлопанье парусов ветряных мельниц и шум льющейся воды, солнечный свет, пробивающийся сквозь листву и озаряющий белые анемоны с сердцевиной цвета ламповой сажи и, главное – первое впечатление от легендарных Белых гор… – все это слилось вместе, обернулось сильнейшим волшебством, пронзающим стрелой счастья, одним из тех неожиданных потрясений радости, настолько физически осязаемых, что точно знаешь момент, когда переменится мир. Я вспомнила, как сказала американцам, что они подарили мне день. Теперь я поняла: верно, и в самом деле подарили. Значит, судьба. От нее не уйдешь. Я тут одна под лимонами, передо мной тропа, в сумке – пища, у меня в распоряжении лишний день, и белая птица указала мне путь.

Я бросила последний взгляд на клин сверкающего моря, повернулась лицом к северо-востоку и быстро пошла между деревьями к ущелью, которое, извиваясь, прорезало склон горы.

Глава 2

Когда она взглянула в зеркало воды
И сквозь каштановых волос спустившиеся
пряди
Увидела свое лицо, казалось, пробежала тень
По водной глади…

Оскар Уайльд. Хармид[4]

В конце концов меня остановил голод. Что бы ни заставило меня шагать в одиночестве по проселочной дороге, да еще так быстро, я прошла порядочное расстояние, прежде чем начала думать о еде.

По мере того как ущелье расширялось, деревья редели, солнце палило вовсю. Тропинка круто забиралась теперь к верхнему краю утеса. Создавалось впечатление, что по ней ходили мало: повсюду на нее свешивались ветви, и раз я остановилась, чтобы набрать лиловых орхидей, которые лежали нетронутые прямо у меня под ногами. Но вообще-то, мне удавалось не соблазняться цветами, которые росли во всех расщелинах скал. Мне надо было найти ровное место на солнце у воды, где бы я могла остановиться и съесть свой запоздалый завтрак.

Впереди меня, теперь уже справа, слышался шум воды. Он приближался и наконец стал заглушать шумящую внизу речку. Казалось, сверху срывается поток, стремящийся присоединиться к ней. Я повернула за выступ скалы и увидела его. Здесь в склоне была расселина, и сквозь нее устремлялся небольшой ручей. Он, словно стрела, пересекал тропинку, водоворотом кружил вокруг единственного камня для перехода и обрушивался в реку. Я не перепрыгнула его. Я ушла с тропинки и не без труда вскарабкалась по валунам к краю ущелья.

Через несколько минут я нашла то, что искала. Я забралась на груду белых камней, среди которых росли маки, и оказалась на маленькой каменистой полянке златоцветников, почти полностью окруженной громоздящимися скалами. С нее открывался головокружительный вид вниз, на юг, в направлении более далекого теперь моря.

Вокруг меня были лишь златоцветники, зелень папоротников у воды, какое-то дерево около утеса и в расселине высокой скалы – сам источник, вода которого струилась среди зелени, чтобы успокоиться в тихой, открытой солнцу заводи.

Я сняла с плеча сумку, бросила ее среди цветов. Встав на колени у края заводи, я опустила руки в воду. Солнце сильно припекало спину. Момент радости сгладился, стерся, перешел в ощущение покоя и довольства, разлившееся по всему телу.

Я нагнулась попить. Вода была ледяная, чистая, но жесткая – вино Греции, драгоценное, неподвластное времени, здесь каждый источник сохранялся благодаря своему божеству – наяде. Без сомнения, она наблюдает за ним из-за свисающих папоротников… И странная вещь, я поймала себя на том, что вполглаза смотрю на эти самые папоротники, мне и на самом деле показалось, что кто-то подсматривает за мной оттуда. Действительно мистическая страна, наклоняешься к источнику и ощущаешь взгляд в спину…

Я улыбнулась этим навеянным мифами фантазиям и снова наклонилась попить.

Глубоко в заводи, глубже моего собственного отражения, что-то бледное колыхнулось среди зелени. Лицо!

Это настолько соответствовало ходу моих мыслей, что, все еще во власти фантазии, я не сразу придала этому значение. Но подоспела классическая мысль, которая известна как «подумай как следует», и реальность вытеснила миф: я похолодела и взглянула еще раз.

И не ошиблась. Позади моего зеркально отраженного плеча колыхалось лицо: кто-то наблюдал за мной из глубины зелени. Но это была не хранительница источника. Отраженное водой лицо было человеческое, мужское. Какой-то мужчина разглядывал меня с кромки скалы высоко над источником.

Первый испуг прошел, и я решила, что не стоит тревожиться. Одинокому страннику в Греции нет нужды бояться воров. Несомненно, это какой-нибудь пастух, заметил иностранку и любопытствует. Если не робкий, вероятно, спустится вниз поговорить.

Я попила еще, потом ополоснула руки. Когда я вытирала их носовым платком, трепещущее лицо все еще было видно в потревоженной воде.

Я повернулась и посмотрела вверх. Никого. Голова исчезла.

Я была заинтригована и немного подождала, наблюдая за вершиной скалы. Голова снова появилась, воровато… настолько воровато, что, несмотря на мой здравый смысл, несмотря на то, что я знала о Греции и греках, мелкая дрожь беспокойства поползла по спине. Это была не просто робость: в том, как голова медленно появлялась из-за скалы, было именно что-то вороватое. И даже более чем вороватое: увидев, что я наблюдаю за ним, человек снова отпрянул.

Оказалось – мужчина, не мальчик-пастух. Грек, конечно: смуглое, загорелое до цвета махагони лицо, коренастый, бандитского вида, с темными глазами и черной шапкой густых и плотных, как овечья шерсть, волос, что у греков считается одним из главных достоинств красивого мужчины.

Я едва успела бросить взгляд на него, как он скрылся. Я продолжала смотреть на то место, где появлялась голова. Потом поднялась на ноги с деланым безразличием, как будто он продолжал наблюдать за мной (хотя едва ли!), подняла сумку и повернулась, чтобы идти. Я не захотела тут оставаться, чтобы за мной шпионил этот сомнительный субъект.

И тут я увидела пастушью хижину.

К ней вела тропка, которую я сначала не заметила: узкая, протоптанная овцами дорожка протянулась через златоцветники к уступу под скалами, где, прижавшись к ней, стояла хижина.

Это была маленькая постройка без окон, такие довольно часто встречаются в Греции в отдаленных местностях. В них живут пастухи, приводящие на каменистые склоны овец и коз. Иногда в них доят овец и там же на месте приготавливают сыр. Случается, в непогоду туда загоняют и самих животных.

Хижина была маленькая, низкая, грубо сложенная из необработанных камней, стыки замазаны глиной. Накрыта она была валежником, сухими ветками кустарника, и была почти незаметна среди камней и кустов, окружавших ее.

Это объясняло появление наблюдателя у источника. Мужчина, конечно, пастух, а его отара, видимо, кормится на каком-нибудь другом горном лугу над скалами, где он лежал. Он услышал меня и, естественно, спустился посмотреть, кто это.

Моя тревога утихла. Стоя среди златоцветников, я почувствовала себя дурой и уже почти решила тут остаться.

Было уже далеко за полдень, и солнце над маленьким пастбищем склонялось к юго-западу. И вдруг тень наползла на цветы, словно темная ткань упала на меня, затруднила дыхание.

Я взглянула наверх, и меня снова охватил страх. Из-за скалы у источника послышался перестук гальки, шуршание ног, и на моей тропке появился грек.

И сразу все стало на свои места. Испуг заставил меня поверить в невозможное: это опасность! Я видела его темные глаза, сердитые и усталые одновременно. Его рука, что было уж совсем невероятно, сжимала нож.

Никак не вспомнить греческого, чтобы крикнуть: «Кто вы? Что вам надо?» Невозможно убежать от него вниз по крутому склону. Тщетно взывать о помощи: вокруг пусто и тихо.

Но я, конечно, попыталась. Я пронзительно закричала и повернулась, чтобы бежать.

Это было, вероятно, самое глупое, что я могла сделать. Грек прыгнул на меня, крепко схватил, зажал мне рукой рот. Он что-то говорил мне полушепотом – ругательства или угрозы, я в панике не понимала. Я пыталась вырваться, словно в каком-то кошмаре. Кажется, я пнула его ногой и ногтями расцарапала в кровь запястья. Слышался стук камней под нашими ногами, звякнул упавший нож. Я на момент высвободила рот и снова закричала. Но на этот раз мой крик был едва слышен. Да и кто тут мог помочь…

Удивительно, но помощь пришла.

С горного склона послышался мужской голос. Что было сказано, я не расслышала, что-то по-гречески, но воздействие на нападавшего было немедленным. Он застыл на месте, но продолжал держать меня, а рука снова крепко зажала мне рот.

Он повернул голову и ответил низким грубым голосом:

– Это иностранка. Шпионит тут. Думаю, англичанка.

Мне не было слышно, чтобы сзади кто-то приближался, – никакого движения. Я высунулась из-под руки грека, чтобы посмотреть, кто подал спасительный голос, но грек крепко держал меня.

– Не вырывайся, не крути носом! – прохрипел он.

Снова донесся голос, несомненно с расстояния:

– Англичанка?.. – Он вдруг замолк. – Что ты там с ней делаешь? С ума сошел! Давай ее сюда.

Грек несколько помедлил, потом сказал угрюмо на приличном английском, но с сильным акцентом:

– Идем со мной! И больше не верещи. Еще пикнешь – прибью. Будь уверена. Терпеть не могу таких женщин!

Я постаралась кивнуть. Он убрал руку от моего рта, ослабил хватку, но не отпустил, продолжая держать меня за запястье.

Он нагнулся поднять нож и махнул назад в сторону скал. Я обернулась: никого не было видно.

– Туда, – сказал грек и дернул головой в сторону пастушьей хижины.

Хижина была мерзкая. Дверной проем зиял неприветливой чернотой. Грек втолкнул меня перед собой по притоптанной пыли, и вокруг наших ног, жужжа, закрутились мухи.

Сначала я ничего не видела. После яркого света дня хижина внутри казалась довольно темной, но когда грек пропихнул меня дальше внутрь, в потоке света из дверного проема я смогла разглядеть даже самые дальние уголки. В правом углу, в стороне от двери, лежал мужчина. Его примитивное ложе состояло из каких-то растений, возможно папоротников или сухих веток кустарника. Больше в хижине ничего не было, кроме нескольких грубо отесанных кусков дерева в другом углу. Это могли быть детали примитивного пресса для сыра. Вместо пола утрамбованная земля, местами сквозь ее тонкий слой кое-где проглядывал камень. Овечий помет давно высох и не доставлял неприятностей, но в хижине пахло болезнью.

Когда грек втолкнул меня внутрь, лежащий человек поднял голову, прищурил против света глаза. Движение, как бы незначительно оно ни было, казалось, далось ему с трудом.

Он был болен, очень болен, – чтобы понять это, не надо было видеть неумело наложенных, жестких от засохшей крови повязок на левой руке и плече. Его обросшее не менее чем двухдневной щетиной лицо было бледно, щеки ввалились, а кожа вокруг глаз, блестевших подозрительно ярко, потемнела от боли и жара. На лбу у него была кровоточащая рана, волосы над ней слиплись, и к ним пристали соринки от его ложа.

Что же до остального, то он был молод, темноволос, голубоглаз, как многие жители Крита, и, если бы его помыть, побрить и если бы он был здоров, то выглядел бы довольно представительным мужчиной. Его нос и рот свидетельствовали о незаурядной энергии, руки были, несомненно, умелые, и, насколько я успела заметить, физически он был достаточно крепок. Надетые на нем темно-серые брюки и рубашка, когда-то белая, сейчас были грязные и рваные. Единственной постельной принадлежностью служила сильно потрепанная штормовка – старенькая куртка цвета хаки, предположительно принадлежащая человеку, который напал на меня. Больной прижимал ее к себе, как будто ему было холодно.

Он прищурил свои светлые глаза, присматриваясь ко мне и, по-видимому, собираясь с мыслями.

– Надеюсь, Ламбис не ушиб вас? Вы… кричали?

Казалось, он говорит откуда-то издалека, но я тотчас же поняла, что голос его, хотя и достаточно ровный благодаря заметному усилию, был очень слаб. Создавалось впечатление, что он пытается сберечь остатки сил, но они покидают его. Он говорил на английском, а я настолько была потрясена случившимся, что сначала подумала: «Как он хорошо говорит по-английски» – и лишь потом, с некоторым изумлением: «Да он англичанин».

Конечно, это было первое, что я сказала, все еще продолжая разглядывать детали: кровь вокруг раны, ввалившиеся щеки, грязную постель.

– Вы… вы… англичанин? – неуверенно произнесла я.

Глупо уставившись на него, я не сразу осознала, что грек Ламбис отпустил мой локоть, и машинально потирала схваченное им место, где позднее появился синяк.

– Вы ушиблись? Несчастный случай? Что же произошло с вами? – продолжала допытываться я.

Ламбис рванулся мимо меня и встал над ложем, как собака, охраняющая кость. У него все еще был усталый взгляд, пожалуй уже не таящий опасности, но он продолжал держать нож. Опережая больного, он заговорил быстро, словно защищаясь:

– Ничего. Несчастный случай при восхождении. Когда он отдохнет, я помогу ему спуститься в деревню. Нет никакой необходимости…

– Будь добр, замолчи! – рявкнул больной по-гречески. – И убери свой нож. Ты напугал ее, это так глупо. Бедная девушка. Ты что, не видишь, что она не имеет к этому делу никакого отношения? Тебе нечего было показываться, пусть бы она шла своей дорогой.

– Она меня увидела. И она шла сюда. Она бы наверняка пришла и увидела бы… Она бы разболтала в деревне.

– Ты что, уверен в этом? А теперь помолчи и предоставь все мне.

Ламбис стрельнул в него взглядом, полувызывающим, полузастенчивым. Он убрал нож, но остался у постели.

Диалог двух мужчин, который шел на греческом, совершенно успокоил меня, хотя установление национальности больного несколько обнадеживало (что было достаточно абсурдно). Однако я не подала виду, что поняла их. Следуя своей интуиции, я приняла решение сохранять осторожность, не выдавать свое знание греческого. Но что бы тут с ними ни произошло, я предпочла бы выбраться отсюда как можно скорее, и мне показалось, что чем меньше я знаю об «этом деле», в чем бы оно ни состояло, тем вероятнее, что они отпустят меня с миром.

– Простите. – Взгляд англичанина снова обратился на меня. – Ламбис не должен был вас так пугать. Я… у нас, как он вам сказал, произошел несчастный случай, и он немного не в себе. Ваша рука… Он сделал вам больно?

– Ничего особенного, прошло… А что с вами? Вы сильно пострадали? – Довольно странный несчастный случай, подумала я, если он заставил человека напасть на незнакомого, как Ламбис напал на меня, и мне показалось, что вполне естественно выказать некоторое любопытство и озабоченность. – Что же случилось?

– Камнепад. Ламбис считает, что его по небрежности вызвал кто-то, находившийся на горе выше нас. Он клянется, что слышал женский голос. Мы кричали, но никто не отозвался.

– Понятно.

Тут я увидела быстрый удивленный взгляд Ламбиса, и снова его угрюмые карие глаза уставились в пол. Для застигнутого врасплох человека, голова у которого была сейчас не такой уж ясной, как бы ему хотелось, это была неплохая ложь.

– Но это была не я. Я только сегодня приехала в Айос-Георгиос, и я не…

– Айос-Георгиос! – Блеск глаз на этот раз был не только от жара. – Вы пришли оттуда?

– От моста.

– И туда есть дорога?

– Трудно сказать. Она проходит по оврагу, но я ушла с нее с того места, где ее пересекает этот источник. Я…

– Дорога ведет прямо сюда, к хижине? – Это резким голосом спросил Ламбис.

– Нет, – сказала я. – Я же вам объяснила, что ушла с дороги. Но кругом полно тропок, протоптанных овцами. Стоит выбрать какую-нибудь вверх от оврага, и она разделяется на несколько. У источника я сделала привал.

– Значит, это не единственный путь к деревне?

– Не знаю. Но почти наверняка – нет. Хотя, если вы собираетесь добираться туда, может быть, нет ничего проще. Я особенно не задумывалась над этим. – Я раскрыла ладонь, в которой еще оставалось несколько помятых лепестков орхидей. – Я собирала цветы.

– А вы?.. – Это снова заговорил англичанин; он остановился, он ждал. Я видела, что он дрожал. Со стиснутыми зубами он ждал, пока пройдет приступ боли. Он прижимал к себе куртку, будто ему было холодно, но я видела на его лице пот. – Вы… вы встретили кого-нибудь по пути?..

– Нет.

– Никого-никого?

– Ни души.

Пауза. Он закрыл глаза, но почти сразу открыл их снова.

– Это далеко?

– До деревни? Довольно далеко, я думаю. Трудно сказать, насколько далеко, когда карабкаешься в гору. А вы сами каким путем пришли?

– Не этим. – Ответ был резким, но, даже несмотря на жар, он, кажется, почувствовал свою грубость и добавил: – Мы пришли другой дорогой, с востока.

– Но… – начала я и замолчала: это, наверное, был неподходящий момент говорить, что мне хорошо известно об отсутствии какой-либо дороги с востока, – единственная дорога подходит с запада, а потом поворачивает на север через проход, который ведет назад, вглубь острова. По этому отрогу Белых гор проходила только одна дорога.

Грек не сводил с меня глаз, и я поспешила добавить:

– Я вышла приблизительно в полдень, но, конечно, если идти вниз, это не займет так много времени.

Мужчина на постели беспокойно заворочался, – видно, рука сильно болела.

– Деревня… Где вы остановились?

– В гостинице. Там только одна: деревня очень маленькая. Но я еще не была там. Я приехала в полдень; меня подвезли из Ираклиона, меня пока еще не ждут, поэтому я… я пошла немного прогуляться, просто такое настроение. Тут так замечательно…

Я замолчала. Он закрыл глаза, словно перестав слушать, но совсем не это заставило меня прервать фразу, другое. Мне вдруг показалось, что он не столько отгораживается от меня, сколько защищается от чего-то такого, что намного нестерпимее испытываемой им боли.

Я поддалась второму за этот день порыву. Фрэнсис мне часто говорит, что моя импульсивность доведет меня когда-нибудь до беды. Людям ведь нравится, если они иногда бывают правы.

Я резко повернулась, выбросила помятые, поникшие орхидеи за порог и прошла к больному. Ламбис вытянул руку, кинулся было остановить меня, но я оттолкнула его, и он уступил. Я опустилась на колени около раненого.

– Вот видите, – решительно сказала я, – вы ранены и вы больны. Это вполне очевидно. У меня нет желания влезать в дела, которые меня не касаются, да и вы, собственно, не хотите, чтобы вам задавали вопросы. И не надо мне ни о чем рассказывать, я не желаю знать. Но вы плохо себя чувствуете, и, если хотите знать, Ламбис неважно ухаживает за вами. Если не принять меры, вы серьезно заболеете и даже можете умереть. Во-первых, эта грязная повязка, во-вторых…

– Все в порядке. – Он произнес это с закрытыми глазами, все еще повернувшись к стене. – Не беспокойтесь. У меня просто приступ лихорадки… скоро все пройдет. Держитесь от этого подальше, вот и все. Ламбис никак не должен был… ну ладно, ничего. Но обо мне не беспокойтесь. Отправляйтесь к себе в гостиницу и, пожалуйста, забудьте об этом. – Он обернулся, превозмогая боль, и пристально взглянул на меня против света. – Ради вашего блага, уверяю вас… – Его здоровая рука шевельнулась, и я протянула свою навстречу. Его пальцы сомкнулись на моих: ладонь на ощупь была сухой, горячей и какой-то удивительно безжизненной. – Но если вы кого-то встретите по пути вниз… или в деревне, кто…

Ламбис грубо вмешался на греческом:

– Она же говорит, что еще не была в деревне; она никого и не видела. Что толку просить? Пусть идет, и молись, чтобы она молчала. Женщины как сороки. И ничего ей больше не говори.

Англичанин, казалось, не слышал его. Я подумала, что слова на греческом не дошли. Он не сводил с меня глаз, рот его приоткрылся, он дышал так, будто совсем утратил над собой контроль. Но горячие пальцы держались за мои.

– Они, может быть, пошли к деревне, – быстро пробормотал он на английском, – и если вы идете туда…

– Марк! – Ламбис шагнул вперед, оттесняя меня в сторону. – Ты в своем уме? Придержи язык и скажи ей, чтобы уходила! Тебе нужно поспать. – И добавил по-гречески: – Я пойду искать его сам. Как только смогу. Обещаю тебе. Он, наверное, вернулся к каику. Ты напрасно себя терзаешь. – А потом мне сердито: – Вы что не видите, что ему плохо?

– Ладно, – сказала я. – Только нечего на меня так кричать. Не я его убиваю. – Я заботливо накрыла его обмякшую теперь руку курткой, встала и посмотрела греку в лицо. – Я вам сказала, что не задаю никаких вопросов, но я не собираюсь уходить отсюда, оставив его в таком состоянии. Когда это произошло?

– Позавчера, – недовольно пробурчал грек.

– Он провел здесь две ночи? – спросила я, ужаснувшись.

– Не здесь. Первую ночь он был под открытым небом, на горе. – И, не давая мне сказать ни слова, добавил: —…До того, как я его нашел и принес сюда.

– Понятно. А вы не пытались обратиться за помощью? Да… непохоже… понимаю, что вы в некотором затруднении. Я буду молчать, обещаю. Вы думаете, мне хочется вмешиваться в какие-то темные дела, которыми вы занимаетесь?

–Ористе?[5]

– В каком бы вы затруднении ни были, – нетерпеливо продолжала я, – ко мне это не имеет никакого отношения. Но я повторяю вам, что не намерена уходить и оставлять его в таком состоянии. Если вы ничем не поможете ему… как его зовут? Марк?

– Да.

– Если сейчас, здесь, не помочь вашему Марку, он умрет – вот тогда вам действительно будет о чем беспокоиться. У вас есть еда?

– Кое-что есть. Хлеб и немного сыра…

– Ну и грязища тут у вас!

На земле у постели стояла пластиковая кружка. В ней было вино, на краю сидели мухи. Я взяла ее.

– Идите и помойте кружку. Принесите мою кофту и сумку. Они там, где я их уронила, когда вы прыгнули на меня со своим ужасным ножом. Там есть еда. Конечно, не совсем подходящая для больного, но ее много, и она свежая. Ой, подождите минутку, смотрите, вон там что-то вроде котла, – наверное, пастухи пользуются им. Если вы наполните его, я могу набрать сучьев и мы разведем огонь…

– Нет! – в один голос воскликнули оба, при этом Марк широко раскрыл глаза, и, несмотря на всю его слабость, брошенный им на Ламбиса взгляд сверкнул, как электрическая искра между двумя полюсами.

Я молча смотрела то на одного, то на другого.

– Настолько все скверно? – спросила я наконец. – Тогда что же вы мне морочите голову? Камнепад! Какая чушь! – Я повернулась к Ламбису. – Так что же это было, нож?

– Пуля, – произнес он не без определенного удовольствия.

– Пуля?

– Да.

– Ого!

– Вот видите, – угрюмость Ламбиса сменилась свойственным человеку удовлетворением, – вам совершенно ни к чему лезть в это дело. И когда вы уйдете, никому ничего не говорите. Это опасно, очень опасно. Там, где одна пуля, может быть и вторая. И если вы хоть словом обмолвитесь о нас в деревне, я сам вас убью.

– Ну ладно, – нетерпеливо ответила я, почти не слушая его: выражение лица Марка страшно пугало меня. – Но сначала принесите мою сумку, вы слышите? И вот, помойте как следует это.

Я сунула ему кружку, и он взял ее, словно во сне.

– И быстро! – добавила я.

Он переводил взгляд с меня на кружку, на Марка, снова на кружку и наконец вышел из хижины, не проронив ни слова.

– Нашла коса на камень, – тихо произнес Марк в своем углу, на его измученном, искаженном болью лице появилась слабая улыбка. – А вы ничего девушка, а? Как вас зовут?

– Никола Феррис. Я думала, вам снова стало хуже.

– Нет. Я довольно вынослив, не стоит обо мне беспокоиться. У вас действительно есть еда?

– Да. Кажется, пуля вышла? Потому что, если нет…

– Вышла, кость не задета. И рана чистая. Это точно.

– Если вы уверены… – произнесла я с сомнением. – Впрочем, не знаю я ничего об этих проклятых пулевых ранениях, и, раз уж у вас нет горячей воды, придется поверить вам на слово. Но у вас температура, это любому дураку ясно.

– Целую ночь провел под открытым небом. Потерял много крови… и шел дождь. Скоро все будет в порядке… через пару дней.

Вдруг он дернул головой, это было движение крайне яростного и беспомощного нетерпения. Я видела, как на его лице заходили желваки, но явно не от боли. Я тихо сказала:

– Попытайтесь не волноваться, что бы там ни было. Если вы сейчас хоть немного поедите, вы быстрее отсюда выберетесь, только представьте себе, у меня есть термос с горячим кофе. Вот Ламбис уже идет.

Ламбис принес все мои вещи и вымытую кружку. Я взяла у него кофту и снова опустилась на колени перед постелью.

– Накиньте это на себя, Марк. – Он не протестовал, когда я сняла с него грубую куртку и укутала плечи теплой легкой шерстью. Курткой я накрыла ему ноги. – Ламбис, в сумке есть термос. Налейте ему немного кофе, ладно? Спасибо. Вы можете приподняться? Пейте!

Его зубы стучали о край кружки, и мне пришлось следить, чтобы он не обжег себе рот, с такой жадностью он накинулся на горячее питье. Я так и представляла себе, как бодрящее и живительное тепло разливается по его телу. Выпив половину кружки, он остановился отдышаться, и дрожь как будто уменьшилась.

– Теперь попытайтесь поесть. Слишком большие куски, Ламбис, порежьте помельче мясо. Отломите корку. Теперь давайте. Справитесь?

Кусок за куском поглощал он пищу. Казалось, он очень голоден и в то же время заставляет себя есть. Из этого я с удовлетворением заключила, что он не так уж серьезно болен, и, если о нем позаботиться и оказать ему помощь, он выздоровеет довольно быстро. Ламбис стоял над нами и словно следил, чтобы я не подлила в кофе отравы.

Когда Марк съел все, что можно было в него затолкать, и выпил две кружки кофе, я помогла ему улечься и подоткнула вокруг него такие неподходящие одеяла.

– Теперь засните. Попытайтесь расслабиться. Если вам удастся уснуть, вам сразу станет намного легче.

Он выглядел сонным, но видно было, что он хочет еще что-то сказать.

– Никола…

– Что?

– Ламбис говорит правду. Это опасно. Я не могу больше ничего объяснить, но держитесь подальше… не хочу, чтобы вы думали, что можете помочь. Вы очень любезны, но… Ничего особенного. Не надо вам связываться с нами… Не могу этого допустить.

– Если бы я только понимала…

– Я и сам не понимаю. Но… это мое дело, не добавляйте мне хлопот… пожалуйста.

– Хорошо. Я не буду вмешиваться, если… если и в самом деле я ничем не могу помочь…

– Ничем. Вы и так много сделали. – Он попытался улыбнуться. – Этот кофе спас мне жизнь, я в этом уверен. А теперь идите в деревню и забудьте о нас, хорошо? Я имею в виду – никому ни слова. Это очень важно. Я на вас надеюсь.

– Можете быть во мне уверены.

– Вы милая девушка…

И вдруг я увидела то, что поначалу скрывалось за его болезнью и удрученностью: он был очень молод. Ненамного старше меня, подумала я. Двадцать два? Двадцать три? Измененное страданием лицо, плотно сжатый рот делали его старше своих лет. Но вот, как это ни странно, стоило ему попытаться говорить со мной менторским тоном, так и выглянула из него молодость, как тело в просветах доспехов.

Он откинулся на своем ложе.

– Идите своей дорогой… Спасибо еще раз и простите, что так напугали… Ламбис, проводи ее вниз… и насколько можно дальше…

Насколько осмелишься – мог бы он еще с полным основанием сказать, но не сказал. А на меня вдруг, откуда ни возьмись, опять напал страх, словно тень, упавшая на цветы. Едва дыша, я сказала:

– Мне не нужны провожатые. Я пойду вдоль ручья. До свидания.

– Ламбис проводит.

Раздраженный шепот был все еще на удивление властным, и Ламбис поднял мою сумку, подошел ко мне и решительно произнес:

– Я пойду с вами. Идемте.

– До свидания, – тихо сказал Марк слабеющим голосом, что означало окончательное прощание.

Я оглянулась с порога и увидела, что он закрыл глаза, отвернулся и подтянул выше легкими отрывистыми движениями птенца мою кофту. То ли он забыл о ней, то ли слишком высоко ценил свой комфорт, во всяком случае он не проявил намерения возвратить ее мне.

Что-то в том движении, которым он погрузил свою щеку в белую мягкую шерсть, обрадовало меня. Он показался мне даже моложе своих лет, намного моложе меня.

Я резко повернулась и вышла из хижины. Ламбис – за мной.

Глава 3

Заходит солнце, и дневные тени
Становятся длиннее и страшней.

Натаниэль Ли. Эдип

– Я пойду первым, – сказал Ламбис, бесцеремонно обошел меня и повел через цветы к источнику.

Он тревожно осматривался, когда шел, а шел он осторожно, как ночной зверь, вынужденный двигаться при свете дня. Впечатление было неутешительное.

Вот и заводь наяды, неподалеку пучок орхидей, оброненный мною. Еще несколько шагов, и хижина исчезла из поля зрения.

– Ламбис, – сказала я. – Минутку.

Он нехотя повернулся.

– Я хочу с вами поговорить. – Я произнесла это тихо, хотя нас, конечно, не было слышно из хижины, и в ответ на его протестующее движение добавила: – Кроме того, я голодна и, если не съем чего-нибудь, упаду тут прямо на месте, не дойдя до деревни. Вам, наверное, сэндвич тоже не помешает?

– Со мной все в порядке.

– А со мной – нет, – твердо заявила я. – Дайте-ка я загляну в сумку. Да, тут еще много добра. Он съел очень мало. Я оставила ему кофе, возьмите апельсин, шоколад и немного мяса. Вот все это. Вы непременно должны помочь мне все доесть.

Мне показалось, что он с сомнением смотрит на пищу.

– Я все равно ухожу, – добавила я. – Вам в самом деле нет необходимости провожать меня дальше. Поймите, я сама великолепно справлюсь.

Он резко дернул головой:

– Нам нельзя здесь останавливаться, слишком открытое место. Наверху есть такое, где мы можем все видеть, а нас – нет. Оттуда видна хижина и дорога к ней. Пошли.

Он перебросил мою сумку через плечо, свернул от заводи к скалам и стал карабкаться наверх, туда, где я заметила его в первый раз. По пути он остановился, окинул все вокруг усталым, напряженным взглядом, а его свободная рука потянулась уже знакомым мне движением к ручке ножа. Грек был без куртки, и деревянная рукоятка, гладко отшлифованная рукой, много раз сжимавшей ее, по-пиратски торчала из ножен на его брючном ремне.

Он снова дернул головой:

– Пошли!

Я немного помедлила, потом решительно отвела взгляд от полированной ручки и последовала за ним по головокружительной козьей тропе, которая проходила мимо источника.

Он привел меня на широкий уступ несколько выше маленького летнего горного пастбища, где стояла хижина. Вряд ли можно было найти место лучше для укрытия и наблюдения одновременно. Уступ был шириной футов десять, с внешней стороны имел небольшой уклон к стенке утеса, так что снизу нас было не видно. Выступ сверху защищал от непогоды. Глубокая вертикальная расселина позади нас в утесе могла служить хорошим убежищем. Расселина наполовину заросла можжевельником, а воздух на уступе был насыщен сладким ароматом кустарников, которыми порос склон. Путь к нему закрывали густой ряд жимолости и раскидистые серебряные ветви диких фиговых деревьев.

Я уселась в задней части уступа ближе к расселине. Ламбис растянулся около его края и шарил настороженным взглядом по лежащим ниже скалистым участкам. С этой высоты я видела вдали широкую полосу моря. От блеска воды было больно глазам.

Мы разделили еду. Ламбис оставил всякое стеснение и ел, как голодный волк. Он не смотрел на меня. Он лежал, опершись на локоть, и не сводил глаз со склона под нами. Я хранила молчание, а когда наконец заметила, что он тяжело вздохнул и потянулся в карман за сигаретой, спокойно заговорила:

– Ламбис, кто стрелял в Марка?

Он вскочил и резко повернул голову. Взгляд его внезапно стал злым.

– Это не любопытство, – добавила я мягко. – Я ведь вижу, что вы ждете нового нападения на него, поэтому вам обоим приходится прятаться. Но вы же не можете так без конца при нем оставаться… я хочу сказать, вечно. Вам должно хватить здравого смысла понять это.

– Вы думаете, я этого не знаю?

– Ну тогда как же вы уйдете если не за помощью, так за провизией?

– Разве не ясно, что я не могу его бросить.

– Ясно, что его нельзя перенести и не следует оставлять одного, но, судя по тому, что я видела, если кто-то не окажет ему в ближайшее время помощь, ему станет хуже. Давайте говорить откровенно, он может даже умереть. Если не от раны, так от переохлаждения. Вы сказали мне, что он провел ночь под открытым небом. Люди умирают от этого – шок, пневмония и еще бог знает что. Разве вы не знаете?

Никакого ответа. Он прикуривал сигарету и не смотрел на меня, но, по крайней мере, не порывался уйти и не торопил.

– Вы приехали сюда на лодке, – отрывисто произнесла я, – так ведь, это была ваша лодка?

Его голова дернулась, и спичка с шипением полетела вниз в сухие иголки можжевельника. Он рассеянно придавил тыльной стороной ладони крошечную спираль голубого дыма, чтобы задавить огонь. Если он и обжег руку, то не подал вида. Его глаза смотрели на меня не мигая.

– На… лодке?

– Да, на лодке. Я слышала, вы что-то говорили о каике Марку. – Я улыбнулась. – Боже милостивый, уж в таком-то объеме греческий всем известен. И потом, Марк лгал мне о том, как вы сюда добрались. С востока сюда нет дорог; есть только один путь через эту часть Крита, а если бы вы приехали этой дорогой, вам бы не понадобилось спрашивать у меня, как добраться до деревни. Если бы не сильный жар, Марк понимал бы, что бесполезно так глупо лгать. Не могли вы приплыть и лодкой, доставляющей провизию из Ханьи, потому что она бы пришвартовалась в Айос-Георгиосе, и опять же вы бы знали дорогу. Это была ваша собственная лодка?

Пауза.

– Да, моя.

– А где она сейчас?

Пауза длиннее предыдущей. Потом неохотный жест в сторону побережья вне поля нашего зрения, несколько на восток.

– Вон там.

– А-а… Тогда я полагаю, у вас на борту есть продукты, одеяла, медикаменты?

– А если и есть?

– Надо за ними сходить, – спокойно сказала я.

– Как? – Ламбис произнес это сердито; но, по крайней мере, он слушал; его первоначальное недоверие ушло, он был даже на пути к тому, чтобы принять меня в союзники. – Вы не сможете найти лодку. Путь нелегкий. И это небезопасно.

Так, значит, он принял меня. Я подождала немного, потом медленно заговорила:

– Знаете, Ламбис, я думаю, вам лучше рассказать мне о всей этой истории. Нет, послушайте меня. Я знаю, что по-настоящему вы мне не доверяете, с какой стати? Но вам пришлось уже частично довериться мне, придется доверять и дальше, ведь я же отправлюсь в деревню. Так почему бы вам не раскрыться немного больше? Почему бы не воспользоваться тем, что я соглашаюсь помочь? Не думаю, что я много могу сделать, но может быть, чем-то помогу… словом, я обещаю быть очень осторожной. Я не стану вмешиваться там, где я не нужна, но, очевидно, я сделаю меньше ошибок, если буду знать, в чем у вас затруднения.

Его темные глаза пристально смотрели на меня. Они были непроницаемы, но каменная угрюмость сошла с его лица. Казалось, он колеблется.

– Сдается мне, я правильно заключила, что в Марка стрелял человек из Айос-Георгиоса?

– Мы не знаем. Мы не знаем, кто это сделал.

– Ну, если вы не намерены говорить мне правду даже теперь… – резко начала я.

– Это правда. Разве вам непонятно, что если бы мы знали, откуда и почему грозит опасность, тогда было бы ясно, что делать. Но мы не знаем. Вот поэтому я боюсь идти в деревню, боюсь просить там кого-нибудь о помощи, даже старосту. Я не знаю, то ли это семейная история, то ли кто-то иной имеет к ней отношение. Вы из Англии. Может быть, вы бывали в Афинах или даже наПелопоннисосе[6]… – Я кивнула. – Но все равно вы не знаете, что такое эти горные деревни на Крите. Это все еще дикая сторона, и закон сюда не всегда доходит. Тут на Крите до сих пор убивают из-за семейных историй, понимаете? Здесь все еще происходят, я не знаю как это называется, семейные убийства из мести.

– Вендетта, кровная месть.

– Да, вендетта, я знаю, убивать за кровь. Кровь всегда приводит к крови.

Он непроизвольно произнес эту по-шекспировски прозвучавшую фразу совершенно обыденным тоном, который заставил меня похолодеть. Я внимательно посмотрела на него:

– Я полагаю, вы хотите сказать, что Марк, наверное по недоразумению, ранил кого-то и в него стреляли из мести? И кто стрелял – неизвестно? Но это же абсурд! Я считаю, подобное могло случиться на таком острове, как Крит, но, несомненно, теперь они должны считаться с тем…

– Он никого не ранил. Не было никакого недоразумения. Его беда в том, что он видел, как было совершено убийство.

Я слышала, как мое дыхание прорывается сквозь стиснутые зубы.

– Поня-я-тно. Значит, убийца допустил оплошность, что оставил Марка в живых, и он может рассказать о преступлении.

– Да, именно так. И мы даже не знаем, что это были за люди, убийцы, и человек, которого они убили, мы не знаем, куда пойти за помощью. Известно лишь то, что они все еще ищут Марка, чтобы убрать. – Он кивнул в ответ на мой взгляд. – Да, да, это дикие края,теспойнис[7]. Если кого-нибудь обидели, вся его семья, может быть, вся его деревня будет помогать ему отомстить, вплоть до совершения убийства. Не всегда, конечно. Здесь, в этих горах, – часто.

– Да, я читала об этом, а некоторые даже не знают… – Я остановилась и вздохнула. – Вы с Крита, Ламбис?

– Да, я родился на Крите. Но моя мать была с Эгины, и когда отца убили на войне, она возвратилась домой, к своей матери. Мы жили на Эгине, в Айя-Марине.

– Понимаю. Значит, вас ничто не связывает с этими местами? Эта ужасная история не могла иметь к вам никакого отношения?

– Нет. Когда это произошло, меня здесь даже не было. Я нашел его на следующее утро. Я говорил вам.

– Ах да, вы же говорили. Но я все же не могу себе представить, что так опасно спуститься вниз за припасами, опасно повидаться со старостой Айос-Георгиоса. Ведь он бы…

– Нет! – Ламбис заговорил резко, словно вдруг испугавшись. – Это не так просто.

– Вы можете поручить это мне, – спокойно предложила я.

– Я сам это сделаю.

Он подождал, продолжая обозревать пустынные пространства склона под нами, и когда, не заметив нигде движения, успокоился, пристроился поудобнее на локте и закурил сигарету.

– Я уже сказал вам, что у меня есть каик. Я сейчас живу вПиреусе[8]. Марк нанял меня там, чтобы предпринять путешествие на острова. В течение двух недель мы побывали в разных местах, но это не имеет значения, и вот два дня назад мы прибыли на юг Крита. Мы хотели зайти в Айос-Георгиос позднее, тем же вечером. Я говорю о субботе. Марк знал о старой церкви в горной лощине, недалеко от побережья, к востоку от Айос-Георгиоса. Эта церковь античная, – он произнес «аунтичная», – может быть, классическая, кто знает, и думаю, она есть в старых книгах.

– Я слышала о ней. Когда-то это был классический храм. Наверное, потом, позднее, на этом месте была построена церковь. Византийская.

– Ах так? Ну, в древние времена поблизости была гавань. В тихую погоду под водой еще можно увидеть старую стену и маленький каик может добраться как раз туда, где был старинный причал. Марк сказал мне остановиться там. Мы плавали два дня, а потом они захотели сойти на берег, прогуляться.

– Они?

– Марк и его брат.

– А!

Я внимательно посмотрела на него, с испугом начиная понимать, в чем дело. Я припомнила полное муки выражение беспомощности на лице Марка и то, что сказал Ламбис, чтобы его успокоить: «Я пойду искать его сам. Как только смогу».

– Догадываюсь, – хрипло сказала я. – Продолжайте.

– Ну, Марк и Колин сошли с каика и пошли наверх через холмы. Это было в субботу. Взяли еду и вино и ушли на весь день. Я остался с каиком. С мотором что-то не ладилось, и я собирался сходить кое за чем в Айос-Георгиос. Потом, к вечеру, вернуться, чтобы встретить Марка и Колина. Но оказалось, неполадку легко исправить, и я просто остался и ловил рыбу, поспал, поплавал до наступления вечера. Ждал их, ждал, когда придут – неизвестно. Надо, думаю, пойти посмотреть, знаете, как это бывает…

– Знаю.

– Потом – ночь, а их все нет, и я стал волноваться. Это дикие горы. Я не думал, что они заблудились, но я подумал о несчастных случаях. Наконец, я не смог больше ждать: запер каюту на каике, положил ключ в известное им место, потом взял фонарик и пошел наверх искать маленькую церковь. Но, вы понимаете, даже с фонариком нелегко найти дорогу.

– Вполне верю этому.

– Я кричал, конечно, и шел так далеко, как только мог. Но сам я тоже не хотел заблудиться. Церкви я не нашел и вернулся на шум моря. Стал ждать луну.

– Она восходит поздно, да?

Он кивнул и заговорил уже более охотно:

– Пришлось ждать долго. Когда она поднялась, это была не такая большая луна, но дорогу я видел довольно хорошо. Я шел медленно, очень медленно. Разыскал церковь, но никого там не было. Я не знал, куда еще идти. Потом набежала туча, пошел сильный дождь, стало снова темно, очень темно. Мне пришлось укрыться до рассвета. Я кричал, но никто не ответил. Я не думал, что они прошли мимо меня назад к лодке, так что, когда рассвело, я пошел снова. Мне повезло. Я обнаружил тропку, не такую, как козья, – широкую, со старыми камнями, видно, что люди по ней ходили. Может быть, в старые времена это была дорога из Айос-Георгиоса к церкви и древней гавани, я не знаю. Но это была тропа. Я пошел по ней. Потом увидел кровь.

Простота рассказа Ламбиса в сочетании с монотонностью его речи оказали на меня поразительное воздействие. Он совершенно непроизвольно остановился, чтобы погасить окурок о камень, а я заметила, что слежу за его рассказом так напряженно, что, когда по уступу между нами пронеслась тень, я уклонилась от нее, словно это был летящий нож. Но это была всего лишь пустельга, порхнула в гнездо на скале над нами покормить своих птенцов. Они приветствовали появление пищи пронзительным писком.

Ламбис даже не поднял взгляда: нервы у него были покрепче моих.

– Теперь, – продолжал он, – я уже был уверен – это несчастный случай. Произошел он до дождя, потому что дождь смыл большую часть крови, но я заметил кровь между камнями. Я испугался. Я стал кричать, но ответа не было. – Он остановился, посмотрел на меня. – Потом, не могу объяснить почему, я больше не звал их.

– Не надо объяснять, понимаю.

Я действительно понимала его очень хорошо. Я представляла себе по его рассказу: человек один на горном склоне, на камнях – кровь, жуткая тишина и отзывающиеся эхом скалы, пронизывающий страх. Я была на Эгине. Идиллический маленький остров в заливе Сароникос, где вырос Ламбис. Там есть одинокий, окруженный морем холм, он увенчан храмом, который стоит посреди пронизанных солнцем сосен. Во все стороны от его колонн видны леса и поля, окаймленные спокойным синим морем. Дорога вьется по тихим долинам, мимо склонов, где чуть ли не через каждые пятьдесят ярдов гнездятся среди папоротников и диких синих ирисов маленькие христианские святыни. Но здесь на Крите – иной мир. Известно, что эти подоблачные скалы, с их орлами, коршунами и кружащими стервятниками, с давних пор излюбленное убежище преступников и разного рода отчаянных людей.

Итак, Ламбис продолжил поиски и наконец нашел Марка. Он лежал примерно в трехстах ярдах дальше, прямо на тропе.

– Он прополз оттуда, где была кровь. Как – не знаю. Сперва я думал, что он мертв, потом понял: он без сознания, в него стреляли. Я сделал что смог и стал искать мальчика.

– Мальчика? Вы хотите сказать, что Колин моложе?

– Ему пятнадцать.

– О боже! Продолжайте.

– Я его не нашел. Но уже светало, я боялся, что они – кто, я не знаю – вернутся за Марком. Я не мог взять его в лодку: она была слишком далеко. Я унес его с тропы вверх по скалам, под гребень горы, а потом нашел это место. Легко понять, что здесь никого не было несколько недель. Я ухаживал за Марком, согревал его, потом вернулся назад, где нашел его, и засыпал все следы пылью, чтобы они подумали, что он очнулся и ушел. Об остальном – позже. Теперь расскажу, что сообщил мне Марк, когда смог говорить.

– Минутку, а вы не нашли Колина?

– Нет. Не нашел никаких его следов.

– Тогда, возможно, он жив?

– Мы не знаем.

Птичья возня на утесе прекратилась. Пустельга снова вылетела, в очаровательном вираже метнулась ниже уровня наших глаз, рванулась вправо и исчезла.

– Что вам рассказал Марк?

Ламбис достал еще одну сигарету. Он перевернулся на живот и принялся говорить, не прекращая наблюдения за нагревшимся склоном. Вкратце, без эмоций он рассказал мне историю Марка.

Марк и Колин пришли к маленькой церкви и там поели. После того как они осмотрели церковь, они пошли дальше и стали подниматься в гору, собираясь провести наверху весь день до возвращения на каик. С утра погода была хорошая, но со второй половины дня стали собираться облака, так что сумерки наступили рано. Братья, возможно, прошли немного дальше, чем собирались, и, когда наконец возвратились на тропу со «стертыми камнями», которая вела вниз, к церкви, темнота уже сгущалась. Они шли быстро, не разговаривали, обувь у них была на веревочной подошве и не создавала шума. И вдруг за поворотом дороги они услышали голоса. Говорили по-гречески, громко, как будто ссорились. Братья не придали этому значения и продолжали свой путь, но, повернув за выступ скалы, который скрывал от них говорящих, они услышали крики, потом выстрел и страшный вопль женщины. Они остановились у поворота; на их глазах разыгралась драматическая сцена.

Прямо перед ними на краю поросшей лесом ложбины стояли трое мужчин и женщина. Четвертый мужчина лежал лицом вниз у обрыва, и не надо было присматриваться, чтобы понять, что он мертв. Один из троих стоял в стороне и курил. Казалось, своей невозмутимостью и отстраненностью он демонстрировал свою непричастность к происходящему. У других были ружья. Стрелял, по-видимому, смуглый человек в критской одежде, он все еще не опускал свое ружье. Женщина цеплялась за его руку и что-то вопила. Он грубо оттолкнул ее, обругал дурой, да еще ударил кулаком. Второй мужчина при этом закричал и пошел на него, угрожая прикладом ружья. Кроме женщины, чье горе было очевидно, никого из них, казалось, не волновала судьба убитого.

Что касается Марка, его первой заботой был Колин. Кто бы там ни был прав или виноват в случившемся, момент для вмешательства был крайне неподходящий. Он положил руку на плечо мальчика, чтобы отпихнуть его назад, за камень, и прошептал: «Давай отсюда!»

Но третий мужчина, беззаботный курильщик, как раз в этот момент обернулся. Он увидел их, сказал что-то остальным, и все повернули в сторону Марка свои казавшиеся такими бледными в сумерках лица. Но не успели они еще опомниться от испуга и пошевелиться, как Марк все-таки оттолкнул Колина и раскрыл было рот, чтобы закричать, – но так и не мог сказать после, что` он собирался крикнуть, – в этот миг мужчина в критской одежде вскинул ружье и выстрелил.

Однако Марк успел шагнуть назад и повернуться, чтобы тоже скрыться за камень. Это его и спасло. Он был у края оврага, и в момент поворота сумка с провизией, что висела у него на плече, увлекла его вниз.

Следующие его минуты были сплошной болью. Смутно он сознавал, что падает, обо что-то ударялся, катился среди камней и кустов и оказался, как обнаружил позже, в зарослях кустарника, несколько в стороне от тропы.

Он слышал будто бы издалека вопли женщины и ругань мужчин, а потом еще и голос Колина, обезумевшего от ужаса: «Ты убил его, чертова свинья! Пустите меня вниз к нему! Марк! Пустите меня, будьте вы прокляты! Марк!»

Потом был еще шум короткой яростной схватки на краю оврага, быстро оборвавшийся крик Колина, а после – только всхлипывания женщины, ее хриплые причитания на греческом, голоса двух неистово спорящих критян. И потом… неожиданно, настолько неожиданно, что Марк, плывущий тогда по волнам черной боли, даже не уверен, что это не был бред, – мужской голос бесстрастно произнес по-английски: «По крайней мере, не спешите, подумайте как следует. Три трупа – это слишком много, от них будет трудно избавиться даже здесь…»

– И это все, что Марк вспомнил, – сказал Ламбис. – Когда он пришел в себя, было уже светло. Мысль о Колине заставила его как-то подняться и выбраться из оврага на тропу. Он выбился из сил и некоторое время лежал там, истекая кровью. Потом собрался с силами и осмотрелся. Труп исчез, Колина тоже не было. У Марка сохранилось смутное воспоминание, что убийцы ушли вглубь острова, и он пополз по тропе за ними. С трудом, несколько раз теряя сознание, он преодолел ярдов триста, дождь дважды приводил его в себя. Здесь я его и нашел.

Ламбис замолчал. Я несколько минут – а казалось, вечность – сидела молча, прижав руки к щекам, уставившись на далекое море и не видя его. Я не могла представить себе ничего подобного. Неудивительно, что Ламбис боялся. Неудивительно, что Марк старался не впутывать в это дело меня.

– Вероятно, они подумали, что Марк умер, – сказала я хрипло.

– Да. Было уже темно, и они, наверное, не захотели спускаться за ним в овраг. Там очень круто. Они решили, что если он не мертв, то умрет к утру.

– Значит, когда англичанин сказал им: «Подумайте как следует», он, должно быть, имел в виду Колина? Ведь два трупа – это были Марк и убитый мужчина?

– Похоже, что так.

– Так Колин, наверное, жив?

– Да, ведь Марк слышал его, – сказал Ламбис.

Он помолчал.

– Они могли вернуться днем за Марком, – неуверенно произнесла я.

– Да. – Взгляд темных глаз. – Я подумал об этом, еще и не слышав его рассказа. Я вернулся потом, чтобы уничтожить наши следы, сходил вниз за сумкой с продуктами, потом спрятался выше, среди скал, и подождал. Один приходил.

Снова пауза, такая характерная для его неторопливой речи.

– Вы видели его?

– Да. Мужчина лет сорока в критской одежде. Вы знаете, как выглядит такой наряд?

– Да, конечно.

– На нем была синяя куртка и темно-синие свободные брюки. На куртке были – как это они называются? – такие маленькие цветные шарики вдоль края.

– Ах эти? Я бы назвала их бонбошками, вы ведь имеете в виду эту причудливую отделку шнуром, как у викторианской скатерти с бахромой.

– Куртка с бонбошками, – Ламбис, по-видимому, безоговорочно принял и запомнил мое легкомысленное определение, – и мягкая черная шляпа, обвязанная вокруг красным шарфом со свисающими концами, так, как носят критяне. Лицо очень смуглое, усы – как у большинства критян. Я его сразу узнаю, как увижу.

– Вы думаете, это был убийца?

– Да. Было довольно темно, когда прогремел выстрел, и Марк не мог разглядеть лиц, но он убежден, что выстрелил мужчина в критской одежде.

– Что же он делал, когда вы его увидели?

– Он осмотрел все вокруг и спустился в овраг. Искал Марка. Критянин потратил много времени, видно, никак не мог поверить, что Марк исчез. Мужчина выглядел озадаченным и встревоженным, долго не оставлял поисков, в надежде, что Марк отполз подальше и умер. Но он искал внизу, в овраге, понимаете? Он не подумал, что Марк мог выбраться назад на тропу. Потом критянин все-таки поднялся и стал исследовать тропу. Я видел, что он очень обеспокоен. Но, думаю, он ничего там не заметил и спустя некоторое время ушел. Но не в сторону Айос-Георгиоса. Он пошел туда, – жест приблизительно на север, – там, наверху, я думаю, есть еще деревня. Так что мы до сих пор не знаем, откуда пришли убийцы.

– Но… Я подумала, не могли ли вы… – я не знала, какие лучше тут употребить слова, – не могли ли вы, раз он был один…

В первый раз Ламбис довольно кисло улыбнулся.

– Вы считаете, мне надо было напасть на него? Конечно. Но должен сказать вам, я ждал случая заставить его выложить правду, узнать, что они сделали с Колином. Однако подходящего случая не было. Он находился слишком далеко от меня, а между нами – открытый склон. И у него винтовка, которую он носит вот так, – жест, обозначающий ружье на изготовку. – Он слишком быстро пустил бы ружье в ход. Мне пришлось его отпустить. Если я буду рисковать, Марк умрет тоже.

– Конечно.

– И из-за Марка, который так слаб, я не мог пойти за этим критянином, чтобы узнать, куда он идет… – Вдруг Ламбис сел прямо и быстро повернулся ко мне. – Теперь понимаете? Вам ясно, почему я говорю об опасности и почему не осмеливаюсь оставить Марка даже для того, чтобы искать Колина? Марк хочет, чтобы я пошел, но он слишком болен, а когда у него жар, он пытается выйти из хижины, чтобы искать брата.

– О да, я прекрасно понимаю. Спасибо, что вы мне все это рассказали. Ну теперь-то вы, конечно, примете мою помощь?

– Что вы можете сделать? Вы не можете сейчас пойти вниз в деревню, купить еду и одеяла и вернуться. Вся деревня через час будет знать об этом, и дорога сюда, к Марку, станет всем известна. Не можете вы и пойти к лодке: скоро стемнеет и вы не найдете дороги.

– Не найду. Но вы – найдете.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ну это же ясно, – сказала я. – Вы пойдете, а я останусь с ним.

Можно было подумать, что я предложила ему спрыгнуть со склона Белых гор.

– Вы?!

– Что же делать? Кому-то надо остаться с ним, а кому-то доставить припасы. Я не могу доставить припасы, следовательно – остаюсь с ним. Все очень просто.

– Но меня не будет долго. Наверное, несколько часов.

Я улыбнулась:

– Тут нам повезло. В гостинице меня ждут только завтра. Никто в Айос-Георгиосе не знает, что я уже приехала. Когда бы я ни появилась там, никто не станет мне задавать вопросов.

Он зачерпнул пригоршню сухих иголок, и они медленно посыпались сквозь его пальцы. Он смотрел на них, а не на меня, когда говорил со мной.

– Если они вернутся за Марком, эти убийцы, вы будете здесь одна.

Я сглотнула и ответила, стараясь, чтобы мои слова прозвучали спокойно и уверенно:

– Так вы подождете, пока не стемнеет, верно? Если они не вернутся и не найдут хижину до темноты, то вряд ли будут искать ее ночью.

– Это верно.

– И не считайте меня безрассудной, легкомысленной. Я бы, разумеется, не хотела оставаться здесь, уж поверьте. Но я просто не знаю, что еще можно тут сделать.

– Вы можете сделать то, что посоветовал вам Марк, – идти себе вниз в гостиницу и забыть про нас. Будете спать в удобной постели и в полной безопасности.

– Вы думаете, я смогу спокойно спать?

Он поднял плечи, слегка скривил рот, потом бросил взгляд на небо в сторону запада.

– Хорошо. Как только стемнеет, я пойду. – Взгляд на меня. – Мы ничего не будем говорить Марку, пока я не отправлюсь.

– Да, лучше не надо. Он станет волноваться из-за меня, правда?

Ламбис улыбнулся:

– Он не любит быть беспомощным, этот парень. Он из тех, на чьих плечах держится мир.

– Он, должно быть, сходит с ума из-за Колина. А если бы только он заснул, вы бы могли уйти и вернуться и он бы ничего не знал.

– Это было бы лучше всего. – Ламбис поднялся. – Тогда побудьте здесь, пока я не подам сигнал. Я присмотрю за ним, до самого ухода. Вам ничего не надо будет делать, только следить, чтобы он, проснувшись и не помня себя от жара, не попытался выползти из хижины искать брата.

– С этим я справлюсь, – сказала я.

Он стоял и смотрел на меня. Что выражало его лицо, понять было трудно: на нем была привычная мне маска угрюмости.

– Я думаю, – медленно произнес он, – вы с чем угодно справитесь. – И вдруг, приветливо и весело улыбнувшись, добавил: – Даже с Марком.

Глава 4

Смотри, как пробирается луна
и кутает свои рога туманом.

Оскар Уайльд. Пантея

Ламбис ушел, когда начало смеркаться. Два долгих часа, остававшихся до захода солнца, ничто не нарушало тишины склона подо мной, кроме легких быстрых шагов Ламбиса, ходившего из хижины за водой.

Солнце опустилось в море, очертания ландшафта стали неясными. Я опять увидела Ламбиса в дверях хижины. Он вышел, прошел немного вперед, остановился, посмотрел наверх и подал мне знак рукой.

Я подняла в ответ руку, потом осторожно направилась вниз навстречу ему.

– Он спит, – сказал Ламбис приглушенным голосом. – Я дал ему остаток кофе и обмыл руку. Она выглядит сейчас лучше. Его немного лихорадило, он говорил глупости, но больше не рвался наружу. С вами он будет в полном порядке. Я набрал воды во флягу, так что не надо будет выходить.

– Очень хорошо.

– Я пойду. Вы не боитесь?

– Немного. Но это естественно. И ничего не меняет. Вы будете осторожны?

– Конечно. – С минуту он потоптался в нерешительности, потом последовал знакомый жест к бедру. – Вам оставить это?

«Это» – был его нож. Он лежал у него на ладони.

Я покачала головой:

– Оставьте себе. Если он кому-то из нас понадобится, так это вам. Во всяком случае для меня он бесполезен. Я не сумею им воспользоваться. Да, Ламбис…

– Что?

– Вот о чем я подумала: не мог ли Колин убежать от них? Или, может быть, они его отпустили? Ведь они же знают, что Марк, возможно, остался жив, и должны понимать, что попадут в худшее положение, если убьют Колина. Я хочу сказать, что первое убийство – это местная история, оно может сойти им с рук, но совсем другое дело – убийство двух граждан Великобритании.

– Я и сам об этом подумал.

– А если он свободен, Колин, он бы в первую очередь отправился искать тело Марка, а не найдя его, он, конечно, пойдет к каику, верно?

– Я тоже об этом подумал. Надеюсь, найду его там.

– Пока они, скорее всего, не нашли каик… – задумчиво сказала я. – А если нашли, они должны связать это с Марком, так ведь? Тропа, «древняя» тропа, как вы говорили, ведет к старой гавани. Может, они решили, что Марк с Колином должны встретиться там?.. Тогда, надо думать, они добрались до каика.

Ламбис покачал головой:

– Тропа идет через холмы мимо церкви, потом она разделяется на две, одна ведет в горную деревню на севере – Анохию, куда пошел критянин, вторая – к другой деревне, вдоль побережья на восток. Там еще проходит дорога на Фест, где есть древности и куда ездят туристы. Определенно убийцы скорее решат, что Марк отправился тем путем. Они ведь не знают о лодке. У Марка и Колина была сумка для провизии, можно было подумать, что они и спали под открытым небом, а может быть, собирались спать предстоящей ночью в старой церкви.

– Что ж, давайте считать, что вы правы, будем надеяться, что они и не подумали о лодке. Ее легко увидеть сверху, с берега?

– Нет, нелегко, но я все-таки спрячу ее получше. Там есть пещера… не совсем пещера, так, расселина между скалами… ее никак не увидишь с берега. Я поставлю лодку туда, тогда уж ее никто не заметит. Сегодня вечером не будет ветра…

– Но если Колин вернется туда, где вы оставили лодку?

– Он ее все равно найдет. Если он дойдет до места и не увидит ее там, знаете, что он сделает? Он поступит так, как поступил бы всякий: подумает сначала, что это не то место и примется искать. Там много бухточек и скал, он все их обыщет поблизости и найдет каик.

– Да, конечно. Любой так и сделал бы. Если ожидаешь что-то увидеть в определенном месте, просто глазам своим не веришь, когда не находишь. – Я посмотрела на Ламбиса с уважением. – А вы… вы действительно верите, что встретите его там?

Он быстро взглянул на дверь хижины, как будто боялся, что Марк услышит его.

– Я знаю не больше, чем вы,теспойнис. Может быть, они боятся, потому что стреляли в Марка, и только попытаются убедить Колина молчать, и Колин сейчас ищет своего брата. Я не знаю. Может быть, вообще нет никакой опасности.

– Но вы этому не верите…

Он не сразу ответил, и я услышала в темнеющем небе высоко над головой крики запоздалых чаек – звук был приглушен расстоянием и навевал тоску.

– Нет, – сказал он наконец. – Не верю. Есть опасность. Человек, которого я видел, – опасен, он опасен, как дикий зверь. И те люди, о которых рассказывал Марк, тоже… да, это опасно, я чувствую. Опасность висит в воздухе этих гор.

Я улыбнулась, пытаясь вселить в него бодрость:

– Может быть, это потому, что вы к ним не привыкли. Вы теперь дитя города, как и я. Высокие горы меня пугают.

– Город, горы – они одинаковы, если там есть дурные люди, – серьезно сказал он. – Когда я был ребенком, в моей деревне было то же самое. Мы боялись в своих домах, в собственных кроватях… только тогда для маленького мальчика война была вместе с тем и привлекательна. Но теперь… теперь – нет.

Из хижины послышался шум, шуршание сухих листьев, громкий вздох, потом снова тишина.

Ламбис понизил голос:

– Мне надо идти. Я возьму все, что смогу унести. Будьте осторожны,теспойнис…

– Никола.

– Так, значит, Никола.

– До свидания. И удачи. – Я сглотнула. – И вы тоже будьте осторожны. Скоро увидимся. Умоляю вас, не падайте и не ломайте ноги в темноте… Сколько, вы думаете, это займет времени?

– Я дождусь рассвета. И наверное, еще часа три после этого.

– Хорошо, – сказала я насколько могла спокойно. – А если вы не возвратитесь к полудню, я пойду вас искать.

– Хорошо.

Он скоро пропал из виду на темнеющем горном склоне. Его шаги замерли. Я услышала еще, как хрустнула ветка, покатился задетый камень, и все – тишина.

Морские птицы улетели. На востоке, над высокими башнями скал небо было облачным, над морем оно еще оставалось ясным, быстро темнея с приближением ночи. Уже загорелись первые звезды, яркие, немерцающие. Я вспомнила, что прошлой ночью луна в своей последней четверти была как серебро, выщербленное от многолетней чистки…

Рядом со мной зиял чернотой, как пасть пещеры, вход в хижину. Сама хижина прижималась к скале, как бы ища защиты, на самом деле так и было. Я снова глянула вверх, на ночное небо. Для Ламбиса было бы лучше, чтобы появилась луна и пролила из-за облаков хоть немного света. Но для меня с Марком, напротив, чем темнее ночь, тем лучше.

Я отогнала эту мысль прочь. Не стоит думать о том, что нас могут обнаружить. Нас не найдут. А если и найдут, то, мол, ошиблись, и никакой опасности, вот и все. Никакой.

Придя к такому заключению (своего рода мысленной браваде), я повернулась и ощупью пробралась в темноту хижины.

– Ламбис?

Значит, проснулся. Я спокойно прошла на голос и села на край постели из веток.

– Ламбис ушел вниз к лодке, чтобы принести еду и посмотреть, нет ли там Колина.

– Вы?

– Да. И не волнуйтесь, пожалуйста. Кому-то надо было пойти. Мы оба не могли идти в деревню за съестным, а я не знаю дороги к лодке. К утру он вернется. Вы проголодались?

– Что? Нет. Только попить немного. Но подумайте, какая глупость. Я считал, что вы уже в безопасности, у себя в гостинице. Вам надо уходить, они начнут расспрашивать.

– Нет. Я вам уже говорила, что меня ждут только завтра. Моя кузина Фрэнсис задерживается, она тоже не может прибыть раньше, так что никто обо мне не будет беспокоиться, честно. Теперь перестаньте думать об этом. Я сейчас дам вам попить, во фляге есть вода… если только я найду, во что налить… Вот…

Его рука, нащупывая чашку, встретила мою, и я поняла, что он подбирает слова. Вероятно, он был сильно утомлен и сознание его все еще было затуманено жаром, потому что воспринял он мое присутствие без дальнейших споров, просто; когда попил, издал протяжный вздох и, возвращаясь к началу разговора, спросил:

– Он пошел к лодке?

– Да.

– Он рассказал вам обо всем? О Колине?

– Да. Мы подумали, что Колин уже возможно пробрался к лодке.

Он ничего больше не сказал. Я услышала, как зашуршала постель, когда он откинулся назад. Сухой, резкий аромат шел от нее, но он был недостаточно силен для того, чтобы перебить запах грязи и болезни.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я.

– Прекрасно.

Я нащупала его пульс. Он был легкий и частый.

– Я возьму на себя смелость согреть немного воды? Как рука?

– Болит, но уже не дергает так сильно, – терпеливо ответил он, как послушный ребенок. – К утру будет лучше.

– Если удастся держать вас в тепле, – сказала я. – А вы поспите. Вам тепло?

– Господи, да я прямо вареный.

Я прикусила губу. Ночь, к счастью, была далеко не холодной, скалистая поверхность горы еще дышала теплом. Но пройдут часы, и к рассвету станет холодно, в это время года не редкость низкие облака и дожди.

Под моими пальцами трепетал его слабый пульс. Марк лежал в своем углу вялый и молчаливый.

– Я забыл ваше имя, – вдруг сказал он.

– Никола.

– Ах да, простите.

– Не важно. А вы Марк… Марк?..

– Марк Лангли. Когда он вернется?

– Он не сказал, – солгала я. – Он собирается убрать лодку, чтобы ее не было видно с береговых троп. Для этого нужен дневной свет.

– А если к лодке возвратится Колин…

– Он найдет ее. Как следует поищет и найдет. Она будет неподалеку, только под скалой. Мы ничего не можем предпринять до рассвета, так что перестаньте думать об этом. Если сумеете выкинуть все из головы, отдохнуть и выспаться, тогда завтра вы, наверное, сможете спуститься вниз к лодке.

– Я попытаюсь. – Он сделал такое движение, словно бы у него заболела рука. – Но вы?.. Вам надо было уйти. Я и один бы справился. Вы правда завтра уйдете? Выпутаетесь из этой истории… не знаю даже, как ее назвать?

– Да, – утешающе сказала я. – Придет Ламбис, и я уйду. Поговорим об этом завтра утром. Сейчас вам нельзя волноваться, надо попытаться заснуть.

– Ламбис говорил, что где-то здесь есть апельсин?

– Конечно. Подождите минутку, я почищу его.

Он молчал, пока я занималась апельсином, и чуть ли не с жадностью схватил дольку, которую я протянула ему, но, когда я дала вторую, он, казалось, потерял всякий интерес к нему и оттолкнул мою руку. Его начал трясти озноб.

– Ложитесь, – сказала я. – Завернитесь как следует.

– Вам самой холодно. У вас нет пальто. – Он уселся, как бы взяв себя в руки. – О боже! У меня же здесь ваша шерстяная вещь. Наденьте ее.

– Нет, мне не холодно. Нет, Марк, черт подери, у вас температура. И не заставляйте меня воевать с вами по каждому пустяку.

– Делайте, что вам говорят.

– Я сиделка, а вы больной. Сейчас же укутайтесь в эту дурацкую кофту, закройте рот и ложитесь.

– И не подумаю! Вы тут вот сидите, и на вас ничего нет, кроме этой хлопчатобумажной тряпки.

– Со мной все в порядке.

– Возможно. Но вы же не можете сидеть так всю ночь.

– Послушайте, – сказала я, встревожившись, потому что он начал стучать зубами, – пожалуйста, ложитесь, умоляю. Мы вместе накроемся этой чертовой кофтой. Я прилягу к вам, и тогда нам обоим будет тепло.

Он, дрожа, улегся, и я проскользнула к нему, к его здоровому боку. Я подложила руку ему под голову, а он, совершенно не смущаясь, слегка повернулся и вжался спиной в изгиб моего тела. Стараясь не задеть перевязанное плечо, я крепко обняла его. Так мы пролежали некоторое время. Я чувствовала, как он, согревшись, медленно расслабляется.

– Наверное, здесь блохи, – сонно проговорил он.

– Думаю, вы не ошиблись.

– И постель пахнет. Не удивлюсь, если окажется, что и сам пахну немного.

– Я вас завтра помою, хотя бы холодной водой.

– Нет, не помоете.

– Вы еще противитесь! Что ж, этот ваш грек, с его представлениями о гигиене, сведет вас в могилу. Хотела бы я видеть, как вы все-таки выглядите…

В ответ послышалось то, что можно было бы назвать хихиканьем.

– Не стоит трудиться. Сестры говорят, что я хорошенький, хоть и не красавец.

– Сестры?

– Да, Шарлотт, Энн и Джулия.

– Бог мой, три.

– Да, и потом еще Колин.

Мы немного помолчали.

– Вы самый старший?

– Да.

– Думаю, поэтому вы и не привыкли к послушанию.

– Отец у меня часто в отъезде, и я привык всеми командовать. Сейчас он в Бразилии, он резидент-инженер[9], строит порт в Манаусе на Амазонке, еще два года туда будет ездить. А до этого был на Кубе. К счастью, я в это время в основном был дома… Сейчас почти все разбрелись: Шарлотт – в театральном училище, Энн – на первом курсе в Оксфорде. Джулия и Колин еще ходят в школу.

– А вы?

– О, я пошел по стопам отца, инженер-строитель… вот так. Пару лет, сразу после школы, проработал в чертежном бюро, потом учился в Оксфорде. Закончил последний курс. Эта поездка, собственно, вроде награды… Отец отправил нас на три недели на острова, и, конечно, мы надеялись на самую хорошую погоду…

Он продолжал говорить словно в полудреме, и я его не останавливала, уповая на то, что так с разговором он и уснет, больше не думая о Колине.

– Сколько времени? – вдруг совсем сонным голосом спросил он.

– Мне не видно. Вы лежите на часах.

Моя рука была у него под головой. Я повернула запястье и почувствовала, что и он поглядывает на него. Светящийся циферблат поизносился, но был еще достаточно отчетлив.

– Около полуночи.

– Всего-то?..

– И вам не хочется спать?

– Мм. Хорошо, тепло. А вам?

– Да, хочется, – солгала я. – Плечу удобно?

– Вы замечательная, Никола. Замечательная девушка. Чувствую себя как дома. Так, словно сплю с вами годы. Прекрасно.

Мне показалось, что он прислушивается к собственным словам. И тут снова прозвучал его голос: отчетливо, без всяких сонных ноток:

– Я страшно извиняюсь. Не пойму, что заставило меня сказать такое. Должно быть, я грезил.

Я засмеялась:

– Бросьте думать об этом. Я чувствую то же самое. Потрясающе. Как дома. Словно бы это давно вошло в привычку. Засыпайте.

– У-уф… Луна есть?

– Нечто похожее. Прямо над головой. Тусклая последняя четверть, такая ворсистая по краям, словно шерсть. Должно быть, сильная облачность, но света достаточно. Достаточно для того, чтобы помочь Ламбису и вместе с тем чтобы не высветить все то, что он делает.

Он замолчал и молчал так долго, что я подумала – заснул. Но он вдруг беспокойно задвигал головой, поднимая с ложа пыль.

– Если Колина нет на лодке…

– Можете быть уверены, он там. И через несколько часов он явится с Ламбисом. И довольно об этом, ни к чему эти разговоры не приведут. Оставьте ваши раздумья, засыпайте. Вы слышали когда-нибудь легенду о лунных пряхах?

– О чем о чем?

– О лунных пряхах. Это наяды, водные нимфы. В глухих селениях можно и теперь встретить трех девушек, разгуливающих по горным дорогам в сумерках. У каждой в руках по веретену. Они накручивают на них шерсть, молочно-белую, как лунный свет. А это и есть лунный свет, сама луна. Поэтому-то им и не нужна прялка. Они не парки[10] или еще что-нибудь ужасное, они не касаются жизни людей, все, что они делают, это следят за тем, чтобы мир получал свои часы темноты. И они этого добиваются, спрядывая до конца луну. Ночь за ночью можно видеть, как луна становится все меньше и меньше, а на веретенах девушек шерсти все больше и больше. И вот наконец луны совсем нет, и в мире тьма и покой, звери в горах не боятся охотников, а приливы и отливы становятся не такими сильными…

Тело Марка рядом со мной обмякло, дыхание его стало глубже. Я стала говорить как можно тише и монотоннее:

– А потом, в самую темную ночь, девушки несут свои веретена в море, чтобы вымыть шерсть. И шерсть соскальзывает с веретен в воду и распускается длинными бликами света от берега до горизонта. И снова появляется луна. Она поднимается над морем тоненькая, кривая. И только когда вся шерсть вымыта и снова собралась в белый шар на небе, лунные пряхи опять могут приняться за свою работу, чтобы сделать ночь безопасной для тех, за кем кто-то охотится…

Лунный свет за пределами хижины был слаб, что-то серенькое, просто рассеяние темноты. Достаточно для того, чтобы уберечь Ламбиса от падения, достаточно для того, чтобы переправить лодку в укрытие, не дожидаясь рассвета, но недостаточно для любопытных глаз, чтобы увидеть то место, где мы с Марком лежим в маленькой темной хижине, тесно прижавшись друг к другу. Лунные пряхи были там, снаружи. Не выбирая пути, они шагали по горам Крита, накручивая на веретена свет и делая ночь безопасной.

Он спал. Я повернулась на щекочущих ветках и коснулась щекой его волос, жестких и пыльных, но сладко пахнущих сухой вербеной.

– Марк? – не столько спросила, сколько выдохнула я.

Он не ответил.

Я подсунула руку под куртку хаки и нащупала его запястье. Оно было влажное и теплое. Пульс все еще был частым, но более ровным и сильным. Я снова подоткнула вокруг спящего куртку.

И без всякой причины, просто показалось, что это надо сделать, я тихонько-тихонько поцеловала его волосы и решила тоже поспать.

Глава 5

Тут омывают почетные раны его,
Чресла мужские в нетленный наряд облачают.

Александр Поуп. Илиада Гомера

Я поспала достаточно, хотя и чувствовала себя вялой, когда окончательно проснулась. Марк все еще крепко спал, свернувшись позади меня. Он дышал легко, вполне нормально, а его кожа в том месте, где я осторожно потрогала ее, была холодной. Жар спал.

Было еще рано. От входа проникал свет, окрашенный в перламутровые тона. Мое запястье было где-то под щекой Марка, и я не осмеливалась пошевелиться, чтобы взглянуть на часы. Я гадала: то ли этот холодный свет оттого, что еще слишком рано, то ли сгустившиеся перистые облака закрыли солнце. В некотором смысле для нас лучше, если бы они были, но они, наверное, холодные и влажные, а одеял у нас нет…

От этой мысли я окончательно проснулась. Ламбис. Без сомнения, Ламбису пора бы уже вернуться…

Я осторожно приподняла голову Марка и попыталась вытащить ладонь. Он пошевелился, слегка всхрапнул и проснулся. Он поднял руку протереть глаза, потом потянулся. Это движение приблизило его ко мне, но, обнаружив меня, он резко отпрянул и, должно быть, причинил руке боль.

– Вот так раз! Боже, я и забыл, что вы тут! Я, наверное, вчера вечером был в подпитии.

– Это самое приятное, что мог мне сказать мужчина после проведенной вместе ночи, – сказала я, выпутываясь из веток. – Если бы я могла встать и не будить вас, я бы так и сделала, но вы так трогательно свернулись…

Он усмехнулся, и я поняла, что в первый раз вижу, как он улыбается. Даже с двухдневной щетиной и бледным лицом он выглядел удивительно молодо.

– Благодарю вас, – вдруг торжественно произнес он, – я как следует выспался и чувствую себя прекрасно. Мне кажется, что я бы смог сегодня и передвигаться. Видит Бог, мне уже лучше. Но вы, вы-то спали?

– Немного, – ответила я, не уклоняясь от правды. – Во всяком случае достаточно. Вполне выспалась.

– Который час?

– Начало шестого.

Я увидела морщинки тревоги у него между бровями. Он переместил руку, как будто она вдруг снова стала болеть.

– Ламбис не вернулся?

– Нет.

– Боже мой, надеюсь с ним ничего не случилось. Теперь и он попал из-за меня в эту заваруху.

– Слушайте, умоляю вас, – сказала я, – не принимайте вы и Ламбиса на свой счет. Он сам ввязался в это дело и, как я поняла, может постоять за себя. – Я встала, продолжая снимать с себя веточки и листочки. – И вот что я надумала, пока вы лежали и храпели: надо вас вытащить из этой хижины. И чем раньше, тем лучше.

Он потер рукой лицо, словно прогоняя остатки сна. Глаза его все еще были затуманены усталостью и волнением ночи.

– Да?

– Если кто-то действительно станет снова вас искать и доберется сюда, то, поймите, при наличии хоть капли здравого смысла они пойдут туда, где есть вода, а увидев хижину, непременно заглянут в нее. Ламбис поступил правильно, притащив вас сюда, в это укрытие. Но теперь, когда вам лучше, надо найти другое место – снаружи, на воздухе, теплое и тенистое убежище, откуда будет хороший обзор. Гораздо лучше спрятаться на горном склоне, чем в единственном заметном на горе укрытии.

– Это верно. И не могу сказать, что мне будет жаль уходить отсюда… Для начала не поможете ли мне выбраться наружу?

– Конечно.

Он оказался тяжелее, чем выглядел, и к тому же гораздо беспомощнее, чем надеялся. Понадобилось порядочно времени, чтобы он мог выпрямиться во весь рост, опираясь о стену хижины и на меня. Теперь я увидела, что он невысок, но телосложения плотного, широкоплеч, с сильной шеей.

– Ладно. – Он часто и тяжело дышал, как будто участвовал в состязаниях по бегу, на лице его выступил пот. – Держитесь поближе к стене. Я сделаю еще шаг.

Мы сделали его очень медленно. А когда добрались до порога, появилось солнце, свет его струился слева между высокими златоцветниками. Длинные тени от цветов бежали по траве. Уголок, где находилась хижина, оставался еще в тени, и воздух был прохладным.

Я усадила Марка на ствол упавшей оливы и пошла напрямик к источнику.

Заводь тоже была еще в тени, и вода в ней – ледяная. Умывшись, я вернулась в хижину за котелком, который там заметила. Пастухи, должно быть, пользовались им как чайником. Снаружи он был закопчен дочерна, но изнутри достаточно чистый, без малейшего пятнышка ржавчины. Я оттерла его, как смогла, крупным песком из ручья, наполнила и вернулась к Марку.

Он сидел теперь на земле, рядом со стволом оливы, тяжело опершись на него. У Марка был такой изможденный вид, он казался при дневном свете таким больным, что я едва сдержала возглас отчаяния. Только бы скорее пришел Ламбис. С одеялами, горячим супом…

Я зачерпнула из котелка полную кружку ледяной воды.

– Вот, попейте. Если вы хотите умыться, у меня есть чистый носовой платок… Нет, лучше я сама… Не шевелитесь.

На этот раз он не возражал и позволил помыть ему лицо, а потом и руки. На большее я не решилась. Чистоплотность сродни благочестию, но вода была ледяная. Он выглядел теперь как опустившийся бродяга. У меня было такое чувство, что и я выглядела вполне подходящей ему парой. Сегодня у меня не хватило духу посмотреть в зеркало заводи наяды.

Завтрак был преотвратительный. Хлеб – твердый, как пемза, его надо было размачивать в ледяной воде, чтобы Марк смог его есть. Шоколад был лучше, но приторный и несытный. Апельсин стал дряблым, мягким, как замша, и безвкусным.

Марк с очевидным усилием заставлял себя жевать и проглатывать эту неаппетитную еду. Я следила за ним с тревогой и пробуждающимся уважением. Он, может быть, и был упрямцем и диктатором, но здесь проявил мужество, столь же определенное, как и героизм на поле боя; он вел жестокое, но незаметное сражение со своей собственной слабостью, с необходимостью долго лежать, сохранять неподвижность, чтобы набраться сил, и это в то время, когда каждый нерв решительно взывает к действию. Для меня это была новая точка зрения на мужество.

Когда с нашей скудной едой было покончено, я нерешительно взглянула на Марка:

– Ламбис показал мне вчера одно место. Хорошее укрытие, и все видно вокруг на несколько миль. Единственное неудобство – высоко лезть: вон за тот утес, потом еще карабкаться наверх. Вон туда, видите? Если вам не справиться, я поищу вокруг, найду еще что-нибудь…

– Я справлюсь.

Как он одолел этот подъем, я никогда не пойму. Нам потребовался целый час. А когда он с совершенно бледным лицом и весь в поту наконец лежал на уступе, я почувствовала себя так, словно пробежала из Марафона в Афины, и притом с плохими вестями.

Через некоторое время я села и взглянула на него. Глаза у него были закрыты, и выглядел он ужасно, но солнце добралось до выступа, и он лежал, повернувшись к нему лицом, жадно впитывая его тепло.

Я опустилась на колени:

– Пойду за сумкой с провизией и постараюсь уничтожить наши следы в хижине. А когда вернусь, что бы вы ни говорили, я разведу огонь.

Веки его дрогнули.

– Не глупите.

– Это не глупость. Но первое и самое главное для вас – тепло. Вам надо выпить что-нибудь горячее, и, если мне придется заняться вашей рукой, потребуется горячая вода. Если я наберу сухих веток и разожгу небольшой костер там в глубине, – я кивнула в сторону расселины позади нас, – дыма будет немного, а мы сможем приготовить что-нибудь горячее. И лучше это сделать сейчас, пока вряд ли кто-нибудь тут появится.

Он снова закрыл глаза.

– Как хотите, – безразлично произнес он.

Времени замести наши следы в хижине потребовалось немного. Любой пастух мог оставить подобное ложе, и, хотя оно и могло вызвать подозрение, мне не захотелось убирать его, ведь оно, возможно, еще понадобится Марку ночью. Я ограничилась тем, что переворошила его, чтобы не было заметно, что на нем недавно лежали. Метелкой из веток я размела пыль, на которой оставались еще следы наших ног.

Потом, быстро посмотрев вокруг, я полезла назад на уступ, осторожно держа в руках полный котелок свежей воды, с сумкой через плечо и рюкзаком, которые набила до отказа сухими ветками.

Марк лежал на том же месте, где я его оставила. Глаза закрыты. Я тихо пронесла свой груз в расселину. Как я и полагала, она довольно далеко углублялась в утес, и здесь, под нависшей скалой, мне надо было умудриться соорудить костер. Когда топливо было подготовлено, я осторожно выглянула с выступа. Вокруг – ничего, никакого движения, только пустельга охотилась вдоль края оврага. Я вернулась и поднесла к костру спичку.

Я не ахти какой мастер разводить костры, но, когда имеешь дело с сухими шишками и ветками вербены, это любому под силу. Пламя от единственной спички ленточками побежало по пучкам сухих прутьев, потом заструилось вверх ярким языком. Замечательно было это неожиданное тепло – живительное и сильное. Котелок, нагреваясь, потрескивал, потом опасно наклонился, когда под ним обуглилась и сломалась ветка, зашипела вода у краев накаленного металла.

Я с тревогой посмотрела вверх. Дым был почти не виден, прозрачная пелена пара скользила вверх по неровной поверхности утеса и, не достигнув его вершины, растворялась в мелкой дрожи поднимающегося тепла. Костер будет гореть минут десять – вряд ли это бросится кому-то в глаза.

Котелок зашипел, забурлил. Я наломала в кружку последние кусочки шоколада, налила туда кипящей воды, размешала это чистой веточкой цвета белой кости. Огонь быстро умирал в красном сиянии золы. Я поставила котелок назад, на еще горячее место, потом понесла Марку дымящуюся кружку.

– Вы можете это выпить?

Он повернул голову, с неохотой открыл глаза.

– Что это? – Голос его прозвучал невнятно, и я подумала, правильно ли я поступила, позволив ему затратить столько сил, чтобы сюда взобраться. – Бог мой! Горячо! Как это вам удалось?

– Я вам говорила, разожгла костер.

Я увидела в его глазах внезапную вспышку тревоги и поняла, что он был слишком изможден, чтобы воспринять то, что я сказала раньше. Я улыбнулась и быстро опустилась на колени рядом с ним.

– Не волнуйтесь, костер уже потух. И выпейте все до конца. Я оставила немного горячей воды и собираюсь обработать вашу руку, как только вы попьете.

Он взял кружку и маленькими глотками стал пить обжигающую жидкость.

– Что это?

– Мой собственный рецепт: лечебные травы, собранные при неполной луне в Белых горах.

– По вкусу это жидкое какао. Из каких это закромов вы его достали? – Он дернулся от неожиданной мысли, и немного какао выплеснулось на землю. – Они?! Ламбис пришел?

– Нет, еще нет. Это просто растворенный шоколад.

– Там мало оставалось, я видел. Вы свой съели?

– Еще нет. У нас только одна кружка. Я попью, когда вы ее освободите. Пейте быстренько.

Он подчинился. Выпил. Откинулся назад.

– Замечательно. Я уже лучше себя чувствую. Вы хорошо готовите, Николетти.

– Никола.

– Извините.

– Вот именно. Теперь сожмите покрепче зубы, герой, я собираюсь взглянуть на вашу руку.

Я вернулась к своему угасшему костру, выпила полную кружку горячей воды, которая была удивительно хороша на вкус, и возвратилась к Марку, полная решимости, с дымящимся котелком в руках.

Я не знаю, кто из нас проявил больше мужества во время последовавшей затем процедуры. Я мало что понимала в ранах и их лечении – откуда я могла знать? Кроме того, у меня было такое чувство, что при виде чего-то неприятного, крови например, мне станет дурно, я осрамлюсь. А мысль, что, может быть, придется причинить ему боль, приводила меня в ужас. Но это надо было делать. Я приготовилась сопротивляться тошноте, уняла дрожь в руках и с видом, который должен был свидетельствовать о моем спокойствии и умении, принялась разматывать грязную повязку, которую накануне наложил на руку Марка Ламбис.

– Да вы не пугайтесь, – успокаивал пациент. – Рана давно уже не кровоточит.

– Не пугаться? Мне? Лучше скажите, где Ламбис откопал эту тряпку?

– Я думаю, это от его рубашки.

– Боже милостивый. Да, похоже на то. А это что? По виду напоминают листья.

– Ах это… Что-то вроде ваших лечебных трав, собранных при идущей на убыль луне. Ламбис насобирал. Не могу вспомнить, как он назвал эту траву, но он клялся, что его бабушка применяла ее во всех случаях – от абортов до укуса змеи. И что бы вы думали… – Он вдруг замолк, резко вздохнув.

– Простите, тут немного присохло. Потерпите, сейчас будет больно.

Марк не ответил. Он лежал, повернув голову в сторону, проявляя очевидный интерес к поверхности скалы над выступом. Я взглянула на него с опаской, закусила губы и начала счищать всякую дрянь, добираясь до раны. Наконец я справилась с этим.

Поначалу вид открытой раны напугал меня. В жизни не видела ничего подобного. Длинный рваный глубокий след от пули, пропахавшей тело, выглядел отвратительно. Марку повезло, конечно, дважды повезло. Убийца целился в сердце, но совсем немного промахнулся, и пуля не наделала больших бед, к тому же она прошла по касательной, пропоров примерно четыре дюйма верхней части руки.

Края раны не сходились, она была открытой и, очевидно, очень болезненной. Я зажмурилась, собралась с духом и посмотрела снова. На этот раз я, к собственному удивлению, смогла смотреть на нее без ощущения подступающей тошноты! Я отложила грязную повязку в сторону, с глаз долой, и сосредоточилась. Самое главное было убедиться в том, что рана действительно чистая. Эти засохшие пятна крови и струпья надо было смыть, чтобы увидеть…

И я начала осторожно это делать. Один раз Марк невольно пошевелился, и я замерла с лоскутком в руке, но он ничего не сказал. Казалось, он следил за полетом пустельги, которая залетела в гнездо над ним. Я упорно продолжала свою работу.

Наконец рана была промыта, и я решила, что она чистая. Кожа вокруг нее была нормального цвета, и не было никаких признаков припухлости. Я слегка надавливала пальцами вокруг раны, следя при этом за лицом Марка. Но никакой реакции не приметила, только сосредоточенное наблюдение за пустельгой над нами. Тут я смутно припомнила один когда-то читанный мною приключенческий роман и, решившись, нагнулась и понюхала рану. Она слегка пахла его кожей и по`том после его недавнего тяжелого подъема. Я выпрямилась и увидела, что он улыбается.

– Ну, гангрены нет?

– Что ж, – осторожно сказала я, – будем надеяться на лучшее. Потребуется несколько дней, чтобы окончательно убедиться… Ой, Марк, ничего-то я на самом деле в этом не понимаю, но, честно говоря, она кажется мне чистой и, по-видимому, скоро должна зажить.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на рану.

– Выглядит хорошо. Теперь надо держать ее сухой, и все.

– Хорошо?! Да она просто ужасно выглядит! Очень болит?

– Да разве можно так говорить, неужели вы не понимаете? Вы должны быть полны оптимизма и уверенности: «Ну, парень, все выглядит замечательно. Теперь можешь встать на ноги и идти». Нет, она и на самом деле выглядит достаточно прилично, и она чистая, бог знает почему. Может быть, весь фокус-то как раз в этих травах, случалось, они творили чудеса. И это несмотря на то, что я был даже не в состоянии сообразить, что эту старую рубашку Ламбис носил по крайней мере с тех пор, как мы вышли из Пирея…

– Удивительный случай. Он просто показывает, что происходит, если предоставить все природе. И не нужны такие достижения современности, как антисептики! Ладно, лежите смирно. Я собираюсь снова перевязать вас.

– Чем? Что это?

– Старая нижняя юбка Николы, которая была на ней еще с Афин.

– Но послушайте…

– Лежите спокойно. Не волнуйтесь, я ее постирала сегодня утром. Она висела, как белый флаг, на том кусте в расселине.

– Не будьте такой глупой, я не это имел в виду. Не можете же вы снять с себя еще какую-то одежду. Боже мой. У меня ваша кофта, а тут еще и юбка.

– Успокойтесь. Я вам больше ничего не отдам. Если уж на то пошло, так у меня больше ничего и нет про запас. Ну вот так выглядит лучше, и рана не будет мокнуть. Как теперь ваша рука?

– Замечательно. Нет, честно, на самом деле лучше. Больше не чувствую пульсации, просто неприятная болячка, и боль страшная, если пошевелить.

– Ну, вам сейчас нет необходимости двигаться. Оставайтесь на месте и понаблюдайте за горой, а я пойду закопаю эти тряпки и принесу свежей воды, чтобы мы могли подольше не слезать отсюда, если нельзя будет…

Когда я вернулась с водой и новым запасом топлива и подготовила все для костра, было уже без нескольких минут восемь. Я улеглась рядом с Марком, опершись подбородком на руки.

– Посмотрю немного вокруг. А вы ложитесь.

Не сказав ни слова, он улегся и закрыл глаза с тем же суровым выражением сосредоточенного терпения.

Я посмотрела вниз на длинные голые склоны горы. Ничего. Восемь часов отличного ясного утра.

Впереди был долгий день.

Глава 6

Изыди…

Альфред Теннисон. Улисс

Прошло минут двадцать, как появился мужчина.

Я заметила движение далеко внизу, у горного склона, к юго-востоку от того места, где мы лежали. Моя первая мысль, естественно, была, что это возвращается Ламбис. Но потом, когда крошечная фигурка продвинулась ближе, меня поразило, что он не проявлял ни малейших усилий, чтобы остаться незамеченным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мамочкой (отангл. mammy). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. перев.

Вернуться

2

Каик – турецкая шлюпка.

Вернуться

3

Заросли, чащоба (отфр. maquis).

Вернуться

4

В оригинале приводится намеренно искаженная автором цитата, в которой вместо героя фигурирует героиня. –Примеч. ред.

Вернуться

5

Что вы сказали? (греч.)

Вернуться

6

Современное греческое название полуострова Пелопоннес, в свое время испытавшего сильное влияние древнего Крита.

Вернуться

7

Греческое обращение к незамужней женщине.

Вернуться

8

Современное греческое название города Пирей – крупнейшего порта Греции, который входит в состав Афин.

Вернуться

9

Прораб.

Вернуться

10

В римской мифологии богини судьбы, прядущие и обрезающие нить жизни.

Вернуться