А. Газо
Шут-парад, или Правдивые истории обо всех шутах, паяцах, скоморохах и буффонах, паясничавших во все времена во всех странах и у всех народов мира

© Л.И.Моргун. Адаптация, редактирование, примечания, 2015.

© ООО "Остеон-Пресс". Адаптация и оцифровка текста. 2015

* * *

Предисловие к изданию 1908 г.

«Удовольствие, доставляемое смехом, – сказал Горэй, – представляет одну из существенных потребностей человека…» Это замечание знаменитого профессора риторики, который считал в числе своих учеников Вольтера, подтверждается еще более самой историей человечества. Человек во все времена и во всех странах постоянно искал случаи развлечься среди разных тягостей и забот своей обыденной серенькой жизни, а так как он не всегда находить в себе самом источник развлечения, то весьма понятно, что он был вынужден прибегать к посторонней помощи. Вот почему мы находим, как в древности, так и в средние века, при дворах королей и принцев. и в домах частных лиц и на городских площадях, как у цивилизованных народов Европы, так и у полудикого населения Африки, и у обитателей далекого востока особого рода людей, которым поручалось развлекать тех, кому жизнь казалась скучной и однообразной. Со времен Эзопа, который может считаться первым из шутов и до фигляров и паяцев Директории, была целая cepия, так называемых смехотворов по профессии которые считали своей обязанностью забавлять своих современников, или которые, по приказанию должны были рассеивать грусть своих властелинов. Некоторые из этих шутов даже возвысили свое ремесло до такой степени, что могли принять на себя исполнение более благородных и более важных обязанностей; эти люди, пользуясь безнаказанностью шутовства, говорили прямую истину в глаза сильным мира сего для того, чтобы довести до трона добрый совет. или попросить милости для притесненных. Шутам было дано право говорить все; право, которым они часто пользовались, а иногда и злоупотребляли; но все же официально шуты часто были сеятелями истины, которая только этим путем достигала до ушей властелинов и в противном случае, никогда не дошла бы до них.

Титульный лист Парижского издания 1878 г. "Книги Шутов" А. Газо

Составлялись целые легенды относительно многих шутов с целью возвысить их и увековечить их имена. Таков, например, Трибулэ, которого Виктор Гюго изобразил в одной из лучших своих драм. Тут, конечно, бесполезно даже и прибавлять, что исторический Трибулэ не имел решительно никакого сходства с типом, выведенным знаменитым поэтом в его драме «Le Roi s’amuse» (Король забавляется). Конечно, шутам никогда не удавалось дорасти до этого героя. Но уже достаточно и того, что они время от времени, стояли за правду и справедливость и потому-то история и упоминает о их именах с некоторым сочувствием. Мы в нашем беглом очерке хотим представить на суд читателей историю шутовства, начиная с греков и римлян; мы будем говорить о тех, в обязанности которых лежало возбуждать вокруг себя смех своими шутками, остротами и фиглярством: были ли то домашние шуты или придворные или наконец шутовские корпорации. Эти люди представляют, в общей совокупности времен и народов явление столь характерное в историческом смысле, что нам следует подробнее разобрать его в целом ряду эпох и народностей, в том числе и в русской, так как у нас, в Poccии шутовство имеет не только общую историческую основу, но и свою народную окраску, довольно резкую и отличительную, как и все прочие стороны нашей истории.

Было бы излишне указывать здесь, в чем именно сказывается эта национальная окраска, как в отношении Рoccии, так и каждой в отдельности из всех прочих, народностей культурного запада, полудикого Кавказа и дальнего востока; из самого изложения, из общих характеристических, особенностей истории той или другой народности, читатель гораздо ярче и обстоятельнее увидит отличительные свойства шутовства в той или иной стране, в ту или иную эпоху.

В заключение мы укажем, что кроме перевода книги Газо «Lеs bouffons» мы заимствовали некоторый дополнения к вашему труду из Сборника «Кирши Данилова, из книги «Скоморохи на Руси» Ал. С. Фаминцына, из статьи П.П. помещенной в «Историческом Вестнике» за 1888 год и др.

Н.Федорова

Часть 1. Шутовство в Европе и в мире с древности и до наших дней

Глава I. Придворные шуты и скоморохи

Значение и происхождение слова «bouffon» (шут). – Домашние шуты в древности. – Застольные шуты. – Паразиты. – Ареталоджи (Aretalogi). – Философы, стоики и циники. – Шуты. – Эзоп

«Буффон, – говорит Фуртьер[1], в своем Всеобщем словаре, – это комедиант или шут, развлекающий публику своими остротами или шутками, ради приобретения денег. Такое же название относится и ко всем тем людям, которые любят пошутить и посмеяться, увлекая других своею веселостью и возбуждая всеобщий смех. Это такое качество, – прибавляет составитель словаря – которое, во многих отношениях, можно считать весьма ценным.

Что же касается до происхождения слова буффон (bouffon), то Фуртьер, пользовавшийся Этимологическим Словарем Менажа, говорит, что некоторые производят это слово от празднества, установленного в Аттике царем Эрехтеем. Один жрец, по имени Буффо, принеся в жертву первого быка на алтаре Юпитера Полиэнского или Градохранителя, убежал так быстро и так неожиданно что его не могли ни догнать, ни остановить; кроме того, он бросил на земле у жертвенника топор и другие орудия для жертвоприношения; эти последние были переданы в руки судей; после обыденного суда оказалось, что преступен был один только топор, а другие орудия невиновны; в последующие за тем годы это жертвоприношение постоянно сопровождалось таким же бегством жреца таким же судом над топором. Так как подобная церемония имела совершенно шуточный тон, то с этого времени и стали называть всякое шутовство и скоморошество «bouffonnerie».

Вольтер, который привел этот анекдот в своем «Философическом Словаре», прибавляет, что этому анекдоту нельзя придавать большого значения; но и мы тоже совершенно согласны с Вольтером; скорее можно поварить тому, что пишет Менаж[2], по Сомозу[3]; он производит французское слово «bouffon» от средневекового латинского слова buffo. Так обыкновенно называли шутов, которые выходили на сцену с надутыми щеками; когда таким шутам давали пощечины, то удары раздавались очень звонко и возбуждали в зрителях громкий смех. Жерар Жан Воссиус[4] писал в своем «Этимологическом Словаре», что французское слово «bouffer» означает надуваться или вбирать в себя воздух; поэтому и говорить напыщенный человек про гордеца, что означает, что он надут гордостью, высокомерием. По словам Литтрэ[5] еще до сих пор существует во французском языке слово «bouffer» в смысле надуть лицо и показать этим, что находятся в дурном расположении духа.

Шуты и скоморохи появлялись во времена самой глубокой древности; они встречаются не только среди обыкновенных смертных, но и среди богов, населявших древний Олимп. Эразм[6] в своей замечательной книге «Похвала Глупости» рассказывает нам, как боги Олимпа любили развлекаться, во время своих пиршеств, выходками шутками других богов.

Рис. 1. Шут (рисунок Гольбейна)

Из книги Эразма Роттердамского «Похвала глупости».

Так, например, «Меркурий забавлял и смешил всех своими проказами и проделками. Вулкан своими дурачествами и шутовством возбуждал громкий смех бессмертных обитателей Олимпа во время их пиршеств. А как смешил всех Силен[7] своею пляскою!

Полифем потешал всех своими уморительными и тяжеловесными движениями в то время, как нимфы едва касались пола кончиками своих носков. Пан смешил всех своими глупыми песнями; его, предпочитали музам, в особенности, когда нектар разгорячал мозги богов».

Если мы спустимся с Олимпа на землю, то увидим, что и смертные брали пример с бессмертных. Вельможи и богатые люди, еще в самой глубокой древности, держали при себе «несчастных созданий», обиженных природою в нравственном или в физическом отношении; иногда это были совершенно помешанные или безобразные карлики и карлицы, горбуны и горбуньи; их обязанность заключалась в том, чтобы смешить и развлекать своих повелителей, а иногда и предрекать им будущее и волю богов. В древности смотрели на безумие, как на нечто сверхъестественное. Гиппократ считал безумие вдохновением свыше[8] [8]. Вообще, в то время думали, что безумные могут быть хорошими оракулами и безошибочно предсказывать будущее.

В средние века было распространено такое же мнение; мы встречаем такую же мысль у многих писателей Ренессанса. Когда Панург хотел узнать, следует ли ему жениться и будет ли он счастлив в супружестве, то он созвал, к себе со всех сторон сивилл и немых, монахов и врачей и, наконец, знаменитого философа Труильогана; но Панург не был удовлетворен полученными ответами, и Пантагрюэль посоветовал ему обратиться к какому-нибудь юродивому[9].

«Мне часто приходилось слышать пословицу, что безумный нередко научает мудрого. Если ответы мудрого вас не удовлетворят, то обратитесь к безумному. Вам известно, что, благодаря советам, наставлениям и прорицаниям юродивых, спаслось не мало царей, королей и государств; благодаря их предсказаниям, было выиграно много сражений и сколько избегнуто несчастий. Мне кажется что даже не стоит приводить вам примеров, они у всех твердо сохранились в памяти.»

Обычай содержать в домах юродивых, шутов и уродов ведет свое начало из самой глубокой древности; мы встречаем этот обычай и в Азии, как например, у персов (в Сузе и в Экбатане), а также и в Африке у египтян; на фресках, украшающих гробницы древних фараонов, мы видим изображения богатых египтян, окруженных многочисленною свитою, состоящею из уродов, шутов и людей наряженных в странные шутовские костюмы. С востока этот обычай перешел в Грецию, а оттуда в Рим.

В особенности, присутствие шута считалось необходимым во время пира; если во время какого-нибудь празднества не было балагура, то такое празднество считалось неполным. Эти балагуры и шуты часто занимали места тех прежних рапсодов или певцов, как Фемиуса на острове Итаке или Домедокуса у феакийцев. После плясунов, фокусников, акробатов, ученых обезьян, эквилибристов, являлись шуты, которых собственно называли гелотопуапуа (смехотворы). Эразм в своей «Похвале Глупости» описывает нам обычаи своих современников; многие из этих обычаев были заимствованы у древних. Эразм говорит, что все празднества были бы очень скучны и однообразны, если бы тут не было бы Глупости, которая часто проявлялась в лице кого-либо из современников, а за неимением такового, нанимали шута или приглашали какою-либо паразита[10]. Такой паразит, о котором упоминает Эразм, нисколько не отличался от профессиональных шутов. Правда, его сажали за один стол с хозяевами и их гостями, но только с условием. чтобы он был постоянно в веселом настроении духа, возбуждал бы смех, не обижался бы на оскорбления, которыми его не щадили и с улыбкой на лице принимал бы удары брошенных в него кубков и чарок, когда, разгоряченные вином, гости придут в азарт и не будут помнить что они делают. Богатые римляне постоянно приглашали к своему столу такого паразита, так как хорошо знали ему цену.

Однако, звание паразита не всегда было в презрении у людей; это слово, собственно, означало «гость»; первоначально оно применялось к тем жрецам, которые принимали участие в священных пиршествах при храмах; далее в некоторых греческих городах называли паразитами таких гостей, которых обязательно приглашали к столу главных правителей города. Но в Риме паразиты упали очень низко; таких людей обыкновенно приглашали богачи для развлечения своих гостей. Слово «паразит» означало дармоеда и лизоблюда, который платил за гостеприимство шутовскими выходками и уменьем потешать гостей и возбуждать в них смех и веселье. Вот каким образом, паразиты дошли до такого унизительного положения. Конечно, видна большая разница между паразитом-жрецом, участвовавшим в пиршествах после жертвоприношения и тем римским паразитом, которого описывает Лукан[11], философ-скептик, живший во II веке по P. X., в своем «Паразите». Вот что пишет названный философ:

«Паразит не заботится о философских вопросах, ему до них нет никакого деда, он не думает вовсе и о том, кто управляет миром, так как и к этому относится совершенно равнодушно; он убежден, что на белом свете все идет прекрасно и едва ли может идти лучше, – он пьет, ест и веселится, наслаждаясь всеми благами жизни: ночью его не тревожат дурные сновидения, так как днем у него нет никаких забот, то, конечно, нет их и ночью».

Часто паразиты и шуты заменялись философами, которые, не смотря на свою громкую кличку, играли не лучшую роль, чем те же шуты, так как в сущности, они и были ими. Эти мнимые жрецы мудрости носили странное название аретологов. Эд. Салио и Ш. Даремберг в своем замечательном «Словаре Древностей», говорят, что аретологи – это были особого разряда скоморохи, которых римляне приглашали к себе для развлечения; они должны были потешать присутствующих длинными речами, представлявшими странную смесь философских сентенций и плоских шуток. Быть может, такое прозвище давалось и обедневшим философам, которые опустились до роли шутов. Манефон[12] называет аретологией абсурдные речи морологойев или рассказчиков разного вздора и плоскостей. Светоний в своем «Жизнеописании Августа» говорит, что этот император любил окружать себя во время пиршеств аретологами. Форчеллини рассказывает. что аретологи были бедные философы стоики или циники, у которых не было ни школы, ни учеников; они обыкновенно посещали пиры богачей и занимали гостей забавными спорами о пороке и добродетели.

Конечно, умному человеку или даже просто какому-нибудь опытному шуту нетрудно было осмеять учение стоиков и циников. Известно, что даже Цицерон в одной из своих речей (pro Murena), желая осмеять Катона Утического, примкнувшего к секте стоиков, дал нам хотя и остроумный, но жестокий пример того, как легко представить в смешном и в искаженном виде идеи Зенона. Некогда жил гениальный человек, по имени Зенон; его последователи назывались стоиками. Вот некоторые из его догматов и его принципов:

«Мудрец не знает милости и ничего не прощает.

Сострадание, снисходительность не более как легкомыслие и глупость; человек не достоин своего назначения, если его может что-либо тронуть или поколебать.

Только один мудрец может быть прекрасен, даже и в том случае, если он уродлив: если он и живет в бедности, то он все же богат; если он и живет в рабстве, то все же он царь.

На тех, которые не философы, смотрят, как на бежавших рабов, изгнанников, врагов, безумных.

Все грехи совершенно одинаковы; всякая погрешность уже есть преступление; убить своего отца не составляет большего преступления, чем зарезать курицу без всякой необходимости.

Мудрец никогда ни в чем не сомневается, никогда не раскаивается, и когда не ошибается, никогда не изменяет своего мнения».

Что же касается до циников, то им легко было возбудить всеобщий смех, когда они являлись на веселое пиршество среди статуй, цветов со своими растрепанными длинными бородами, в своих грязных и рваных плащах, со своими нищенскими сумами, в сандалиях и с палками в руках. Весьма понятно, что из уст таких людей не лилось мудрых нравоучений, напротив того, они изрыгали парадоксальные сентенции, которые заимствовали у Сократа или у Диогена. Они проповедовали совершенно серьезно, что мудрец должен стоять, как можно ближе к природе. Легко себе представить, каковы были эти речи, судя уже по тем анекдотам, которые рассказывают о циниках, хотя и достоверность этих анекдотов подлежит некоторому сомнению, но все же можно положительно сказать, что подобные разглагольствования циников только возбуждали в гостях смех и шутки.

Но подобные шуты появлялись не только во время пиршеств, а даже и жили в домах римских богачей и были тесно связаны с их домашней жизнью. Дионисий Галикарнасский[13] рассказывает, что «шуты и скоморохи фигурировали и в похоронных процессах; они всегда шли за плакальщицами и флейтистами. Римские вельможи часто окружали себя целою толпою таких фигляров и скоморохов. Так Плутарх[14] рассказывает о Сулле, который почти всю свою жизнь проводил в обществе шутов и фигляров, подражая их, коверканьям и шуткам. Точно также и Антоний любил окружать себя шутами и всегда с большим торжеством справлял их свадьбы. Так на свадьбе своего знаменитого шута Гиппиaca, Антоний бражничал целую ночь и так много пил вина и ел говядины, что на следующий день с ним чуть не сделалось рвоты на Форуме, в присутствии собравшегося там народа. Когда Антоний сделался триумвиром, то, по словам Плутарха, на него не могли смотреть без негодования: он часто закрывал двери своего дома полководцам и послам, а отворял их скоморохам и шутам, с которыми предавался всевозможным кутежам. Позднее, когда Антоний отправился в Азию, чтобы собрать там деньги, обещанным легионам, то ходил в каждый город этой части света в сопровождении целой толпы азиатских фигляров и балагуров, которые, по мнению Антония, во многом превосходили своих собратьев, привезенных триумвиром из Италии.

Мы можем привести множество примеров подобного рода, так как обычай держать у себя шутов, берет свое начало из самой глубокой древности, продолжался в средние века и даже в начале новой истории.

Одним из самых знаменитых шутов древности был известный баснописец Эзоп. Конечно, очень многие считают Эзопа мифическим лицом, но мы положительно говорим, что Эзоп существовал; даже хорошо известно, что этот древний баснописец родился около 620 года до P. X. и умер в 500 г. до P. X. Плануд, греческий монах, живший в XI столетии после P. X., написал «Жизнеописание Эзопа», которое перевел Лафонтен и поставил вместо предисловия в начале своего «Сборника Басен». Плануд говорит, что Эзоп был фригийский[15] раб и отличался отвратительным безобразием и уродливостью. Природа даже отказала ему в употреблении языка; но впоследствии, как рассказывает Плануд, Фортуна возвратила ему дар слова в награду за совершенное им доброе дело. Лафонтен привел нам массу анекдотов об Эзопе, некоторые из них очень остроумны и занимательны; от других же веет каким-то ребячеством и детской наивностью. Эзоп был в рабстве у многих хозяев и последний из них был Ксанф. У него Эзоп исполнял должность домашнего шута или морозофа, т. е. безумного мудреца, который говорил философские сентенции и кроме того, часто выводил своего господина из разных затруднений.

Однажды Ксанфу вздумалось угостить своих друзей и он приказал Эзопу купить на рынке самых лучших припасов для обеда. Эзоп купил только языки и приготовил их к обеду под разными соусами: гости сначала хвалили кушанье, а потом уже стали и морщиться. Ксанф рассердился, позвал к себе фригийца и гневно сказал ему:

– Я приказал тебе купить на рынке самых лучших припасов, не так ля?

– А что может быть лучше языков? – возразил Эзоп. – Язык – это главное связующее начало гражданской жизни, орудие истины и разума, ключ к наукам. Язык воздвигает целые города и содержит их в стройном порядке. Язык научает, убеждает, руководит массами людей. Наконец, языком мы прославляем богов.

– Хорошо, сказал Ксанф, – теперь завтра приготовь мне самый дурной обед, ко мне придут те же гости и я хочу их позабавить.

На другой день Эзоп опять приготовил обед из языков и мотивировал это тем, что «язык – это самое худшее зло на свете. Благодаря языку, на земле происходят и споры, и брань, и раздоры, и войны. Если язык – орудие истины, то, в то же время, он и орудие лжи и клеветы. Если, с одной стороны, язык восхваляет богов, то с другой, он часто и богохульствует. Конечно, все согласились, что фригиец был совершенно прав.

Однажды, Ксанф, пируя со своими приятелями и учениками, опьянел до такой степени. что сам не помнил о чем говорил; так он побился об заклад с одним из своих учеников, что может выпить все море: на другой день, когда он очнулся от опьянения, то, вспомнив о своем безумном закладе, не знал, что делать; но тут находчивый Эзоп дал ему xopoший совет и Ксанф выпутался из своего затруднительная положения.

Когда наступил день, назначенный для выполнения заклада, все жители Самоса столпились у берега моря, чтобы посмотреть на посрамлениe философа. Тот из его учеников который бился с ним об заклад. явился с торжествующим видом, так как хорошо знал, что победа останется за ним.

Ксанф явился также совершенно спокойный и, обратись к толпе, сказал:

– Я, действительно, бился об заклад, что могу выпить все море, но, в данном случае, я не принимал в расчет рек, которые в него впадают: пусть мой противник отведет реки и тогда я приведу в исполнение то, что обещал.

Bcе удивлялись находчивости Ксанфа и стали восхвалять его ум, благодаря которому, он с честью выпутался из такого затруднительного положения. Ученик Ксанфа признал себя побежденным и стал просить прощения у своего учителя, которого толпа проводила до его дома, выражая ему свой восторг громкими криками.

Существуешь масса анекдотов об Эзопе, многие из них, конечно, искажены или прямо выдуманы, как например, то, что будто бы Эзоп отличался страшным безобразием и уродливостью. Так, один ученый XVII столетия Бошэ де Мезириак в своей критнке на труд Плануда – вероятно, Лафонтен не знал о существовании этого труда, хотя уже он к существовал в то время, когда французский баснописец выпустил свой сборник – очень строго судил о сочинении греческого монаха. Мезириак говорит, что он решительно не понимает, откуда Плануд мог выкопать, что Эзоп был уродлив и безобразен, так как об этом ничего не упоминается у древних авторов. Мезириак отвергает и то предание, что Эзоп был косноязычен[16]. «Не следует верить, – говорит автор, – всему тому о чем рассказывает Плануд относительно того времени, когда Эзоп служил у Ксанфа; он влагает в уста этого фригийца такие дерзкие и бессмысленные слова, что знаменитого баснописца скорее можно принять за шута или скомороха, чем за серьезного философа. Я вполне уверен, что это все только пустая болтовня, которую Плануд выдумал для забавы детей».

Несмотря на всю суровость подобной критики, все же следует допустить, что Эзоп во все время, как он находился в услужении у различных хозяев, был их советчиком, высказывая им свое мнение, под формою шутки; подобные советчики часто встречались в домах древней знати. Конечно, это была более высшая должность, чем должность обыкновенных шутов.

Вероятно, знаменитый баснописец именно и занимал подобную должность.

Глава II. Домашние шуты в средние века

Шуты в домах вельмож – Шуты в домах духовных лиц. – Празднество глупцов. – Бродячие шуты. – Атрибуты и одежда шутов

Домашние шуты, развлекавшие древних греков и римлян, пережили падение Западной Римской Империи. Мы их встречаем и в Средние века в замках, монастырях, при особах вельмож, аббатов, епископов: такие шуты не вымирали, они продолжали существовать, не смотря па запрещения королей и духовенства.

Следует, однако, признаться, что в эти времена невежества, когда развлечением считалась или охота или война, когда люди не видели никаких удовольствий и были погружены во мрак cyeвeрий и невежества, который тяготели над ними, как тяжелое бремя, – шуты, конечно, представляли собою некоторого рода развлечение; их всюду принимали и они всюду являлись желанными гостями. В особенности, женщины любили слушать шутов. Но, действительно, жизнь в замках была очень скучна и однообразна. Представьте себе один из этих громадных мрачных замков, которыми была усеяна почти вся Западная Европа; эти замки были окружены глубокими рвами, через которые проходили по подъемным мостам, высокие стены с массивными воротами, возвышались вокруг всего здания, зубчатые башни замка виднелись еще издали, а под зданием находились ужасные подземелья. Конечно, жизнь за этими стенами казалась очень скучною и монотонною. Еще владелец замка имел кое-какие развлечения; он был занят охотой и войной: охранял свои владения, делал набеги на соседей или сам отражал их набеги; творил у себя в замке суд и расправу; но что было делать его жене? В то время еще турниры не вошли в обычай и развлечений не было никаких. Ей ничего не предстояло иного, как только взобраться на вершину башни и смотреть оттуда па окрестности, но в то время и окрестности не представляли ничего особенного; все было так тихо и монотонно: горы и леса, реки и долины. Еще не было трубадуров, которые так хорошо умели воспевать крестовые походы; не являлось красивого рыцаря, который скакал бы во всю прыть, по направленно к замку, прильнув к шее лошади. Конечно, при таком отсутствии развлечений, шут положительно являлся кладом; он умел и плясать, и скакать, выделывая такие уморительные прыжки: он пел песни смешные и забавные, играл на волынке или на флейте, знал столько загадок, поговорок, прибауток; рассказывал такие интересные сказки и побасенки; он один был причиною тому, что в этих громадных скучных залах замка раздавался веселый непринужденный смех. Шут всегда занимал более высокое место чем собака, обезьяна или орлик, которых благородные дамы кормили из своих рук, и которые служили им также развлечением.

Рис. 2. Шут (по рисунку Гольциуса)

Большей частью, такой шут походил на Эзопа, как им его изобразил Плануд. Чем более он был безобразен и уродлив, тем большим успехом он пользовался; и чем более хозяева замка ласкали и баловали такого шута, тем более его ненавидели пажи и прислуга; но за то и шуты хорошо умели мстить за себя, выбирая и пажей и прислугу мишенью для своих шуток и острот. Если какой-нибудь шут недостаточно хорошо знал свое ремесло, то ему давали учителя, который обязан был его усовершенствовать в этом искусстве. «Шут, живущий в знатном доме, – говорит Жакоб в своем «Рассуждении о шутах французских королей», воспитывался с таким же старанием, с таким же трудом и такими же издержками, как и ученый осел… К нему приставлялся наставник… Он должен был заучивать прыжки, поговорки, прибаутки, песенки. Часто случалось, что если он дурно приготовлял свой урок, то его стегали ремнем и затем отправляли обедать на кухню, вместе с поварятами.

Taкиe шуты часто принадлежали к одному семейству, так как их ремесло переходило по наследству от отца к сыну; были даже целые династии шутов. Библиофил Жакоб, упоминая о Гильоме Бушэ, приводит при этом очень интересные подробности, Здесь речь идет об одном идиоте, появившемся на свет Божий.

«Этот слуга происходил из такого рода и из такой семьи, где все отличались глупостью и веселостью; кроме того, все те, которые рождались в этой семье, откуда происходил этот слуга, отличались также глупостью и оставались такими на всю жизнь; вся знать брала себе шутов из этой семьи, так что ее глава получал большие деньги. Подобное преимущество, конечно, унижает человеческое достоинство.

Рис. 3. «Похвала Глупости», из книги Эразма Роттердамского (Рис. Гольбейна).

Некоторые из этих шутов были, однако, люди с сердцем. Под их плащом шута билось действительно прекрасное сердце; это же сердце точно так же, как и сердце их повелителей, разрывалось на части от страданий. Трибулэ, которого изобразил Виктор Гюго в своей пьесе «Король забавляется», вовсе не похож на настоящего Трибулэ, как это мы докажем в следующей главе; но он может сойти за бессмертный тип тех шутов, которых, вероятно, было достаточно и которые, под тяготением всеобщего презрения или терзаемые какою либо печалью, должны смеяться по обязанности в то время, как их глаза, готовы были наполниться слезами, или когда их душа была исполнена негодования и отвращения!

Однако, шуты появлялись не только в замках знатных вельмож, но даже попадали во дворцы коронованных особ; здесь-то, быть может, появлялись наиболее замечательные шуты; но что еще более удивительно, что подобные шуты встречались и в монастырях; некоторые духовные лица любили развлекаться выходками шутов и скоморохов. Об этом факте упоминается в документах, собранных в XVIII столетии одним немецким юрисконсультом Гейнеке и бенедиктинцем Мартэном. Гейнеке упоминает об одном запрещении 789 года, в силу которого, духовным лицам не дозволялось держать шутов, охотничьих собак, соколов и стремянных. Однако, не смотря на все эти запрещения, шутовство и скоморошество не прекращалось.

Рис. 4. «Шут», из коллекции Геннена.

Доказательством этому может служить «Празднество Глупцов», которое продолжалось до XVI столетия. Ученый дю-Тильо в одном из своих сочинений, изданном в Лозанне, в 1741 году и озаглавленном «Мемуары, которые могут служить для истории «Празднеств Глупцов» которые справлялись при многих Церквах» и, дает интересные подробности относительно этого странного обычая.

По дю-Тильо, празднество глупцов берет свое начало от Сатурналий, которые праздновались в Риме: во время этого празднества слуги надевали одежды своих господ и садились вместе с ними за стол, в воспоминание о золотом веке, когда все были равны. Когда язычники приняли христианство, то им было очень трудно отвыкнуть от этих празднеств, исполненных такого неподражаемого веселья. Епископы, для облегчения перехода из одной религия в другую, допустили в новой церкви такого рода празднества, во время которых причетники открыто совершали богослужение, как в древних сатурналиях, слуги садились за стол вместе со своими господами. Однако, подобное веселье скоро перешло границы приличия, так что духовные власти вскоре же и запретили подобные празднества. Св. Августин в своей проповеди «De Tempore» начале V столетия и Толедский Собор в 633 г. также запретили эти празднества, по это не имело ycпехa, потому что они все еще продолжались в течение нескольких веков. Праздник глупцов обыкновенно справлялся на святках и в особенности в день Нового Года. В кафедральных соборах, в день назначенный для этого праздника, причт выбирал из своей среды епископа Глупцов и посвящение его в этот сан сопровождалось целым рядом шутовских обрядов. Когда посвящение было совершено, то епископ Глупцов совершал богослужение с митрою на голове с посохом и епископским крестом в руках. В церквах, которые находились в прямой зависимости от папского престола, избирался не епископ Глупцов, а папа Глупцов; в монастырях избирался аббат или аббатиса. Замечательно то обстоятельство, что все эти папы, епископы и аббатисы дураков, пользовались своим недолгим, пребыванием в сане, и выбивали в свою честь медали и жетоны и даже чеканили (из олова или другого сплава) шутовскую монету со своими изображениями. Новоизбранного епископа, папу пли аббата, окружала целая толпа мелких причетников, переодетых в женские платья, в масках с гудками и волынками в руках. Вся эта толпа пела неприличные песни, кричала во все горло, ела колбасу и сосиски, словом, эти люди вели себя, как помешанные: они играли в кости, в карты, гоняли по всей церкви чад от кадильниц, в которые вместо ладана были положены обрезки старых подошв.

Рис. 5. Свинцовый жетон Патриарха невинных

Этот праздник заканчивался катаньем в навозных телегах по всему городу, причем клирики потешались тем, что бросали горстями навоз в прохожих.

В некоторых епархиях, в особенности в Рейнской, многие епископы принимали участие в особого рода увеселениях, которые назывались, как и во время Горация «Декабрьской свободой». Этот факт хотя и кажется уже слишком странным, но тем не менее, он подтверждается многими документами, собранными дю-Тильо в его мемуарах.

Однако, не следует думать, что этот праздник глупцов одобрялся только наиболее молодыми и наименее серьезными духовными лицами. Один ученый, по словам Герзона[17], даже поддерживал такого рода мнение, что подобная церемония была так же приятна Богу, как и празднование Благовещения Пресвятой Девы.

В некоторых местностях праздник глупцов соединялся с праздником ослов или с разными другими увеселениями; это доказывало, что в средние века, церковь не всегда предавала шутовство анафеме. К празднику глупцов присоединялся тоже еще и праздник ветвей, состоявший в том, что причетники целой процессией отправлялись 1-го мая в лес епископа. На обратном пути они шумели и кричали, заставлял одних прохожих прыгать через помело, а других танцевать и петь. Такая балагурная церемония продолжалась от 28 го апреля по 1-е мая. В промежутках между службами каноники играли в кегли, под сводами церкви или давали там представления и концерты.

Но еще было хуже того, когда один каноник, по имени Бутейль, который около 1270 г. установил особого рода службу, называемую «obit»[18]; он ставил на клирос пять бутылок вина для певчих, принимавших участие в этой службе. С тех пор, во время этого празднества певчие постоянно напивались допьяна. Во время питья вина певчие пекли еще особого рода пирожки, которые назывались мордобойки (casseinuseaux); их называли так потому, что тот, кто подавал такие пирожки, грубо бросал их в лицо другим.

Как уже было сказано выше, праздник глупцов справлялся и в монастырях, как в мужских, так и в женских и это продолжалось до XVII столетия. В одном из писем, адресованном на имя Петра Гассенди в 1645 году, один старый монах, по имени Матюрэн де Нёри[19], жалуется на те неприличные церемонии, которыми сопровождалось празднование глупцов или невинных во многих монастырях Прованса

Мирская братия, которую называли также "капустниками" (соnре-choux), потому что они занимались домашними и огородными работами, а во время празднества глупцов занимали места монахов в церкви. Они надевали навыворот разорванные ризы, держали в руках священные книги вверх ногами, делая вид, что их читают, надевая при этом очки с вынутыми стеклами, а вместо них вставляли апельсиновые корки, дули в кадильницы, наполненные золою и осыпали ею друг друга. Словом, творили всякого рода безобразия.

Дю-Тильо упоминает еще о мемуарах Антония Лансело, члена Академии надписей (1675–1740), относительно древнего празднества глупцов в Вивиэрской епархии. Во время этого празднества происходить сначала выбор аббата духовенства, которого назначал низший клир (молодые каноники и клир). Затем служили молебен, после этого происходила процессия, которая повторялась в течение всех восьми дней празднества.

Рис. 6. Жетон «папы глупцов»

Епископ Глупцов появлялся в день св. Стефана. Он пользовался своим званием только в следующие дни: в день св. Стефана, в день св. Иоанна и в день св. Иннокентия. Он облачался в одеяние епископа и благословлял народ!».

Конечно, серьезные люди хорошо понимали, что подобные церемонии только развращали нравы и потому старались всеми силами воспрепятствовать подобным процессиям и празднествам.

Соборы, папы и епископы рассылали запрещения и предавали анафеме непослушных.

Морис де Сюлли, епископ Парижский, в конце XII века и Одон де Сюлли, в начале XIII столетия, строго запрещали подобные церемонии, но все эти заботы епископов были совершенно напрасны; народ вышел из повиновения и продолжал справлять праздник глупцов со всеми сопровождавшими его неприличными церемониями; так это продолжалось более 250 лет. В 1444 году богословский факультет в Париже, по словам Мэзерея[20], написал, по просьбе епископов, письмо ко всем прелатам и ко всем епископам. чтобы прекратить все увеселения подобного рода. В 1435 г. декретом Базельского собора запрещались не только празднества глупцов, по даже и маскарады, а те духовные лица, которые допускали в своих епархиях подобные увеселения, отрешались на три месяца от должности. Словом, на каждом соборе, которые следовали один за другим, в ХV и в XVI столетиях, постоянно издавались декреты, запрещающие все церемонии, подобные празднеству глупцов.

Светские власти присоединились к духовным и также всеми силами старались искоренить все неприличные процессии и торжества. Так в 1552 году Дижонский парламент издал циркуляр, в котором строго запрещалось переодеванье мужчин в женские платья, ношение масок, а также и все неприличные церемонии; послушникам же угрожало строгое наказание: их отдавали под суд, как преступников. Этот циркуляр был прочитан всенародно и затем несколько сот его экземпляров были расклеены на дверях приходских церквей и на углах улиц.

Рис. 7. «Похвала Глупости», из книги Эразма Роттердамского (Рис. Гольбейна)

Соединенными силами духовных и светских властей удалось, наконец, совершенно искоренить обычай праздника глупцов и тому подобных церемонии. Однако, шутовства нельзя было искоренить совершенно; многие протестантские пасторы позволяли себе говорить такие проповеди, которые возбуждали в публике смех. Вообще, пасторы любили жестикулировать, повышать и понижать голос, что выходило у них нисколько театрально. Часто эти пасторы для объяснения догматов религии делали такие странные сравнения, что невольно приводили слушателей в сильное недоумение. Правда, некоторые из этих проповедников делали это не из шутовства, но совершенно по неведению, вовсе не имея и в мыслях, что их странные сравнения могут вызвать улыбку на устах их слушателей; но также были и такие проповедники, которые умышленно присоединяли шутовство к своим проповедям. М. А. Канель в одной из своих книг озаглавленной: «Исторические исследования относительно шутов французских королей», приводить массу интересных документов, по поводу подобных проповедников; из них особенно замечательны были: Мишель Мено и Оливье Майяр. Первый из них был из ордена кордельеров; он родился около 1450 г. и умер в Париже в 1518 или 1519 году. Ею прознали Лангдор (золотой язык).

Оливье Майяр родился в Бретани в 1440 году, умер в 1503 г. и был проповедником при дворе Людовика XI. Однажды, Майяр говоря проповедь на сюжет о состоянии душ в чистилище, между прочим, сказал: «Когда эти души слышать, что за их упокой опускают деньги, который издают звук: динъ! динь! динь! – они начинают радоваться и смеются: ха! ха! ха! хи! хи! хи!»

Мишель Мено, делая в своей проповеди выговор женщинам, что их сборы в церковь бывают уже слишком продолжительны, между прочим говорил: «Скорее можно очистить от навоза конюшню, в которой стояло сорок четыре лошади, чем женщина окончит свой туалет.»

Рис. 8. Лепное изображение в церкви св. Маллона в Корнваллисе

Наконец еще Жан Раулэн – он родился в 1443 году и умер в 1514 г. Под конец своей жизни он удалился в 1497 в аббатство Клюни. Он был современником Мено и Майяра и также потешал своих слушателей, рассказывая им об одной вдове, которая хотела выйти замуж за своего слугу и которую священник ее прихода послал спросить совета у колоколов. До свадьбы вдова слышала, как колокола ей говорили: «Возьми твоего слугу, возьми твоею слугу!» А после свадьбы тe же колокола ей говорили «Не бери твоего слугу, не бери!»

Здесь кстати упомянем еще о том, что многочисленные изображения фигур глупцов встречаются как на наружных, так и на внутренних стенах многих соборов. Так в деревне Шампо, находящейся в двенадцати километрах к северо-востоку от Мелуна, в тамошней церкви находится множество изображений крайне странных и между прочим три головы шутов в остроконечных колпаках и с погремушками. Здание этой церкви относится к XII столетию. Точно также в одной из парижских церквей, построенной в XV веке, мы видим резные украшения, изображающие епископа с шутовским жезлом в руке и монаха в колпаке с ослиными ушами и также с шутовским жезлом в руке.

Рис. 9. Придворные шуты (Резное изображение на дереве в церкви св. Левана в Корнваллисе)

Можно безошибочно сказать, что между всеми этими шутами очень мало разницы: все они похожи друг на друга, как те, которые ютились в монастырях пли которые жили в замках у вельмож или наконец те, которые, как вольные птицы, бегали по дорогам в самых странных костюмах и смешили народ; они зарабатывали себе хлеб, переходя из одного города в другой, появляясь на рынках и ярмарках, или же стараясь подстеречь какого-нибудь принца или знатного вельможу, чтобы потешить его своими выходками и шутками и за это получить или приглашение на ночлег, или немного денег, чтобы иметь возможность продолжать свой путь. Иногда эти шуты путешествовали целыми партиями в сопровождении музыкантов, которые играли на различных инструментах, пели, рассказывали сказки, тогда как сами шуты выделывали разные фокусы, кривлялись, затевали различный игры и всячески старались потешать народ. Иногда они показывали обезьян, собак и других дрессированных животных; часто эти шуты, собираясь труппами, разыгрывали целые сцены; то они представляли ссору женщин, то изображали пьяных, а иногда давали и драматические пьесы. Так, Жаль в своем «Критическом словаре биографии и истории упоминает о некоторых из этих бродячих шутов, которые часто давали представления в присутствии коронованных лиц, как например, Карла VI и королевы Анны Бретанской.

Рис. 10. Шутовской герб (по рис. Генриха Гоудиуса)

Конечно, эти бродячие шуты носили самые разнообразные костюмы, которые, только за исключением некоторых общих атрибутов, мало отличали их от обыкновенных людей; правда они одевались в самые пестрые лохмотья, как обыкновенно одеваются уличные фигляры. Что же касается до тех шутов, которые состояли при особе или коронованного лица, или какого-нибудь вельможи, то для них шили особый «костюм шута» всегда почти одинаковый, хотя тут и была некоторая разница в деталях. В одной небольшой поэме XV века, где каждое сословие выражает свое желание, то и шут, между прочим, говорит: «Я желаю прежде всего такие вещи, которые мне грезятся и день, и ночь: во-первых, я хочу иметь хороший жезл и колпак с большими ушами и такими побрякушками, которые гремели бы на славу; я забуду о всякой тоске и печалях, а буду танцевать на полу и в кустарниках, и у меня будет такой хороший аппетит. что я стану опустошать котлы и бутылки и за все это получу последнее сокровище – саван».

Отличительный атрибут каждого шута – это был его шутовской жезл (marmotte); это было нечто в роде жезла с головою в пестром полосатом колпаке с бубенчиками.

Слово «мармот» – это сокращенное от Mapии. Кроме того, на голове шута всегда был надет остроконечный колпак с бубенчиками и с длинными ушами; именно этот колпак и составлял характерное отличие шута.

Рис. 11. Одежда шута. Башмаки с бубенчиками

На одной из старинных гравюр, взятой из одного немецкого сочинения, под заглавием “Schelmenzunft” (сонмищe шутов), изданной в 1572 году, изображен шут в колпаке, остроконечности которого загнуты одна на правый бок а, другая на левый; на шее у этого шута привешено нечто в роде салфетки, из которой он вынимает маленьких шутов; у этих последних или только одна голова или один бюст; большой шут сеет их по деревне; такие зародыши шутов должны вырасти и потом узнают друг друга, как и самого сеятеля, по знаменитому колпаку, с тою только разницею, что у маленьких – остроконечности стоят прямо наподобие ослиных ушей.

Рис. 12. Сеятель глупцов

Что же касается самого костюма шута, то он состоял из жакетки, вырезанной острыми углами; на эту жакетку надевалась деревянная золоченная шпага, а иногда и раздутый свиной пузырь, наполненный сушеным горохом; такой пузырь привязывался к небольшой палочке. Это именно и есть те подарки, которые Панург преподнес Трибулэ, как это рассказывается в III книге, гл. XLV «Пантагрюэля». Панург, по своем прибытии, дал ему свиной пузырь, который очень громко бренчал, потому что был наполнен сухим горохом, затем вызолоченный кусок дерева, потом черепаховый ягдташ и наконец бутылку хорошего бретонского вина в ивовой плетенке и четверик яблок. Трибулэ опоясался шпагою, надел ягдташ, взял в руки пузырь, съел часть яблок и выпил всё вино.

Рис. 13. Шут в парадном дурацком костюме

Панург с любопытством посматривал на него и сказал: «Мне еще никогда не доводилось видеть шута и вряд ли удастся видеть такого, который не пил бы вина большими глотками и с особыми удовольствием. Следовательно, употребление вина также составляло необходимую принадлежность шутов.

Кроме того костюмы шутов имели и свои определенные цвета, а именно: смесь желтого с зеленым. Эти оба цвета в средние века не пользовались хорошей славой. На банкрота надевали шапку зеленого цвета; на каторжника, отправляемого на галеры, надевали колпак зеленого цвета. Желтый цвет, в средние века, считался символом бесчестия, презрения и низости. Так, например, палач клеймил дом осужденного, совершившего преступление или оскорбление величества, печатью желтого цвета. Затем в 1254 г. Арльский собор постановил, что жиды должны отличаться каким-нибудь внешним знаком от христиан; тогда Людовик Святой издал указ, чтобы они носили на животе лоскут материи желтого цвета.

Шуты также стали носить костюмы желтого и зеленого цветов; это продолжалось до XVII столетия. М. А. Шеруэль рассказывает в своей «Истории монархической администрации во Франции», что 9-го января 1614 года некто Верто, казначей в Шалоне, был увезен ночью четырьмя всадниками, принадлежавшими к дому герцога Неверскаго и был отправлен в Кассин, принадлежавший герцогу; там, за то что Верто донёс о совершенном упомянутым герцогом злоупотреблении властью (он был губернатором Шампани), несчастного одели дураком, посадили на осла и возили по Кaccину и его окрестностям. Г-н де-Верто в своем прошении королю описывает, что это был за дурацкий костюм, в который его нарядили:

«Начальствующий в Кассиие сказал, что получил приказание от герцога надеть на вас то платье, которое он нам показал и которое состояло из саржевых полос наполовину желтого и зеленого цветов; зеленые полосы были обшиты желтыми позументами, а желтые полосы – зелеными. Между полосами была вшита желтая и зеленая тафта, как и между позументами. Один чулок был из зеленой саржи, а другой из желтой; затем колпак был также наполовину желтого и наполовину зеленого цвета и с длинными ушами…»

Рис. 14. Шут, везущий Силена.

(Из коллекции Эстергизи в Пемсте. Набросок Альберта Дюрера)

Иногда весь костюм шута делали из материи красного цвета или же его делали из сочетания трех цветов: красного, зеленого к желтого, но это уже являлось только исключением. Но желтый и зеленый цвета постоянно встречались в одежде шутов и могли действительно назваться цветами глупости.

Следовательно, жезл, остроконечный колпак с ослиными ушами и бубенчиками, красная пли желтая жакетка составляли, как бы ливрею для шута и не только для домашних шутов, но также и придворных и городских шутов, народных и даже для целых ассоциаций шутов, о которых мы будем говорить ниже.

Глава III. Придворные шуты

Придворные шуты в древности. – Официальные шуты во Франции. – Сеньи Иоган – Иоган Арсемалль – Миттон. – Тэвенин де-Сен Лежэ. – Большой Иоган. – Гэнселэн-Нон. – Видьон. – Шуты Карла VII, Людовика XI и Карла VIII.

Шуты встречались, и в замках вельмож, и у епископов в их дворцах; тем более короли и королевы, принцы и принцессы также держали при себе шутов, так как это было в большой моде в то время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Фуртьер жил в XVII в. (1628– 1688); он составил словарь, после издания которого лишился звания академика. Этого ученого обвинили в том, что он воспользовался трудами членов академии и издал словарь только под своим именем. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных, все примечания авторские).

Вернуться

2

Менаж был современником Фуртьера.

Вернуться

3

Сомоз. Комментарии на книгу Тертюльена. озаглавленную «De Pallio» стр 298. Сомоз так же. как и Казобон считались первыми учеными XVII века; хотя оба они были протестантского вероисповедования, но это нисколько не мешало католическим государям приглашать их к своим дворам.

Вернуться

4

Жерар Жан Воссиус, был родом немец и также современником Менажа и Фуртьера. Он оставил много сочинений: его сын Исаак Воссиус также считался известным ученым и даже несколько затмил славу своего отца.

Вернуться

5

См. Литтрэ «Dictionnaire de la langue française» слово Bouffer, т. I, стр. 385, 1-ый столбец.

Вернуться

6

Иногда Эразма называли Вольтером XVI века Действительно, это был один из самых ученых и самых умных людей своего времени, одним из выдающихся писателей той эпохи. Лев X, Генрих VIII, Франциск I и Карл V старались наперебой привлечь его к своим дворам; но он отказывался от самых блестящих предложений, желая сохранить совершенно независимое положение; он объездил большую часть Европы и наконец поселился у своего друга Мартина Фробена, известного типографщика в Базеле.

Вернуться

7

Он исполнял особый род пляски. называемый cordах, изображая при этом движения пьяного раба.

Вернуться

8

Гиппократ, отец медицины, довел свое искусство до того, что сам прожил сто лет (460–360). Ему принадлежит метод наблюдения в медицинской науке.

Вернуться

9

Пантагрюэль, кн. III, г. XXXVII.

Вернуться

10

Парасит (от греч. букв. «нахлебник») персонаж в антич. комедии, добровольный прислужник при молодом человеке или богатом воине, отличающийся неумеренным аппетитом и выполняющий поручения своего хозяина.

Вернуться

11

Лукан проповедовал всеобщий скептицизм в своих сочинениях, исполненных остроумия и юмора, старался побороть пороки своих современников.

Вернуться

12

Манефон был греческий жрец, живший за 200 лет до P. X. В царствование Птоломея Филадельфа; он написал на греческом языке «Всеобщую Историю Египта», из которой сохранялись некоторые отрывки в греческих летописях.

Вернуться

13

Дионисий, книга VII, глава LXXII. изд. Рeйнска. Дионисий родился в Галикарнасе и ездил в Рим во время царствования Августа. Его книга известна под заглавием «Римские древности», где он рассказывает историю Рима от его основания до 266 года до P. X.

Вернуться

14

Плутарх Жизнь Суллы, перевод Пьерона. т. II. стр. 397.

Вернуться

15

Фригия (греч. Φρυγία, лат. Phrygia, тур. Frigya) – внутренняя историческая область на западе Малой Азии и могущественное царство, являвшееся первой из известных грекам «паназиатских» держав.

Вернуться

16

Однако, софист Гимериус, который писал много раньше Плануда, подтверждает, что Эзоп был очень безобразен; Плутарх в своем «Банкете семи мудрецов» уверяет нас, что Эзоп «был заика». Тут Солон говорит ему: «Ты очень искусен в подслушивании ворон и соек, но ты но слышишь своего собственного голоса».

Вернуться

17

Жан Герзон (1363–1420) это одно из самых замечательных лиц XV века. Он был ректором Парижского университета и не переставал восставать против кровавого соперничества двух партий: Орлеанской и Бургундской. Он написал свой знаменитый устав, но которому хотел ввести коренные реформы в администрации королевства: на соборах Базельском и Констанцском он ревностно защищал учение церкви, боролся против сектантов и восставал против распущенности духовных лиц. С 1417 года он удалился в уединение и окончил жизнь в одном из монастырей в Лионе.

Вернуться

18

Слово «obit» означает в католической религии заупокойную обедню, которую ежегодно служат по умершим.

Вернуться

19

Матюрэн де Нёри из Шилона, старый монах, бывший наставником у детей Франсуа Бошара де Шампиньи, губернатора Прованса, к которому и определил его Петр Гассэнди в 1643 г. Петр Гассэнди был известный ученый, наставник Мольера; он ввел было в моду философию Эпикура, к которой питал сильное пристрастие.

Вернуться

20

Мэзерэй родился в 1610 году, умер в 1683 г. Он приобрел известность своей «Историей Франции»; это был объемистый труд в трех томах.

Вернуться