# Точно как на небесах

Джулия Куин

Чем могут заняться благонравная светская девица и лучший друг ее старшего брата?
Пережить худший концерт в истории Англии? Да.
Разделить пополам шоколадный торт? Да.
Влюбиться друг в друга? Ни за что!
Нет, Гонория Смайт-Смит вовсе не мечтает о Маркусе. И конечно же, Маркус Холройд думать не думает о Гонории. Разве это любовь?
Это – страстная любовь. Неистовая любовь. Потрясающая любовь!

> Печатается с разрешения автора и литературных агентств Rowland & Axelrod Agency и Andrew Nurnberg.

> Точно как на небесах: роман / Джулия Куин;

> © Julie Cotler Pottinger, 2011

> © Перевод. И.А. Франк-Каменецкая, 2012

> © Издание на русском языке AST Publishers, 2012

## Пролог

В сущности, Маркус Холройд всегда был одинок.

В четыре года он лишился матери, но это печальное событие на удивление мало затронуло его жизнь. Графиня Чаттерис следовала примеру своей матушки и растила сына так, как растили ее саму, то есть – издалека. Впрочем, она отнеслась к делу со всей возможной ответственностью и весьма гордилась собой, приложив массу усилий и отыскав наследнику мужа самую лучшую няню. Мисс Пимм давным-давно перешагнула пятидесятилетний рубеж и успела выпестовать двух будущих герцогов и виконта, а посему леди Чаттерис передала ей младенца с рук на руки, предупредила, что граф не переносит землянику и, очевидно, от ребенка следует ожидать того же, и со спокойной душой упорхнула в Лондон – вкушать удовольствия светского сезона.

Маркус виделся с матерью от случая к случаю, и таких случаев к моменту ее кончины набралось ровно семь.

Лорд Чаттерис в отличие от супруги испытывал некоторую тягу к деревенской жизни и относительно часто наведывался в Фензмор – обширное поместье на севере графства Кембриджшир с величественным господским домом немыслимых пропорций в готическом стиле эпохи Тюдоров – родовое гнездо многих поколений Холройдов. Однако он тоже следовал примеру своего батюшки и растил сына так, как растили его самого, то есть позаботился о том, чтобы ребенка с трех лет приучали к верховой езде, и отложил всякое общение с ним до тех времен, когда мальчик будет в состоянии поддерживать более или менее осмысленную беседу.

Овдовев и вовсе не горя желанием повторно жениться, отец принужден был обратить на единственного наследника пристальное внимание. Приглядевшись, он нашел своего отпрыска вполне сообразительным, великолепно физически развитым и обладающим удовлетворительной наружностью. Но главное – ребенок отличался завидным, прямо-таки богатырским здоровьем. Полное отсутствие каких-либо признаков, указывавших на то, что Маркус может ни с того ни с сего взять да и покинуть этот мир, избавило графа от необходимости по второму кругу подвергать себя сомнительным радостям подбора и – тем паче! – обретения новой спутницы жизни. Он предпочел не распылять силы и средства, а вложить их в сына.

У Маркуса были отменные преподаватели. Его обучали всему, что должен знать и уметь подрастающий джентльмен. Он знал названия всех видов местной флоры и фауны. Ездил верхом так, словно родился в седле. Владел шпагой и стрелковым оружием если не блестяще, то по крайней мере очень и очень неплохо. Решал длинные, запутанные арифметические задачи без единой помарки. Бегло читал тексты на латыни и греческом.

Таков был примерный список его достижений к двенадцати годам.

Именно тогда отец, кажется, пришел к выводу, что сын созрел для более или менее осмысленных бесед. И тотчас (надо же, какое совпадение!) принял решение перейти к следующей образовательной ступени, то есть – отправить Маркуса из Фензмора в Итон, где все Холройды из поколения в поколение начинали приобщаться к фундаментальным наукам. Расставание с домом неожиданно обернулось самой большой удачей в жизни мальчика. Потому как до отъезда в колледж у Маркуса Холройда, будущего графа Чаттериса, не было друзей. Или хотя бы приятелей.

Ни одного. В Северном Кембриджшире не нашлось подходящих детей. Из аристократических фамилий в здешних пределах обитали еще только Крауленды, однако их потомство составляли исключительно девочки. В семействе другого соседа – сквайра, – менее родовитом, хотя вполне почтенном, имелись сыновья. Но они совершенно не подходили по возрасту. Крестьяне и лавочники, разумеется, в расчет не принимались, и лорд Чаттерис попросту нанял дополнительных учителей. Если ребенок постоянно занят, ему некогда чувствовать себя одиноким. К тому же граф и мысли не допускал, что его наследник может захотеть носиться по окрестным полям с шумной оравой малолетних простолюдинов.

Возможно, Маркус в этом вопросе придерживался несколько иной точки зрения. Но его светлость не удосужился поинтересоваться мнением сына. Они виделись один раз в день перед вечерней трапезой. Встреча длилась не больше десяти минут, затем Маркус поднимался в детскую, а граф отправлялся в обеденный зал. Вот и все.

Оглядываясь назад, Маркус часто думал о том, каким чудом его жизнь в Итоне не превратилась в сущий кошмар. Ведь он понятия не имел, как общаться со сверстниками. В первый день, когда все остальные мальчики бегали и резвились наподобие «дичайших дикарей» (так их охарактеризовал сопровождавший его в поездке камердинер отца), Маркус стоял в стороне, изо всех сил делая вид, что ему нравится стоять на отшибе и вовсе не интересно смотреть на однокашников.

Он не знал, как себя вести. Не знал, что сказать.

А Дэниел Смайт-Смит знал.

У Дэниела Смайт-Смита, наследника графа Уинстеда, было пять родных сестер и три с лишним десятка кузенов и кузин. С таким опытом он легко и свободно освоился в новой обстановке и через несколько часов стал общепризнанным королем младших воспитанников Итона. Улыбчивый, уверенный в себе, открытый и энергичный – он со всеми находил общий язык и был прирожденным лидером, способным мгновенно принимать решения как в серьезных делах, так и во всякого рода шалостях. Именно он оказался непосредственным соседом Маркуса по дормиторию[1]*.

Вскоре они стали наилучшими друзьями, и после первого учебного полугодия Маркус с радостью принял приглашение погостить у Дэниела. Семейство Смайт-Смит проживало в поместье Уиппл-Хилл неподалеку от Виндзора, что позволяло Дэниелу часто навещать родных. Тогда как Маркус… Нет, конечно, Северный Кембриджшир не Шотландия, но тоже не ближний свет – туда меньше, чем за день, не доберешься. Вдобавок лорд Чаттерис в школьные годы никогда не приезжал домой на зимние каникулы и не усматривал никаких причин к тому, чтобы его сын поступал противоположным образом.

Поэтому когда приблизились следующие каникулы и Дэниел вновь пригласил Маркуса, он опять согласился.

А потом еще раз.

И еще.

В результате получилось, что Маркус проводил куда больше времени со Смайт-Смитами, чем со своей семьей. Правда, его семья состояла всего из одного человека, и все же, если подумать (а Маркус думал об этом довольно часто), он общался с каждым отдельно взятым представителем гостеприимного семейства друга больше, чем с собственным отцом.

Даже с Гонорией.

Гонория была самой младшей сестрой Дэниела, и от предпоследней ее отделяли добрые пять лет. Она, так сказать, замыкала семью. И вероятно, появилась на свет благодаря счастливой случайности, ознаменовавшей завершение впечатляющих успехов леди Уинстед на ниве деторождения.

Однако пять лет – дистанция огромного размера. Особенно если человеку всего шесть. Именно столько было Гонории, когда Маркус познакомился с ней. К тому времени три старшие сестрицы то ли уже успели обзавестись мужьями, то ли вот-вот собирались замуж (он точно не помнил), а четвертая, одиннадцатилетняя Шарлотта, попросту не желала иметь дела со всякой «мелюзгой». Дэниел тоже. Но очевидно, разлука усиливает любовь, потому что стоило ему приехать из школы домой, и он незамедлительно превращался в объект преследования: Гонория, как щенок, ходила за ним по пятам.

Так было и в то утро, когда мальчики отправились на озеро.

– Не встречайся с ней глазами, – предупредил Дэниел, ускоряя шаг. – Если она поймет, что ее заметили, – все пропало.

Не оборачиваясь, они сосредоточенно шли своей дорогой. Им хотелось спокойно порыбачить. В прошлый раз Гонория увязалась за ними и выпустила всех червяков.

– Дэниел! – окликнула она.

– Не обращай внимания, – пробормотал Дэниел.

– Дэниел!!! – крик перерос в отчаянный вопль. Дэниел вздрогнул.

– Скорее. Если мы успеем добраться до леса, она нас не найдет.

– Она знает, где озеро, – справедливости ради напомнил Маркус.

– Да, но…

– Дэниел!!!

– …ей известно, что с нее голову снимут, если она в одиночку войдет в лес. Даже у нее хватит мозгов не доводить маму до белого каления.

– Дэн… – она оборвала себя на полуслове. А потом невыносимо жалобным голосом позвала: – Маркус?

Маркус не выдержал и обернулся.

– Не-е-ет! – простонал Дэниел.

– Маркус! – Гонория радостно пискнула, вприпрыжку устремилась за ними и, чуть обогнав, остановилась. – Что вы собираетесь делать?

– Мы собираемся на рыбалку, – прорычал Дэниел. – И не собираемся брать тебя с собой.

– Но мне нравится ловить рыбу.

– Мне тоже. Без тебя.

Ее лицо сморщилось.

– Не плачь, – быстро отреагировал Маркус. Дэниел нисколько не смягчился:

– Она притворяется.

– Только не плачь, – повторил Маркус, и впрямь считая это ужасно важным.

– Не буду, – согласилась она, взмахнув ресницами, – если вы разрешите мне пойти с вами.

Мыслимое ли дело в шесть лет уметь вот так управляться со своими ресницами? Хотя, быть может, Маркус переоценил ее мастерство, потому что мгновение спустя она захныкала и принялась тереть глаза.

– Теперь в чем дело? – поинтересовался Дэниел.

– Мне что-то попало в глаз.

– Вероятно, муха, – съехидничал Дэниел.

Гонория взвизгнула.

– Зря ты это сказал, – заметил Маркус.

– Уберите ее! Уберите! Уберите! – верещала она.

– Ладно, угомонись, – прикрикнул Дэниел. – Ничего страшного.

Но она продолжала истошно вопить, шлепая себя по щекам. В конце концов Маркус схватил маленькие ручонки и прижал их к ее вискам, не давая ей мотать головой.

– Гонория, – строго произнес он. – Гонория! Она моргнула, всхлипнула и затихла.

– Мухи нет, – сообщил он.

– Но…

– Наверное, просто ресница попала в глаз. Рот Гонории сложился в маленькую букву «о».

– Я могу отпустить тебя? Она кивнула.

– Ты не начнешь визжать? Она отрицательно замотала головой. Немного помедлив, Маркус разжал руки и сделал шаг назад.

– Можно мне пойти с вами? – спросила она.

– Нет! – рявкнул Дэниел.

И честно говоря, Маркус вполне разделял его мнение. Ну что за интерес водить компанию с шестилетним ребенком? Тем более – с девчонкой?

– У нас очень много дел, – сказал он, явно проигрывая Дэниелу в свирепости.

– Пожалуйста…

Маркус тяжело вздохнул. Она выглядела до невозможности жалкой. На щеках еще не высохли слезы. Мягкие, абсолютно прямые каштановые волосы, расчесанные на косой пробор и прихваченные сзади заколкой, беспомощно свисали до плеч. А глаза – почти такого же, как у Дэниела, необычного лиловато-синего оттенка – были огромные, заплаканные и…

– Я тебя предупреждал, не встречайся с ней глазами, – напомнил Дэниел.

Маркус снова вздохнул и сдался.

– Ну может быть, в виде исключения.

– Чудесно! – Она подпрыгнула, словно удивленная кошка, и одарила Маркуса горячим, но, к счастью, коротким объятием. – О, Маркус, спасибо! Большое спасибо! Ты самый лучший! Лучший из лучших! – Она прищурилась и метнула пугающе недетский взгляд на брата: – А ты – нет.

Дэниел отплатил ей той же монетой:

– С удовольствием побуду худшим из худших.

– Мне все равно, – заявила она и взяла Маркуса за руку. – Пойдем?

Он взглянул на пальцы, сжимавшие его ладонь. Ему стало неловко, пожалуй, даже неприятно. Странная нервозность стремительно переросла в настоящую панику. Он лихорадочно пытался припомнить, кто и когда в последний раз брал его за руку. Может, няня? Нет, она предпочитала стискивать его запястье. Так ей было удобнее, если верить тому, что она говорила домоправительнице.

Тогда, возможно, отец? Или мать, когда-нибудь очень давно?

Его сердце билось часто-часто, а маленькая ладошка Гонории вдруг стала скользкой. Должно быть, кто-то вспотел. Он, она или оба. Но Маркус не сомневался – дело именно в нем.

Он посмотрел на Гонорию. Она лучезарно улыбнулась ему.

Он выпустил ее руку и смущенно пробормотал:

– Э-э, нам надо спешить, а то стемнеет.

Оба Смайт-Смита с любопытством уставились на него.

– Сейчас всего лишь полдень, – сказал Дэниел. – Сколько времени ты собираешься рыбачить?

– Не знаю, – уклончиво ответил Маркус. – Трудно сказать заранее.

Дэниел покачал головой:

– Отец недавно распорядился выпустить в озеро молодняк. Теперь, чтобы поймать рыбу, достаточно зачерпнуть воду башмаком.

Гонория восторженно ахнула.

Дэниел молниеносно повернулся к ней:

– Даже не думай об этом.

– Но…

– Если мои башмаки окажутся рядом с водой, клянусь – от тебя только мокрое место останется.

Она обиженно надула губы и, опустив глаза, пробурчала:

– Я думала о своих башмаках.

Маркус тихонько прыснул. Гонория немедленно подняла голову и укоризненно взглянула на него, явно заподозрив в предательстве.

– Просто это была бы очень маленькая рыбка, – поспешно объяснил он.

Казалось, такое оправдание ее не удовлетворило.

– Мелкую рыбешку невозможно есть, – продолжил он. – В ней одни кости.

– Пошли, – скомандовал Дэниел.

И они направились в лес, петляя между деревьями и задав двойную работу маленьким ножкам Гонории. Ей пришлось изрядно потрудиться, чтобы не отстать, и тем не менее у нее хватало сил болтать без умолку.

– Вообще-то мне не нравится рыба, – поведала она для начала. – У нее противный запах. И вкус какой-то подозрительный…

И потом, уже на обратном пути:

– …все-таки мне кажется, та, розовенькая, была достаточно крупной. Она подошла бы для еды. Тем, кто любит рыбу, которую я не люблю. Ну, если кто-то действительно любит рыбу…

– Больше никогда не зови ее с нами, – сказал Дэниел Маркусу.

– …которую я не люблю. Но думаю, мама любит рыбу. Не сомневаюсь, ей понравилась бы та розовенькая рыбка…

– Не позову, – заверил Маркус. Конечно, верх невоспитанности осуждать маленькую девочку, но она была невыносимо назойливой.

– …хотя Шарлотте не понравилась бы. Шарлотта ненавидит розовое. Никогда не наденет ничего подобного. Она говорит, что в розовом выглядит худосочной. Правда, я не знаю, что такое «худосочная», но звучит довольно-таки неприятно. Мне лично нравится лавандовая расцветка.

Мальчики хором вздохнули. Они не собирались останавливаться, однако Гонория выскочила вперед и, преградив им путь, с широкой улыбкой оповестила:

– Она подходит к моим глазам.

– Кто? Рыба? – удивился Маркус и заглянул в ведро, которое нес. Там плескались три превосходные крупные форели. Их могло быть больше, если бы Гонория не опрокинула ведро. Она сделала это случайно, но два законных трофея Маркуса преспокойно отправились обратно в озеро.

– Нет. Ты что, совсем меня не слушаешь, да?

Этот момент Маркус запомнил навсегда. Впервые в жизни он столкнулся лицом к лицу с худшим проявлением того, что называется женской логикой, а именно – с возмутительной манерой огорошивать собеседника каверзным вопросом, на который в принципе невозможно ответить правильно.

– К моим глазам подходит лавандовая расцветка, – чрезвычайно авторитетно сообщила Гонория. – Так говорит мой папа.

– Ну значит, так оно и есть, – с облегчением согласился Маркус.

Она намотала на палец прядь волос, но локон распрямился, как только она его отпустила.

– А коричневый цвет подходит к моим волосам, но мне больше нравится лавандовый.

Маркус поставил ведро на землю. Оно было ужасно тяжелым, а ручка резала ладонь.

– Нет уж, – возмутился Дэниел, хватая ведро свободной рукой и возвращая его Маркусу. – Мы идем домой. – Дэниел посмотрел на Гонорию: – Прочь с дороги.

– Почему ты добрый со всеми, кроме меня? – спросила она.

– Потому что ты прилипала! – отрезал он.

Что правда, то правда, но все-таки Маркус сочувствовал Гонории. По крайней мере иногда. Ведь она находилась в положении единственного ребенка среди взрослых, а он отлично знал, каково это. Ей хотелось участвовать в жизни семьи, в играх, развлечениях, вечеринках, словом, во всем том, для чего она, по общему убеждению, была еще слишком мала.

Гонория не стала отвечать оскорблением на оскорбление, но и дорогу не освободила. Некоторое время она молча сверлила брата гневным взглядом. Потом шумно шмыгнула носом.

Маркус пожалел, что не захватил из дома носовой платок.

– Маркус. – Теперь она смотрела только на него, словно ее брата тут и вовсе не было. – Не хочешь ли ты выпить со мной чашечку чая и поиграть?

Дэниел насмешливо фыркнул.

– Я принесу своих лучших кукол, – очень серьезно сказала она.

Боже, что угодно, только не это!

– А еще будут пирожные, – добавила она тоненьким жеманным голоском, вселившим в Маркуса смертельный ужас.

Он бросил панический взгляд на Дэниела, однако помощи не последовало.

– Ты согласен? – требовательно спросила Гонория.

– Нет, – выпалил Маркус.

– Нет? – переспросила она, не сводя с него пристального, немигающего взгляда.

– Не могу. Я занят.

– Чем?

Маркус кашлянул. Дважды.

– Делами.

– Какими делами?

– Разными. – Он чувствовал себя ужасно и попытался сгладить неловкость: – У нас с Дэниелом есть кое-какие планы.

Гонория явно обиделась. У нее задрожала нижняя губа, и на сей раз Маркус точно знал, что это не притворство.

– Мне очень жаль, – добавил он.

Ему страшно не хотелось огорчать ее. Но Боже милостивый, чаепитие! Где это видано, чтобы двенадцатилетний мальчик пожелал принять участие в подобного рода мероприятии.

С куклами.

Маркуса передернуло.

Гонория резко повернулась к брату, и ее лицо покраснело от злости.

– Это ты заставил его отказаться.

– Я не произнес ни слова, – ответил Дэниел.

– Ненавижу тебя, – прошептала Гонория. – Ненавижу вас обоих. – Она внезапно перешла на крик: – Я вас ненавижу! Особенно тебя, Маркус! Я тебя по-настоящему ненавижу!

После этого она со всех ног побежала к дому. А поскольку ножки у нее были худые и маленькие, то бежала она, откровенно говоря, не очень быстро. Маркус и Дэниел молча стояли и смотрели ей вслед.

Она была уже у самого дома, когда Дэниел кивнул и сказал:

– Она тебя ненавидит. Теперь ты полноправный член семьи.

Так оно и вышло. Он был членом их семьи с той самой минуты и до весны 1821 года, когда все рухнуло. Из-за Дэниела.

## Глава 1

Март 1824 года

Кембридж, Англия

Леди Гонория Смайт-Смит пребывала в отчаянии.

Ей отчаянно надоела плохая погода, отчаянно хотелось замуж и – она с тоской посмотрела на свои загубленные голубые туфли – отчаянно требовалась новая пара обуви.

Усевшись на каменную скамью рядом с заведением, где, судя по вывеске, некий мистер Хиллефорд продавал «табак для взыскательных джентльменов», она прижалась к стене, отчаянно (опять это кошмарное слово!) пытаясь целиком уместиться под навесом. Дождь лил как из ведра. Не капал, не шел, не моросил, а именно лил. Лил немилосердно.

Если бы с небес грянул трубный глас и возвестил о новом всемирном потопе, она бы не сильно удивилась.

Однако трубного гласа пока не было, а вот зловоние было. Гонория терпеть не могла запах сигар, но запах плесени нравился ей еще меньше. А у мистера Хиллефорда с его табаком для джентльменов, не заботившихся о белизне зубов, по фасаду здания стелилась подозрительная черная субстанция, источавшая гнуснейший аромат.

Кем надо быть, чтобы отправиться за приятными покупками и оказаться в столь плачевном положении? Ответ напрашивался сам собой. Из всей компании только Гонория, одна-одинешенька, умудрилась попасть под дождь, в считанные секунды превратившийся в ливень. Остальные благополучно наслаждались теплом и уютом в расположенной на другой стороне улицы галантерейной лавке мисс Пиластер «Тысяча модных мелочей». Там предлагались роскошные товары самого изящного свойства и пахло куда лучше, чем у мистера Хиллефорда.

Там мисс Пиластер продавала духи, сухие лепестки роз и маленькие свечи с ароматом ванили.

А тут мистер Хиллефорд обрастал плесенью.

Гонория вздохнула. Все там, а она тут. Весьма символично.

Она задержалась у витрины с книжными новинками, пообещав подругам присоединиться к ним у мисс Пиластер через минуту, максимум через две. Две минуты обернулись пятью, и в тот момент, когда она собиралась перейти через дорогу, хляби небесные разверзлись, вынудив Гонорию искать убежище в единственной нише на южной стороне главной улицы Кембриджа.

Ливень разошелся вовсю. Дождевые струи, с неимоверной силой обрушиваясь на мостовую, отскакивали от булыжника и взрывались в воздухе бесчисленными фонтанчиками брызг. В небе не наблюдалось ни малейшего просвета, напротив, оно стремительно темнело. Гонория нахмурилась. Если она хоть сколько-нибудь разбиралась в английской погоде, в любую секунду мог подняться ветер, и тогда ненадежное укрытие под навесом мистера Хиллефорда станет и вовсе бесполезным.

Чем дольше она всматривалась в отвратительные свинцовые тучи, тем ниже опускались уголки ее губ.

У нее промокли ноги.

Ей было холодно.

К тому же она никогда в жизни не покидала пределов Туманного Альбиона, а значит, действительно разбиралась в английском климате. Следовательно, не пройдет и трех минут, как она окажется в еще более бедственном положении.

Если такое вообще возможно.

– Гонория?

Моргнув от неожиданности, она перевела взгляд с неба на остановившийся перед ней экипаж.

– Гонория!

Знакомый голос.

– Маркус?

О Боже, только этого не хватало. Маркус Холройд, граф Чаттерис, сухой и довольный, в своей роскошной карете. Гонория попыталась стряхнуть с себя замешательство. Собственно говоря, в появлении Маркуса не было ничего удивительного. Во-первых, он жил в Кембриджшире, недалеко от города. А во-вторых, если вдуматься, ей просто на роду написано предстать перед ним в виде мокрого, заляпанного грязью существа. Британия сильна традициями.

– Господи, Гонория, – произнес он, по обыкновению, взирая на нее свысока, – ты наверняка продрогла.

Она слегка пожала плечами:

– Сегодня свежо.

– Что ты здесь делаешь?

– Порчу туфли.

– Что?

– Пришла за покупками, – сказала она, указав рукой на галантерейную лавку. – С подругами. И кузинами.

Строго говоря, кузины тоже входили в число подруг. Или подруги в число кузин. Словом, кузин было так много, что они образовывали некое отдельное внушительное сообщество.

Дверца кареты открылась.

– Залезай, – распорядился он.

Обратите внимание – никаких: «Не будешь ли ты так любезна составить мне компанию» или «Пожалуйста, тебе необходимо согреться». Нет, просто: «Залезай».

Гордая девушка, конечно, тряхнула бы волосами и ответила: «Ты не смеешь мне приказывать!» Еще какая-нибудь девушка, чуть менее гордая, вероятно, не решилась бы произнести подобную сентенцию вслух, зато про себя – обязательно. Однако Гонория замерзла и готова была ради комфорта поступиться гордостью. Особенно в данном случае. Глупо разводить церемонии с Маркусом Холройдом. Ведь он знает ее с пеленок. Точнее, с шести лет.

Она поморщилась. Похоже, именно в этом возрасте ей удалось в последний раз подать себя в более или менее выгодном свете. К семи годам за ней прочно закрепилась репутация невыносимо назойливого создания. Маркус и ее брат Дэниел не знали, как от нее отделаться, и обзывали Москитом. А когда она заявила, что ей нравится такое необычное, даже опасное прозвище, они ухмыльнулись и тотчас придумали новое – Букашка.

Букашка прилипла к ней намертво.

А что касается мокрых туфель, Маркуса этим никак не удивишь. Он видел ее промокшей насквозь, хоть выжимай. Тогда ей было все восемь, и она взобралась на старый дуб в Уиппл-Хилле, чтобы посмотреть на крепость, которую Маркус и Дэниел выстроили у подножия холма. Разумеется, девчонки туда не допускались. Гонория чувствовала себя в полнейшей безопасности среди густой листвы. Какая наивность! Они быстро обнаружили ее и обстреливали галькой, пока она, потеряв равновесие, не рухнула вниз.

Мда… И чем ей так приглянулась ветка, нависавшая над озером?

Впрочем, из воды ее вытащил Маркус, а не ее собственный брат.

Маркус Холройд. Ей стало грустно. Она знала его целую вечность. Сколько помнила, столько и знала. Раньше он постоянно присутствовал в ее жизни. Раньше. До того, как стал лордом Чаттерисом, а Дэниел – лордом Уинстедом. До того, как Шарлотта, младшая из ее старших сестер, вышла замуж и уехала из родительского дома.

До того, как Дэниел тоже уехал.

– Гонория!

Она подняла глаза. В голосе Маркуса слышалось нетерпение, но в выражении лица просматривался слабый намек на благожелательное сочувствие.

– Залезай, – повторил он, протягивая ей руку.

Гонория послушно кивнула и, воспользовавшись предложенной помощью, поднялась в экипаж.

– Маркус, – начала она, пытаясь расположиться на подушках сиденья в позе элегантной непринужденности. Вероятно, в светской гостиной это было бы значительно проще, но изысканные манеры остаются изысканными манерами. Даже если под ногами образовались лужи. – Какой приятный сюрприз. Не ожидала тебя встретить.

Он едва заметно сдвинул темные брови, но не торопился с ответом. Очевидно, просто подбирал подходящие выражения, чтобы как следует отчитать ее.

– Я здесь в гостях. У Ройлов, – сообщила она, хотя он еще ни о чем не спрашивал. – Мы пробудем в городе пять дней. Нас четверо – я, Сесили Ройл и мои кузины, Сара и Айрис. – Она подождала, не появится ли в его глазах какой-нибудь проблеск узнавания, но ничего подобного не обнаружила. – Ты их совсем не помнишь, да?

– У тебя очень много кузин, – заметил он.

– Сара – яркая. У нее такие густые темные волосы и глаза.

– Густые глаза? – пробормотал он, чуть улыбнувшись.

– Маркус!

Он издал короткий смешок:

– Хорошо. Густые волосы. Темные глаза.

– Айрис выдержана в пастельных тонах. Очень бледная, рыжеватая блондинка, – подсказала она. – Ну как, припоминаешь?

– Очевидно, она произрастает в том самом цветочном семействе.

Гонория поморщилась. Действительно, ее дядюшка Уильям и тетушка Мэри пожелали дать своим дочерям имена: Роуз, Мэриголд, Лаванда, Айрис и Дейзи[2]*. Тем не менее он мог бы воздержаться от колкостей.

– Кто такая мисс Ройл, я знаю, – сказал Маркус.

– Еще бы ты ее не знал. Она твоя соседка.

Он пожал плечами.

– Как бы там ни было, сейчас мы в Кембридже. Мать Сесили полагает, что нам не мешает немного пополнить свои знания.

Он насмешливо выгнул бровь:

– Пополнить?

Гонории хотелось бы знать, от чего это девицам всегда надлежит «пополнять свои знания», тогда как представители противоположного пола спокойно посещают учебные заведения.

– Ей удалось задобрить двух профессоров. Они позволят нам послушать лекции.

– Неужели? – спросил он с любопытством. И с недоверием.

– Жизнь и правление королевы Елизаветы, – важно объявила она. – А потом кое-что на греческом.

– Ты владеешь греческим?

– Да, – призналась Гонория. – Но остальные ученые мужи категорически отказались иметь дело с особами женского пола. – Она вздохнула. – А «греческий» профессор для нас только повторит лекцию, которую прочитает непосредственно перед этим. Мы должны сидеть в кабинете и ждать, когда студенты покинут лекционную залу. Иначе они увидят нас и тотчас потеряют всяческое соображение.

Маркус согласно кивнул:

– Разумеется. Едва ли отыщется джентльмен, способный сосредоточиться на учебе в присутствии столь ослепительно прекрасных юных леди.

Приблизительно две секунды она верила в его серьезность, а потом искоса взглянула на него, от души рассмеялась и, выговорив только: «Ах, пожалуйста», слегка толкнула его локтем. В Лондоне подобная фамильярность выглядела бы беспримерной вольностью, но здесь, с Маркусом…

В конце концов, он был ей почти как брат.

– Как поживает твоя матушка? – спросил он.

– Спасибо, хорошо, – ответила Гонория, хотя…

Хотя самочувствие ее матери оставляло желать лучшего. Много лучшего. Скандал, повлекший за собой вынужденный отъезд Дэниела за границу, оказался слишком большим испытанием для леди Уинстед. Она стала чрезвычайно мнительной, полагала, что весь свет ополчился на ее единственного сына, и одновременно пыталась вести себя так, словно этого сына и вовсе никогда не существовало. Ее жизнь как-то… надломилась.

– Мама хочет поселиться в Бате, – добавила Гонория. – Там живет ее сестра. Надеюсь, им будет хорошо вместе. Ведь она не любит Лондон.

– Леди Уинстед? – удивился Маркус.

– Да. Теперь не любит, – пояснила она. – С тех пор как Дэниел… Ну, ты знаешь.

Маркус плотно сжал губы. Он знал.

– Ей кажется, что в свете все еще активно обсуждают эту историю.

– А на самом деле?

Гонория недоуменно пожала плечами:

– Понятия не имею. Не думаю. Со мною никто не раззнакомился, все ведут себя вполне любезно. Кроме того, прошло почти три года. Может быть, эта тема уже не кажется обществу такой занимательной? Как ты полагаешь?

– Я с самого начала не находил ее занимательной, – мрачно произнес он.

В наступившей тишине Гонория смотрела на его хмурое лицо. Не мудрено, что он сезон за сезоном наводил ужас на светских дебютанток. Все ее подруги и приятельницы взирали на него со страхом.

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что они боялись Маркуса только в его присутствии. Зато потом усаживались за секретеры и часами переводили бумагу и чернила, сплетая его инициалы со своими в затейливые вензеля, для пущей красоты обрамленные сердечками и ангелочками.

Любая молодая особа мечтала составить счастье Маркуса Холройда в обмен на его руку и сердце.

Он не отличался безупречной красотой, вовсе нет. По-настоящему хороши были только темные волосы и карие глаза, а в остальном его черты казались Гонории несколько жесткими, если не грубыми. Слишком тяжелый лоб, слишком глубоко посаженные глаза, слишком сильный подбородок.

Однако было в его облике нечто такое, что невольно приковывало к нему внимание. Он всегда держался с холодной отстраненностью и едва уловимым презрением, словно ему претила всякого рода суета.

Это сводило с ума светских барышень, по большей части являвших собой воплощение всей и всяческой суеты.

Они говорили о нем с придыханием, как будто он был каким-нибудь мрачным сказочным героем или злодеем, таинственным и романтическим, который чрезвычайно нуждается в том, чтобы его наставили на путь истинный.

Для Гонории он был просто Маркусом, но в этом «просто» были свои сложности. Ее ужасно раздражало его покровительственное отношение и манера наблюдать за ней с недовольным видом. При нем она вечно чувствовала себя не взрослым человеком, а назойливым ребенком или нескладной девочкой-подростком.

Но в то же время с ним рядом ей было по-домашнему уютно, тепло и спокойно. Теперь их пути пересекались не так часто, как раньше – все изменилось после отъезда Дэниела, – но когда такое случалось…

В любом многолюдном собрании она безошибочно угадывала присутствие Маркуса, даже не видя его.

Просто входила и знала – он тут.

И как ни странно, это было приятно.

– Скоро начнется сезон. Ты собираешься в Лондон? – вежливо полюбопытствовала она.

– Через некоторое время, – неопределенно ответил он. – Пока дела удерживают меня здесь.

– Понятно.

– А ты? – спросил он.

Она растерянно моргнула.

– Ты собираешься в Лондон на сезон?

Она отказывалась верить собственным ушам. Он что, издевается? Мыслимое ли дело, чтобы девица на выданье не собиралась на Лондонский сезон? Можно подумать…

– Ты смеешься надо мной? – подозрительно поинтересовалась она.

– Нисколько, – возразил он. С улыбкой.

– Это не смешно, – возмутилась Гонория. – Можно подумать, у меня есть выбор. Мне обязательно надо ехать на сезон. Отчаянно необходимо.

– Отчаянно, – с явным недоверием повторил он.

Скептическое выражение часто появлялось на его лице.

– Я непременно должна найти себе мужа в этом году.

Она удрученно покачала головой. Вместо крика души получилось пустое, вздорное заявление. Какая банальность – барышня, мечтающая о свадьбе. В свете таких хоть пруд пруди. Однако Гонория стремилась обзавестись супругом не для того, чтобы демонстрировать подругам обручальное кольцо и упиваться эффектным статусом молодой замужней дамы. Ей хотелось иметь свой дом. Семью – большую, шумную, в которой иногда непосредственное проявление чувств одерживает верх над хорошими манерами.

Она до смерти устала от гнетущей тишины опустевшего родительского дома, где порой за целый день не слышала ничего, кроме звука собственных шагов.

Ее могло спасти только замужество. Других вариантов не было.

– Ну, полно, Гонория, – сказал Маркус, и ей не требовалось смотреть на его лицо, потому что она и так отлично знала, какое на нем выражение – снисходительное, скептическое и немного скучающее. – Полагаю, твоя жизнь не настолько ужасна. Не стоит драматизировать ситуацию.

Гонория стиснула зубы. Такой тон совершенно выводил ее из себя и отбивал всякое желание что бы то ни было объяснять. Напрасный труд.

– Тут нечего обсуждать. Забудь, – пробормотала она.

Маркус умудрился даже вздохнуть с видом явного превосходства.

– Вряд ли ты найдешь мужа здесь.

Она плотно сжала губы, сожалея, что затронула эту тему.

– Студенты Кембриджа слишком молоды, – заметил он.

– Они того же возраста, что и я, – отозвалась она, угодив прямиком в расставленную ловушку.

Разумеется, Маркус не опустился до злорадства. Он просто сделал вывод:

– Вот зачем ты приехала в Кембридж? Чтобы завести знакомство с теми студентами, которые еще не отправились на каникулы в Лондон?

Глядя прямо перед собой, она упрямо произнесла:

– Я сказала тебе – мы приехали сюда, чтобы слушать лекции.

Он кивнул:

– На греческом.

– Маркус!

Он усмехнулся. Точнее, на его лице промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку. Он всегда был таким серьезным, таким непроницаемо-сдержанным, что вместо усмешки у него получалась полуусмешка, а вместо улыбки – полуулыбка, и эти «мимолетные половинки» чаще всего ускользали от внимания окружающих. Слава Богу, Гонория знала его достаточно хорошо. Любой другой на ее месте подумал бы, что Маркус начисто лишен чувства юмора.

– Это по какому поводу?

Она вздрогнула и посмотрела на него:

– Что по какому поводу?

– Ты закатила глаза.

– Разве?

О Господи, Маркус в своем репертуаре. Откровенно говоря, Гонория понятия не имела, что там секунду назад происходило с ее глазами, и отнюдь не жаждала оставаться объектом столь пристального наблюдения.

Она посмотрела в окно:

– Как ты думаешь, дождь утих?

– Нет, – ответил он, не потрудившись повернуть голову хотя бы на дюйм.

В самом деле, зачем? Вопрос получился глупым, но ведь Гонория задала его исключительно для того, чтобы сменить тему. А дождь… Дождь по-прежнему беспощадно барабанил по крыше кареты.

– Давай я отвезу тебя к Ройлам, – любезно предложил Маркус.

– Нет, спасибо. – Гонория чуть вытянула шею и попыталась сквозь стекло окна, ливень и еще одно стекло, витринное, разглядеть, что творится в лавке мисс Пиластер. Разумеется, она ровным счетом ничего не увидела, зато получила прекрасную возможность под благовидным предлогом не смотреть на Маркуса. – Мне лучше присоединиться к подругам.

– Ты не голодна? – осведомился он. – Я заезжал в кондитерскую Флиндла и прихватил с собой немного пирожных.

У нее загорелись глаза.

– Пирожных?

Это слово она не столько произнесла, сколько выдохнула. Или даже простонала. Но ничуть не смутилась. Как только речь заходила о сладостях, между нею и Маркусом возникало полнейшее взаимопонимание. Они оба были отъявленными сладкоежками и при виде блюда с пирожными и печеньем частенько теряли самообладание, наперегонки уплетая обожаемые лакомства.

Дэниел, относившийся к десерту весьма прохладно и наблюдавший эту картину со стороны, неизменно говорил, что они ведут себя «наподобие дичайших дикарей», и каждый раз Маркус в ответ оглушительно хохотал, а Гонория никак не могла понять, в чем причина столь бурного веселья.

Он наклонился и что-то достал из стоявшей у его ног коробки.

– Ты по-прежнему неравнодушна к шоколаду?

– Более чем, – просияла Гонория от избытка чувств.

И возможно, от предвкушения тоже.

Он рассмеялся:

– Помнишь тот праздничный торт? Кухарка приготовила его…

– Тот самый? До которого добралась собака?

– Я с трудом удержался от слез.

– По-моему, я не удержалась.

– Я успел попробовать маленький кусочек.

– А я нет, – сокрушенно сказала она. – Но запах был изумительный.

– О да, – мечтательно протянул он, словно продлевая сладостные воспоминания. – И запах, и вкус.

– Пса звали Лютик. Знаешь, мне всегда казалось, что этот Лютик пробрался в дом не без помощи Дэниела.

– Конечно, это Дэниел все подстроил, – согласился Маркус. – Достаточно было взглянуть на его физиономию…

– Надеюсь, ты поколотил его?

– Я не оставил на нем живого места, – заверил он.

Она широко улыбнулась, но все же спросила:

– Ты преувеличиваешь?

– Немножко, – с улыбкой ответил он.

И протянул ей дивное шоколадное пирожное, аппетитно выглядывающее из белоснежной хрустящей обертки. А как оно пахло! Гонория глубоко вдохнула, радостно впитывая божественный аромат.

Потом посмотрела на Маркуса и опять улыбнулась. Потому что на мгновение почувствовала себя девочкой из недавнего прошлого. Той девочкой, которой принадлежал весь мир, яркий, солнечный, обещающий только счастье. До сих пор она даже не сознавала, как ей не хватает этого ощущения безмятежной легкости, возникающей, когда рядом есть кто-то, кто знает тебя целиком и полностью и с кем можно просто от души посмеяться.

Не странно ли, что таким человеком оказался именно Маркус?

Хотя если вдуматься, в этом не было ничего странного.

Она взяла у него пирожное и застыла в нерешительности.

– Боюсь, у меня нет никаких предметов сервировки, – смущенно произнес он.

– Может получиться ужасный беспорядок, – отозвалась Гонория.

На самом деле это была завуалированная просьба, и понимать ее следовало так: «Пожалуйста, скажи, что тебе будет только приятно, если я усею крошками всю твою карету».

И он сказал:

– Возьму-ка я тоже пирожное. Чтобы ты не чувствовала себя одиноко.

Гонория подавила улыбку.

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Долг джентльмена велит мне поступить именно так.

– Съесть пирожное?

– Это одна из наименее обременительных составляющих долга джентльмена, – признал он.

Гонория хихикнула и наконец попробовала шоколадное лакомство.

– Ох!

– Вкусно?

– Божественно. – Она откусила еще кусочек. – Как на небесах. И даже выше.

Он хмыкнул, а потом открыл рот, раз… другой… И от шедевра кондитерского искусства ничего не осталось.

Гонория наблюдала за этим стремительным процессом в некотором изумлении. Конечно, пирожное было не слишком большим, но все-таки. Она предпочитала откусывать понемногу, чтобы растянуть удовольствие.

– Ты всегда так делала, – заметил Маркус. Она подняла глаза:

– Как?

– Специально ела свой десерт медленно, чтобы помучить остальных.

– Мне нравится есть вкусные вещи без спешки. – Она лукаво взглянула на него и пожала плечами. – А мучаешься ты или нет, меня не касается. Это твои трудности.

– Бессердечная, – проворчал он.

– С тобой – всегда.

Он рассмеялся. Опять. Удивительно. Неужели в частной жизни он оставался прежним Маркусом, таким, каким его привыкли видеть в Уиппл-Хилле? Там он был подлинным членом семьи Смайт-Смит и даже принимал участие в их кошмарных домашних спектаклях. Правда, ему неизменно доставалась роль дерева, и Гонорию это страшно забавляло.

Ей нравился тот Маркус. Она его просто обожала.

Но в последние годы он словно исчез, а его место занял молчаливый, сумрачный человек – лорд Чаттерис. И это было очень печально. Может быть, даже не столько для нее, сколько для него самого.

Старательно игнорируя насмешливые взгляды Маркуса, она неторопливо доела свое пирожное, затем милостиво приняла предложенный носовой платок, вытерла руки и, возвратив платок, поблагодарила:

– Спасибо.

Он кивнул.

– Когда ты собираешься…

Его прервал громкий стук в окно. Гонория посмотрела на маячившую за окном фигуру и различила знакомые цвета на ливрее.

– Прошу прощения, сэр, – сказал лакей. – Я ищу леди Гонорию.

– Она здесь.

– Это… э… – Гонория замялась. Она понятия не имела, как его зовут, но точно знала, что ему было поручено сопровождать компанию юных леди в походе за покупками. – Он служит у Ройлов. – Смущенно взглянув на Маркуса, она встала и пригнулась, чтобы выйти из кареты. – Мне пора. Подруги заждались.

– Я заеду навестить тебя завтра.

– Что?! – Гонория так и застыла в позе согбенной старушенции.

Маркус саркастически приподнял бровь:

– Уверен, почтенная дама, у которой ты гостишь, не станет возражать.

Гонория очень живо представила себе, как именно «не станет возражать» миссис Ройл, когда услышит, что ее дом намерен посетить неженатый граф идеального – чуть меньше тридцати – возраста. Потребуются немалые усилия, чтобы убедить ее не устраивать праздничные торжества с парадом.

– Я убеждена, что тебе окажут чудесный прием.

– Хорошо. – Он откашлялся. – Мы слишком долго не виделись.

Гонория посмотрела на него озадаченно. Наверняка он забывал о ее существовании, как только покидал Лондон, где они время от времени случайно встречались в светских гостиных.

– Рад, что ты в порядке, – отрывисто произнес он.

Гонория не могла понять, чем ее так поразило это банальное высказывание. Но в нем было что-то необычное.

Определенно было.


Убедившись в том, что Гонория в сопровождении лакея Ройлов благополучно добралась до галантерейной лавки и скрылась за дверью, Маркус три раза постучал по стенке экипажа, подавая знак кучеру. Карета тронулась с места.

Маркус удивился, увидев Гонорию в Кембридже. Не то чтобы он пристально следил за ней, но все-таки ему казалось несколько странным, что она гостит у его ближайших соседей, а он ничего об этом не знает.

Как и о том, каковы его собственные планы на предстоящий светский сезон. Более того, он даже не приступал к их обдумыванию, и отнюдь не по причине необыкновенной занятости. Нет, он не солгал, когда сказал Гонории, что у него много дел, но к этому следовало бы добавить одну немаловажную деталь – ему попросту не хотелось ехать в столицу. Дела служили скорее поводом, чем причиной, и вовсе не требовали его неотлучного присутствия в Кембриджшире.

Он терпеть не мог светские сезоны. Ненавидел их. Но раз уж Гонория преисполнилась желанием во что бы то ни стало срочно обзавестись мужем, значит, ему надо поехать в Лондон, проследить за ее действиями и не позволить ей совершить роковую ошибку.

В конце концов, он дал клятву.

Дэниел Смайт-Смит был его ближайшим другом. Вернее, единственным. Единственным настоящим другом.

Множество знакомых – и один настоящий друг.

Так распорядилась жизнь.

Но Дэниелу пришлось уехать. Теперь, если его последнее письмо не устарело, он находился где-то в Италии. Надежда на его возвращение оставалась весьма призрачной, покуда в Англии жил и здравствовал обуреваемый жаждой мести маркиз Рамсгейт.

История, начавшаяся как нелепое недоразумение, обернулась настоящим кошмаром. Маркус убеждал Дэниела не играть в карты с Хью Прентисом. Но нет, Дэниел лишь смеялся. Ему страшно хотелось попробовать свои силы. Прентис всегда выигрывал. Всегда. Он был чертовски способным, этот умник Хью. Математика, физика, история – все давалось ему без труда, даже университетские профессора узнавали от него много нового. Садиться с ним за карточный стол было абсолютно бессмысленно. Он не ловчил, просто раз за разом выигрывал благодаря нечеловеческой памяти и особому устройству мозгов. Мир представлялся ему набором разной сложности схем и формул.

Во всяком случае, нечто подобное он говорил Маркусу, когда они учились в Итоне. Откровенно говоря, Маркус так до конца и не разобрался в его заумных объяснениях, хотя считался вторым лучшим учеником по математике. Но Хью… Он был вне конкуренции.

Трезвомыслящий человек никогда не стал бы играть в карты с Хью Прентисом, но в тот вечер Дэниел мыслил отнюдь не трезво. Он прибыл в компанию прямо из постели некой девицы, хорошенько выпил, сел напротив Хью и…

Выиграл.

Даже Маркус не мог в это поверить.

Не то чтобы он заподозрил Дэниела в нечестности. Никто не заподозрил Дэниела в нечестности. Все его любили. Все ему доверяли. И одновременно все знали, что у Хью Прентиса выиграть невозможно.

А Хью был пьян. И Дэниел был пьян. И все вокруг были пьяны. Поэтому когда Хью опрокинул карточный стол и обвинил Дэниела в мошенничестве, в комнате поднялся жуткий гвалт, и остановить это безумие было некому.

Маркус и по сей день не знал, что в точности было сказано, но через несколько минут стало ясно – Дэниел Смайт-Смит и Хью Прентис встречаются на рассвете. Дуэль на пистолетах.

Оставалось надеяться, что к назначенному часу противники протрезвеют и осознают собственный идиотизм.

Хью стрелял первым, его пуля слегка задела левое плечо Дэниела. Все возмущенно ахнули – выстрел в воздух был бы куда более уместным. А тем временем Дэниел поднял правую руку и выстрелил в ответ.

Тысяча чертей! Он никогда не отличался особой меткостью, но на сей раз не промахнулся и ранил Хью в бедро. Кровь била фонтаном. Маркуса мутило при одном воспоминании об этом. Хирург крикнул, что пуля, вероятно, пробила артерию, ничем иным нельзя объяснить столь сильное кровотечение. Трое суток Хью находился между жизнью и смертью, и никто особенно не задумывался о его раздробленном суставе.

Хью выжил и даже понемногу ходил, но только опираясь на трость. А его отец – чрезвычайно влиятельный и чрезвычайно свирепый маркиз Рамсгейт – поклялся отомстить. В результате Дэниелу пришлось бежать в Италию.

В порту, перед самым отплытием корабля, в последнюю минуту перед разлукой он торопливо попросил:

– Присмотри за Гонорией, хорошо? Не дай ей выйти замуж за какого-нибудь кретина.

Разумеется, Маркус согласился. Разве он мог ответить по-другому? Но он никогда не рассказывал Гонории про обещание, данное ее брату. Это только осложнило бы дело. Ему и без того хватало хлопот. Если бы она узнала, что он приставлен к ней в качестве опекуна, то неизбежно пришла бы в ярость и стала бы действовать ему назло.

# Примечания

1

Дормиторий – спальное помещение для большого количества людей.

2

Мэриголд (Marigold) – по-английски «бархатцы», Айрис (Iris) – «ирис», Дейзи (Daisy) – «маргаритка»