Рейчел Кейн
Мертвое озеро

Для Люсьенны, которая немедленно поверила

Rachel Caine

Stillhouse Lake

Text copyright © 2017 Rachel Caine LLC. All rights reserved. This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Перевод на русский язык, М. В. Смирнова, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Джина Ройял

Уичито, штат Канзас

Джина никогда не спрашивала про гараж.

В последующие годы эта мысль будет мешать ей спать по ночам, пульсируя сухим жаром под веками. «Я должна была спросить. Должна была знать». Но она никогда не спрашивала, она не знала, – и в итоге именно это и уничтожило ее.

Обычно в три часа дня Джина была дома, но в тот день муж позвонил ей и сказал, что у него запарка на работе и что ей придется забрать из школы Брэйди и Лили. На самом деле это было не так уж сложно – оставалась еще уйма времени, чтобы закончить дела по дому, прежде чем начать готовить ужин. Мэл очень извинялся за то, что нарушил ее распорядок дня. Он казался самым лучшим, самым очаровательным мужем на свете, и она решила, что сделает все, чтобы он не переживал. Она приготовит на ужин его любимое блюдо: печень с луком – и подаст на стол с бокалом отличного «пино нуар», бутылка которого уже стояла на кухонной стойке. А потом будет вечер в кругу семьи, они сядут на диван вместе с детьми и посмотрят какое-нибудь кино. Может быть, даже тот новый фильм про супергероев, который дети так жаждали увидеть, хотя Мэл всегда тщательно следил за тем, что они смотрят. Лили свернется в теплый клубок рядом с Джиной, а Брэйди растянется поперек колен отца, положив голову на подлокотник дивана. Лежать в такой позе может быть удобно только мальчишке, еще не переросшему детскую гибкость; но Мэл больше всего на свете любил такие вот семейные вечера. Хотя нет – больше всего на свете после столярного дела. Джина надеялась, что сегодня вечером он не ускользнет, как обычно, в свою мастерскую.

Нормальная жизнь. Комфортная жизнь. Не идеальная, конечно; ни у кого не бывает идеального брака, верно? Но Джина была довольна – по крайней мере, бо́льшую часть времени.

Она уехала из дома всего на полчаса – достаточно для того, чтобы домчаться до школы, забрать детей и поспешить домой. Когда Джина обогнула угол и увидела, что в их квартале мигают красно-синие маячки, первой ее мыслью было: «О Боже, неужели чей-то дом горит?» Эта мысль искренне ужаснула ее, но в следующую секунду она эгоистично подумала о том, что теперь уж точно опоздает с ужином. Это была мелочь – но мелочь досадная.

Улица была полностью перекрыта. Джина насчитала за ограждением три полицейских машины; проблесковые сигналы на их крышах поочередно окатывали практические одинаковые дома то кроваво-красным, то мертвенно-синим светом. Чуть дальше по улице стояли машина «Скорой помощи» и пожарный фургон – явно не задействованный.

– Мама? – спросил с заднего сиденья семилетний Брэйди. – Мама, что случилось? Это наш дом? – В голосе его звучал восторженный ужас. – Он горит?

Джина притормозила машину до минимальной скорости и попыталась осознать увиденное: взрытая лужайка, смятая клумба с ирисами, изломанный кустарник. Искореженный почтовый ящик, наполовину погрузившийся в дренажную канаву.

Их почтовый ящик. Их лужайка. Их дом.

В конце этой трассы разрушений обнаружился красно-коричневый внедорожник, чей мотор все еще курился струйками пара. Он до половины торчал из передней стены их гаража, превращенного Мэлом в мастерскую, навалившись, точно пьяный, на груду обломков, которая некогда была частью их прочного кирпичного дома. Джине их дом всегда представлялся таким надежным, таким прочным, таким обычным… Омерзительная куча битого кирпича и штукатурки казалась чем-то непристойным. Теперь дом выглядел хрупким и уязвимым.

Джина представила себе путь внедорожника: он въехал на тротуар, сбил почтовый ящик, зигзагами промчался через двор и врезался в гараж. Подумав об этом, она нажала на тормоза собственной машины – настолько резко, что рывок отдался в ее позвоночнике.

– Мам! – закричал Брэйди почти ей в ухо, и она инстинктивно протянула руку, чтобы утихомирить его. Десятилетняя Лили, сидевшая на пассажирском месте, выдернула из ушей наушники и подалась вперед. Рот ее приоткрылся, когда она увидела ущерб, нанесенный их дому, однако девочка ничего не сказала, лишь глаза ее сделались огромными от потрясения.

– Извини, – произнесла Джина, едва сознавая, что именно говорит. – Что-то не так, малыш. Лили, ты в порядке?

– Что происходит? – спросила дочь.

– С тобой все хорошо?

– Со мной – да! Что тут случилось?

Джина не ответила – ее внимание вновь обратилось на дом. При виде этих разрушений она почувствовала себя до странного беззащитной и даже голой. Дом всегда казался ей безопасным местом, маленькой крепостью – а теперь стена этой крепости была пробита. Безопасность оказалась ложью – ничуть не прочнее кирпича, дерева и штукатурки.

И хуже того – все соседи высыпали на улицу и стояли, глазея и перешептываясь. Даже старая миссис Миллсон, бывшая школьная учительница, давным-давно ушедшая на пенсию и редко покидавшая свой дом. Она была главной сплетницей и любительницей слухов во всем квартале и никогда не стеснялась строить домыслы относительно личной жизни любого, кому не повезло оказаться в поле ее зрения. Миссис Миллсон была одета в выцветший байковый халат и тяжело опиралась на ходунки. Рядом с ней стояла ее дневная сиделка; у обеих был очень заинтересованный вид.

К машине Джины подошел полицейский, и женщина с извиняющимся видом улыбнулась ему, поспешно опуская оконное стекло.

– Офицер, – сказала она, – это мой дом – тот, в который врезался внедорожник. Можно, я припаркуюсь здесь? Мне нужно оценить ущерб и позвонить мужу. Это просто ужасно! Надеюсь, водитель не очень пострадал… Он был пьян? Тут довольно опасный поворот…

Пока она говорила, выражение лица полицейского менялось от официально-бесстрастного до мрачно-сосредоточенного; Джина совершенно не понимала, почему, однако осознавала, что это плохой признак.

– Это ваш дом?

– Да, мой.

– Как ваше имя?

– Ройял. Джина Ройял. Офицер…

Полицейский сделал шаг назад и положил руку на рукоять своего пистолета.

– Выключите двигатель, мэм, – приказал он, одновременно махнув рукой кому-то из своих коллег, который рысцой приблизился к ним. – Приведи сюда детектива, быстро.

Джина облизала губы.

– Офицер, вы, наверное, не поняли…

– Мэм, выключите двигатель немедленно. – На этот раз тон приказа был резким.

Она припарковала машину и повернула ключ в замке зажигания. Тихий рокот мотора смолк, и Джина услышала, как переговариваются любопытные, собравшиеся на тротуаре по ту сторону улицы.

– Положите обе руки на руль. Никаких резких движений. У вас в машине есть оружие?

– Нет, конечно. Сэр, здесь со мной мои дети!

Он так и держал руку на пистолете, и Джина ощутила прилив гнева. «Это просто нелепо! Нас с кем-то путают! Я не сделала ничего плохого!»

– Мэм, еще раз спрашиваю вас: у вас есть оружие?

Голос его звучал настолько враждебно, что ярость Джины сменилась леденящей паникой. В течение пары секунд она не могла говорить, потом все же сумела выдавить:

– Нет! У меня нет никакого оружия. Ничего нет.

– Что не так, мама? – спросил Брэйди дрожащим от страха голосом. – Почему полицейский так злится на нас?

– Всё в порядке, малыш. Все будет хорошо. – «Не снимать руки с руля, не снимать руки с руля…» Джине отчаянно хотелось обнять сына, но она не осмелилась. Она видела, что Брэйди не поверил фальшивой теплоте в ее голосе. Она и сама ей не верила. – Просто сиди спокойно, ладно? Не двигайся. Вы оба, не двигайтесь.

Лили пристально смотрела на офицера, стоящего у машины.

– Он будет стрелять в нас, мама? Он нас застрелит?

Ну конечно же, они все видели по телевизору, как полицейские стреляют в людей – ни в чем не повинных людей, которые просто сделали, или сказали что-то не то, или оказались не в то время не в том месте. И Джине ярко представилось, как это происходит… как ее дети умирают, а она ничего не может сделать, чтобы остановить это. Яркая вспышка света, крик, темнота…

– Конечно же он не будет в вас стрелять! Малыш, пожалуйста, не двигайся. – Джина снова обратилась к полицейскому: – Офицер, поймите, пожалуйста, вы пугаете детей. Я понятия не имею, что происходит!

Из-за заграждения вышла женщина с золотистой полицейской эмблемой, висящей на шее. Миновав полисмена, она остановилась рядом с окном Джины. Лицо у женщины было усталым, темные глаза смотрели невыразительно, однако она с первого же взгляда оценила происходящее.

– Миссис Ройял? Джина Ройял?

– Да, мэм.

– Вы жена Мэлвина Ройяла? – Он ненавидел, когда его называли Мэлвином – только Мэл, всегда Мэл, но, похоже, темноглазой женщине об этом никто не сказал, поэтому Джина лишь кивнула в ответ. – Я детектив Салазар. Прошу вас выйти из машины. Держите, пожалуйста, обе руки на виду.

– Но мои дети…

– Они пока могут остаться на месте. Мы позаботимся о них. Выйдите из машины, пожалуйста.

– Ради бога, да что происходит?! Это наш дом! Я ничего не понимаю, ведь это мы – жертвы!

Страх – за себя, за детей – сделал Джину безрассудной, и она услышала в своем голосе какие-то странные нотки, удивившие ее саму. Это был голос человека, полностью сбитого с толку, – так говорили в новостях люди, потрясенные какими-то событиями, и она всегда испытывала к этим людям одновременно жалость и презрение. «Я ни за что не стала бы в критической ситуации говорить таким тоном». Сколько раз она думала об этом… Но именно так заговорила сейчас. Ее голос звучал точно так же, как у тех людей. Паника билась в груди Джины, словно пойманный мотылек, и она никак не могла выровнять дыхание. Слишком много событий за такое короткое время.

– Жертвы. Ну конечно. – Детектив открыла дверцу машины. – Выходите.

На сей раз это была не просьба. Полицейский, вызвавший детектива, сделал шаг в сторону, все еще держась за пистолет. Почему, ну почему они обращаются с нею так – словно с преступницей? Это просто ошибка. Ужасная, глупая ошибка! Джина машинально потянулась за своей сумочкой, но Салазар немедленно выхватила ее и передала полицейскому.

– Руки на капот, миссис Ройял.

– Почему? Я не понимаю, что…

Детектив Салазар не дала ей шанса закончить. Она развернула Джину лицом к машине и толкнула вперед. Чтобы не упасть, та оперлась вытянутыми руками о горячий металл капота. Это было все равно что коснуться нагретой конфорки, но она не осмелилась отдернуть руки. Голова у нее кружилась. Это какая-то ошибка, ужасная ошибка, через минуту они извинятся, и она милостиво простит их за грубость, они посмеются вместе, и она пригласит их на чашку чая со льдом… быть может, на кухне еще осталось лимонное печенье, если Мэл его не доел; он очень любит лимонное печенье…

Джина приглушенно ахнула, когда руки Салазар бесстрастно скользнули по тем местам, которых посторонние не имели права касаться. Она пыталась сопротивляться, но детектив впечатала ее в машину с неженской силой.

– Миссис Ройял, не усугубляйте свое положение. Слушайте, что я вам скажу. Вы арестованы. У вас есть право хранить молчание…

– Я… что?! Это мой дом! Эта машина въехала в мой дом!

Ее сын и дочь видели, как унижают их мать прямо у них на глазах. Ее соседи глазели на это. Кое-кто достал смартфоны. Они сделали фотографии, сняли видео. Они загрузят кадры этого невероятного унижения в Интернет, чтобы другие люди от нечего делать могли посмеяться над нею, и не имеет значения, что потом все это окажется ошибкой. В Интернете все сохраняется навсегда. Джина постоянно предупреждала Лили об этом.

Салазар продолжала говорить, зачитывая Джине ее права, которых та сейчас не могла осознать. Женщина не сопротивлялась, когда детектив завела ей руки за спину, – просто не знала, как и когда нужно начинать сопротивляться.

Прикосновение металла наручников к влажной коже показалось ледяным. Джина пыталась унять странное высокое гудение в голове. Она чувствовала, как по ее лицу и шее стекает пот, но все казалось каким-то далеким, отдельным от нее. «Этого нет. Этого не может быть. Я позвоню Мэлу. Мэл все уладит, и мы вместе посмеемся над этим». Она не могла осознать, каким образом за минуту или две перешла от нормальной жизни к… к этому.

Брэйди кричал и пытался выскочить из машины, но полицейский удерживал его на месте. Лили, похоже, была так потрясена и испугана, что даже не могла пошевелиться. Джина посмотрела на детей и произнесла рассудительным тоном, удивившим ее саму:

– Брэйди, Лили, всё в порядке. Не бойтесь, пожалуйста. Все будет хорошо. Просто делайте то, что они вам скажут. Со мной все нормально. Все это – просто ошибка, понимаете? Все будет хорошо. – Рука Салазар крепко, до боли, сжала ее руку выше локтя, и Джина обернулась к детективу: – Пожалуйста, я не знаю, что, по вашему мнению, сделала, но я этого не делала! Прошу вас, присмотрите, чтобы с моими детьми ничего не случилось!

– Присмотрю, – с неожиданной теплотой ответила Салазар. – Но вам нужно пройти со мной, Джина.

– Но… вы думаете, что это сделала я? Что это я въехала на той машине в наш дом? Как бы я смогла это сделать? Я не пьяна, если вы полагаете… – Она умолкла, потому что только сейчас увидела мужчину, сидящего на носилках возле машины «Скорой помощи». Он дышал кислородом из баллончика, врач обрабатывал ему рану на голове, а поблизости маячил еще один полицейский. – Это он? Водитель той машины? Он пьян?

– Да, – подтвердила Салазар. – Абсолютная случайность, если вождение в пьяном виде можно назвать случайностью. Он выпил, воспользовавшись дневной скидкой на коктейли, свернул не туда – сказал, что пытался снова вырулить на шоссе, – и не сбросил скорость на повороте. В итоге врезался в ваш гараж, снеся стену.

– Но… – Теперь Джина ничего не понимала. Полное, ужасное непонимание. – Но если вы взяли его, то почему вы…

– Вы когда-нибудь бывали в вашем гараже, миссис Ройял?

– Я… нет. Нет, мой муж сделал из него мастерскую. Мы заставили дверь, ведущую туда из кухни, шкафами, и он заходил в гараж через боковую дверь.

– Значит, задние ворота не поднимаются? Вы больше не ставите туда машину?

– Нет, он снял подъемный моторчик, вход теперь только через боковую дверь. У нас есть парковочный навес, так что мне не нужно… Послушайте, в чем дело? Что происходит?

Салазар посмотрела на нее уже не сердито, а почти извиняясь.Почти.

– Я намерена кое-что показать вам, и мне нужно, чтобы вы дали объяснения. Понимаете?

Она провела Джину за заграждение, туда, где черные следы шин, свернув с тротуара, превращались в грязные рытвины, ведущие через двор до задней части внедорожника, бесстыдно торчащего из груды красного кирпича и прочих обломков. Должно быть, на этой стене висела доска с инструментами Мэла. Джина увидела пилу, присыпанную известковой пылью, и в течение нескольких секунд могла думать только об одном: «Он будет ужасно расстроен, не знаю, как сказать ему обо всем этом». Мэл любил свою мастерскую, это было его святилище.

Потом Салазар произнесла:

– Я хотела бы, чтобы вы объяснили мне вот это. – Она указала пальцем куда-то чуть дальше капота внедорожника.

Джина подняла взгляд и увидела обнаженную куклу в человеческий рост, свисающую с лебедочного крюка в центре гаража. На короткий странный миг женщине хотелось рассмеяться над неуместностью этой куклы, которая покачивалась в проволочной петле, затянутой вокруг шеи. Руки и ноги болтались, пропорции были лишены кукольной идеальности; это был просто несуразный манекен со странно бесцветным телом… И зачем кто-то раскрасил лицо этой куклы в кошмарный черно-багровый цвет, ободрал его кусками, сделал глаза красными, выпученными и ужасающе настоящими; и этот язык, торчащий между распухшими губами…

И тут на Джину снизошло мгновенное ужасное осознание.

Это не кукла.

И, вопреки всем своим намерениям, она закричала. Она кричала и кричала, не в силах остановиться.

1

Гвен Проктор

Четыре года спустя

Стиллхауз-Лейк, штат Теннесси

– Начали.

Я глубоко вдыхаю воздух, пахнущий пороховой гарью и застарелым по́том, проверяю свою стойку и прицел и нажимаю на спуск. Удерживаю равновесие, готовая к отдаче. Некоторые люди невольно моргают при каждом выстреле; я обнаружила, что не делаю этого. Это не результат тренировок – это просто биологическое, врожденное качество, но оно дает мне ощущение более полного контроля. Я признательна за то, что это качество у меня есть.

Тяжелый, мощный револьвер калибра.357 гремит и дергается, отдаваясь привычным сотрясением во всем моем теле. Но я не обращаю внимания на грохот и отдачу. Я сосредоточена только на мишени в дальнем конце тира. Если б шум мог меня отвлечь, то непрерывная пальба прочих стрелков – женщин, мужчин и даже нескольких подростков, занимающих другие места в ряду, – уже сбила бы мне прицел. Грохот выстрелов, пробивающийся даже сквозь толстые защитные наушники, похож на несмолкающий гром во время необычайно свирепой грозы.

Я заканчиваю стрельбу, выдвигаю барабан, вынимаю пустые гильзы и кладу револьвер на стойку тира – патронник все еще открыт, дуло направлено к мишеням. Потом снимаю защитные очки и тоже кладу их на стойку.

– Готово.

Позади меня инструктор по стрельбе произносит:

– Отойдите назад, пожалуйста. – Я отхожу. Он берет и осматривает мое оружие, кивает и нажимает переключатель, придвигая мишень ближе. – Вы превосходно соблюдаете безопасность.

Инструктор практически кричит, чтобы его можно было услышать сквозь шум выстрелов и защитные наушники, которые ни я, ни он не снимали. Голос у него уже немного хриплый: ему приходится кричать почти весь день напролет.

– Надеюсь, стреляю я не хуже, – ору я в ответ.

Но я уже знаю это. Я вижу это еще до того, как бумажная мишень проходит половину пути по направляющим. Края пулевых отверстий трепещут – и все эти отверстия находятся в пределах маленького красного кружка.

– В солнечное сплетение, – говорит инструктор, поднимая большой палец. – Идеальная стрельба, как по учебнику. Хорошая работа, мисс Проктор.

– Спасибо вам, что сделали эту работу такой легкой, – отвечаю я. Он отходит назад, чтобы дать мне место, я закрываю барабан и кладу оружие в сумку, закрывающуюся на «молнию». Надежно закрывающуюся.

– Мы отправим ваши результаты властям штата, и вы очень скоро получите разрешение на скрытное ношение оружия.

Инструктор – молодой человек с короткой стрижкой, бывший военный. У него мягкий, смазанный акцент – южный, несомненно, но без резкого теннессийского выговора… полагаю, он из Джорджии. Славный молодой человек, но лет на десять недотягивает до возраста тех, с кем я могла бы встречаться – если б вообще встречалась с кем-либо. И он безупречно вежлив. Я у него всегда «мисс Проктор».

Инструктор пожимает мне руку, и я улыбаюсь.

– До свидания, Хави.

Привилегия моего возраста и пола: я могу обращаться к нему по имени. Весь первый месяц я называла его «мистер Эспарца», пока он мягко не поправил меня.

– До свида… – Что-то привлекает его внимание, и небрежное спокойствие мгновенно сменяется настороженностью. Он смотрит вдоль ряда и кричит: – Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Я ощущаю, как прилив адреналина заставляет каждый мой нерв вибрировать от напряжения, и замираю, оценивая ситуацию. Но она относится не ко мне. Один за другим выстрелы, гремевшие в тире, умолкают, и люди опускают оружие стволами к земле, прижимая к себе локти. Хави проходит четыре стойки, направляясь к плотному мужчине с полуавтоматическим пистолетом. Затем приказывает ему разрядить оружие и отойти от стойки.

– Что я такого сделал? – враждебным тоном спрашивает мужчина. Я поднимаю свою сумку, все еще ощущая нервное напряжение, и направляюсь к двери – но медленно. Я вижу, что мужчина не спешит выполнять приказ Хави; вместо этого он решает занять оборонительную позицию. Не очень хорошая идея. Лицо Хави застывает, и его поза меняется вслед за выражением лица.

– Разрядите оружие и положите его на стойку, сэр. Немедленно.

– С чего бы вдруг? Я знаю, что делаю! Чай, не первый год стреляю!

– Сэр, я видел, как вы обратили заряженное оружие в сторону другого стрелка. Вам известны правила: всегда направлять дуло по направлению к мишеням. А теперь разрядите пистолет и положите его на стойку. Если не выполните мои указания, я буду вынужден удалить вас из тира и уведомить полицию. Вы меня поняли? – Улыбчивый, спокойный Хавьер Эспарца сейчас совершенно не похож на себя обычного, и его приказы разносятся по тиру, словно взрывы шоковых гранат.

Стрелок-нарушитель неловкими движениями выдергивает обойму из своего пистолета и бросает все это на стойку. Я отмечаю, что дуло по-прежнему направлено отнюдь не к мишеням.

Теперь голос Хавьера звучит мягко и отчетливо:

– Сэр, я сказал вамразрядить оружие.

– Я это и сделал!

– Отойдите назад.

Под взглядом мужчины Хави берет пистолет, выщелкивает из затвора последний патрон и кладет его на стойку рядом с обоймой.

– Вот так и гибнут люди. Если вы не можете научиться правильно разряжать оружие, вам следует поискать другой тир. По сути, вы, вероятно,пожелаете теперь найти другой тир. Вы подвергаете опасности себя и всех присутствующих, нарушая правила безопасности. Вы это понимаете?

Лицо мужчины заливает нездоровый, почти апоплексический румянец, руки сжимаются в кулаки. Хави кладет пистолет точно так же, как тот лежал до того, как он взял его, поворачивает дулом к мишеням, а потом многозначительно переворачивает на другую сторону.

– Оружие должно лежать экстракционным окном вверх. – Он отходит на шаг назад и пристально смотрит в глаза мужчине. Хави одет в джинсы и синюю рубашку-поло, а на стрелке рубашка камуфляжной расцветки и старые штаны от армейской формы, однако любому ясно, кто из них солдат. – Думаю, на сегодня вы закончили, мистер Геттс. Никогда не стреляйте в гневе.

Я никогда не видела человека, столь явственно находящегося на грани приступа – то ли слепой ярости, то ли сердечного. Рука стрелка дергается, и я понимаю, что он прикидывает, насколько быстро сможет схватить пистолет, зарядить его и начать стрелять. Воздух в тире опасно сгущается, и я обнаруживаю, что мои пальцы осторожно сдвигают язычок «молнии» на сумке, а разум – точно так же, как разум мистера Геттса – просчитывает, что мне требуется для того, чтобы приготовить оружие к стрельбе. Я могу действовать быстро – быстрее, чем он.

Хави не вооружен.

Напряженная атмосфера разбивается, когда один из прочих стрелков, неподвижно стоявших на позиции, выходит из своего «загончика» – на полпути между мной и рассерженным типом. Он ниже ростом, чем Хави и чем краснолицый тип; его светлые волосы некогда были коротко подстрижены, но теперь отросли и топорщатся над ушами. Худощавый, без ярко выраженной мускулатуры. Я видела его здесь и раньше, но не знаю, как его зовут.

– Эй, слушайте, мистер, сдайте лучше назад, – произносит он с акцентом, не похожим на теннессийский – мне кажется, что так скорее говорят фермеры где-то на Среднем Западе. Голос у него спокойный, негромкий, но рассудительность в его тоне привлекает. – Инструктор просто делает свое дело, что не так? И он прав. Если стрелять, когда злишься, то может случиться что угодно.

Очень занимательно смотреть, как ярость покидает Геттса – как будто кто-то выдернул из него пробку. Он делает пару глубоких вдохов, цвет его лица делается более естественным. Затем он скованно кивает и говорит:

– Черт, кажется, я действительно малость погорячился. Больше такого не повторится.

Светловолосый мужчина кивает и возвращается на свое место, избегая любопытных взглядов других присутствующих. Затем начинает проверять собственный пистолет, который лежит совершенно правильно, дулом к мишеням.

– Мистер Геттс, давайте поговорим снаружи, – предлагает Хавьер – вежливо и спокойно, но лицо толстяка снова искажается, и я вижу, как на его виске пульсирует вена. Он начинает протестовать, но потом ощущает давление взглядов, направленных на него, – все остальные стрелки молча смотрят и ждут. Геттс входит обратно в свою выгородку и начинает сердито швырять снаряжение в сумку.

– Долбаный мексикашка, все бы ему свою власть показывать, – ворчит он, потом направляется к двери. Я делаю вдох, но Хави дружески кладет руку мне на плечо, и я молчу. Дверь за толстяком захлопывается.

– Забавно, что этот козел слушается белого человека больше, чем инструктора, – говорю я. Все мы здесь, не считая Хави, – белые. В Теннесси хватает цветного народа, однако, глядя на тех, кто ходит заниматься в тир, этого не скажешь.

– Карл – болван, и все равно я не хотел, чтобы он приходил сюда, – отвечает Хави.

– Неважно. Нельзя позволять ему так разговаривать с вами, – возражаю я, потому что мне хочется врезать Геттсу прямо по зубам. Я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет, но все равно хочу это сделать.

– Он может разговаривать так, как ему хочется. Преимущество жизни в свободной стране. – Голос у Хави спокойный и приятный. – Но это не означает, что последствий не будет, мэм. Он получит запрет на посещение этого тира. Не из-за того, что он сказал, – просто я считаю его настолько безответственным, что ему нельзя находиться здесь, где могут пострадать другие люди. Нам не простопозволено исключать людей за небезопасное и агрессивное поведение – от нас именно это и требуется. – Хави едва заметно улыбается невеселой, холодной улыбкой. – А если он после этого захочет потолковать со мною где-нибудь на парковке, то пусть себе. Почему бы и не поговорить?

– Он может привести с собой своих собутыльников.

– Это будет весело.

– А кто этот человек, который вмешался? – Я киваю в сторону светловолосого мужчины; тот снова надел защитные наушники. Мне любопытно, потому что он не простой завсегдатай тира – по крайней мере, насколько я могу судить.

– Сэм Кейд. – Хави пожимает плечами. – Нормальный парень. Новичок. Я даже удивился тому, что он вмешался, – большинство людей не стали бы лезть в это дело.

Я протягиваю руку, и Хави пожимает ее.

– Спасибо, сэр. Вы отличный инструктор.

– Я должен делать это для всех, кто приходит в тир. Всего вам доброго, – говорит он, затем поворачивается к стоящим в ожидании стрелкам и рявкает своим сержантским голосом: – Стрельбище чисто! Начать стрельбу!

Когда снова раздается гром выстрелов, я выскальзываю за дверь. Стычка между Хави и Геттсом слегка подпортила мне настроение, но я все равно чувствую себя окрыленной, когда оставляю наушники на стойке снаружи. У меня будет разрешение! Я думала об этом очень долго, колебалась, не уверенная, посмею ли внести свое имя в официальные записи. У меня всегда имелось огнестрельное оружие, но это рискованно – носить его без разрешения. Однако я наконец-то решила, что достаточно прочно закрепилась здесь, чтобы пойти на такой шаг.

Когда я отпираю машину, мой телефон вибрирует, и я едва не роняю его, пытаясь одновременно положить свое снаряжение на заднее сиденье.

– Алло?

– Миссис Проктор?

– Миз[1] Проктор, – машинально поправляю я, потом смотрю, кто звонит, и с трудом подавляю стон. Кабинет школьной администрации. Номер, который мне уже хорошо знаком – хотя ничего хорошего в этом нет.

– Как ни жаль, но вынуждена сообщить вам, что ваша дочь, Атланта…

– Попала в неприятности, – довершаю я за собеседницу. – Значит, сегодня, очевидно, вторник.

Я поднимаю панель пола. Под ней скрыт ящик, достаточно большой, чтобы вместить сумку с пистолетом. Кладу ее туда, захлопываю дверцу-панель, затем прикрываю тайник ковриком.

Женщина на другом конце линии едва слышно хмыкает с неодобрением. Ее голос становится чуть громче.

– В этом нет ничего смешного, миссис Проктор. Директор намеревается вызвать вас в школу для серьезного разговора. Это четвертый инцидент за три месяца, и такое поведение просто неприемлемо для девочки возраста Ланни!

Ланни четырнадцать лет, и в этом возрасте дети вполне предсказуемо нарушают все и всяческие правила, но я не собираюсь этого говорить. Вместо этого просто спрашиваю:

– Что случилось?

Одновременно я обхожу «Джип» и залезаю на водительское место. Мне приходится на пару минут оставить дверь открытой, чтобы рассеялась удушающая жара, царящая внутри: мне не удалось занять одно из тенистых местечек на узкой стоянке при тире.

– Директор предпочла бы обсудить это лично. Вашу дочь нужно забрать из директорского кабинета. Она будет отстранена от занятий на неделю.

– На неделю? Что она натворила?

– Как я сказала, директор предпочитает обсудить это лично. Через полчаса, допустим.

Через полчаса – значит, мне не хватит времени на то, чтобы принять душ и избавиться от запахов тира, но, возможно, это и к лучшему. «Парфюм» с ароматом пороховой гари, возможно, будет мне в самый раз в такой ситуации.

– Отлично, – отвечаю я. – Я приеду.

Я произношу это спокойно. Мне кажется, большинство матерей были бы рассержены и расстроены, но с учетом тех бедствий, через которые мне уже пришлось пройти, этот случай не заслуживает даже приподнятой брови.

Как только я прерываю звонок, на мой телефон приходит эсэмэска, и я предполагаю, что это Ланни пытается сообщить свой взгляд на случившееся, прежде чем я услышу менее приятную официальную версию.

Однако сообщение не от Ланни: заводя мотор «Джипа», я вижу, что на экране телефона мерцает имя моего сына – Коннор. Открываю сообщение и читаю короткий информативный текст: «Ланни подралась. 1». Мне требуется секунда, чтобы расшифровать последнюю часть, но, конечно же, цифра «1» означает победу. Я не могу решить, горд Коннор или сердит: горд тем, что его сестра сумела выиграть, или зол из-за того, что их обоих могут снова исключить из школы? Это вполне оправданный страх: последний год был временем хрупкого затишья между распаковыванием вещей и упаковыванием их обратно, и я не хочу, чтобы это затишье завершилось так скоро. Дети заслуживают немного мира, чувства стабильности и безопасности. У Коннора уже наблюдаются проблемы с тревожностью. А Ланни постоянно встревает в конфликты.

Никто из нас больше не является цельным. Я пытаюсь не винить себя за это, но мне трудно.

Однако ясно, как день, что это не их вина.

Я набираю быстрый ответ и переключаю «Джип» на заднюю передачу. За последние несколько лет я сменила несколько машин – по необходимости, – но эта… эту я люблю. Я купила ее по дешевке за наличные на сайте «Крейгслист»[2] – быстрая и анонимная покупка. Этот «Джип» отлично подходит для неровной лесистой местности вокруг озера и для холмов, которые тянутся до подножия синих гор, окутанных туманом.

Мой «Джип» – боец. Он видел трудные времена. Трансмиссия требует отладки, рулевое управление слегка барахлит. Но, несмотря на все эти раны, он выжил и продолжает ездить.

Символизм этого от меня не ускользнул.

Машина слегка подпрыгивает, когда я веду ее по неровной дороге вниз с крутого холма, через прохладную тень сосняка, а потом снова на палящее дневное солнце. Тир стоит на господствующей высоте, и, когда я сворачиваю на дорогу, ведущую вниз, в поле зрения постепенно появляется озеро. На мелких волнах прыгают и танцуют солнечные блики, вода глубокого сине-зеленого оттенка. Стиллхауз-Лейк – потаенный самоцвет. Когда-то это было закрытое, огражденное поселение для богатых, но финансовый кризис несколько подорвал его благополучие, и теперь ворота постоянно открыты, а дом охраны при въезде пуст, не считая пауков и случайно забредших енотов. И все же иллюзия богатства по-прежнему живет в поселке: повсюду высятся просторные вычурные дома, хотя теперь они перемежаются более тесными и скромными жилищами. На воде покачиваются лодки, но даже сегодня, в погожий день, их не так уж много. Темные сосны тянутся к небу, я мчусь между ними по узкой дороге, и на меня вновь снисходит чувство того, что вот сейчас всеправильно.

За последние несколько лет мне попадалось очень мало мест, которые хотя бы в какой-то степени ощущались как безопасные, и уж точно ни одного, где я чувствовала бы себя… как дома. Но это место – озеро, холмы, сосны, полудикая глушь – успокаивало ту часть меня, которая никогда по-настоящему не была спокойна. В первый раз увидев его, я подумала: «Это оно». В прошлой жизни я никогда не бывала здесь, но чувствовала нечто похожее на узнавание. Принятие. Судьбу.

«Черт побери, Ланни, я не хочу так скоро уезжать отсюда лишь потому, что ты не можешь научиться быть как все. Не поступай так с нами».

Гвен Проктор – четвертое имя, которое я взяла с тех пор, как мы покинули Уичито. Джина Ройял похоронена в прошлом; я больше не эта женщина. По сути, я с трудом могу сейчас узнать ее, это слабое существо, которое подчинялось, притворялось, сглаживало любые намеки на возникающие проблемы.

Которое помогало и пособничало, пусть даже не осознавая этого.

Джина давно мертва, и я не скорблю по ней. Я чувствую себя настолько далекой от нее, что не узнала бы себя прежнюю, встреть я ее – ту себя – на улице. Я рада, что сбежала из ада, который почти не ощущала, когда горела в нем. И рада тому, что вытащила оттуда детей.

И они тоже заново создали себя – пусть даже вынужденно. Всякий раз, когда нам приходилось переезжать, я позволяла им самим придумывать для себя имена, хотя иногда вынуждена была с сожалением отвергать некоторые особенно творческие предложения. На этот раз они стали Коннором и Атлантой – сокращенно Ланни. Мы почти никогда не выдаем и не используем наши настоящие имена. Наши тюремные имена, как называет их Ланни. Не могу сказать, что она неправа, хотя мне горько, что мои дети рассматривают свои первые годы жизни в таком ключе. Что им приходится ненавидеть собственного отца. Он, конечно же, заслужил это, а вот они – нет.

Выбор имен – вот и весь контроль, который я могу позволить свои детям, перетаскивая их из города в город, из школы в школу, отделяя нас расстоянием и временем от ужасов прошлого. Но этого недостаточно – и может никогда не стать достаточно. Детям нужна безопасность, стабильность, но я не в силах дать им этого. Даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь обеспечить им такую роскошь.

Но я уберегла их от волков, по крайней мере: самая основная и важная задача родительницы – не позволить, чтобы ее потомство сожрали хищники.

Даже те, которых я не могу увидеть.

Дорога ведет вокруг озера, мимо поворота кнашему дому.

Не просто дому, как я обычно думаю о любом временном жилище, но наконец-тонашему дому, в полном смысле слова.

Я привязалась к нему. В перспективе это не очень-то умно, но я ничего не могу с этим поделать: я устала от бегства, от временных съемных обиталищ, от новых фальшивых имен, от постоянной неуклюжей лжи. Я воспользовалась возможностью: заранее получив уведомление, купила этот дом за наличные на удивительно малолюдном аукционе по поводу банкротства прежнего владельца; было это год назад. Некогда какое-то состоятельное семейство построило этот дом – свою мечту о пасторальной жизни на природе, – потом уехало, бросив его на милость сквоттеров[3], и когда мы купили это жилье, оно представляло собой полный хаос. Мы с детьми отмыли и отремонтировали его, и теперь он стал нашим. Мы покрасили стены в выбранные нами цвета – довольно яркие (во всяком случае, в комнате Коннора). Я решила, что подобный шаг определенно означает: это наш настоящий дом. Никаких больше бежевых стен и ковров нейтрального цвета, как на съемных квартирах. Мы здесь. И мы останемся здесь.

И круче всего было то, что в нашем доме есть изначально встроенная комната-убежище. Уступая воодушевлению Коннора, я называю ее «Убежищем от зомби-апокалипсиса». Мы обвешали ее снаряжением для борьбы с зомби и плакатами с надписями «Парковка для зомби запрещена» и «Кара за вторжение – расчленение!».

Я вздрагиваю и стараюсь не думать о глубинном смысле этого. Я надеюсь – но на самом деле понимаю тщетность этих надежд, – что Коннор знает о смерти и расчленении лишь по телепередачам и фильмам. Мой сын говорит, что почти ничего не помнит о тех временах, когда он был Брэйди… или, по крайней мере, так он отвечает, когда я спрашиваю его об этом. После того дня Коннор ни разу не приходил в свою старую школу в Уичито, поэтому у школьных хулиганов не было ни единого шанса выкрикнуть ему в лицо страшную правду. Он и Ланни укрывались у моей матери в Мэне, в уединенном и безопасном месте. Она запирала свой компьютер в секретере и редко использовала его. За те полтора года дети почти ничего не узнали о случившемся; им старались не давать в руки ни журналов, ни газет, а единственный телевизор в доме находился под строгим контролем моей матери.

И все же я знаю, что дети нашли способы раскопать по крайней мере кое-какие подробности того, что сделал их отец. На их месте я поступила бы так же.

Вполне возможно, что нынешняя одержимость Коннора зомби-апокалипсисом – его хитрый способ справиться с этой информацией.

Куда больше я беспокоюсь за Ланни. Она была достаточно большой, чтобы запомнить многое… о том случае. Об аресте. О судебных заседаниях. О тех коротких, приглушенных разговорах, которые моя мать, вероятно, вела по телефону с друзьями, врагами и посторонними.

Ланни вполне могла помнить тот поток ненавистнических писем, который захлестывал почтовый ящик моей матери.

Но больше всего меня тревожит то, каким она запомнила своего отца. Потому что, верьте или не верьте, нравится вам это или нет, но он был хорошим отцом для своих детей, и они любили его всем сердцем.

На самом деле он никогда не был таким. «Хороший отец» – это лишь маска, которую он носил, чтобы скрыть живущего внутри него монстра. Но это не значит, что дети забыли это чувство – то, что Мэлвин Ройял любил их. Сама того не желая, я помню, каким надежным, любящим человеком он казался. Когда он уделял кому-то внимание, то уделял это внимание целиком. Он притворялся, что любит меня и детей, и это ощущалось как настоящая любовь.

Но она не могла быть настоящей – учитывая то, кем он был. Должно быть, я просто не видела разницы, и меня тошнит, когда я осознаю́, как сильно заблуждалась…

Я притормаживаю «Джип», когда из-за крутого поворота впереди выруливает другая большая машина. Йохансены. Они отлично ухаживают за своим автомобилем: черный кузов их внедорожника блестит, на нем нет не то что ни единого пятнышка, даже пылинки – и это на загородной дороге! Я машу им рукой, и пожилая чета машет в ответ.

Я озаботилась тем, чтобы познакомиться с ближайшими соседями в первую же неделю после того, как мы въехали в дом, потому что считала здравой предосторожностью оценить: ждать ли от них опасности или помощи в случае чего. От Йохансенов я не ждала ни того, ни другого. Они просто… были. «Большинство людей просто занимают какое-то место в мире», – звучит в моей голове шепот, который пугает меня; я ненавижу вспоминать голос Мэлвина Ройяла. Он никогда не говорил такого дома, никогда не говорил такого при мне, но я смотрела видеозапись с судебного заседания, на котором он произнес эти слова. Мэл сказал это совершенно небрежно – о тех женщинах, которых он резал на куски.

Я заражена Мэлом, словно вирусом, и в глубине моей души живет болезненная уверенность в том, что я больше никогда не буду здорова.

Требуется добрых пятнадцать минут, чтобы съехать по крутой дороге к основному шоссе, плавными изгибами струящемуся между деревьев. Лес редеет, деревья становятся ниже и ниже, а потом «Джип» проезжает мимо деревянного, выбеленного солнцем щита с надписью «Нортон». Правый верхний угол щита испещрен дырочками от выстрела из дробовика. Конечно же, в здешних местах пьяные не могут не пострелять по щиту.

Нортон – типичный для Юга городок со старинными фамильными усадьбами, теснящимися рядом с антикварными лавками, которые все чаще и чаще переделываются во что-нибудь другое. Ниточка, поддерживавшая все это в экономическом равновесии, постепенно перетирается, и сетевые магазины и рестораны медленно, но верно завоевывают позиции. «Олд Нэви», «Старбакс», двойная желтая арка «Макдоналдса»…

Школа представляет собой единый комплекс из трех зданий, выстроившихся плотным треугольником, пространство посередине отдано под занятия физкультурой и искусствами. На входе меня проверяет дежурный охранник – вооруженный, как это в обыкновении здесь, пистолетом в крошечной кобуре; после этого я получаю затертый пропуск посетителя.

Звонок на обеденную перемену уже прозвенел, и по всей территории школы ученики едят, смеются и развлекаются кто как может: заигрываниями, дразнилками, наездами на тех, кто слабее. Обычная жизнь. Ланни среди них быть не должно – и Коннора тоже, если я достаточно хорошо знаю сына. Снимаю трубку интеркома и называю свое имя и по какому делу пришла – и только после этого секретарь впускает меня в здание, где на меня обрушивается знакомый запах несвежих кроссовочных стелек, «Пиносола» и столовской еды.

Забавно, что во всех школах пахнет одинаково. Я мгновенно вновь ощущаю себя тринадцатилеткой, виновной в чем-то.

Подходя к кабинету школьного начальства, вижу Коннора: он сидит, сгорбившись, в твердом пластиковом кресле и рассматривает свои кроссовки. Словно гипнотизирует их.

Когда дверь открывается, он поднимает голову, и я вижу, как на его загорелом лице проявляется облегчение.

– Она не виновата, – заявляет Коннор, прежде чем я успеваю сказать «привет». – Мам, она не виновата.

Сейчас ему полных одиннадцать лет, а его сестре четырнадцать – сложный возраст даже в лучшие времена. Коннор выглядит бледным, потрясенным и обеспокоенным, и это тревожит меня. Я отмечаю, что он снова грыз ногти. Его указательный палец кровоточит. Голос у мальчика хриплый, словно он плакал, но глаза вполне ясные. Я думаю о том, что ему не помешает консультация у психолога, но для такой консультации требуется погружение в прошлое, а это означает сложности, которых мы пока что не можем себе позволить. Но если ему действительно понадобится помощь специалиста, если я увижу признаки того, что он скатывается в то состояние, в котором пребывал три года назад… я рискну. Даже если это означает, что нас найдут и нам снова придется менять имена и адреса.

– Все будет в порядке, – заверяю я и обнимаю его. Коннор позволяет мне это, что весьма необычно, однако здесь этого некому увидеть. Но, тем не менее, я ощущаю его напряженность и скованность и выпускаю его из объятий быстрее, чем намеревалась. – Тебе нужно пойти пообедать. Теперь я позабочусь о твоей сестре.

– Я пообедаю, – отвечает сын. – Но я не мог… – Он не договаривает, но я понимаю, что он хотел сказать.

«Я не мог оставить ее одну». Это то, что отличает моих детей: они всегда держатся вместе. Всегда, даже когда спорят и дерутся между собой. Они ни разу не бросали друг друга со дняПроисшествия. Именно так я пытаюсь думать об этом – «Происшествие», с большой буквы и курсивом, как если б это было страшное кино, нечто, что мы можем выбросить из жизни и забыть. Нечто выдуманное и далекое.

Иногда это даже помогает.

– Иди, – мягко говорю я ему. – Увидимся вечером.

Коннор уходит, однако напоследок оглядывается через плечо. Быть может, я заблуждаюсь, но мне кажется, что он – красивый мальчик: блестящие янтарные глаза, каштановые волосы, уже нуждающиеся в стрижке, треугольное лицо с четкими чертами. Здесь, в Нортонской средней школе, он обзавелся приятелями, к моему большому облегчению. Они разделяют характерные для одиннадцатилетних ребят интересы: видеоигры, фильмы, телепередачи, книги, и хотя их можно назвать в некотором роде гиками[4], однако это хорошее гикство – оно проистекает от неуемного воображения и способности увлекаться.

Ланни – куда бо́льшая проблема.

Намного большая.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю и стучусь в дверь кабинета директора школы – Энн Уилсон. Войдя, я обнаруживаю, что Ланни сидит на стуле у стены. Сразу же опознаю́ эту позу – руки скрещены на груди, голова опущена. Молчаливая, пассивная непокорность.

Моя дочь одета в мешковатые черные штаны с цепочками и ремешками и драную, полинявшую футболку с эмблемой и названием группы «Рэмоунз»[5] – ее Ланни, должно быть, утащила из моего гардероба. Волосы Ланни, недавно покрашенные в черный цвет, неровными прядями свисают на лицо. Шипастые браслеты и ошейник выглядят сверкающими и опасно-острыми. Они куплены всего несколько дней назад – как и ее штаны.

– Мисс Проктор, – произносит директор, указывая мне на мягкий гостевой стул, стоящий перед ее столом. Я отмечаю, что Ланни сидит на одном из твердых пластмассовых стульев в сторонке – похоже, это позорное сиденье, до блеска отполированное ягодицами десятков, если не сотен, маленьких бунтовщиков. – Я полагаю, отчасти вы уже видите, в чем заключается проблема. Мне казалось, мы договорились, что Атланта больше не будет одеваться в школу подобным образом. У нас есть дресс-код, который мы должны поддерживать, хотя мне это нравится не больше, чем вам, можете поверить.

Директор Уилсон – афроамериканка средних лет, с естественным цветом волос и уютным слоем жирка на теле. Она вовсе не плохой человек и не собирается превращать происходящее в некий крестовый поход во имя морали. Просто ей нужно соблюдать определенные правила, а Ланни… что ж, моя дочь не особо в ладу с правилами. Или ограничениями.

– Готы – вовсе не долбанутые маньяки, – бурчит Ланни. – Это просто пропагандистское дерьмо, ага.

– Атланта! – резко произносит директор Уилсон. – Следи за своим языком! И к тому же я разговариваю с твоей матерью!

Ланни не поднимает головы, но я прекрасно представляю себе, как она драматически закатывает глаза под завесой черных волос.

Я выдавливаю улыбку.

– Утром, уходя в школу, она была одета совсем не так. Прошу прощения за это.

– А я не прошу, – фыркает Ланни. – То, что мне говорят, как я должна одеваться, – это просто смешно до усрачки. Тут что, католическая школа?

Выражение лица директора Уилсон не меняется.

– И в придачу, как вы видите, ее манеры.

– Вы говорите обо мне так, как будто меня здесь нет! Как будто я не человек! – бросает Ланни, вскидывая голову. – Не вам учить меня манерам!

При виде ее лица я вздрагиваю, прежде чем успеваю справиться с потрясением. Бледный тональник, глаза густо накрашены черным, губная помада – трупно-синего цвета. Серьги в виде черепов.

На миг у меня перехватывает дыхание, потому что вместо лица своей дочери я вижу другое лицо, чужое лицо, лицо девушки, которая висит в петле из толстого проволочного каната; свалявшиеся волосы облепили голову, глаза выкатились из орбит, оставшиеся на теле участки кожи того же самого оттенка…

«Сложи это в ящик и запри его. Ты не должна возвращаться туда». Я отлично понимаю, что Ланни сделала это намеренно, и сейчас наши взгляды прикованы друг к другу – словно скрещенные в поединке клинки. У нее есть такая зловещая способность – находить и нажимать кнопочки в моей душе. Она унаследовала это от своего отца. У нее такой же разрез глаз, как у него, и она так же наклоняет голову.

И это меня пугает.

– И вдобавок, – продолжает директор Уилсон, – эта драка.

Я не отвожу взгляда от дочери.

– Ты пострадала?

Ланни показывает мне правый кулак – костяшки пальцев ободраны. «Ох». На ее синих губах возникает намек на улыбку.

– Видела б ты ту девчонку!

– У той девушки подбит глаз, – поясняет Уилсон. – А ее родители – из тех, у кого номера юристов стоят на быстром дозвоне.

Мы обе не обращаем внимания на ее слова, и я киваю Ланни, чтобы она продолжала.

– Она ударила меня первой, мама, – говорит Ланни. – Сильно. А до этого толкнула меня. Она заявила, что я пялюсь на ее тупого парня, хотя я этого не делала – он просто урод; и вообще, это он на меня пялился. Я-то здесь при чем?

– А где та девочка? – спрашиваю я, переводя взгляд на директора Уилсон. – Почему ее здесь нет?

– Родители забрали ее полчаса назад и отвезли домой. Далия Браун – школьная отличница, и она утверждает, что затеяла драку вовсе не она. И ее слова подтверждены свидетелями.

В средней школе всегда есть свидетели, и они всегда говорят то, чего хотят от них их друзья. Директор Уилсон, несомненно, знает это. Она также знает, что Ланни – новенькая в школе и не умеет ладить с другими учениками. Вот почему моя дочь выбрала готский стиль как часть механизма контроля: оттолкнуть окружающих прежде, чем они оттолкнут ее. Именно так, в некоей странной манере, она справляется с тем тайным «фильмом ужасов», которым сейчас представляется ей ее детство.

– Начала драку не я, – заявляет Ланни, и я верю ей. Вероятно, я единственная, кто ей верит. – Я ненавижу эту гребаную школу.

В это я тоже верю.

Я снова перевожу взгляд на женщину, сидящую за столом.

– Значит, вы отстраняете от занятий Ланни, но не вторую участницу драки, верно?

– У меня действительно нет выбора. Учитывая нарушения дресс-кода, драку и ее настрой относительно всего случившегося… – Уилсон делает паузу, явно ожидая, что я начну спорить, но я лишь киваю.

– Хорошо. Она получила задание на дом?

Выражение облегчения на лице директора различимо невооруженным глазом: пахнущая порохом мать провинившейся ученицы не собирается затевать скандал.

– Да, я лично убедилась в этом. Она может вернуться к занятиям со следующей недели.

– Идем, Ланни, – говорю я, поднимаясь. – Мы поговорим об этом дома.

– Мам, я не…

– Дома.

Ланни выдыхает, берет свой рюкзак и плетется прочь из кабинета. Черные волосы вновь скрывают выражение ее лица, но я уверена, что оно отнюдь не довольное.

– Минутку, пожалуйста. Прежде чем я позволю Атланте снова вернуться в школу, мне нужно кое о чем предупредить вас отдельно, – говорит Уилсон. – Мы придерживаемся политики недопустимости подобных случаев, но я намерена сейчас отступить от нее, потому что знаю: вы хороший человек и хотите, чтобы девочка прижилась в коллективе. Однако это последний шанс, миссис Проктор. Самый последний, как ни жаль.

– Пожалуйста, не называйте меня так, – напоминаю я. – «Миз Проктор» – более уместно. По-моему, это вполне допустимо с семидесятых годов двадцатого века.

Я протягиваю директору руку. Она пожимает ее – сдержанно, чисто по-деловому. Сейчас я расцениваю деловое отношение как положительное.

– Побеседуем на следующей неделе.

Выйдя из кабинета, я вижу, что Ланни сидит в том же кресле, которое до этого занимал ее брат; оно, вероятно, все еще хранит тепло его тела. Мои дети сговорились – или она сделала это просто инстинктивно? Не слишком ли хорошо они понимают друг друга? Быть может, их сделала такими моя паранойя и постоянная настороженность?

Я медленно вдыхаю, затем выдыхаю. Меньше всего на свете мне хочется подвергать моих детей углубленному психоанализу. Достаточно с них этого.

– Идем, – говорю я. – Забьем на это, как вы говорите.

Ланни раздраженно смотрит на меня.

– Пф-ф… На самом деле мы так не говорим. – Потом она снова устремляет взгляд вниз, в явной нерешительности. – Ты не злишься?

– Я в ярости. И намерена заесть ее в «Тортиках Кэти». И тебе придется поесть вместе со мной, хочешь ты этого или нет.

Ланни сейчас находится в том возрасте, когда испытывать восторг по поводу чего-либо – даже по поводу возможности прогулять школу, чтобы полакомиться тортами с невероятно вкусным масляным кремом, – это не круто, поэтому она просто пожимает плечами.

– Как угодно. Лишь бы убраться отсюда.

– Кстати, забыла спросить: где ты взяла все эти шмотки, которые на тебе надеты?

– Какие шмотки?

– Слушай, детка, ты и дальше намерена притворяться?

Ланни закатывает глаза.

– Это просто одежда. Я совершенно уверена, что в школе нужно носить одежду, так делают все.

– Но мало кому приходит в голову присоединиться к группе поддержки Мэрилина Мэнсона[6].

– Мэрилина кого?

– Спасибо, что заставляешь меня почувствовать себя дряхлой бабкой. Ты заказала это в Интернете?

– А если даже и так?

– Ты ведь не воспользовалась моей кредиткой? Ты же знаешь, как это опасно.

– Я не идиотка. Я накопила денег и купила карточку с предоплатой, как ты меня научила. Заказ я направила на абонентский ящик в Бостоне и оплатила пересылку – двойную.

Это ослабляет темный узел тревоги у меня в груди, и я киваю.

– Ну хорошо. Обсудим это за калорийным обедом.

Но мы ничего не обсуждаем. Куски торта слишком большие и вкусные – домашняя выпечка, – и нет смысла настраивать себя на дурной лад, когда ты ешь их. «Тортики Кэти» – популярное заведение, и за столиками вокруг нас сидят люди, наслаждаясь лакомствами. Папаша с тремя малышами разговаривает по телефону через гарнитуру, и его дети, воспользовавшись тем, что он не обращает на них внимания, разбрасывают крошки торта и размазывают по своим лицам ярко-синюю глазурь.

В углу сидит девушка с планшетом, похоже, студентка, и когда она поворачивается, чтобы включить планшет в розетку, я вижу на ее плече, под лямкой топа, татуировку – какое-то яркое цветное изображение. Пожилая чета пьет черный чай из изящных фарфоровых чашек; на столике между ними высится круглый торт-башня, обсыпанный цветными крошками. Я задумываюсь о том, обязательно ли при чаепитии выглядеть так, словно ты умираешь от скуки.

Даже Ланни несколько расслабляется к тому времени, как мы заканчиваем есть, и теперь, когда ее трупно-темная помада стерлась, она выглядит почти нормально. Мы осторожно обсуждаем торт, выходные, книги. И только когда садимся в машину и выезжаем на крутую, извилистую дорогу к Стиллхауз-Лейк, я неохотно начинаю неприятный разговор.

– Ланни, послушай… Ты же умная девочка. Ты знаешь, что, если будешь так выделяться, тебя обязательно кто-нибудь сфотографирует и выложит эти фото в инет, и они попадут в соцсети. Мы не можем этого допустить.

– С каких это пормоя жизнь стала нашей проблемой, мама?.. Ах да, я и забыла. Так было всегда.

Я делала абсолютно все, что было в моих силах, дабы защитить своих детей от худших из ужасов, последовавших заПроисшествием, и то же самое делала моя мать, когда меня допрашивали как сообщницу. Я надеялась: что бы ни запомнила или ни узнала Ланни, это было лишь тонкой струйкой отравы, а не тем ядовитым потоком, в который пришлось погрузиться мне. Моя мать была вынуждена сказать Ланни и Коннору – тогда еще Лили и Брэйди, – что их отец был преступником и что его отправят под суд, а затем в тюрьму. Сказать, что он убил множество молодых женщин. Она не поведала им подробности, и я не хотела, чтобы дети их узнали. Но так обстояли дела тогда, и сейчас я знаю, что не смогу долго скрывать от Ланни худшее из этого. Четырнадцать лет – слишком юный возраст, чтобы постичь всю жестокость натуры Мэлвина Ройяла.

– Мы все должны держаться незаметно, – напоминаю я. – Ты знаешь это, Ланни. Это ради нашей безопасности. Ты ведь понимаешь это, верно?

– Конечно, – отвечает она, демонстративно глядя в сторону. – Потому что нас всегда ищут. Те загадочные чужаки, которых ты так боишься.

– Они не… – Я делаю вдох и в который раз напоминаю себе, что от этого спора никому из нас не будет лучше. – У нас есть веские причины жить по таким правилам.

– Твои правила. Твои причины. – Она откидывает голову на спинку кресла, словно настолько устала, что не может больше держать ее прямо. – Знаешь, если я буду краситься, как готка, никто точно не узнает меня. Все смотрят на макияж, а не на лицо.

Надо сказать, что в словах Ланни есть свой резон.

– Может быть, и так, но за это тебя исключат из Нортонской школы.

– Домашнее обучение еще никто не отменял, верно?

И это тоже могло бы упростить ситуацию. Я всерьез рассматривала подобный вариант, много раз, но получение всех нужных документов требует уймы времени, а мы постоянно переезжали. К тому же я хочу, чтобы мои дети научились жить в обществе. Быть частью обычного мира. В их жизни и так уже было слишком много того, чего быть не должно.

– Возможно, мы сможем прийти к компромиссу, – говорю я. – Миссис Уилсон не возражает против цвета твоих волос. Быть может, если ты будешь краситься не так контрастно, уберешь кое-какие аксессуары и не будешь носить все черное, то она смирится с этим. Ты по-прежнему будешь выделяться – но не настолько.

Ланни мгновенно оживляется.

– Тогда можно мне наконец завести учетку в Инстаграмме? И нормальный смартфон вместо этих дурацких раскладушек?

– Не проси слишком многого.

– Мама, ты все время твердишь, будто хочешь, чтобы я была как все. У всех есть соцсети. Я имею в виду, даже директор Уилсон ведет какую-то слюнявую страничку в Фейсбуке, полную дурацких фотографий с кошечками и тупых мемов. И у нее есть учетка в Твиттере!

– Но ты же бунтуешь против обыденности, вот и бунтуй. Будь не такой, как все, – откажись следовать всеобщим трендам.

Это не прокатывает – Ланни бросает на меня полный отвращения взгляд.

– Значит, ты хочешь сделать из меня полный отброс общества? Круто. Есть же такие вещи, как анонимная регистрация, понимаешь? Когда не надо указывать свое настоящее имя. Честное слово, я сделаю все, чтобы никто не узнал, кто я такая.

– Нет. Потому что через две секунды после того, как ты заведешь страничку, на ней будет полным-полно селфи. А местоположение определяется автоматически.

Самое сложное в наши дни, когда все, особенно подростки, одержимы фотографированием, – это пытаться помешать снимкам детей просочиться в Интернет. Нас высматривает множество глаз, и эти глаза никогда не закрываются. Они даже не моргают.

– Боже, от тебя один сплошной геморрой, – бормочет Ланни, наклоняясь, чтобы смотреть через окно на озеро. – И, конечно же, из-за твоей паранойи нам придется жить в этой жопе мира. Если только ты снова не планируешь собрать вещички и перевезти нас в еще бо́льшую глухомань.

Я пропускаю мимо ушей слова о паранойе, потому что они совершенно правдивы.

– А тебе не кажется, что в этой жопе мира очень красиво?

Ланни ничего не отвечает. По крайней мере она не придумала никакого язвительного ответа, и это маленькая победа. Я рада любой победе, которую мне удается одержать – хотя бы здесь и сейчас.

Я выруливаю на посыпанную гравием дорогу, и «Джип» тряско заползает наверх, к нашему дому. Ланни выскакивает с пассажирского места едва ли не прежде, чем я успеваю поставить машину на стояночный тормоз.

– Сигнализация включена! – кричу я ей вслед.

– Пфы! Она всегда включена!

Ланни уже в доме, и я слышу, как она набивает на панели шестизначный код. Внутренняя дверь хлопает еще до того, как раздается сигнал «всё в порядке», но Ланни никогда не ошибается, вводя код. Коннор иногда сбивается, потому что он невнимателен – постоянно думает о чем-то другом. Забавно, как за четыре года мои дети словно поменялись местами. Теперь у Коннора богатая внутренняя жизнь, он все время что-то читает, отгородившись от внешнего мира, а Ланни постоянно живет шипами наружу, нарываясь на неприятности.

– Сегодня на тебе стирка, – напоминаю я, входя в дом следом за Ланни, которая, конечно, уже демонстративно захлопывает за собой дверь своей комнаты. – И нам рано или поздно придется поговорить об этом. Ты это знаешь.

Мрачное молчание за дверью свидетельствует о несогласии. Ну и пусть. Я никогда не отступаю, если речь идет о важных вещах. И Ланни знает это лучше, чем кто бы то ни было.

Снова включаю сигнализацию, потом улучаю пару минут, чтобы разложить все свои вещи на места. Я люблю, чтобы все было в порядке, дабы в случае чего мне не пришлось тратить зря ни секунды. Иногда я выключаю свет и провожу что-то вроде учений. «В прихожей пожар. Каким путем вы будете спасаться? Где ваше оружие?» Я знаю, что это нездоровая одержимость. Но это чертовски практично.

Мысленно я повторяю, что буду делать, если кто-то вломится через дверь гаража. Схватить нож с подставки. Броситься вперед, чтобы перехватить его у дверей. Удар, удар, удар. Когда он упадет, подрезать ему сухожилия на лодыжках. Готово.

В таких моих мысленных «репетициях» за нами всегда приходит Мэл – он выглядит точно так же, как на суде, одетый в темно-серый костюм, который купил для него адвокат, с шелковым синим галстуком и носовым платком в кармане – под цвет его синих глаз. Он похож на обычного, хорошо одетого человека, и это идеальная маскировка.

Меня не было в зале во время судебных заседаний, но все сообщали, что он выглядел как совершенно невиновный человек. В то время я сидела в камере, ожидая собственного судебного разбирательства. Но фотограф поймал Мэла точно в нужный момент, когда тот повернулся и посмотрел на зрителей – на семьи жертв. Вид у него был точно такой же, но взгляд стал невыразительным и бездушным, и при виде этой фотографии у меня возникло зловещее ощущение, будто в этом человеческом теле обитает что-то холодное, чуждое и сейчас оно выглянуло наружу. Существо, которое почувствовало, что больше не нужно скрываться.

Когда я воображаю, как Мэл приходит за нами, именно это существо смотрит из его глаз.

Проделав мысленное упражнение, я иду удостовериться, что все двери заперты. У Коннора свой собственный шифр, и когда он возвращается домой, я прислушиваюсь к звукам, которые издают клавиши панели при наборе. Я сразу могу различить, если шифр набран неверно или если Коннор забыл его. Брелок-пульт, включающий общую сигнализацию и передающий сигнал тревоги в Нортонское полицейское управление, постоянно у меня в кармане. Мое самое первое действие в экстренных случаях.

Я сажусь за компьютер в комнате, которую превратила в свой кабинет. Это тесное помещение с узким шкафом, где хранится зимняя одежда и припасы. Основную часть комнаты занимает огромный, видавший виды стол с откидной крышкой, который я приобрела в комиссионном магазине в первый свой день в Нортоне. На ящике изнутри карандашом написан год изготовления – 1902. Этот стол тяжелее, чем моя машина, и кто-то некоторое время использовал его в качестве верстака, однако он настолько большой, что на нем с удобством размещаются компьютер, клавиатура, мышка и маленький принтер.

Я ввожу свой пароль и выполняю каждодневный запуск поискового алгоритма. Это относительно новый компьютер, купленный незадолго до переезда в Стиллхауз-Лейк, однако он оснащен всякими примочками, обеспечивающими информационную безопасность, – это работа хакера, именующего себя Авессаломом.

В дни, недели и месяцы после суда над Мэлом, пока я сама сидела в камере и подвергалась тому, что смело можно назвать узаконенными пытками, Авессалом был одним из огромной гавкающей стаи сетевых агрессоров, которые охотились за мной, разбирая мою жизнь по косточкам в поисках малейшего намека на вину.

Однако после того, как я была оправдана, разразился настоящий ураган.

Авессалом раскопал мельчайшие подробности моей жизни и выложил их в Сеть. Он создал армию «троллей»[7], неустанно атаковавшую меня, моих друзей, моих соседей. Он нашел даже самых моих дальних родственников и опубликовал их адреса. Он нашел двух двоюродных сестер Мэла и довел одну из них почти до самоубийства.

Однако он остановился, когда «тролли», которых он натравил на меня, вместо этого набросились на моих детей.

Я получила от него весьма примечательное сообщение – сразу после того, как началась эта зловещая кампания. Это было искреннее письмо, пришедшее по электронной почте, и в нем говорилось о собственных детских травмах Авессалома, о его боли и о том, что он преследовал меня, дабы изгнать своих собственных демонов. Поезд ненависти, который он отправил в дорогу, невозможно было остановить – этот крестовый поход уже обрел собственную жизнь. Но Авессалом хотел помочь мне и, более того, мог это сделать.

К тому времени мы бежали из Уичито, отчаявшиеся и не знающие, что делать, и, когда он предложил поддержку, это стало переломным моментом. Моментом, когда я вновь обрела контроль над своей жизнью – с помощью Авессалома.

Авессалом – не друг мне, мы не ведем пустую переписку, и я подозреваю, что на каком-то уровне он по-прежнему ненавидит меня. Но он помогает нам. Он делает фальшивые документы. Он находит для меня безопасные укрытия. Он делает все, что может, дабы обуздать постоянные сетевые домогательства. Когда я приобретаю новый компьютер, он восстанавливает на нем данные из хранилища в безопасном сетевом «облаке», так что у меня ничего не теряется. Он пишет специальные поисковые алгоритмы, которые позволяют мне отслеживать сообщения в «Сайко патрол»[8].

За эти услуги я, конечно же, плачу ему деньги. Не нужно быть приятелями – у нас чисто деловые отношения.

Пока идет поиск, я делаю себе чашку горячего чая с медом и отпиваю глоток, прикрыв глаза, чтобы собраться с силами для встречи с очередными испытаниями. Перед тем как это сделать, всегда проверяю, чтобы в пределах досягаемости было все необходимое. Заряженный пистолет. Мой мобильник, где в быстрый дозвон вбит номер Авессалома – если вдруг возникнут проблемы. И последнее, но не самое незначительное – пластиковый мешок для мусора, в который я при необходимости могу блевануть.

Потому что это… это все тяжело. Это все равно что сунуть голову в раскаленную печь, в пылающий вихрь бездумной ненависти и злобы, и я всякий раз выныриваю из этого опаленная и дрожащая.

Но это необходимо делать. Ежедневно.

Я чувствую, как напряжение распространяется от головы вниз, скользя, точно холодная змея, по позвоночнику и лопаткам и тяжелыми кольцами свиваясь у меня в желудке. Я никогда не могу до конца приготовиться к найденным результатам, но сегодня, как обычно, я пытаюсь быть спокойной и отстраненной, словно обычный наблюдатель.

Четырнадцать страниц результатов. Верхняя ссылка новая; кто-то открыл тему на «Реддите», и все кошмарные описания, предположения и призывы к правосудию всплывают опять. Я скриплю зубами и нажимаю на ссылку.

«И где сейчас Маленькая Сообщница Мэлвина? Я хотел бы нанести визит этой лицемерной суке-церковнице». Они любят называть меня церковницей, потому что наша семья посещала одну из крупных баптистских церквей в Уичито, хотя Мэл относился к этому весьма поверхностно. Чаще всего я бывала там вместе с детьми. В теме размещено множество ядовитых коллажей – фотографии меня и детей в церкви, совмещенные со снимками с места преступления – изображениями мертвой девушки в гараже.

По утрам в воскресенье Мэл обычно отлынивал от посещения службы, говоря, что ему нужно заняться кое-чем в мастерской.

«Заняться кое-чем»… На несколько мгновений я прикрываю глаза, потому что в этих словах кроется чудовищная шутка. Он никогда не думал о женщинах, которых пытал и убивал, как о людях. Для него они были просто объектами. Предметами.Кое-чем.

Я открываю глаза, делаю вдох и перехожу к следующей ссылке.

«Надеюсь, кто-нибудь изнасилует и разделает Джину и ее выродков и повесит их, как туши в мясной лавке, чтобы люди могли плюнуть на них. Такой садист, как Мэл, не заслуживает семьи». Эта запись сопровождается фото с места преступления – чьи-то дети застрелены и брошены в канаву. От подобного лицемерного бессердечия у меня перехватывает дыхание. Этот сетевой «тролль» использует чью-то личную трагедию, чей-то ужас для того, чтобы проиллюстрировать то, что прочит мне. Плевать он хотел на детей – во всех смыслах.

Он жаждет мести.

С болезненной поспешностью я просматриваю другие ссылки.

«Вы видели его дочь Лили? Я бы запинал ее насмерть».

«Сжечь их живьем и обоссать».

«У меня есть идея – найти кого-нибудь, кто работает ассенизатором, и утопить этих мелких в дерьме. А потом послать ей указания, где их искать».

«Как бы нам заставить ее страдать? Есть предложения? Кто-нибудь видел эту сучку?»

И так далее, и тому подобное. Я покидаю Реддит, перехожу в Твиттер и нахожу лишь угрозы, ненависть, яд – столько, сколько способны вместить сообщения, ограниченные ста сорока знаками. Потом блоги. «8chan»[9]. Форумы о реальных преступлениях. Веб-сайты, посвященные деяниям Мэла.

На форумах и веб-сайтах смерти невинных девушек – лишь повод для мимолетного интереса. Исторические сведения. По крайней мере, эти диванные детективы не очень склонны угрожать. Семья Мэла – лишь примечание к рассказу о подлинных событиях. Они не жаждут нас уничтожить.

Но те, кто больше интересуется нами, пропавшей семьей Мэлвина Ройяла… это именно те, кто может быть опасен.

И их сотни, может быть, даже тысячи – те, кто желает перещеголять друг друга, изобретая все новые ужасные способы покарать меня и детей. Моих детей. Это тошнотворное шоу ужасов, лишенное даже зачатков совести. Никто из них не осознаёт, что они ведут речь о людях, настоящих людях, которым может быть больно. Которые могут истекать кровью. Которые могут быть убиты. А если и осознаёт, то им на это плевать.

Среди этого отвратительного людского месива есть некоторое количество настоящих, хладнокровных человеконенавистников.

Я распечатываю все найденные материалы, выделяя маркером сетевые прозвища и имена, потом начинаю сверять все это с базой данных, которую веду постоянно. Большинство имен в списке присутствуют уже давно; их носители по каким-то причинам зациклились на нас. Другие – более недавние, ревностные новобранцы, только что наткнувшиеся на историю преступлений Мэла и теперь жаждущие принести отмщение «за жертв», хотя на самом деле они не имеют никакого отношения к тем, кого убил Мэл. Они даже редко упоминают имена жертв. Для этой конкретной группы мстителей жертвы не имели никакого значения, пока были живы, и не имеют значения теперь. Смерть девушек – просто повод, чтобы дать волю жестоким стремлениям этих «троллей». Эти люди во многом такие же, как Мэл, – разве что, в отличие от него, вероятно, никогда не реализуют свои стремления.

Вероятно.

Но именно поэтому я держу пистолет под рукой – дабы тот напоминал мне, что если они осмелятся приблизиться к моим детям, то дорого за это заплатят. Я больше никому не позволю причинить вред моим сыну и дочери.

Я прерываю чтение, потому что некий псих под никомfuckemall2hell наткнулся на каким-то образом попавший в Интернет судебный документ, где указан один из наших прежних адресов. Он вывесил этот адрес в публичный доступ, писал родным жертв, звонил репортерам, рассылал повсюду плакатики с нашими фотографиями и подписями: «Помогите найти! Вы не видели этих людей?» Подобную тактику эти хищники взяли на вооружение в последнее время, пытаясь сыграть на искренней заботе и беспокойстве. Он пользуется лучшими человеческими побуждениями, чтобы засечь нас, дабы хищникам было проще на нас охотиться.

Но я куда сильнее беспокоюсь за невинных людей, которые живут по опубликованному им адресу. Они могут даже понятия не иметь, что им грозит. Я посылаю письма с анонимного адреса электронной почты тамошнему детективу – невольному моему союзнику, – предупреждая его, что этот адрес всплыл снова. Надеюсь, все обойдется. Надеюсь, эти люди не обнаружат куски гнилого мяса или мертвых животных, приколоченных к их дверям, и на их электронную почту не хлынет поток садомазохистской порнографии, а в их сетевые и реальные почтовые ящики, на их мобильные телефоны и к ним на работу не посыпятся кошмарные угрозы. Я отчетливо помню, в каком шоке была, обнаружив массу мерзких писем, буквально затопивших мой пустой дом, хотя все это время я находилась в следственной камере, а мои дети были тайно перевезены в Мэн.

Я молюсь, чтобы, если у нынешних обитателей этого дома есть дети, они не стали мишенями. Мои – были. Объявления на телеграфных столбах. Их снимки, посланные порнофотографам в качестве моделей. Нет предела ненависти. Это свободно расползающееся ядовитое облако морального произвола и менталитета толпы, и тех, кто дышит этим ядом, не волнует, кому они причиняют боль, – лишь бы причинять.

Адрес, найденный этим конкретным «троллем», ведет в тупик – он не может привести его к нашему новому дому, к нашим новым именам. По крайней мере восемь прерванных следов отделяют то место, на которое он указывает, от того, где я сейчас нахожусь, но это меня не успокаивает. Я наловчилась в запутывании следов и поиске информации по чистой необходимости, но я – не они. У меня нет тех мерзких побуждений, которые движут ими. Все, чего я хочу, – это выжить и обеспечить своим детям как можно больше безопасности.

Заканчиваю проверку, встряхиваю руками и ногами, чтобы избавиться от стресса, пью холодный чай, встаю и начинаю расхаживать по кабинету. Я хотела бы взять в руки пистолет, но это плохая идея. Небезопасная и параноидальная. Я смотрю на то, как ствол тускло поблескивает на свету, обещая безопасность, но я знаю, что это тоже ложь – точно такая же ложь, как и все, что говорил мне когда-либо Мэл. Оружие никому не дает безопасности. Оно лишь уравнивает шансы в игре.

– Мама?

От двери раздается голос, и я оборачиваюсь слишком поспешно, чувствуя, как колотится сердце. Хорошо, что у меня в руках сейчас нет пистолета, потому что застигать меня врасплох – не самая лучшая идея, но в дверях стоит всего лишь Коннор, держа в руке школьную сумку. Он, похоже, не заметил, что напугал меня, – или же настолько привык к этому, что ему все равно.

– С Ланни всё в порядке? – спрашивает сын, и я заставляю себя улыбнуться и кивнуть.

– Да, солнышко, с ней всё в порядке. Как дела в школе? – Я слушаю его лишь наполовину, поскольку размышляю о том, что не слышала, как он вошел, не слышала, как он набирает код и как заново включается сигнализация. Я была слишком глубоко погружена в свои размышления, а это опасно. Мне следует быть более бдительной.

К тому же он все равно не отвечает на мой вопрос, а вместо этого указывает на мой компьютер.

– Ты закончила с «Сайко патрол»?

Это тоже застает меня врасплох.

– Где ты это услышал? – интересуюсь я и сама же отвечаю на свой вопрос: – От Ланни?

Коннор пожимает плечами.

– Ты выискиваешь преследователей, верно?

– Верно.

– Мама, в инете полно всяких злых гадов. Не надо воспринимать это так серьезно. Просто не обращай на них внимания, и они отстанут.

Такие высказывания раздражают меня по многим причинам. Можно подумать, Интернет – это вымышленный мир, населенный придуманными людьми. И вообще, можно подумать, мы просто обычная семья. И что самое главное, это высказывание вполне в духе мальчишек, юных представителей мужского пола, которые считают безопасность чем-то незыблемым. Женщины, даже девушки в возрасте Ланни так не считают. Родители так не считают. Пожилые люди так не считают. Эти слова свидетельствуют о слепом, великолепном неведении относительно того, каким опасным может быть мир в действительности.

И я испытываю легкую тошноту, когда до меня доходит, что это я помогла ему выработать подобный настрой, потому что я держала его в изоляции, защищала его. Но как я могла поступить иначе? Постоянно держать его в страхе? Это ничему не помогло бы.

– Спасибо за ценное мнение, но я его не спрашивала, – говорю я сыну. – Я делаю это и буду делать.

Сортирую бумаги и раскладываю их по папкам. Я всегда веду записи как в электронном, так и в бумажном виде: по моему опыту, полиции куда удобнее работать с бумагами. Им это кажется доказательством намного более веским, чем данные на экране. И вообще, в случае чего мы, возможно, просто не успеем скачать эти данные.

– С «Сайко патрол» всё, – произношу я, закрывая ящик с папками и запирая его. Ключ кладу в карман. Он прикреплен к брелоку сигнализации и всегда находится при мне. Я не хочу, чтобы Коннор или Ланни заглянули в эти папки. Когда бы то ни было. Сейчас у Ланни есть собственный ноутбук, но я поставила на него программы для строгого родительского контроля. Он не только не выдаст ей результаты поиска, но я получу – и уже получала – уведомления, если она попытается ввести по ключевым словам запрос о своем отце, о совершенных им убийствах или о чем бы то ни было, связанном с этим.

Пока я не рискую приобрести компьютер для Коннора, но просьбы дать ему доступ в Интернет становятся все более настойчивыми, и это пугает.

Ланни распахивает дверь своей комнаты и пробегает мимо кабинета по коридору, по пути буквально отшвыривая Коннора с дороги. Она все еще одета в «готские» штаны и футболку с «Рэмоунз», черные волосы развеваются за спиной. Я предположила, что она направляется на кухню, за своей обычной послеобеденной закуской, состоящей из рисовых пирожных и энергетического напитка. Коннор смотрит ей вслед. Он, похоже, не удивлен, просто смирился с происходящим.

– Подумать только, в мире полным-полно сестер, и именно моя вздумала одеваться, как персонаж из «Кошмара перед Рождеством», – вздыхает он. – Знаешь, она пытается выглядеть не такой симпатичной, как на самом деле.

Это неожиданное наблюдение для мальчика в его возрасте. Я моргаю, и до меня доходит, что, несмотря на мешковатые штаны, всклокоченные волосы и трупный макияж, Ланни действительно симпатична. Она уже перерастает подростковую неуклюжесть, вытягивается в рост, и намеки на женственные изгибы уже обрисовались на ее теле. Будучи матерью, я всегда считала ее красавицей, но теперь другие тоже увидят эту красоту. Эксцентричный стиль помогает ей держать людей на расстоянии и заставляет их судить о ней по совершенно иным стандартам.

Это умный ход – но думать об этом горько.

Коннор поворачивается и направляется к своей комнате.

– Подожди, Коннор! Ты включил сигнализацию заново?

– Конечно, – отзывается сын, не останавливаясь. Дверь за собой он закрывает решительно, но не резко.

Ланни возвращается с кухни с рисовыми пирожными и энергетиком и усаживается в маленькое кресло в углу моего кабинета. Отставив банку с напитком, шутливо салютует мне.

– Все присутствуют, везде порядок, мистер старший сержант, – произносит она. Потом сползает на сиденье, согнувшись так, как человек старше двадцати пяти лет и не сможет согнуться. – Я тут подумала – мне нужно найти работу.

– Нет.

– Я смогу помочь нам деньгами.

– Нет. Твоя работа – ходить в школу. – Я прикусываю губу, чтобы не начать жаловаться на то, что когда-то моя дочь любила школу. Лили Ройял любила школу. Она ходила в драмкружок и в клуб программистов. Но Ланни не может выделяться. Не может иметь интересы, которые чем-то отличают ее от других. Не может обзавестись подругами, которым она может проболтаться о чем-либо, хотя бы относительно близким к правде. Неудивительно, что школа из-за этого стала для нее адом.

– Та девочка, с которой ты подралась, – начинаю я. – Ты понимаешь, что это недопустимо? Что тебе нельзя встревать в подобные ситуации?

– Я и не встревала. Она сама начала. Ты что, хочешь, чтобы я поддалась? Позволила избить меня? Я думала, ты настаиваешь на самозащите!

– Я хочу, чтобы ты уклонялась от подобного.

– Ну конечно. Ты только и делаешь, что уклоняешься… Ах да, прости, я хотела сказать – убегаешь.

Ничто не обжигает так сильно, как презрение со стороны подростка. Оно жалит так жестоко, что перехватывает дыхание, и боль от ожога остается надолго. Я пытаюсь не показать Ланни, как сильно меня это задело, однако не настолько уверена в своей выдержке, чтобы сказать хоть слово. Я беру чашку и направляюсь на кухню, чтобы позволить текущей воде смыть осадок. Ланни следует за мной, но не для того, чтобы вновь уязвить меня. По тому, как она плетется позади, я вижу, что она сожалеет о сказанном и не знает, как взять эти слова обратно. Не знает даже, хочет ли она взять их обратно…

Когда я ставлю чашку и блюдце в раковину, дочь произносит:

– Я думаю о том, чтобы пойти на пробежку.

– Только не в одиночку, – машинально откликаюсь я, а потом осознаю́, что она именно на это и рассчитывала: извинение без извинения. Даже позволить им ездить на школьном автобусе было тяжкой жертвой с моей стороны, но выпустить ее одну на пробежку вокруг озера? Нет. – Мы пойдем вместе. Я сейчас переоденусь.

Надеваю легинсы, спортивный лифчик и свободную футболку, плотные носки и хорошие кроссовки. Когда я выхожу из комнаты, Ланни уже нетерпеливо потягивается. Сверху на ней только красный спортивный лифчик, а снизу – черные легинсы с леопардовыми полосами по бокам. Я смотрю на нее до тех пор, пока дочь со вздохом не хватает футболку и не натягивает ее.

– Никто теперь не бегает в футболках, – ворчит она.

Я отвечаю:

– Я собираюсь потребовать обратно свою футболку с «Рэмоунз». Это классика. И зуб даю, ты не сможешь назвать ни одной их песни.

–«I Wanna Be Sedated»[10], – немедленно отзывается Ланни.

Я молчу. В тот первый год послеПроисшествия Лили пришлось буквально жить на успокоительных таблетках. Она по многу дней не могла уснуть, а когда наконец забывалась неспокойным сном, то просыпалась с криком, звала мать. Мать, которая находилась в тюрьме.

– Если только ты не предпочтешь«We’re a Happy Family»[11].

Я продолжаю молчать, поскольку Ланни выбрала эти песни явно неспроста. Затем выключаю сигнализацию и зову Коннора, чтобы тот заново включил ее, и только потом открываю дверь. Он ворчит что-то из своей комнаты, и я надеюсь, что это означает «сейчас».

Ланни успевает ускакать вперед, но в конце гравийной подъездной дорожки я нагоняю ее, и мы направляемся по дороге на восток ровной, свободной трусцой. Это идеальное время дня для пробежки: воздух теплый, солнце стоит низко и не обжигает, тут и там на спокойной воде озера виднеются лодки. Навстречу нам попадаются другие бегуны, я ускоряю бег, и Ланни легко подстраивается под него. Соседи машут нам со своих крылечек. Как дружелюбно! Я машу им в ответ, но эти добрососедские чувства поверхностны, обманчивы. Я знаю, что если б эти добрые люди проведали, кто я такая на самом деле и за кем была замужем, они сделались бы точно такими же, как наши прежние соседи… полными недоверия и отвращения, боящимися даже подойти к нам близко. И может быть, они были бы правы в своей боязни. Мэлвин Ройял отбрасывает длинную темную тень.

Мы пробегаем примерно половину пути вокруг озера, когда Ланни, ловя воздух ртом, просит остановиться и прислоняется к покачивающейся сосне. Я еще не выдохлась, но мои икроножные мышцы болят, а бедра ноют, и я потягиваюсь и продолжаю неспешный бег на месте, пока моя дочь переводит дух.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. Ланни мрачно смотрит на меня. – Это означает «да»?

– Ну конечно, – фыркает она. – Вот еще! С чего мы вдруг решили выйти на олимпийский уровень?

– Ты сама понимаешь, с чего.

Ланни отводит взгляд.

– С того же, с чего ты записала меня на эту дурацкую крав-мага́[12] в прошлом году.

– Мне казалось, тебе нравится крав-мага.

Она пожимает плечами, рассматривая какие-то веточки у себя под ногами.

– Мне не нравится думать о том, что она мне понадобится.

– Мне тоже, детка. Но приходится смотреть фактам в лицо. Кругом опасно, и мы должны быть к этому готовы. Ты достаточно взрослая, чтобы это понимать.

Ланни выпрямляется.

– Ладно. Полагаю, я готова. Постарайся на этот раз не загонять меня, мама-терминатор.

Мне тяжело это слышать. Пока еще была Джиной, но уже послеПроисшествия, я начала бегать, и это было трудное, выматывающее занятие, пока я не натренировалась. И сейчас, если я не сдерживаю себя, то бегу так, будто смерть дышит мне в затылок, будто я спасаюсь от гибели. Это неполезно и небезопасно, и я отлично понимаю, что эта потогонка – некий вид наказания для себя самой, и в равной степени – проявление страха, в котором я живу постоянно.

Несмотря на все свои усилия, я забываюсь. Я даже не сознаю, что Ланни отстала, сбившись с дыхания и с трудом переставляя ноги. И только когда я миную поворот, я понимаю, что бегу одна в тени сосен и даже не знаю, давно ли оторвалась от нее.

Я прислоняюсь к дереву, потом усаживаюсь на удобный старый валун и жду. Я вижу ее вдалеке – она идет медленно, слегка прихрамывая, – и ощущаю укол вины. Что я за мать – заставляю ребенка бегать до изнеможения?

Шестое чувство, возникшее у меня в последние годы, внезапно вбрасывает в кровь порцию адреналина. Я выпрямляюсь и оборачиваюсь.

Тут кто-то есть.

Я замечаю человека, стоящего в тени сосен, и мои нервы, которые никогда не ведают покоя, натягиваются туже струн. Я соскальзываю с валуна, приняв стойку готовности, и всматриваюсь в тень.

– Кто здесь?

Он издает сухой нервный смешок и неспешно выходит на свет. Это старик, чья кожа напоминает иссохшую коричневую бумагу, усы у него седые, как и коротко остриженные курчавые волосы. Даже мочки его ушей поникли от старости. Он тяжело опирается на трость.

– Извините, мисс, не хотел вас беспокоить. Я просто смотрел на лодки. Мне всегда нравились их обводы, хотя моряк из меня никудышный, я всю жизнь провел на суше. – Он одет в старый китель с армейскими нашивками… артиллерийскими нашивками. Не Вторая мировая, но Корея, Вьетнам, один из этих мутных конфликтов. – Я – Иезекил Клермонт, живу тут, поблизости, на холме. Уже почти целую вечность. Все по эту сторону озера называют меня Изи.

Мне стыдно за то, что я предположила худшее, и я делаю шаг вперед и протягиваю руку. Ладонь у него сухая и жесткая, но чувствуется, что кости уже старчески хрупкие.

– Здравствуйте, Изи. Меня зовут Гвен. Мы живем вон там, рядом с Йохансенами.

– А, да, вы та семья, которая тут недавно поселилась… Рад знакомству. Жаль, что раньше не было случая познакомиться, но сейчас я маловато гуляю. Все еще не выздоровел с тех пор, как полгода назад сломал бедро. Не старейте, юная леди: старость – сплошная боль во всех местах. – Он оборачивается, когда Ланни останавливается в нескольких футах от нас и переводит дыхание, наклонившись и упершись руками в бедра. – Добрый вечер. Вы в порядке?

– Я отлично, – выдыхает Ланни. – Обалденно. Привет.

Я стараюсь не засмеяться.

– Это моя дочь, Атланта. Все называют ее Ланни. Ланни, это мистер Клермонт. Коротко – Изи.

– Атланта? Я родился в Атланте. Чудесный город, оживленный, культурный… Иногда я скучаю по нему. – Мистер Клермонт по-военному четко кивает Ланни, и та отвечает таким же кивком, украдкой взглянув на меня. – Ладно, мне лучше двигать домой. У меня уходит немало времени на то, чтобы взобраться на холм. Моя дочь все время твердит мне, что нужно продать дом и переселиться куда-нибудь, где легче будет гулять, но я пока еще не готов отказаться от этого пейзажа. Вы понимаете, о чем я?

Я действительно это понимаю.

– Вы нормально доберетесь? – спрашиваю я, потому что вижу его дом, расположенный на достаточно большом расстоянии отсюда вверх по склону – особенно для человека с больной ногой, который передвигается с помощью трости.

– Отлично доберусь, спасибо. Я старый, но не немощный – пока еще. Кроме того, доктор говорит, что мне это полезно. – Он смеется. – По моему опыту, всё, что полезно, никогда не бывает приятно.

– Ага, чистая правда, – соглашается Ланни. – Рада знакомству, мистер Клермонт.

– Изи, – поправляет он, направляясь вверх по холму. – Удачной вам пробежки!

– Обязательно, – отзываюсь я, потом утираю с лица пот и улыбаюсь дочери. – Остаток пути пробежим наперегонки.

– Слушай, я и так полумертвая!

– Ланни!

– Нет, спасибо, я пешочком пройдусь. А ты можешь бежать, если хочешь.

– Я пошутила.

– Тьфу ты!

2

Мы уже почти дома, когда мой телефон сигнализирует о получении текстового сообщения. Оно с анонимного номера, и у меня мгновенно напрягаются мышцы шеи. Я останавливаюсь и отхожу с дороги, Ланни радостно пробегает мимо.

Открываю сообщение. Оно от Авессалома, и начинается с условной текстовой подписи – стилизованной буквы «А», первой буквы его псевдонима. Дальше идет:

Вы где-то поблизости от Миссулы?

Он никогда не спрашивает, где я нахожусь, а я не говорю этого. Я набираю в ответ:

Зачем?

Кто-то опубликовал кое-что. Похоже, они всё поняли не так. Попытаюсь сбить их со следа. Любому, кто стал их целью, будет плохо. Увид. Å.

Это стандартная форма прощания, которую использует Авессалом, и можно быть уверенной, что больше сигналов не последует. Я полагаю, он использует сменные телефоны, так же, как и я: его номер меняется каждый месяц, как по часам, и его сообщения всегда приходят с незнакомых номеров, хотя подпись-символ остается неизменным. Я не могу позволить себе так часто менять телефон, поэтому мой номер остается неизменным полгода подряд, а телефоны детей – по году. Маленький островок стабильности в нестабильном мире.

Однако если кто-то выйдет на мой след, я избавлюсь от всего: от телефонных номеров, адресов электронной почты, учетных записей и так далее. Если преследователи подбираются к нам достаточно близко, Авессалом сообщает мне об этом, мы собираем вещи и уезжаем. За последние несколько лет это стало рутинной процедурой. Да, хреново, но мы привыкли к этому.

Нам пришлось к этому привыкнуть.

Я осознаю, что почти с физической жаждой ожидаю того момента, когда получу по почте запечатанный конверт с драгоценным разрешением на ношение оружия. Я – не одна из тех болванов, которым так и хочется ходить за покупками с автоматом за спиной: эти люди живут в фантастической утопии, где они – герои в мире, полном опасностей. В какой-то степени я их понимаю. Они чувствуют себя бессильными, их жизнь наполнена неуверенностью. Но все равно это утопия.

Я живу в реальном мире и знаю: пистолет, который я ношу, может оказаться единственным, что стоит между мной и свирепой, неудержимой, организованной бандой преследователей. Я не собираюсь объявлять всем о том, что у меня есть оружие, мне это совершенно не нужно. Я не хочу использовать его. Но я готова сделать это – и сделаю.

Все мои усилия направлены на то, чтобы мы выжили.

Ланни, убежавшая далеко вперед, бурно радуется, и я не собираюсь отнимать у нее победу. Мы останавливаемся у почтового ящика, чтобы забрать дневную почту, состоящую в основном из рекламного мусора. Дочь уже не хромает и дышит ровно, но продолжает идти ровным шагом, пока я перебираю конверты. Успеваю просмотреть всего пару из них, когда осознаю́, что кто-то идет к нам по дороге. Ощущаю, как мое тело само по себе принимает стойку готовности к защите – степень настороженности изменяется мгновенно.

Это был тот человек из тира, который свел убийственное противостояние Карла Геттса и Хави к обычной ссоре. Сэм. Я была удивлена, увидев его здесь, да и еще идущего пешком. Замечала ли я его когда-либо прежде вблизи от нашего дома? Разве что издали. Если подумать, он кажется мне смутно знакомым. Быть может, я видела, как он гуляет или бегает трусцой – как и множество других здешних обитателей…

Сэм продолжает идти в нашу сторону, сунув руки в карманы и заткнув уши наушниками. Заметив, что мы глядим на него, машет мне рукой, кивает и проходит мимо нас, направляясь в сторону, противоположную нашему пути вокруг озера. Я не свожу с него глаз, пока он не скрывается из глаз за небольшим подъемом, за которым начинается ответвление дороги к стоящим выше домам – дому Йохансенов и жилищу полицейского офицера Грэма. Но откуда Сэм шел?

Вероятно, то, что мне так необходимо знать это, можно считать одержимостью.

Когда мы входим в дом, я поворачиваюсь, чтобы ввести код, отключающий сигнализацию. Мои пальцы уже касаются панели, когда я понимаю, что вводить код не нужно, потому что сигнал «Включено» не мигает и не пищит.

Сигнализация не включена.

Я застываю, стоя в дверях, преграждая путь дочери. Та пытается протиснуться мимо меня, и я бросаю на нее свирепый, безумный взгляд и прижимаю палец к губам, затем указываю на панель.

Лицо Ланни, румяное от солнца и пробежки, застывает, она делает шаг назад, потом еще один. Запасной комплект ключей от машины я держу в горшке с цветком сразу у дверей, и сейчас я хватаю их и бросаю дочери, беззвучно артикулируя: «Иди!»

Ланни не медлит ни мгновения. Я хорошо выдрессировала ее. Она поворачивается и бежит к «Джипу», а я закрываю и запираю за собой входную дверь. Кто бы ни проник внутрь, я хочу, чтобы он сосредоточился на мне. Затем кладу почту на ближайшую ровную поверхность, стараясь производить как можно меньше шума, и прокручиваю в голове план дома, быстро перебирая все возможные варианты действий.

До маленького пистолета, надежно спрятанного под диваном, всего четыре шага. Я опускаюсь на колени и прижимаю большой палец к замку; лючок распахивается с тихим металлическим щелчком. Я достаю из тайника «ЗИГ-Зауэр». Это мое любимое и самое надежное оружие. Я знаю, что оно заряжено и готово, один патрон уже в стволе. Убираю палец со спускового крючка, заставляю свой пульс замедлиться и тихонько прохожу через кухню и дальше, по коридору.

Я слышу, как «Джип» заводится и отъезжает прочь, шурша шинами по гравию. Хорошая девочка. Она знает, что ей нужно ехать прочь от дома в течение пяти минут, и если я не дам ей сигнал «все чисто», то вызвать полицию, а потом направиться к нашей условленной точке встречи в пятидесяти милях отсюда и откопать там тайник с деньгами и новыми документами, отмеченный на геолокации. Если понадобится, Ланни сможет скрыться и без нас.

С трудом сглатываю, потому что теперь я наедине со своим страхом того, что с моим сыном случилось что-то ужасное.

Приближаюсь к своей комнате. Украдкой заглянув внутрь, не вижу ничего необычного. Все так же, как я оставила, вплоть до домашних тапок, небрежно брошенных в угол.

Комната Ланни – следующая по той же стороне коридора, напротив главного санузла, которым пользуемся мы обе. На какой-то жуткий момент мне кажется, что кто-то перевернул ее комнату вверх дном, но потом вспоминаю, что не проверяла эту комнату сегодня с утра, перед тем как направиться в тир, и Ланни оставила кровать незаправленной, а грязную одежду – разбросанной по всему полу.

Коннор. Пульсирование у меня в висках ускоряется, и при всем своем самоконтроле я не могу замедлить его. «Прошу тебя, Боже, не нужно, не отнимай мое дитя, не делай этого!»

Дверь его комнаты закрыта. Он повесил на дверь табличку: «Не входить – внутри зомби!» – но когда я осторожно нажимаю на ручку, то понимаю, что замок не заперт. У меня два варианта: войти быстро или войти медленно.

Я вхожу быстро, распахнув дверь ударом плеча и вскидывая пистолет плавным движением, – и всем этим спектаклем пугаю сына едва ли не до полусмерти.

Он лежит на своей кровати в наушниках, и даже от двери я слышу музыку, однако гулкий удар двери о стену заставляет его резко сесть, срывая наушники. При виде пистолета сын кричит, и я немедленно опускаю оружие, но успеваю заметить слепой ужас в глазах Коннора.

Этот ужас мгновенно исчезает, сменяясь неистовой яростью:

– Блин, мама! Какого черта?

– Извини, – отзываюсь я. Как ни странно, теперь мой пульс сильно учащается, реагируя на адреналин, впрыснутый в кровь потрясением. Мои руки трясутся. Я осторожно кладу оружие на столик Коннора, экстракционным окном кверху, направив дуло в сторону от нас обоих – четко по правилам тира. – Извини, солнышко. Я думала… – Мне не хочется говорить это вслух. Я ухитряюсь сделать прерывистый вдох и оседаю на пол, прижимая ладони ко лбу. – О Боже, ты просто забыл включить ее, когда мы ушли…

Я слышу, как музыка прерывается посередине аккорда, наушники падают на пол. Кровать скрипит, когда Коннор садится на край, глядя на меня. Я наконец рискую посмотреть на него. Мои глаза жжет; мне кажется, что они покраснели, хотя я не пла́чу. Я уже давно не плачу.

– Сигнализация? Я забыл ее включить? – Он вздыхает и сгибается, как будто у него внезапно начинает болеть живот. – Мама, перестань уже сходить с ума, когда-нибудь ты кого-нибудь из нас убьешь, ты это понимаешь? Мы здесь в дикой глуши – тут никто, кроме нас, даже двери не запирает.

Я не отвечаю. Он, конечно же, прав. Я отреагировала чрезмерно сильно, и уже не в первый раз. Я направила оружие на своего ребенка. Его гнев понятен, так же как и его защитная реакция.

Но он не видел картинки, которые я нахожу, когда пролистываю посты «Сайко патрол».

У некоторых сетевых преследователей есть оригинальное хобби. Некоторые из них отлично владеют «Фотошопом». Они берут жуткие фотографии с мест преступления и приделывают жертвам наши лица. Иногда берут за основу детскую порнографию, и я вижу изображения, на которых моих сына и дочь насилуют самыми невообразимыми способами.

Меня преследует – и я знаю, что оно всегда будет преследовать меня, – память о фотографии мальчика, ровесника Коннора. Этот мальчик, изувеченный, лежит в своей постели, на измятой, пропитанной кровью простыне. Недавно это фото всплыло в интернете с надписью «Правосудие Божье убийцам!».

Коннор прав, что злится на меня. Он прав, что считает, будто его несправедливо обвинили в нарушении дурацких, ненужных, параноидальных правил. Я ничего не могу с этим поделать. Я должна защитить его от настоящих, живых чудовищ.

Но я не могу объяснить это ему. Я не хочу показывать ему тот мир, ту реальность, которая, подобно черной реке, течет под поверхностью жизни, которую они видит вокруг себя. Я хочу, чтобы он продолжал жить в мире, где мальчик может коллекционировать комиксы, вешать на стены плакаты с выдуманными существами и надевать костюм зомби на Хэллоуин.

Я ничего не говорю. Встаю, едва осознав, что ноги снова слушаются меня, и поднимаю пистолет. Потом выхожу и тихо закрываю за собой дверь.

Сын кричит мне вслед:

– Ну погоди, вот я позвоню в соцзащиту!

Полагаю, он шутит. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я подхожу к тайнику, кладу «ЗИГ-Зауэр» на место и запираю. Потом звоню дочери и говорю ей, чтобы возвращалась домой. Одновременно включаю сигнализацию. Привычка.

Завершив звонок, я собираю почту и несу ее на кухню. Мне ужасно хочется пить, во рту сухо и ощущается металлический привкус, словно от остывшей крови. Я пью воду, одновременно разбирая уведомления, просьбы о благотворительных пожертвованиях, рассылку местных магазинов. Останавливаюсь на письме, явно не относящемся ко всему этому: конверт из плотной бумаги, на котором напечатано мое имя и адрес и стоит штемпель почтового отделения Уиллоу-Крик в Орегоне. Это мое последнее пересылочное отделение. Что бы ни было в конверте, оно проделало долгий, извилистый путь, чтобы попасть ко мне.

Не прикасаясь к нему, я открываю ящик стола и достаю пару голубых пластиковых перчаток. Натянув их, осторожно, аккуратно разрезаю верх конверта и достаю из него другой, делового формата.

Я мгновенно узнаю обратный адрес и бросаю невскрытый конверт на стойку. Это не сознательное действие – примерно так же я вела бы себя, если б поняла, что держу в руке живого таракана.

Это письмо из «Эльдорадо» – тюрьмы, где ждет казни Мэл. Это долгое ожидание, и юристы сказали мне, что пройдет по меньшей мере десять лет, пока истечет срок его апелляций. И смертные приговоры в Канзасе не приводятся в исполнение вот уже больше двадцати лет. И кто знает, когда его в итоге казнят… До тех пор он сидит и думает. Он много думает обо мне.

И он пишет письма. В их написании есть определенная схема, которую я вычислила, – и именно поэтому не хочу брать этот конверт в руки.

Я смотрю на конверт очень долго. Меня застает врасплох звук открывшейся входной двери и писк клавиш сигнализации, когда ловкие пальцы Ланни набирают шифр отключения, а потом заново включают ее.

Я не двигаюсь с места – как будто этот конверт может напасть на меня, если я отведу от него взгляд.

Ланни прячет ключи в горшке с цветком, проходит мимо меня к холодильнику, достает бутылку воды, с треском свинчивает колпачок и жадно пьет, потом говорит:

– Давай я угадаю. Безмозглый Коннор забыл включить сигнализацию. Снова. Ты не пристрелила его?

Я не отвечаю. Я не шевелюсь. Краем глаза я вижу, что она смотрит на меня и что ее поза меняется, когда Ланни понимает, что происходит.

Прежде чем я успеваю понять, что она задумала, моя дочь хватает со стойки конверт.

– Нет! – Я разворачиваюсь к ней, но уже слишком поздно: она уже поддевает клапан конверта ногтем, выкрашенным в черный цвет, и разрывает бумагу. Внутри лежит сложенный белый листок. Я протягиваю руку, чтобы выхватить письмо. Ланни отпрыгивает назад – гнев лишь усиливает ее ловкость.

– Он пишет и мне тоже? И Коннору? – вопрошает она. – Ты часто получаешь эти письма? Ты же сказала, что он никогда нам не пишет!

Я слышу в ее голосе обвинение в предательстве, и мне от этого больно.

– Ланни, отдай мне письмо. Пожалуйста. – Я пытаюсь говорить спокойно и властно, но изнутри меня захлестывает ужас.

Она изучает мои руки, покрытые по́том под голубым пластиком перчаток.

– Ради всего святого, мама, он уже в тюрьме, нет необходимости сохранять чертовы улики.

– Пожалуйста.

Ланни роняет вскрытый конверт на пол и разворачивает листок.

– Пожалуйста, не читай, – шепчу я, окончательно сломленная. Меня подташнивает.

У Мэла есть своего рода расписание. Он присылает два письма, которые идеально, замечательно соответствуют образу прежнего Мэла, за которого я вышла замуж: доброго, милого, веселого, вдумчивого, заботливого. В них воплощен тот человек, которым он притворялся, вплоть до финального заверения в любви. Он не заявляет о своей невиновности, потому что знает, что не сможет доказать ее – улики против него слишком неоспоримы. Но он может писать – и пишет – о своих чувствах ко мне и к детям. О любви, заботе и беспокойстве.

В двух письмах из трех.

Но это – третье письмо.

Я точно вижу момент, когда все иллюзии Ланни оказываются сметены, когда она видит монстра в этих тщательно подобранных словах. Я вижу, как дрожат ее руки – словно стрелка сейсмографа, оповещающего о землетрясении. Я вижу в ее глазах непонимание и страх.

И не могу выдержать это.

Я забираю письмо из ее руки, ставшей вдруг безвольной, складываю его и бросаю на стойку. Потом обнимаю дочь. На мгновение она напряженно застывает, а потом обмякает в моих объятиях, прижавшись горячей щекой к моей щеке; мелкая конвульсивная дрожь сотрясает ее тело, подобно электрическому току.

– Ш-ш-ш, – говорю я ей и глажу ее черные волосы, как если б она была шестилетней девочкой, боящейся темноты. – Ш-ш-ш, детка. Всё в порядке.

Ланни мотает головой, высвобождается из моих рук и уходит в свою комнату, закрыв за собой дверь.

Я смотрю на сложенное письмо и чувствую прилив ненависти, такой сильный, что он едва не раздирает меня изнутри. «Как ты посмел? – думаю я, обращаясь к человеку, который написал эти слова, который так поступил с моим ребенком. – Как ты посмел, гребаный ублюдок?»

Я не читаю то, что написал мне Мэлвин Ройял. Я и так знаю, что там говорится, потому что читала это и прежде. Это письмо, в котором маска спадает и он говорит о том, как я разочаровала его, забрав детей и настроив их против него. Он описывает, что сделал бы со мной, если б получил шанс. Он изобретателен. Подробен. Отвратительно прямолинеен.

А потом, как будто это не он только что угрожал жестоко убить меня, Мэл меняет тон и спрашивает, как поживают дети. Говорит, что любит их. И, конечно же, он их любит, поскольку в его представлении они лишь отражения его самого. Не подлинные люди со своей волей. Если он встретит их сейчас, то поймет, что они не те пластиковые пупсы, которых он любил когда-то… они станут для него чем-то другим. Потенциальными жертвами, как я.

Кладу письмо обратно в конверт, беру карандаш, проставляю на конверте дату, а потом засовываю в другой конверт – большой, для возврата почты. Сделав это, чувствую себя лучше, как будто избавилась от бомбы. Завтра я отошлю весь пакет обратно, промаркировав его «Нет такого адресата»; у службы возврата есть заранее полученные инструкции – отсылать его срочным отправлением в Канзасское бюро расследований, агенту, который вел дело Мэла. Пока что КБР не сумело вычислить, как он ухитряется отсылать эти письма, минуя обычную тюремную процедуру досмотра. Но я все еще надеюсь, что они это сделают.

Ланни ошиблась относительно того, почему я надеваю перчатки. Нет, не ради того, чтобы сохранить улики. Я надеваю их по той же причине, по которой это делают врачи: чтобы предотвратить заражение.

Мэлвин Ройял – заразное, смертельное заболевание.

* * *

Остаток дня проходит в обманчивом спокойствии. Коннор ничего не говорит об инциденте в его комнате; Ланни вообще ничего не говорит. Они вдвоем садятся играть в видеоигру, и, пока они играют, я занимаюсь своими делами. Затем готовлю ужин, как обычная мать, и мы молча съедаем его.

На следующий день Ланни сидит в своей комнате, заперев дверь, поскольку от школьных занятий она отстранена. Я решаю не вмешиваться. Слышу, как она смотрит какую-то телепередачу. Коннор уезжает в школу. Мне не хочется отпускать его одного даже до автобусной остановки, но я просто смотрю на него через окно до тех пор, пока он не влезает в автобус. Сын невероятно разозлился бы, если б я действительно провожала и встречала его.

Когда после обеда Коннор возвращается все на том же автобусе, я выхожу из дома, чтобы встретить его, но, чтобы скрыть это, притворяюсь, будто вожусь с растениями в маленьком цветнике перед домом и совершенно не ожидаю его возвращения. Он выходит из автобуса, нагруженный тяжелым школьным рюкзаком, следом выпрыгивают еще два мальчика. Все трое о чем-то разговаривают, и на миг меня охватывает беспокойство – не собираются ли они его обидеть? Но похоже, эти ребята настроены дружелюбно. Оба незнакомые, белокурые, один примерно ровесник Коннора, а второй на год или два старше. Старший высок и широкоплеч, и это навевает тревогу, но он дружески машет Коннору рукой и улыбается. Я вижу, как эти двое рысцой бегут по тропинке, тянущейся влево от дороги. Они определенно не из дома Йохансенов: у этой пожилой четы уже взрослые дети, навещавшие родителей всего один раз за все то время, пока я тут живу. Нет, это, должно быть, сыновья офицера Грэма. Тот служит в полиции Нортона, и, в отличие от меня, это семейство живет в Теннесси уже очень давно. Судя по тому, что я слышала, его предки на протяжении минимум нескольких поколений были зажиточными сельскими обитателями, которые владели домом и землей здесь, у озера, задолго до того, как эту местность облюбовали богатеи. Мне нужно как-нибудь зайти к нему, представиться, посмотреть, что он за человек, и попытаться установить нечто вроде добрососедского союза. Возможно, настанет момент, когда мне понадобится, чтобы представитель закона выступал на моей стороне. Пару раз я доходила до их дома и стучала в дверь, но никто не ответил. Это и понятно. Копы часто работают во внеурочное время.

– Привет, малыш. Как дела в школе? – спрашиваю я Коннора, когда он проходит мимо меня, и прихлопываю почву, которую насыпала небольшой кучкой у корней цветка.

– Отлично, – без энтузиазма отвечает он. – Дали задание на завтра.

– По какому предмету?

Он смещает рюкзак в более удобное положение.

– По биологии. Ничего особенного, справлюсь.

– Хочешь, чтобы я его проверила, когда ты закончишь?

– Да не, я сам разберусь.

Сын входит в дом, а я выпрямляюсь и стряхиваю землю с ладоней. Я беспокоюсь за Коннора, конечно же. Беспокоюсь о том страхе, который вызвала у него (и у себя) вчера вечером. Беспокоюсь о том, нужны ли ему консультации у специалиста или нет. Он превратился в очень тихого, замкнутого ребенка, и это пугает меня так же сильно, как приступы ярости у Ланни. Я почти никогда не знаю, о чем он думает, и время от времени я вижу у него взгляд или наклон головы, которые так напоминают мне о его отце, что я холодею внутри, ожидая, что тот же самый монстр выглянет из глаз Коннора… но он так и не показался. Я не верю, что зло переходит по наследству.

Я не могу в это верить.

Делаю на ужин пиццу, и мы все вместе едим и смотрим кино, когда раздается звонок в дверь, а за ним – резкий громкий стук. У меня сжимается горло, и я судорожно вскакиваю с дивана. Ланни начинает подниматься, и я поспешным жестом приказываю ей и Коннору уйти из кухни в дальний конец коридора.

Они переглядываются.

Стук раздается снова, на этот раз громче. Он звучит нетерпеливо. Я думаю о пистолете в тайнике под диваном, но потом медленно отодвигаю занавеску и выглядываю в окно.

Полиция. На нашем крыльце стоит офицер в форме, и на миг прежнее ощущение тревоги едва не накрывает меня с головой. Я – снова Джина Ройял, со скованными за спиной руками стою возле нашего прежнего дома в Уичито и смотрю на дело рук своего мужа. И слышу свой собственный неистовый крик.

«Стоп», – говорю я себе и представляю, что это слово разносится по всему моему телу, словно приказ Хави прекратить огонь – по тиру.

Я отключаю сигнализацию и открываю дверь, не позволяя себе думать о том, что может случиться дальше.

За дверью стоит высокий светлокожий полицейский, одетый в безупречно отглаженную форму, его ботинки начищены до блеска. Он на целый фут выше меня, плечи у него широкие, вид суровый и непроницаемый. Такое выражение лица мне хорошо знакомо; его как будто выдают вместе с полицейским значком.

Я улыбаюсь ему, несмотря на то, что внутри бьется и завывает паника.

– Чем могу быть полезна вам, офицер?

– Здравствуйте. Миз Проктор, верно?.. Извините, что вламываюсь вот так. Мой сын сказал мне, что ваш мальчик сегодня потерял в автобусе вот это. Я решил вернуть.

Он протягивает мне маленький серебристый телефон-раскладушку. Телефон Коннора, я мгновенно опознаю́ его. Телефоны моих детей различаются по цвету, чтобы они их не спутали, и я с одного взгляда могу сказать, который из них кому принадлежит. Ощущаю укол гнева на сына за такую беспечность, а потом – настоящий страх. Потеря телефона означает потерю нашего строгого контроля над информацией, хотя единственные номера, которые Коннор записал в телефон, – это номера его здешних друзей, мой и Ланни. И все же это брешь в нашей защитной стене. Нехватка бдительности.

Довольно долгое время я не говорю ничего, даже «спасибо», и офицер Грэм неловко переступает с ноги на ногу. У него широкое лицо, ясные карие глаза и неуверенная улыбка.

– Я просто хотел зайти и поздороваться. Но если я не вовремя…

– Нет-нет, конечно, извините, я просто… я хочу сказать – спасибо, что вернули телефон. – Ланни уже поставила кино на паузу, и я делаю шаг в сторону, чтобы впустить Грэма в дом. Когда он входит, я закрываю дверь и чисто рефлекторно включаю сигнализацию. – Не хотите чего-нибудь освежающего… офицер Грэм, верно?

– Лэнсел Грэм, да, мэм. В неофициальной обстановке – Лэнс. – Он говорит с сильным старомодным теннессийским акцентом – такой бывает у тех, кто никогда не выезжает за пределы своей округи. – Если вы будете так добры, что предложите мне чая со льдом, это будет прекрасно.

– Конечно. Сладкий чай?

– А разве бывает другой? – Он сразу же снимает фуражку и неосознанно проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. – Звучит чудесно. День выдался долгий и жаркий.

У меня нет обычая инстинктивно проникаться к кому-либо симпатией, а он, кажется, изо всех сил старается очаровать меня. Это меня настораживает. Похоже, ему привычнее заученная вежливость и уважительность, и у него выработалась особая манера держаться, чтобы сгладить впечатление от его мощного сложения и мышц. Скорее всего, он отлично справляется со своей работой. В его голосе присутствует определенный тембр – вероятно, Грэм способен унять рассерженного подозреваемого, не шевельнув даже пальцем. Я не верю заклинателям змей… но мне нравится, как легко он улыбается моим детям. Это уже достаточно много.

До меня доходит – я должна быть чертовски признательна за то, что телефон вернул нам именно полицейский. На трубке, конечно же, стоит защитный пароль, но, попади он не в те руки, понимающие руки, это может причинить вред.

– Спасибо большое, что вернули телефон Коннора, – говорю я, наливая офицеру Грэма чай со льдом из кувшина, стоящего в холодильнике. – Честное слово, он никогда его раньше не терял. Я рада, что ваш сын нашел его и опознал, чей он.

– Извини, мам, – произносит мой сын, сидящий на диване. Голос у него подавленный и встревоженный. – Я не хотел его терять. Я даже не понял, что он выпал.

Я думаю о том, что большинство двенадцатилетних школьников хватились бы своего телефона, если б выпустили его из рук хотя бы на полминуты, но мои дети вынуждены жить в ином мире – в том, где они могут использовать мобильные телефоны лишь для самых базовых вещей. Для них не существует никаких смартфонов. Я бы сказала, что из них двоих Коннор больше интересуется этим вопросом: у него есть приятели, такие же гики, которые, по крайней мере, пишут ему текстовые сообщения. Ланни… менее общительна.

– Все хорошо, – отвечаю я ему и имею в виду именно это, потому что, ради всего святого, на этой неделе я и так уже устроила своему несчастному сыну достаточно потрясений, чтобы этого хватило ему на всю оставшуюся жизнь. Да, он забыл включить сигнализацию. Да, он потерял свой мобильник. Но это обычная жизнь. Мне нужно немного расслабиться и перестать действовать так, словно каждый промах – это что-то смертельное. Такое напряжение изматывает и меня, и всех нас.

Офицер Грэм пристраивается на одной из высоких круглых табуреток у стойки и начинает пить чай. Похоже, ему вполне удобно так сидеть. Отпив первый глоток, он одобрительно поднимает брови и дружески улыбается мне.

– Отличный чай, мэм. В нашей патрульной машине сегодня было ужасно жарко. А ваш чай сразу освежает.

– Всегда пожалуйста. И прошу вас, называйте меня Гвен. Мы же соседи, верно? Ведь ваши сыновья дружат с Коннором?

При этих словах я бросаю взгляд на сына, но по его лицу ничего нельзя прочитать; он сидит и вертит в руках свой телефон. Я ощущаю укол вины, подумав о том, что он, вероятно, боится той взбучки, которую я устрою ему после ухода нашего гостя. До меня с безжалостной ясностью доходит, что я слишком строга к своим детям. Мы наконец-то обжились в прекрасном месте, где царит мир и покой. Нам больше не нужно быть загнанными животными. Между нами и тем адресом, который нашел сетевой «тролль», восемь прерванных следов. Восемь. Пора дать отбой постоянной боевой тревоге, пока я не причинила своим детям непоправимый вред.

Лэнсел Грэм с любопытством оглядывает кухню.

– Вы отлично поработали, приводя в порядок этот дом, – отмечает он. – Я слышал, что после того, как прежние хозяева съехали отсюда, здесь все перевернули вверх дном.

– Да, тут был полный хаос, – отзывается Ланни, и я вздрагиваю: обычно она неохотно вступает в разговоры с посторонними, и особенно с теми, кто носит форму. – Бродяги разнесли все, до чего дотянулись. Вы бы видели туалеты – просто кошмар… Нам пришлось надеть белые защитные комбинезоны и маски, иначе мы даже войти туда не могли. Меня рвало несколько дней.

– Должно быть, тут развлекались подростки, – говорит Грэм. – Самовольные поселенцы обычно не загаживают так то место, где живут, – если только все время не пьяны или не под наркотой. Кстати, должен сказать, что даже здесь у нас есть проблемы с наркотиками. Кое-кто в холмах по-прежнему варит мет, но нынче основной бизнес делается на героине. И на оксикодоне. Так что будьте бдительны. Никогда не знаешь заранее, кто может колоться или продавать вещества. – Он ненадолго умолкает, чтобы сделать очередной глоток чая. – Во время уборки здесь вы не находили никаких наркотиков?

– Все, что нашли, мы выбросили, – отвечаю я, и это чистая правда. – Я не открывала никакие коробки или пакеты. Все, что не было приколочено, отправилось в мусор, а половину того, что было приколочено, мы отодрали и заменили. Сомневаюсь, что тут осталось что-то ненайденное.

– Хорошо, – кивает он. – Хорошо. Что ж, это основная часть нашей работы в Нортоне. Наркотики и ограбления, связанные с наркотиками, иногда вождение в пьяном виде… Слава богу, здесь не так много тяжелых преступлений. Вы переехали в хорошее место, мисс Прокт… Гвен.

«Если не считать героиновой эпидемии», – думаю я, но не говорю этого вслух.

– Всегда приятно познакомиться с соседями. Чем крепче связи, тем лучше живет община, верно?

– Верно. – Полицейский допивает чай, встает, достает из кармана визитную карточку и кладет на стойку, постучав по ней двумя пальцами, словно для того, чтобы закрепить на месте. – Вот мои телефоны – рабочий и сотовый. Если у кого-то из вас возникнут какие-то проблемы, не стесняйтесь звонить, хорошо?

– Мы позвоним, – отвечает Ланни, прежде чем я успеваю открыть рот, и я вижу, что она внимательно смотрит на офицера Грэма, а глаза ее блестят. Я подавляю вздох. Ей четырнадцать лет. В этом возрасте неизбежны поиски идеала, а он выглядит так, словно сошел с плаката, рассказывающего детям о пользе физкультуры. – Спасибо, офицер.

– К вашим услугам, мисс…

– Атланта, – представляется она и встает, протягивая руку, которую Грэм с серьезным видом пожимает. «Она никогда не называет себя Атлантой», – думаю я, едва не подавившись сладким чаем.

– Рад знакомству. – Грэм поворачивается и пожимает руку Коннора тоже. – А ты, конечно же, Коннор. Я передам своим парням привет от тебя.

– Ладно. – Сын, в отличие от сестры, ведет себя тихо и настороженно. И по-прежнему сжимает в руках свой телефон.

Грэм снова надевает фуражку, пожимает руку и мне, и я провожаю его до двери. Пока отключаю сигнализацию, чтобы выпустить его, он поворачивается, как будто забыв что-то.

– Я слышал, что вы посещаете тир, Гвен. Вы храните свое оружие дома?

– Основную часть времени – да, – подтверждаю я. – Не волнуйтесь, все оно лежит в специальных сейфах.

– И поверьте, мы знаем правила безопасности при обращении с оружием, – подхватывает Ланни, закатывая глаза.

– Вы все наверняка отлично умеете стрелять, – замечает он. Мне не нравится быстрый взгляд, которым обмениваются Ланни и Коннор. На самом деле я не позволяю им касаться моего оружия или учиться стрелять, и это постоянный повод для споров. Достаточно уже того, что время от времени я устраиваю по ночам подъем по тревоге – и не хочу добавлять к этому «коктейлю» еще и заряженное оружие. – Я бываю в тире вечерами по четвергам и субботам. Обучаю своих мальчишек. – Это не приглашение в полном смысле этого слова, но я киваю и благодарю его. Грэм делает несколько шагов, останавливается в дверном проеме и смотрит на меня. – Могу я спросить вас кое о чем, миз Проктор?

– Конечно, – отвечаю я и выхожу на крыльцо, потому что вижу – он хочет обсудить это наедине.

– Ходят слухи, что в этом доме есть комната-убежище, – произносит полицейский. – Это правда?

– Да.

– Вы… э-э… бывали там?

– Нам пришлось вызвать слесаря, чтобы вскрыть ее. Внутри ничего не было, только бутылки из-под воды.

– Ха. Я всегда считал, что если эта комната вообще существует, кто-то что-то там складирует… Ну что ж. – Он указывает в сторону стойки, где оставил свою карточку. – Если что-то будет нужно, позвоните мне.

Он уходит, не задавая больше никаких вопросов.

Когда я закрываю дверь, снова включаю сигнализацию и иду к дивану, внутри у меня что-то стягивается в плотный жгучий узел. От того, что в моем доме побывал посторонний мужчина, мне не по себе. Это напоминает мне о тех вечерах, которые я проводила, сидя на диване вместе с детьми. Вместе с Мэлом. С той тварью, которая маскировалась под Мэла. Я не разглядела эту тварь сквозь маску. Ну да, он мог быть холодным, равнодушным или сердитым, но у любого человека в мире есть изъяны.

То, чем был Мэл на самом деле, было… иным. Или не было? Узнаю ли я это когда-нибудь?

– Мама, – говорит Ланни, – у Коннора, кажется, температура. Проверь-ка.

– И меня тошнит, – добавляет Коннор. – Я сейчас блевану.

– Тихо, – говорю я, опускаясь на диван между ними. Протягиваю руку за пультом, потом поворачиваюсь и смотрю на сына. – Коннор, насчет телефона…

Он собирается, словно готовясь принять удар, и открывает было рот, чтобы извиниться. Я кладу ладонь поверх его руки и крепко зажатого в ней телефона – как будто мобильник может удрать.

– Мы все совершаем ошибки. Это нормально, – говорю я сыну, глядя ему прямо в глаза, дабы убедиться, что он поймет: мои слова искренни. – Прошу прощения, что была в последнее время такой кошмарной матерью. Для вас обоих. Мне жаль, что я так всполошилась из-за сигнализации. Вы не должны ходить по собственному дому на цыпочках, боясь, что я могу разозлиться на вас. Мне ужасно жаль, солнышко.

Коннор не знает, что на это ответить. Он беспомощно смотрит на Ланни, которая подается вперед, убирая с лица крашеные волосы и заправляя их за ухо.

– Мы знаем, почему ты все время так напрягаешься, – обращается она ко мне, и Коннор, похоже, успокаивается, понимая, что она говорит и за него тоже. – Мам, я видела это письмо. У тебя есть полное право быть параноиком.

Должно быть, она рассказала брату о том письме, поскольку тот ничего не спрашивает и даже не проявляет любопытства. Повинуясь внутреннему побуждению, я беру дочь за руку. Я люблю этих детей. Я люблю их так сильно, что у меня перехватывает дыхание, меня буквально расплющивает в плоский блин, – но одновременно я чувствую себя невесомой, готовой взлететь.

– Я люблю вас обоих, – говорю я.

Коннор усаживается поудобнее и тянется за пультом от телевизора.

– Мы знаем, – отзывается он. – Нечего тут разводить единорогов, блюющих радугой.

Я поневоле смеюсь. Он нажимает кнопку воспроизведения, и мы снова погружаемся в сюжет фантастического фильма. Нам тепло и уютно вместе, и я вспоминаю то время, когда они были настолько маленькими, что я могла качать Коннора на руках, пока Ланни возилась и играла рядом со мной. Я тоскую по этим славным моментам, но в то же время они мучают меня. Это было когда-то в Уичито, в доме, который я считала безопасным.

Пока я играла в счастливый семейный вечер, Мэл часто отсутствовал. Он был в гараже. Работал над своимипроектами. Время от времени он действительно занимался столярным делом: как-то сделал стол, кресло, книжную полку, несколько игрушек для детей…

Но в остальное время, запершись в своей мастерской, он выпускал на волю монстра – в то время как мы сидели всего в десяти футах оттуда, увлекшись происходящими на экране чудесами или азартно сражаясь в настольную игру. Он прибирался в мастерской, выходил оттуда с улыбкой, и я не видела, что живет у него внутри. Я даже не гадала о том, что он там делает. Это казалось просто его безвредным увлечением, хобби. Ему всегда нужно было какое-то время побыть одному, и я позволяла ему это. Он сказал, что запер внешнюю дверь на замок, потому что у него в мастерской лежат ценные инструменты.

И я проглотила каждое слово этой лжи. Жизнь с Мэлом была сплошной ложью, всегда была ложью, и неважно, какой теплой и уютной она казалась.

Нет, то, что есть сейчас, лучше. Лучше, чем когда бы то ни было прежде. Мои умные, сообразительные дети, именно такие, какие они есть. Наш дом, который мы воссоздали собственными руками. Наши новые, возрожденные жизни.

Ностальгия – это для обычных людей.

И как бы мы ни притворялись, как бы убедительно ни старались играть свои роли, мы больше никогда снова не будем обычными людьми.

Я наливаю себе стакан виски и выхожу из дома.

* * *

Именно здесь Коннор находит меня полчаса спустя. Я люблю тихий плеск озерной ряби, лунную дорожку на воде, яркие колючие огоньки звезд над головой. Мягкий ветерок раскачивает сосны, шелестит в их кронах. Виски – отличное дополнение ко всему этому, как память о солнечном свете и дымке костра. Я люблю заканчивать день таким образом, когда у меня есть такая возможность.

Коннор, все еще одетый в школьные брюки и футболку, усаживается в другое кресло, стоящее на крыльце, и несколько минут сидит молча, потом говорит:

– Мама, я не терял свой телефон.

Я в изумлении поворачиваюсь к нему. Виски плещется в стакане, и я отставляю его.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что я его не терял. Его кое-кто взял.

– Ты знаешь, кто это был?

– Да, – отвечает он. – Я думаю, его взял Кайл.

– Кайл?..

– Грэм, – поясняет он. – Сын офицера Грэма. Тот, что повыше, ну, ты видела, да? Ему тринадцать лет.

– Солнышко, если ты выронил телефон из кармана рюкзака, то в этом нет ничего страшного. Это просто случайность. Обещаю, я не буду ругать тебя за это, понимаешь? Не надо обвинять кого-то другого только потому, что…

– Ты не слушаешь, мам! – сердито произносит он. – Я его не терял.

– Если Кайл украл его, то зачем вернул обратно?

Коннор пожимает плечами. Вид у него бледный и напряженный, он выглядит старше своих лет.

– Может быть, он не смог его разблокировать. А может, его батя застукал его с этим телефоном. Не знаю… – Он медлит в нерешительности. – А может быть, он добыл оттуда все, что ему было нужно. Например, номер Ланни. Он спрашивал меня о ней.

Это, конечно же, совершенно нормально. Мальчик-подросток спрашивает о девушке примерно своего возраста. Может быть, я неправильно истолковала дружелюбие Ланни по отношению к офицеру Грэму. Может быть, я проглядела неожиданную влюбленность. Может быть, она просто хотела познакомиться с его сыном. «Не самый худший выбор», – думаю я. Но что, если он действительно украл телефон Коннора? Разве можно сказать, что это в порядке вещей?

– Ты мог ошибиться, малыш, – говорю я. – Не во всем следует видеть угрозу или заговор. С нами все хорошо. И будет хорошо.

Коннор хочет сказать мне еще что-то, я вижу это по его позе и движениям. Но он боится, что я рассержусь на него. Мне больно, что я породила в нем страх перед тем, чтобы рассказать мне что-то.

– Коннор, сынок, что тебя тревожит?

– Я… – Он прикусывает губу. – Ничего, мам. Ничего. – Мой сын обеспокоен. Я создала для него мир, в котором теория заговора – первое, что приходит на ум. – Ничего, если я просто… буду держаться подальше от них? От Кайла и его брата?

– Конечно, если ты так хочешь. Просто будь со всеми вежлив, хорошо?

Он кивает, и спустя секунду я снова беру стакан с виски. Коннор смотрит на озеро.

– Мне вообще не нужны друзья.

Он слишком юн, чтобы говорить так. Слишком юн даже для того, чтобы думать так. Я хочу сказать ему, что он может завести столько друзей, сколько захочет, что мир – безопасное место и никто больше никогда не причинит ему боли, что его жизнь будет полна радости и чудес.

И я не могу сказать ему это, потому что это неправда. Это может быть правдой для других людей. Но не для нас.

Вместо этого я допиваю виски, и мы уходим в дом. Я включаю сигнализацию и, когда Коннор ложится спать, выкладываю все свое оружие на кухонном столе. Достаю набор для чистки и смазки и удостоверяюсь, что я готова ко всему. Чистка пистолетов успокаивает – так же, как упражнения в стрельбе. Мне кажется, что в эти моменты все снова становится так, как должно быть.

Мне нужно быть готовой – просто на всякий случай.

* * *

Остаток того срока, на который Ланни отстранена от посещения школы, она занимается тем, что делает домашнее задание, читает, слушает громкую музыку в наушниках и даже дважды выходит со мной на пробежку. Она делает это добровольно, хотя к финалу пробежки клянется, что никогда больше не будет бегать вообще.

По субботам мы звоним моей матери. Это семейный ритуал – мы все трое собираемся возле моего сменного телефона. В него встроено приложение, которое генерирует произвольный IP-номер для голосовой связи, так что, если даже кто-то поднимет список звонков моей матери, этот номер не приведет его к нам.

Я страшусь суббот, но знаю, что этот ритуал важен для моих детей.

– Алло? – Спокойный, слегка хрипловатый голос матери напоминает мне о том, что она не молодеет. Мне она всегда представляется такой, какой была во времена моей юности…

Здоровая, сильная, загорелая, стройная от постоянного плавания и гребли на лодке. Сейчас, покинув Мэн, она живет в Ньюпорте на Род-Айленде. Ей пришлось переехать перед тем, как меня судили, и еще два раза после этого, но в конце концов ее оставили в покое. Помогает этому и то, что в Ньюпорте придерживаются типичной для Новой Англии позиции «не мое дело».

– Привет, мам, – говорю я, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. – Как ты?

– Я в порядке, милая, – отвечает она. Мать никогда не называет меня по имени. В шестьдесят пять лет ей пришлось научиться осмотрительности в разговорах с собственной дочерью. – Очень рада услышать твой голос, дорогая. У вас всё в порядке?

Она не спрашивает, где мы, она не знает и никогда не знала этого.

– Да, мы в порядке, – заверяю я ее. – Я люблю тебя, мама.

– А я – тебя, милая.

Я спрашиваю ее, как ей живется там, и она с наигранным энтузиазмом рассказывает о ресторанах, магазинах и красивых пейзажах. О том, что у нее новое хобби – скрапбукинг, хотя я понятия не имею, что она может использовать в качестве материала. Распечатки статей о моем бывшем муже-чудовище? О моем суде? О моем оправдании? Но ничуть не лучше, если она отметет все это, оставив только мои фотографии до свадьбы, снимки моих детей – без какой-либо связи с нашей жизнью.

Я гадаю, какого рода декоративные элементы могут поставлять фирмы в качестве украшения альбомов для скрапбукинга со статьями о серийных убийцах.

Ланни подается вперед, чтобы радостным голосом заявить:

– Привет, бабушка!

И когда моя мать отвечает, я слышу, как меняется ее голос.

Подлинное тепло. Подлинная любовь. Подлинная привязанность. И все это – минуя одно поколение… по крайней мере, минуя меня. Ланни любит свою бабушку, как и Коннор. Они помнят те мрачные, страшные дни послеПроисшествия, когда я сидела в тюрьме и единственным светом в мире для них оставалась моя мать, явившаяся к ним, словно ангел-спаситель. Она увезла их туда, где жизнь была нормальной – по крайней мере некоторое время. Она защищала их, точно львица, отгоняя репортеров, зевак и мстителей резкими словами и захлопнутой перед их носом дверью.

Я в долгу перед ней за это.

Я едва успеваю расслышать ее вопрос:

– Дети, а что вы сейчас изучаете в школе?

Этот вопрос кажется безопасным, и он вполне мог бы быть таковым, но когда Коннор уже открывает рот, чтобы ответить, я вспоминаю, что в числе прочего он изучает историю Теннесси, и быстро вклиниваюсь в разговор:

– Они учатся хорошо.

Мать вздыхает, и я слышу в ее вздохе раздражение. Она ненавидит это. Ненавидит всю эту… расплывчатость.

– А что насчет тебя, дорогая? Ты обзавелась каким-нибудь новым хобби?

– Честно говоря, нет.

Мы не заходим в разговорах дальше таких фраз. Мы с ней никогда не были близки, даже когда я была маленькой. Я знаю, что она любит меня, а я люблю ее, но между нами нет той привязанности, которую я вижу у других людей. В других семьях. Между нами существует некоего рода вежливая дистанция, как если б мы изначально были посторонними людьми, которые просто случайно оказались связаны жизненными обстоятельствами. Это странно.

Но, несмотря на это, я в неоплатном долгу перед ней. Она не обязана была брать к себе моих детей почти на год, пока следствие пыталось доказать мою вину. Меня называли Маленькой Помощницей Мэлвина, и предположение о моем соучастии в преступлениях Мэла основывалось лишь на показаниях одной мстительной сплетницы-соседки, которая жаждала внимания. Она утверждала, будто однажды вечером видела, как я помогала Мэлу перенести одну из жертв из машины в гараж.

Я никогда этого не делала. И никогда не сделала бы. Я ничего не знала о делах мужа, но с ужасом и яростью понимала, что никто, абсолютно никто не верит в это. Даже моя собственная мать. Быть может, эта непреодолимая пропасть между нами возникла в тот момент, когда она, с невыразимым отвращением и ужасом на лице, спросила меня: «Дорогая, ты сделала это? Он заставил тебя это сделать?»

Она не пыталась сказать, что это ложь, не отрицала того, что я способна на подобную жестокость. Она лишь пыталась отыскать причину для этого, и понять подобное отношение было трудно – и тогда, и теперь. Быть может, из-за того, что во времена моего детства мы с ней не были близки друг другу, она так легко и поверила в худшее – потому что чувствовала: она никогда не знала меня по-настоящему.

Я никогда и ни за что не поступлю так со своими детьми. Я буду защищать их всеми силами. Они не виноваты в том, что происходит.

Моя мать всегда винила меня. В какой-то момент она сказала мне: «Что ж, ты сама хотела выйти замуж за этого человека».

Причина, по которой сетевые «тролли» так яростно травят меня, – они действительно верят, что я виновата. Я – жестокая, безжалостная убийца, которая сумела ускользнуть от правосудия, и теперь они – единственные, кто может свершить кару.

До какой-то степени я это понимаю. Мэл вскружил мне голову своими романтическими поступками. Он водил меня ужинать в великолепные рестораны. Покупал мне букеты роз. Всегда открывал передо мной двери. Посылал мне письма и открытки с признаниями в любви. Я действительно любила его – или, по крайней мере, думала, что любила. Предложение руки и сердца было восхитительным. Свадьба прошла идеально, точно в сказке. Через несколько месяцев я забеременела Лили, и мне казалось, что я самая счастливая в мире женщина, чей муж зарабатывает достаточно, чтобы она могла оставаться дома и растить своих детей в любви и заботе.

А потом, постепенно, в его жизни появилось хобби.

Мастерская Мэла началась с малого: с верстака в гараже. Потом инструментов стало больше, им понадобилось больше пространства, и так до тех пор, пока места перестало хватать даже для одной машины, не говоря уже о двух. И тогда он построил навес и получил весь гараж в свое распоряжение. Мне это не нравилось, особенно зимой, но к тому времени Мэл уже снял гаражные ворота и заложил проем кирпичом, встроив в эту стену дверь, которую всегда закрывал на засов и висячий замок.Дорогие инструменты.

Я никогда не замечала ничего странного, не считая одного раза. Должно быть, это было после смерти его предпоследней жертвы – Мэл сказал мне, что в мастерскую с чердака пробрался енот и умер там в углу и что понадобится некоторое время, чтобы избавиться от запаха. Мэл тогда купил побольше моющих средств, особенно с хлоркой.

Я верила каждому его слову. А с чего бы мне было не верить?

Но я по-прежнему думаю, что должна была догадаться, и поэтому понимаю, откуда берется яростная настойчивость «троллей».

Моя мать говорит что-то – судя по тону, обращенное непосредственно ко мне. Я открываю глаза и переспрашиваю:

– Что, извини?

– Я спрашиваю – ты удостоверилась, что дети посещают уроки плавания? Я беспокоюсь, что ты не сделала это, учитывая… твои проблемы.

Моя мать любит воду – озера, пруды, море. Она наполовину русалка. Ее особенно ужаснуло, что Мэл избавлялся от трупов своих жертв посредством воды. Меня это тоже особенно ужаснуло. Мой желудок сжимается в комок при одной мысли о том, чтобы хотя бы обмакнуть пальцы ноги в озеро, которым я любуюсь издали. Я не могу даже вывести лодку на гладкую поверхность озера – без того, чтобы не подумать о жертвах моего бывшего мужа, тела которых были брошены в воду, с привязанными к ним грузами. Безмолвный сад разложения, покачивающийся в медленном придонном течении. Я не могу даже пить воду из-под крана – горло сразу перехватывает судорога.

– Дети не очень интересуются плаванием, – отвечаю я матери, не проявляя ни малейшего раздражения по поводу того, что она вообще подняла этот вопрос. – Но мы часто бегаем трусцой.

– Да, по тропе вокруг… – начинает Ланни, и я молниеносным движением нажимаю кнопку отключения звука. В следующее мгновение она осознаёт свою ошибку. Моя дочь едва не сказала «вокруг озера»… И хотя в стране тысячи озер, это все-таки улика. Мы не можем позволить даже такой мелочи просочиться в эфир. – Извини.

Я отпускаю кнопку.

– Я хочу сказать, мы часто бегаем на свежем воздухе. Тут красиво.

Ей трудно умалчивать подробности – погода, деревья, озеро, – но мать ограничивается сказанным. Общими словами. Она знает, что требовать большего нельзя. Такова горькая реальность нашей жизни.

Прежде я гадала, какой была их жизнь без меня; моя собственная жизнь за решеткой была адом, в постоянном жгучем страхе за моих детей. Судя по той радости, с которой они всегда звонят бабушке, я пришла к заключению, что она смогла создать для них относительно мирный кусочек жизни – отдых от той кошмарной реальности, в которую они оказались вышвырнуты так неожиданно. По крайней мере, я надеюсь, что так оно и было.

Я надеюсь, что мои дети не способны притворяться настолько убедительно, потому что это тоже было бы частицей мрачного наследия Мэлвина Ройяла.

Мать разглагольствует о Ньюпорте и о наступающем лете, но мы не можем рассказать, какая погода ожидается у нас; она знает это, и потому разговор в основном делается односторонним. Я гадаю, действительно ли ее радуют эти звонки. Или же для нее это просто долг? Если б я была одна, она, вероятно, не беспокоилась бы вообще, но мама действительно любит моих детей, а они лю бят ее.

Лица детей слегка мрачнеют, когда я завершаю звонок и откладываю телефон прочь до следующего раза. Ланни говорит:

– Жаль, что у нас нет «Скайпа» или чего-нибудь в этом роде, чтобы мы могли увидеть ее.

Коннор немедленно бросает на сестру хмурый взгляд.

– Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать, – напоминает он. – По «Скайпу» могут отследить что угодно. Я смотрел сериалы про копов и все такое.

– В сериалах про копов показывают неправду, дурак, – фыркает Ланни в ответ. – Ты что, думаешь, будто «C.S.I. Место преступления» – это документальный сериал?

– Успокойтесь оба, – вмешиваюсь я. – Мне тоже жаль, что мы не можем увидеть ее. Но все хорошо, верно? У нас все хорошо?

– Да, – соглашается Коннор. – У нас все хорошо.

Ланни не отвечает.

* * *

На следующий день «Сайко патрол» не приносит ничего особо нового, хотя, честно говоря, я уже так привыкла к общему ужасу, что не уверена, смогу ли распознать это самое новое, даже если оно меня укусит. Я занимаюсь сначала работой по редактированию, потом по веб-дизайну (то и другое – фриланс по удаленке) и глубоко погружаюсь в особо сложный кусок кода, когда слышу резкий стук во входную дверь. Испуганно вздрагиваю, но вспоминаю, что именно так стучал офицер Грэм, поэтому, пока иду к двери, чтобы открыть ее, я принимаю самый радушный вид. И конечно же, когда выглядываю наружу, я вижу там именно Лэнсела Грэма.

После первого прилива облегчения я начинаю гадать, не принял ли он мой вчерашний теплый прием за приглашение заходить в гости каждый день – или за что-то еще более глубокое. Мне совершенно не нужны романтические отношения. С меня хватило Мэла, с его идеальным, словно по учебнику, исполнением роли сначала галантного кавалера, а затем образцового мужа. Я больше не доверяю себе в этом отношении и не могу позволить себе ослабить свою оборону – даже если речь идет о каких-то мимолетных отношениях.

Я размышляю об этом, пока отключаю сигнализацию и отпираю дверь, однако поток моих мыслей прерывается почти сразу же, едва я вижу лицо Грэма. На этот раз он выглядит несколько иначе, чем вчера. Он не улыбается.

И он не один.

– Мэм, – начинает разговор мужчина, стоящий позади него. Это афроамериканец среднего роста, сложенный как бывший футболист, несколько раздавшийся в талии. Волосы у него пострижены так, что образуют четко очерченные плоскости и углы, веки тяжелые, а одежда его явно видала лучшие времена. Галстук темно-красного цвета несколько диссонирует с серым пиджаком. – Я детектив Престер. Мне нужно поговорить с вами.

Он не спрашивает, хочу ли этого я.

Я застываю на месте и невольно оглядываюсь через плечо. Коннор и Ланни сидят по своим комнатам; никто из них не вышел посмотреть, что происходит. Я выхожу наружу и закрываю за собой дверь.

– Конечно же, детектив. В чем дело?

Слава богу, в данный момент мне не нужно опасаться за безопасность своих детей. Я знаю, где они. Я знаю, что с ними всё в порядке. «Значит, тут что-то еще», – думаю я.

Гадаю: быть может, он провел кое-какие раскопки и увязал воедино следы, ведущие от Джины Ройял к Гвен Проктор. Я изо всех сил надеюсь, что это не так.

– Можем мы присесть ненадолго?

Вместо того чтобы пригласить их в дом, я указываю на кресла, стоящие на крыльце, и мы с детективом садимся. Офицер Грэм маячит на некотором расстоянии, глядя на озеро. Я прослеживаю за его взглядом, и мой пульс резко ускоряется.

Сегодня на озере не видно обычной флотилии прогулочных суденышек. Вместо них примерно посередине безмятежной глади виднеются два катера, оба окрашены в официальные бело-синие цвета, и над рубкой каждого из них мигают красные огни. Я вижу, как со второго катера в воду спиной вперед прыгает аквалангист.

– Сегодня рано утром в озере был обнаружен труп, – начинает детектив Престер. – Быть может, вы вчера вечером что-либо видели или слышали? Что-то, выходящее за рамки обычного?

Я стараюсь собраться с мыслями. «Несчастный случай, – думаю я. – Несчастный случай на воде. Кто-то выплыл ночью на лодке, пьяный, упал за борт…»

– Извините, – отвечаю я. – Ничего необычного не было.

– Вы слышали что-либо после наступления темноты вчера вечером? Шум лодочного мотора, быть может?

– Возможно, но это тоже трудно назвать необычным, – говорю я, пытаясь вспомнить. – Да, я слышала что-то примерно часов в девять, как мне кажется. – Долгое время спустя после наступления темноты – в сосновых лесах темнеет рано. – Но люди иногда выходят на лодках, чтобы полюбоваться звездами. Или на ночную рыбалку.

– Не было ли такого, чтобы вы в какой-то момент выглянули наружу и увидели кого-нибудь на озере или около него? – Вид у детектива усталый, но за этим фасадом скрывается бритвенная острота, с которой я не хочу играть или пытаться как-то увильнуть в сторону. Я отвечаю так честно, как только могу.

– Нет, не выглядывала, извините. Я работала за компьютером до позднего вечера, почти до ночи, а окно моего кабинета смотрит на холмы, а не на озеро. Я не выходила из дома.

Он кивает и делает несколько пометок в блокноте. В нем чувствуется этакая неброская уверенность, заставляющая расслабиться в его присутствии. Я знаю, что это опасно. Мне уже доводилось попадаться на удочку и недооценивать полицейских, и я пострадала за это.

– Кто-нибудь еще был в доме вчера вечером, мэм?

– Мои дети, – отвечаю я. Он поднимает голову, и его глаза отблескивают на солнце темным янтарем. Они совершенно непроницаемы. Но под этой маской усталого, слегка потрепанного, загруженного работой человека прячется острая, как скальпель, проницательность.

– Могу ли я поговорить с ними?

– Я уверена, они ничего не знают…

– Будьте так добры.

Отказ может показаться подозрительным, но я напряжена и встревожена до предела. Я не знаю, как Ланни и Коннор отреагируют на то, что их снова будут допрашивать: они подвергались множеству допросов во время следствия над Мэлом и надо мной, и хотя полиция Уичито старалась действовать деликатно, эти допросы нанесли травмы детским душам. Я не знаю, какие старые шрамы могут открыться при повторе этого кошмара. Я стараюсь говорить спокойно:

– Я предпочла бы, чтобы их не допрашивали, детектив. Если только вы не считаете это абсолютно необходимым.

– Именно так я и считаю, мэм.

– Из-за того, что кто-то случайно утонул?

Его янтарные глаза смотрят прямо на меня и словно бы светятся сами по себе. Я чувствую, как они исследуют меня, точно лучи прожектора.

– Нет, мэм, – отзывается он. – Я не говорил, что это было случайно. Или что кто-то утонул.

Я не знаю, что это означает, но чувствую, как подо мной разверзается пропасть, в которую я начинаю падать. Только что было положено начало чему-то очень плохому.

И я полушепотом говорю:

– Я позову их.

3

Коннор идет первым, и детектив разговаривает с ним мягко – он умеет ладить с детьми. Я вижу, как на пальце у него поблескивает обручальное кольцо, и рада тому, что он не похож на тех копов в Канзасе. У моих детей выработался настоящий страх перед полицией, и не без веской причины: они видели ярость тех, кто арестовал Мэла, и эта ярость только усиливалась по мере того, как вскрывался весь масштаб его преступлений. Те полицейские знали, что не следует обращать эту ярость на маленьких детей, но время от времени она все же выплескивалась. Это неизбежно.

Коннор выглядит напряженным и нервным, однако отвечает короткими, информативными фразами. Он, как и я, не слышал ничего, кроме, возможно, шума лодочного мотора на озере вчера, около девяти вечера. Он не выглядывал наружу, потому что такой шум – дело вполне обычное. Он вообще не помнит, чтобы что-то вчера было не так, как всегда.

Ланни вообще ничего не хочет говорить. Она сидит молча, глядя в пол, и только кивает или мотает головой, но не произносит ни слова, пока детектив наконец не поворачивается ко мне с раздражением на лице. Я кладу ладонь на плечо дочери и говорю:

– Солнышко, всё в порядке. Он не собирается никому причинять вреда. Просто расскажи ему все, что ты можешь знать, хорошо?

Я говорю это, конечно же, будучи уверена в том, что она не знает ничего – не больше, чем я или Коннор.

Ланни бросает на меня полный сомнения взгляд из-под завесы черных волос, потом произносит:

– Вчера вечером я видела лодку.

Я потрясенно замираю на месте. Меня бьет легкая дрожь, хотя день теплый, и в воздухе разносится птичий щебет. «Нет, – думаю я. – Нет, этого не может быть. Моя дочь не может быть свидетелем». Тошнотворная пропасть снова зияет у меня под ногами, и я представляю, как Ланни стоит на возвышении, давая показания. Вспышки камер. Фотографии в газетах, и тут же заголовки:

ДОЧЬ СЕРИЙНОГО УБИЙЦЫ

ДАЕТ ПОКАЗАНИЯ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВЕ

Нам больше никогда не скрыться.

– Какую лодку? – спрашивает детектив Престер. – Какой величины? Какого цвета?

– Не очень большая. Маленький рыбацкий катер. Примерно… – Она размышляет, потом указывает на катерок, стоящий у причала поблизости. – Примерно вот такой. Белый, насколько я могла разглядеть из окна.

– Ты сможешь опознать его, если увидишь снова?

К тому времени, как он договаривает фразу, Ланни уже отрицательно мотает головой.

– Нет, это был просто катер, такой же, как сотни других. Я не очень ясно видела его. – Она пожимает плечами. – Честно говоря, он ничем не отличался от остальных, которые тут плавают.

Если Престер и разочарован, он этого не показывает. Но и восторга не проявляет.

– Итак, ты видела малое судно. Хорошо. Давай вернемся чуть назад. Что заставило тебя выглянуть наружу?

Ланни с полминуты сидит, размышляя, потом го ворит:

– Кажется, это был всплеск.

Это заставляет его встрепенуться, как и меня. Во рту у меня пересыхает. Престер слегка подается вперед.

– Расскажи мне об этом.

– Ну, я имею в виду, что это был громкий всплеск. Достаточно громкий, чтобы я его услышала. Но моя комната выходит на озеро, она угловая. Понимаете, у меня было открыто окно, поэтому, когда двигатель замолк, я услышала всплеск. Я подумала, что кто-то мог упасть или спрыгнуть за борт. Люди иногда купаются по ночам в озере.

– И ты выглянула?

– Да, но увидела только катерок. Он просто стоял на месте. Наверное, там кто-то был, потому что через пару минут мотор снова включился. Но людей я не видела. – Ланни делает глубокий вдох. – Они что, выбросили в озеро труп?

На это Престер не отвечает. Он деловито пишет что-то в своем блокноте, поспешно царапая ручкой по бумаге. Потом говорит:

– Ты видела, куда направился катер после того, как включился двигатель?

– Нет. Я закрыла окно, потому что снаружи поднялся ветер. Задернула занавеску и снова села читать.

– Хорошо. Ты можешь сказать, как долго работал двигатель до того, как его выключили снова?

– Не знаю. Я заткнула уши наушниками, да так с ними и уснула. Сегодня утром у меня болели уши. Музыка играла всю ночь.

«О Боже». Я никак не могу сглотнуть комок в горле. Я смотрю на Престера, желая, чтобы тот сказал что-нибудь успокаивающее, например: «Всё в порядке, девочка, ничего не случилось, это просто ошибка», – но он молчит. Он ничего не подтверждает и не опровергает. Просто щелкает ручкой, кладет в карман вместе с блокнотом и встает.

– Спасибо, Атланта. Эти сведения нам пригодятся. Мисс Проктор…

Я ничего не могу сказать ему – только киваю, Ланни тоже, и мы смотрим, как они с Грэмом идут обратно к пыльному черному седану, припаркованному на нашей подъездной дорожке. Полицейские разговаривают между собой, но я не могу расслышать ни слова, и лиц их не вижу – они стоят спиной к нам. Я сажусь и обнимаю дочь за плечи, и в кои-то веки она не стряхивает мою руку и не уходит прочь.

Я мягко поглаживаю ее ладонью по плечу, и Ланни вздыхает.

– Это плохо, мам. Очень плохо. Мне надо было сказать, что я ничего не видела. Я думала о том, чтобы соврать, правда-правда.

Думаю, это действительно так: я не вижу, каким образом увиденное ею может помочь следствию. Она не может опознать катер, она не видела никого, и то, что она рассказала все это, означает лишь, что Престер будет проверять нас – не удастся ли ему узнать еще что-нибудь. Я молюсь о том, чтобы новые документы, сделанные Авессаломом, выдержали эту проверку. Я не могу быть абсолютно уверена в этом, а любое пристальное изучение, любая утечка может иметь неприятные последствия.

Нам следовало бы убраться отсюда до того, как что-то случится. Я думаю об этом. Я ярко представляю себе суету сборов. Сейчас у нас довольно много вещей, и я не могу требовать от детей снова бросить все, что они любят; нам придется многое забрать с собой, и это означает, что в нашем «Джипе» не хватит места. Нам нужна машина побольше. Вероятно, автофургон. Я могу купить его, но мой запас наличных не бесконечен, а на мое новое имя заведена только одна кредитка, ради поддержания иллюзии обычной жизни, и за расходами с нее я тщательно слежу. Мы не можем уехать в один момент, исчезнуть, не оставив следа. На то, чтобы все организовать, потребуется не меньше суток. Я в ужасе осознаю́, что при всей своей паранойе не рассматривала худший сценарий: как нам быстро и безопасно покинуть этот дом, это место. Задержка на сутки может ничего не значить для большинства людей, но для нас это может быть вопросом жизни и смерти.

«Джип» – слишком маленький для немедленной эвакуации – был знаком того, что я пускаю корни и привыкаю к комфорту, а для этого сейчас не время. Черт!

Я понимаю, что Ланни смотрит на меня. Всматривается в мое лицо, пока я все это обдумываю. Она ничего не говорит, пока офицер Грэм и детектив Престер не садятся в свой седан и не выезжают задним ходом с дорожки, подняв облако светло-серой пыли. Только тогда она тихо и невыразительно произносит:

– Так что, нам надо собирать шмотки, верно? Только то, что мы сможем унести.

По этому лишенному интонаций тону я понимаю, какой вред нанесла им обоим. Моя дочь привыкла к ужасной, бесчеловечной идее того, что у нее никогда не будет друзей, семьи или даже любимых вещей, и она приучилась жить с этим в нежном четырнадцатилетнем возрасте. Я не могу. Я не могу снова поступить так с ней.

На этот раз мы не станем убегать. На это раз я доверюсь фальшивым документам Авессалома. На этот раз я сделаю ставку на нормальную жизнь и не буду разрывать души моих детей, пытаясь спасти их от физических опасностей.

Мне это не нравится. Но я должна принять такое решение.

– Нет, солнышко, – отвечаю я дочери. – Мы остаемся.

«Что бы ни шло на нас, – говорю я себе, – мы не будем убегать от этого».

* * *

В следующие несколько дней я стараюсь избегать любых встреч, и достаточно успешно. Наши пробежки вокруг озера выполняются в таком темпе, что это не дает другим бегунам возможности завести разговор, а визитов соседям я не наношу. Я не из тех матерей, которые увлекаются готовкой и выпечкой – теперь нет. Такой была Джина, упокой господь ее душу.

Ланни снова ходит в школу, и, хотя я напряженно жду телефонного звонка, она ухитряется больше не попасть в неприятности в первые несколько дней. И в последующие – тоже. Полиция не возвращается для повторной беседы, и моя тревога начинает медленно-медленно отступать.

Только в следующую среду я получаю текстовое сообщение от Авессалома, помеченное его стандартным знаком Å. В сообщении содержится лишь сетевой адрес, который я вбиваю в браузер на своем компьютере.

Это новостной сайт Ноксвилла, находящегося довольно далеко от нас, но статья посвящена произошедшему в Стиллхауз-Лейк.

УБИЙСТВО В УЕДИНЕННОМ ОЗЕРНОМ ПОСЕЛЕНИИ

ПОТРЯСЛО МЕСТНЫХ ЖИТЕЛЕЙ

Во рту у меня пересыхает, и я на несколько мгновений прикрываю глаза. Под веками беспорядочно вспыхивают буквы, и я не могу прогнать их, поэтому открываю глаза и читаю снова. Заголовок все еще на месте. Под ним, без вступительного слова репортера, сразу идет заметка, вероятно, переданная через телеграфное агентство, и я медленно пролистываю страничку вниз, пропуская всплывающие сообщения с предложениями подписаться на сайт, посмотреть прогноз погоды, купить грелку и туфли на высоких каблуках. Наконец я добираюсь до текста самой заметки. Она небольшая.

Когда жители маленького городка Нортон в Теннесси были разбужены новостью об обнаружении трупа в озере Стиллхауз, никто не ожидал, что это окажется убийством. «Мы думали, что это просто несчастный случай на воде, – сказал Мэтт Райдер, управляющий местного филиала «Макдоналдс». – Быть может, пловец, который утонул из-за судороги. Я хочу сказать, что такое случается. Но это… Просто поверить не могу. Наш городок – тихое местечко».

«Тихое местечко» – совершенно точное описание Нортона. Типичный для этой местности сонный городок, который пытается подстроиться к современным реалиям. Здесь заведение «старая добрая содовая» соседствует с интернет-кафе и кофе-баром. Одни цепляются за ностальгию по прошлому, другие жаждут получить все удобства больших городов. Если судить поверхностно, Нортон кажется вполне успешным поселением, но если копнуть поглубже, то вскроется проблема, с которой столкнулись многие сельские районы: наркотическая зависимость. В Нортоне, по самым оптимистичным утверждениям представителей власти, есть немало наркозависимых, а торговля наркотиками – вполне обычное дело. «Мы делаем все возможное, чтобы предотвратить распространение этой заразы, – сказал начальник полиции Орвилл Стэмпс. – Прежде самым худшим было изготовление метамфетамина, но сейчас основная проблема – с героином и оксикодоном. Труднее найти – труднее остановить».

Стэмпс полагает, что наркотики могли сыграть некую роль в гибели все еще не опознанной женщины, чей труп нашли плавающим в озере Стиллхауз утром в прошлое воскресенье. По описанию, это представительница белой расы, с короткими рыжими волосами, от восемнадцати до двадцати двух лет. У нее имеется небольшой шрам на животе, указывающий на удаление желчного пузыря, и крупная цветная татуировка в виде бабочки на левой лопатке. На момент выхода этой заметки официальное опознание еще не было произведено, хотя источник в Нортонском управлении полиции утверждает, будто существует большая вероятности того, что жертва родом из окрестностей города.

Власти хранят молчание относительно дела о смерти этой девушки, однако классифицировали его как убийство и провели опрос всех жителей приозерного поселка – ранее эксклюзивного поселения для богачей, потерявшего свой статус в тяжелые времена, как и большинство населенных пунктов этого штата. Целью расспросов было узнать, нет ли у кого-либо сведений, способных привести к опознанию жертвы или убийцы. Следствие полагает, что тело было брошено в воду после смерти; сказано, что убийца пытался затопить его при помощи груза. «Только по стечению обстоятельств у него ничего не вышло, – сказал начальник управления Стэмпс. – Она была привязана веревкой к бетонному блоку, но, должно быть, когда убийца включил мотор катера, винт перерезал одну из прядей, в итоге чего веревка ослабла и труп всплыл на поверхность».

Округа Стиллхауз-Лейк была известна как место отдыха здешних жителей вплоть до середины 2000-х годов, когда некая строительная компания попыталась превратить окрестности озера в шикарное поселение для высшего класса и верхушки среднего класса, чьи семьи желали обзавестись домами в живописной местности на водах. Эта попытка оказалась успешной лишь отчасти, и ныне ворота Стиллхауз-Лейк открыты для каждого. Большинство богатеев впоследствии переехали в более эксклюзивные поселения, и здесь остались лишь коренные жители, некоторое число пенсионеров, не пожелавших уезжать, а также пустые дома, проданные впоследствии с аукционов. Хотя местные обитатели считают поселок тихим местечком, однако присутствие новоприбывших – как тех, кто купил здесь жилье, так и тех, кто его снимает, – внесло некий непокой в размеренную сельскую жизнь.

«Я считаю, что кто-то все же видел что-то, – заявил Стэмпс. – И что этот «кто-то» придет, чтобы сообщить нам информацию, способную пролить свет на это убийство».

А до тех пор ночи в Стиллхауз-Лейк будут оставаться темными, как всегда.

Я отъезжаю прочь от стола на своем кресле, словно пытаясь убежать от статьи. В ней говорится о нас. О Стиллхауз-Лейк. Но сильнее всего меня цепляет то, что, скорее всего, и привлекло внимание Авессалома… то, что убийца привязал к телу груз. И возраст, и внешность жертвы – все это отозвалось в моей памяти эхом, словно далекий удар колокола, однако я никак не могу вычленить связанное с этим воспоминание.

И еще это до ужаса схоже с теми девушками, которых Мэлвин похищал, насиловал, пытал, убивал и хоронил в своем «водном саду».

Привязанными к бетонным блокам.

Я пытаюсь взять себя в руки, обуздать неистово мечущиеся мысли. Это, несомненно, совпадение. Попытку избавиться от трупа путем утопления в озере вряд ли можно назвать уникальным действием, а большинство хитрых убийц привязывают к ним грузы, чтобы тела подольше не обнаружили. Бетонные блоки, насколько я помню по материалам следствия над Мэлом, тоже нередко используются в качестве груза.

Но это описание…

Нет. Молодые, уязвимые женщины – излюбленная цель множества серийных убийц. И ничто не свидетельствует о том, что здесь действовал серийный убийца. Быть может, это была просто случайная смерть при подозрительных обстоятельствах и, как следствие, паническая попытка спрятать труп. Неопытный, неподготовленный убийца, который совершенно не собирался никого убивать. Такие истории сплошь и рядом встречаются там, где замешаны наркотики, а в Нортоне существует проблема наркомании, мы слышали это от офицера Грэма. Убийство, должно быть, связано с этим, как и предположила полиция.

Это не имеет к нам никакого отношения. Не имеет отношения к преступлениям Мэлвина Ройяла. Но убийство практически у самого нашего порога? Снова?

Это кошмарная перспектива – по множеству причин. Я боюсь за личную безопасность своих детей, конечно же. Но я также боюсь той пытки, которой нам придется подвергнуться, если в нас опознают Ройялов. Я приняла решение остаться и встретить испытание лицом к лицу, но теперь, когда мне известны подробности случившегося, это сделалось куда труднее. «Сайко патрол» не пройдет мимо этого дела. Они будут выискивать малейшие подробности. Искать фотографии. Я не могу контролировать снимки, которые делают другие люди; несомненно, я мелькаю на заднем плане тех фото, которые кто-то снимал в парке, на стоянке, возле школы. А если не я, то Ланни или Коннор.

Это значит, что оставаться здесь нам рискованно – чрезвычайно рискованно.

Я пишу Авессалому ответ:

Почему ты это прислал?

Сходство. Ты видишь, верно?

Я не говорила Авессалому, где мы поселились, но подозреваю, что он это знает. Мне пришлось заполнять определенные бумаги, чтобы купить этот дом – по тем документам, которые он для меня сделал. Для него найти наш новый адрес – просто детская игра. Когда нам пришлось удирать в прошлый раз, именно Авессалом прислал нам список возможных мест назначения. И все же мне легче думать, что он не знает, где именно мы находимся, и что ему это не интересно. Он никогда нас не предавал – только помогал нам.

Но это не значит, что я готова полностью доверить ся ему.

Вряд ли имеет отношение, – пишу я. – Но странно. Проследишь?

Пжлст.

Авессалом завершает разговор, и я довольно долго сижу, глядя на слова на мониторе. Хотела бы я сказать, что сочувствую той несчастной, мертвой, неизвестной девушке, которую нашли в озере. Но она для меня – лишь абстракция. Проблема. Я могу думать только о том, что ее смерть может привести к тяжелым последствиям для моих детей.

Я была неправа, принимая импульсивное решение остаться здесь. Никогда не следует отсекать себе путь к побегу. За четыре года это стало моей мантрой, это чистый инстинкт выживания. Я еще не готова поменять свое решение, но эта статья, это сходство с преступлениями моего мужа… все это пробудило во мне некое беспокойство, к которому я научилась прислушиваться.

Я не стану сразу же хватать детей и бежать, но мне, черт побери, очень нужно составить план экстренной эвакуации на тот случай, если дела пойдут худо. Да, я должна обеспечить своим детям стабильность… но еще важнее то, что я должна обеспечить им безопасность.

В свете этой статьи я больше не чувствую той безопасности, которую чувствовала прежде. Это не значит, что я уже убегаю.

Но это значит, что мне нужно приготовиться.

Я быстро «гуглю» выставленные на продажу автофургоны в нашей окру́ге и нахожу золотую жилу: большой грузовой фургон, который предлагают для покупки или обмена, всего в нескольких милях от нас, в Нортоне. Я заранее продумываю, как паковать вещи. У нас есть несколько складных пластиковых коробок, но мне нужно купить еще некоторое количество в местном «Уолмарте». Я стараюсь избегать крупных магазинов, поскольку там всегда есть риск попасть на камеры наблюдения, но в Нортоне и его окрестностях выбор не особенно большой, если только я не собираюсь ехать за покупками в Ноксвилл.

Я смотрю на часы и решаю, что у меня нет времени лелеять свою паранойю. Хватаю бейсболку с длинным козырьком, без надписей или рисунков, и большие солнечные очки. Потом удостоверяюсь, что одета неприметно и безлико, по мере возможности. Это лучшая маскировка, какую я могу изобрести.

Пока беру из сейфа наличные, я слышу на подъездной дорожке сигнал почтового грузовичка и выглядываю наружу. Почтальон как раз заканчивает набивать мой ящик почтой, и я выхожу, чтобы забрать ее, по-прежнему напряженно размышляя о том, как мне приготовиться к экстренному случаю. Продажа дома в мои расчеты не входит, это можно будет сделать после переезда. Нужно будет забрать детей из школы без предупреждения или объяснений – снова. Но если не считать этих забот, нам на самом деле не придется рвать чертову прорву связей. Я так долго поддерживала нашу мобильность, что для всех нас до сих пор вполне естественно не обременять себя излишними привязанностями.

Я думала, что это место может стать точкой, где мы прервем этот цикл. Может быть, оно все еще остается ею, но мне нужно быть практичной. Всегда следует рассматривать вариант необходимости побега. Всегда.

Первый этап – добыть фургон.

Среди вороха предписаний и рекламы мне попадается письмо официального вида. От властей штата Теннесси. Я вскрываю его и обнаруживаю свою лицензию на ношение оружия.

«Слава богу!»

Я сразу же кладу его в свой бумажник, выкидываю прочий почтовый спам в ведро, достаю из сейфа пистолет и подплечную кобуру. Так приятно надеть ее, почувствовать вес оружия – и знать, что, в отличие от других случаев, когда я была вынуждена брать его с собой, сейчас у меня есть бумага, которая подтверждает мое законное право на это. Я много раз практиковалась доставать пистолет из кобуры, так что для меня в этом нет ничего непривычного. Возникает ощущение дружеского присутствия рядом.

Я набрасываю легкую курточку – скрыть кобуру – и сажусь в «Джип», чтобы ехать за фургоном. Это долгий путь, ведущий в сельскую местность за пределы Нортона, и хотя я распечатала подробные указания относительно дороги – один из недостатков отказа от использования смартфона заключается в том, что приходится полагаться на карты и прочие бумаги, – но менее сложной и извилистой она от этого не становится. Я думаю: есть веская причина тому, что действие фильмов ужасов часто происходит в лесу – здесь кроется странная первобытная мощь, заставляющая человека чувствовать себя маленьким и уязвимым. Люди, которые способны выжить и процветать здесь, – сильные люди.

Очередное открытие застает меня врасплох: когда я приезжаю по адресу, указанному в объявлении о продаже фургона, то на почтовом ящике возле хижины, построенной в пятидесятых годах двадцатого века – маленькой, приземистой, совершенно деревенского вида, – красуется фамилия «Эспарца». В окрестностях Нортона и Стиллхауз-Лейк не так много населения с испанскими корнями, и я понимаю, что это, должно быть, дом Хавьера Эспарцы. Моего инструктора по стрельбе, бывшего морпеха. Я ощущаю прилив облегчения и в то же время странной вины. Я, конечно же, не стану его обманывать, но мне больно, когда я представляю его разочарование и гнев, если он впоследствии узнает, кто я такая на самом деле. Если случится самое худшее, мне придется бежать, и он будет гадать: не удрала ли я в купленном у него фургоне по причине куда более мрачной, чем давний брак с серийным убийцей.

Я не хочу терять доброе мнение Хави обо мне. Но я сделаю то, что должна сделать, ради будущего и безопасности своих детей. Я это сделаю.

Выхожу из машины и иду к воротам, где меня встречает мускулистый вихрь черно-бурой шерсти. Пес выскакивает мне навстречу, разражаясь лаем не менее громким, чем выстрелы в тире. Холка ротвейлера достает мне до талии, но когда он ставит передние лапы на ограду, то оказывается ростом вровень со мной. Выглядит он так, словно способен порвать меня на собачий корм за десять секунд, и я с величайшей осторожностью останавливаюсь на месте и стараюсь не делать никаких угрожающих движений. Я не смотрю ему в глаза – собаки могут принять это за агрессию.

На лай из дверей дома выходит Хавьер. Он одет в простую серую футболку, выцветшую от множества стирок, в такие же потрепанные джинсы и обут в тяжелые ботинки – что вполне разумно здесь, за городом, где ноги следует защищать в равной степени от острых железяк, встречающихся в земле, и от полосатых гремучников. Хави вытирает руки красным посудным полотенцем; при виде меня он широко улыбается и свистит. Услышав свист, пес отбегает назад, на крыльцо, и ложится там, довольно пыхтя.

– Здравствуйте, мисс Проктор, – говорит Хави, подходя, чтобы открыть ворота. – Нравится моя охранная система?

– Эффективная, – отзываюсь я, осторожно рассматривая пса. Сейчас он выглядит совершенно дружелюбным. – Извините, что побеспокоила вас дома, но у вас, кажется, есть грузовой фургон на продажу…

– А, да-да! Почти забыл, честно говоря. Когда-то он принадлежал моей сестре, но она сбросила его на меня, когда вышла замуж и уехала отсюда в прошлом году. Я поставил его в гараж, вон там, на задворках. Можно пройти посмотреть.

Он ведет меня за дом, мимо чурбака для колки дров, в который все еще воткнут топор, мимо старого, посеревшего от непогоды сортира. Я бросаю на строение короткий взгляд, и Хави смеется:

– Да, его не используют вот уже лет двадцать; я залил дыру цементом и заровнял, и теперь храню там инструменты. Но знаете, мне нравится сохранять прошлое.

Похоже, ему просто приходится прибегать к таким мерам, поскольку «гараж» – слишком громкое название для того, что предстает моим глазам. На самом деле это конюшня, выглядящая такой же старой, как и сортир – полагаю, она была выстроена на этом участке изначально, в период его освоения. Конские денники были снесены до основания, и теперь тут стоит длинный, массивный грузовой автофургон. Это старая модель, краска на кузове пожелтела и из блестящей стала матовой, но покрышки в хорошем состоянии, что для меня важно. Пауки приковали машину к земле целыми полотнами серой паутины.

– Черт! – ругается Хави и берет метлу, чтобы смахнуть шелковистые тенета. – Извините. Не проверял его уже давно. Но внутрь фургона они пробраться не могли.

Это звучит скорее как предположение, чем как утверждение, но наличие пауков меня не очень тревожит. Хави снимает с крюка, вбитого в стену, ключи, открывает дверцу кабины и включает мотор. Тот заводится почти немедленно; звук у него ровный и глубокий. Хави приглашает меня осмотреть машину изнутри, и мне нравится то, что я вижу. Средний пробег, показания всех приборов читаются отчетливо. Хави поднимает капот, чтобы показать мне мотор, и я проверяю шланги на наличие трещин или потертостей.

– Выглядит отлично, – заключаю я и лезу в карман. – Меняете на «Джип» и тысячу баксов наличкой?

Хавьер моргает, потому что знает, как много я вложила в этот «Джип»; для начала я установила в задней части оружейный сейф, который он помог мне выбрать.

– Вы серьезно?

– Серьезно.

– Не обижайтесь, но… почему? Это отличная сделка. Но для местности вокруг озера «Джип» подходит лучше.

Хави неглуп, но сейчас это не очень-то кстати. Он понимает, что для него эта сделка будет выгоднее, чем для меня, и не понимает причин, по которым я, живя в Стиллхауз-Лейк, хочу обменять «Джип», с его повышенной проходимостью, на большой неуклюжий грузовой автофургон.

– Честно? На самом деле я не езжу по бездорожью, – отвечаю я ему. – И я думаю о том, чтобы все-таки переехать куда-нибудь. А если мы соберемся переезжать, вещей у нас слишком много для «Джипа». Этот фургон подойдет больше.

– Переехать, – повторяет он за мной. – Ничего себе. Я и не знал, что вы об этом думаете.

Я пожимаю плечами, старательно глядя на фургон и сохраняя на лице нейтральное выражение.

– Ну да, всякое случается, никогда нельзя предсказать, что будет дальше. Итак, что вы думаете? Не хотите взглянуть на «Джип»?

Он отмахивается.

– Я знаю этот «Джип». И доверяю вам, мисс Проктор. Я получу тысячу, чтобы отдать своей сестре, а «Джип» возьму себе. Ее это устроит.

Достаю бумажник и отсчитываю деньги. Сумма денежной оплаты меньше, чем я ожидала, и это приносит мне некоторое облегчение. Тем больше останется нам на то, чтобы найти новое жилье, обрести новые имена и новое фиктивное прошлое.

Хави берет деньги, и мы пишем друг другу расписки; официально обмен состоится позже, но пока и так сойдет. Для того чтобы написать расписки, мы устраиваемся за маленьким кухонным столом. Через плечо у Хави все еще переброшено посудное полотенце, и я замечаю, что оно подходит в пару к другому – клетчатому, бело-красному, висящему над мойкой. Кухня выглядит чистой и опрятной, в бежево-коричневых тонах, с редкими вкраплениями других цветов и почти без украшений. В одной из чаш двойной раковины все еще виднеется мыльная пена. Видимо, мой приезд застал его за мытьем посуды.

Похоже, это славное местечко. Спокойное. Уравновешенное, как сам Хави.

– Спасибо за все, – говорю я ему и имею в виду именно то, что сказала. Он с самого начала относился ко мне хорошо. Это имеет значение, учитывая то, как я жила прежде – когда ко мне никто не относился просто как ко мне самой… Я всегда была дочерью своего отца, женой Мэлвина, потом – матерью Лили и Брэйди, а потом – для многих – чудовищем, которое ускользнуло от правосудия. Но человеком в своем собственном праве – никогда. Потребовалось немало труда, чтобы достичь той точки, где я в полной мере ощущала себя собой; и это обретение доставило мне радость. Мне нравится быть Гвен Проктор, потому что, настоящая или нет, она – сильный и самодостаточный человек, и я могу на нее полагаться.

– Спасибо вам, Гвен. Я очень доволен тем, что у меня будет этот «Джип», – отзывается Хави, и я понимаю, что он впервые назвал меня по имени. В его представлении мы теперь равны, и мне это нравится. Я протягиваю руку, он пожимает ее и задерживает чуть дольше, чем требуется, потом говорит: – Нет, правда, если у вас какие-то проблемы, вы можете рассказать мне об этом.

– Да нет, никаких особых проблем. И я не ищу рыцаря, который прискачет, чтобы спасти меня от дракона, Хави.

– Да, я знаю. Просто хочу, чтобы вы тоже знали: вы всегда можете попросить меня, если вам потребуется помощь. – Он откашливается. – Например, некоторые не хотят, чтобы кто-либо знал, куда они направляются, когда покидают город. Или на чем они едут. А я кое-что в этом смыслю.

Я с интересом смотрю на него.

– Даже если меня разыскивают?

– Почему? Вы в чем-то виновны? Или бежите от чего-то? – Его тон становится чуть более резким, и я вижу, что этот вопрос беспокоит его.

«Да и да». Но моя вина призрачная, не настоящая, и я бегу не от закона, а от беззакония.

– Скажем так: кое-кто может попытаться разыскивать меня после того, как я уеду, – отвечаю я. – Но делайте то, что должны делать, Хави. Я не собираюсь просить вас пойти против совести. Честное слово. И клянусь вам, я не сделала ничего плохого.

Он медленно кивает, обдумывая это. Потом наконец осознаёт, что все еще ходит с полотенцем через плечо, и мне нравится та самоироничная улыбка, с которой Хави кидает полотенце на раковину, где оно и падает неопрятным комком. И я тут же жалею о том, что он это сделал, потому что оно внезапно кажется мне похожим на кусок окровавленной плоти, вырванный из тела и совершенно неуместный на чистой кухне. Я медленно выдыхаю, положив обе ладони на стол.

– Вы прошли все проверки, необходимые для того, чтобы получить разрешение на ношение оружия, – напоминает Хави. – Насколько я знаю, вы совершенно в ладах с законом, поэтому после вашего отъезда я без проблем смогу сказать кому угодно, что не знаю, куда вы направились. И мне совершенно не обязательно рассказывать им о фургоне. Нет вопроса – нет ответа, пони маете?

– Понимаю.

– У меня есть несколько приятелей, которые живут вне системы. Вы знаете, как это делается?

Я киваю. Я не собираюсь говорить ему, как долго я переезжаю, убегаю, уклоняюсь. Я ничего не собираюсь ему говорить, хотя он вряд ли заслуживает умолчания. Хави достоин доверия в полной мере, и все же я не могу заставить себя открыть ему хотя бы крупицу правды о Мэлвине и обо мне самой. Я не хочу видеть его разочарование.

– С нами все будет в порядке, – заверяю я его и умудряюсь выдавить улыбку. – Это не первое наше родео.

– Ясно. – Хави откидывается на спинку стула, его темные глаза делаются еще темнее. – Издевательства?

Он не спрашивает, с чьей стороны и в чей адрес – мой, детей или всех нас. Он просто произносит это, и я медленно киваю, потому что в некотором роде это правда. Мэл никогда не издевался надо мной в общепринятом смысле этого слова и уж точно ни разу меня не ударил. Он никогда не оскорблял меня словесно. Он во многом контролировал меня, но я просто воспринимала это как обычную часть жизни в браке. Мэл всегда заботился о финансовой стороне. У меня был доступ к наличным деньгам и кредитным картам, но он вел скрупулезные записи, проводя много времени за просмотром чеков и расспросами о покупках. В то время я думала, что он просто внимателен к мелочам, но теперь я понимаю, что это была тонкая манипуляция, способ сделать меня одновременно зависимой и неспособной сделать что-либо, не посоветовавшись с ним. И все же это укладывалось в рамки обычных супружеских отношений – или я так считала…

Одна часть нашей жизни явно не была нормальной, но это был личный, частный ад, который я была вынуждена открыть на допросах в полиции. Было ли это жестоким обращением? Да, но сексуальные злоупотребления внутри женатой пары – это в лучшем случае весьма запутанный вопрос. Границы размыты.

Мэл любил то, что называл «дыхательной игрой». Ему нравилось накидывать мне на шею шнур и душить меня. Он был осторожен – использовал мягкий пухлый шнур, не оставлявший никаких заметных следов, и пользовался им очень умело. Я ненавидела эту игру и часто говорила ему об этом, но один раз, когда решительно отказалась от нее, я увидела в его глазах вспышку чего-то… темного. Я больше никогда не осмеливалась произнести слова отказа.

Он никогда не душил меня достаточно сильно, чтобы я потеряла сознание, хотя иногда я и бывала близка к этому. Я выдерживала это снова и снова, не ведая, что, лишая меня кислорода во время секса, Мэл представлял тех женщин в гараже, бьющихся в петле, когда он то поднимал их на лебедке, то опускал.

Быть может, это и не являлось издевательством, но у меня не было сомнений в том, что это неправильно. И сейчас при мысли о том, что он использовал меня для того, чтобы снова и снова разыгрывать совершаемые им убийства, я ощущаю холодную дрожь и тошноту.

– Мы не хотим, чтобы нас кто-либо нашел, – говорю я Хави. – Давайте остановимся на этом, ладно?

Он кивает. Я вижу, что и для него это не первое родео. Как инструктор по стрельбе, Хави, вероятно, видел множество испуганных женщин, ищущих успокоения в умении защитить себя. Он знает также, что оружие не может защитить тебя, пока ты не защитишь себя на уровне мыслей, эмоций и логики. Это заключительная точка, а не весь параграф.

– Я просто хочу сказать, что, если у вас нет надежных бумаг, я знаю нужных людей, – поясняет он. – Людей, которым можно доверять. Они помогают жертвам из нашего убежища начать новую жизнь.

Я благодарю его, но мне не нужны люди, которым он доверяет.Я не могу им доверять. Мне нужен лишь грузовой фургон и документы на него – и я уеду. Это шаг к окончательному отъезду, и от этого мне горько, но я также знаю, что необходимо быть готовой. Получив фургон, я получу и контроль. Если будет необходимо, мы сумеем скрыться задолго до того, как люди, выслеживающие нас, организуются достаточно, чтобы добраться до нашего дома. Мы будем предупреждены, у нас будут средства для побега. В Ноксвилле я смогу продать фургон за наличные и под другим именем купить другой транспорт. Снова оборвать след.

По крайней мере так я говорю себе.

Я встаю из-за стола, и тут мой телефон звонит. Ну, вибрирует, поскольку основную часть времени я держу его в беззвучном режиме – я видела слишком много фильмов, где глупые жертвы забывали об этом и звонок телефона выдавал убийце, где они находятся. Я достаю телефон и вижу, что звонит Ланни. Что ж, не могу сказать, что я не ожидала этого. Естественно, после возвращения в школу Ланни принялась за прежнее. Может быть, и к лучшему, что мы уедем отсюда – и чем скорее, тем лучше. Там, где мы осядем, я смогу перевести ее на надомное обучение.

Когда я отвечаю на звонок, Ланни сообщает мне напряженным и неестественно ровным тоном:

– Мама, я не могу найти Коннора.

В течение нескольких секунд я не могу понять, о чем она говорит. Мой мозг отказывается взвешивать все вероятности, жуткую истину случившегося. Потом в горле встает ком, дыхание застревает в груди, и мне кажется, что я больше никогда не смогу дышать. Взяв себя в руки, я переспрашиваю:

– Что значит – не можешь найти? Он в школе.

– Он прогулял уроки, – отвечает она. – Мам, он никогда не прогуливает! Куда он мог пойти?

– Где ты сейчас?

– Я искала его, чтобы отдать ему его дурацкий обед, потому что он снова забыл его в автобусе. Но его классный руководитель сказал, что Коннора не было на перекличке и что он вообще не пришел на уроки. Мама, что нам делать? А если он… – Ланни начинает паниковать, ее дыхание учащается, голос дрожит. – Я сейчас дома. Я поехала домой, потому что подумала, что он мог вернуться сюда, но я не могу его найти…

– Дочка, милая, успокойся. Сигнализация включена?

– Что? Я… какое это имеет значение? Брэйди здесь нет!

От потрясения моя дочь даже называет своего брата его изначальным именем, которое не произносила вот уже несколько лет. Я вздрагиваю, услышав от нее это имя, но пытаюсь сохранять спокойствие.

– Ланни, если сигнализация еще не включена, то включи ее сейчас, а потом сядь куда-нибудь. Дыши глубоко, медленно – вдох через нос, выдох через рот. Я уже еду.

– Быстрее, – шепчет Ланни. – Пожалуйста, мама, ты нужна мне.

Она никогда прежде так не говорила, и ее слова вонзаются в мою душу, словно нож, добираясь до мягкой, уязвимой, живой сердцевины.

Я прерываю звонок. Хави уже на ногах и смотрит на меня.

– Вам нужна помощь? – спрашивает он. Я киваю. – Тогда мы возьмем «Джип». Он быстрее.

* * *

Хави ведет машину так, словно дорога находится в зоне боевых действий – быстро и агрессивно, без малейшей осторожности. Я рада тому, что он сел за руль, ибо не уверена, что нахожусь сейчас в той форме, чтобы управлять машиной. Я держусь, потому что «Джип» подскакивает на кочках, которые Хави проезжает, не сбавляя скорости. Эти толчки, сотрясающие мое тело, – ничто по сравнению с неизбывным ужасом, терзающим душу; я вижу перед собой лишь лицо Коннора. Картина того, как он, мертвый и окровавленный, лежит в своей постели, преследует меня, несмотря на то, что я знаю, что его там нет. Ланни проверила весь дом, и его там не было. Но где он?

Этот вопрос крутится у меня в голове, когда Хави резко тормозит на подъездной дорожке у моего дома. Теперь я спокойна и собранна, как в тире, когда передо мной в отдалении маячит мишень. Вылезаю из «Джипа», направляюсь к двери, отпираю ее и отключаю сирену. В тот же миг Ланни кидается ко мне.

Я обнимаю дочь, вдыхая запах земляничного шампуня и глицеринового мыла, и думаю о том, как многое я готова сделать, чтобы защитить ее от всего и всех, кто хочет причинить ей вред.

Хави входит следом за мной, и Ланни, ахнув, высвобождается и делает шаг назад, принимая защитную стойку. Я не виню ее. Она не знает его. Он – просто чужак, возникший у нас на пороге.

– Ланни, это Хавьер Эспарца, – говорю я ей. – Хави – инструктор, у которого я обучалась в тире. Он друг.

Услышав это, моя дочь слегка приподнимает брови, накрашенные черным. Это мимолетное удивление вызвано тем, что Ланни знает: я не так-то легко доверяю людям. Однако ей некогда тратить время на расспросы.

– Я проверила весь дом, – говорит она. – Его здесь нет, мам. И не похоже, чтобы он вообще возвращался.

– Хорошо, давай немного выдохнем, – отзываюсь я, хотя мне хочется кричать.

Иду в кухню, где к стене пришпилен список телефонных номеров – телефоны учителей моего сына, домашние и сотовые телефоны родителей его друзей. Наш короткий список. Я начинаю набирать эти номера по очереди, начиная с друзей. Моя тревога растет с каждым звонком, с каждым отрицательным ответом. Завершив последний звонок и отложив телефон, я чувствую себя опустошенной. Потерянной.

Я смотрю на Ланни, глаза у нее огромные и темные.

– Мама, – говорит она. – Это отец? Это он…

– Нет, – отвечаю я – мгновенно, не думая. Краем глаза вижу, что Хавьер замечает это реакцию. Он уже считает, что я убегаю от кого-то, и сейчас получает подтверждение своим предположениям. Но Мэл в тюрьме. Он никогда не выйдет оттуда, разве что в сосновом гробу. Меня куда больше беспокоят другие люди.

Злые люди. Интернет-«тролли», не говоря уже о пылающих праведным гневом родственниках и друзьях тех девушек, которых Мэл пытал и убивал… но как они нашли нас? И все же перед моим внутренним взором вспыхивают кадры, увиденные несколько дней назад: лица моих детей, приделанные в «Фотошопе» к окровавленным, мертвым телам… к страдающим, подвергаемым насилию телам.

«Если они поймали его, – думаю я, – они уже сообщили бы мне, чтобы помучить меня». Это единственная мысль, которая удерживает меня в здравом рассудке.

– Ты должна была проводить его до классного кабинета после того, как вы вышли из автобуса, Ланни, – напоминаю я. Дочь вздрагивает и отводит взгляд. – Ланни?

– Мне… мне нужно было кое-что сделать, – отвечает она, защищаясь. – А он убежал вперед. Это не так уж важно… – Умолкает, потому что понимает: это важно. – Прости. Мне следовало проводить его. Я слезла с автобуса вместе с ним, но он вел себя как последняя задница, и я прикрикнула на него, чтобы он шел в класс, а сама пошла в продуктовый магазин через дорогу. Я знаю, что не должна была этого делать.

Выйдя из автобуса, Коннор должен был пройти через поросший травой треугольник между корпусами школы до среднего здания. У него было куда больше шансов наткнуться на школьных хулиганов, чем на похитителей, хотя на тот момент там должно было находиться полным-полно родителей, которые сами отвозят детей в школу и высаживают их возле поста охраны. Не знаю. Не знаю, что он сделал, что случилось с ним, едва Ланни отвернулась.

– Мама, а может быть… – Она облизывает губы. – Может быть, он просто пошел куда-нибудь один?

Я бросаю на нее долгий взгляд.

– О чем ты говоришь?

– Я… – Она смотрит в сторону с таким неловким видом, что мне хочется встряхнуть ее, чтобы выбить из нее правду. Но я останавливаю себя – едва-едва. – Иногда он куда-нибудь уходит сам по себе. Ему нравится быть в одиночестве. Ну, понимаешь… Может быть… может быть, он просто ушел.

– Гвен, – вмешивается Хави, – это серьезное дело. Нужно позвонить в полицию.

Он прав, конечно же, он прав, но мы один раз уже привлекли внимание полиции. Если мой сын, именно мой сын, ускользнул куда-то, чтобы побыть в одиночестве… это пугает меня, хотя я никому не могу объяснить, почему. Его отец тоже любил проводить время в одиночестве.

– Ланни, мне нужно, чтобы сейчас ты как следует подумала, – говорю я. – Есть ли какое-то особенное место, куда он уходит от всех? Вообще какое-нибудь место – в Нортоне или где-то поблизости отсюда?

Она мотает головой, явно испуганная, явно чувствуя свою вину за то, что ушла, бросив его сегодня утром. За то, что пренебрегла своим долгом старшей сестры.

– Не знаю, мам. Когда он тут, он любит уходить куда-то в лес. Это все, что я знаю.

Этого недостаточно.

Хави тихим голосом предлагает:

– Если хотите, я могу поездить по окрестностям и посмотреть… может, увижу что-нибудь.

– Да, – отвечаю я. – Пожалуйста. Пожалуйста, сделайте это. – С трудом сглатываю. – А я позвоню в полицию.

Меньше всего на свете мне хочется делать именно это. Это опасный шаг, такой же опасный, как допустить, чтобы Ланни стала потенциальным свидетелем избавления от трупа: нам нужно оставаться в тени и не выходить на яркий свет. Но каждая потраченная напрасно секунда может оказаться роковой, если Коннор пострадал или, боже упаси, похищен.

Хави направляется к выходу. Я беру телефон.

И мы оба останавливаемся, когда раздается стук в дверь.

Хави оглядывается на меня через плечо и, когда я киваю, распахивает дверь. Сигнализация звякает, но выть не начинает – в панике я забыла включить ее.

На пороге стоит мой сын, под его разбитым носом размазана кровь; его сопровождает мужчина, которого я смутно узнаю́.

– Коннор! – Я бросаюсь вперед, мимо Хави, и сгребаю сына в объятия. Он издает булькающий возглас протеста, и кровь из его носа размазывается по моей рубашке, но мне все равно. Я отпускаю его и встаю на одно колено, чтобы приглядеться внимательнее. – Что случилось?

– Полагаю, подрался, – говорит мужчина, который привел мне моего сына. Он среднего роста, среднего веса, волосы темного песочно-желтого цвета коротко стрижены, но не так коротко, как у Хави. У него открытое, привлекательное лицо, и он спокойно, пристально смотрит на нас двоих. – Здравствуйте. Я Сэм Кейд, живу тут, выше по холму.

Я наконец-то вспоминаю, что дважды видела его при разных обстоятельствах: один раз – когда он в тире выступил против Карла Геттса, и второй – когда он с наушниками в ушах прошел по дороге мимо нашего дома и молча помахал нам рукой.

Кейд протягивает руку, но я ее не принимаю. Подталкиваю сына в дом, где Ланни хватает его за руку и тащит посмотреть, что с его носом – из него все еще капает темная кровь. Хави стоит молча, сложив руки на груди, но его безмолвное присутствие сейчас невероятно успокаивает меня.

– Что вы сделали с моим сыном? – Эти слова я произношу резко и требовательно. Я вижу, как дергается кадык Кейда, когда он сглатывает, однако мужчина не отступает ни на шаг.

– Я нашел его, когда он сидел на причале. И отвел его домой. Вот и всё.

Я свирепо смотрю на него, потому что не уверена, могу ли я ему доверять. По-прежнему не уверена.

Он привел Коннора домой, и тот, похоже, не боялся его. Ничуть.

– Я помню вас по тиру. Все верно? – Голос мой все еще звучит резко.

– Верно, – отвечает Кейд. От моего тона его щеки слегка краснеют, однако он старается не оправдываться. – Я снял дом наверху холма, к востоку отсюда. Примерно на полгода.

– И откуда вы знаете моего сына?

– Я ведь сказал вам – я его не знаю. Я нашел его сидящим на причале. У него текла из носа кровь, поэтому я умыл его и отвел домой. Конец истории. Надеюсь, он в порядке. – Кейд говорит это небрежно, но тон его делается тверже. Он хочет закончить с этим поскорее.

– Как именно он пострадал?

Кейд вздыхает и смотрит в небо, словно моля ниспослать ему терпения.

– Послушайте, я просто пытался быть вежливым. Но я точно так же могу предположить, что этого ребенка ударили вы сами, так?

Я отшатываюсь, ошеломленная.

– Нет! Конечно, нет! – Но он, несомненно, прав. Если б я нашла ребенка, сидящего в одиночестве и утирающего кровь под носом, то задумалась бы о том, не избивают ли его дома. Я подошла к ситуации неправильно и чересчур агрессивно. – Извините. Мне следовало поблагодарить вас, мистер Кейд, а не устраивать допрос с пристрастием… Заходите, пожалуйста, я сделаю вам чая со льдом. – Здесь, на Юге, чай со льдом – признак гостеприимства. Кодовый знак, дающий понять, что ты рад гостю и всячески перед ним извиняешься. – Коннор ничего не говорил вам о том, что с ним случилось? Вообще ничего?

– Он сказал только, что это сделали какие-то ребята в школе, – сообщает Кейд. Он не входит следом за мной, а продолжает стоять на крыльце, глядя сквозь дверь. Быть может, безмолвное присутствие Хави настораживает его, не знаю. Я наливаю стакан холодного чая и отношу к двери. Кейд берет его, хотя и держит так, словно не совсем уверен,что в этом стакане. Потом делает осторожный глоток. Я сразу же понимаю, что этот человек не привык к южным традициям, потому что сладкий вкус напитка удивляет его. Однако он удерживается от гримасы. – Извините, я даже не спросил ваше имя…

– Я – Гвен Проктор, – отвечаю я. – Коннор, конечно же, мой сын, и вы видели мою дочь, Атланту.

Хави откашливается.

– Гвен, я, наверное, пойду. Дойду пешком до тира, у меня там есть велосипед, доеду на нем домой. Приго́ните «Джип» и заберете фургон, когда захотите. – Он кладет ключи на кофейный столик и кивает Сэму Кейду. – Мистер Кейд.

– Мистер Эспарца, – отзывается тот.

Я, конечно же, не могу оставить чужака стоять у нас на крыльце со стаканом чая в руке и не готова уехать и оставить Ланни и Коннора дома одних. Поэтому отпускаю Хавьера, задержав его на пару секунд, чтобы сказать:

– Хави, спасибо вам. Спасибо огромное.

– Рад, что все обошлось, – отвечает он, а потом проходит мимо Кейда, идет по подъездной дорожке и направляется легкой рысцой враскачку вверх по холму, к тиру. «Морпех», – вспоминаю я. Для него это лишь небольшая пробежка, никаких сложностей.

Я снова переношу внимание на Кейда, который смотрит вслед Хави с непонятным мне выражением на лице.

– Присядете здесь? – спрашиваю я.

Кейд словно бы размышляет над этим некоторое время, потом опускается в кресло, стоящее на крыльце. Точнее, устраивается на самом краешке, готовый в любой момент подпрыгнуть и уйти. Чай он пьет, похоже, скорее из вежливости, чем ради удовольствия.

– Хорошо, – говорю я. – Прошу прощения. Давайте начнем заново. Мне жаль, что я обвинила вас в… в чем угодно. Это было несправедливо. Спасибо, что помогли Коннору. Я очень за это признательна. Я просто была напугана.

– Даже представить себе не могу, – отзывается он. – Что ж, дети не были бы детьми, если б не справлялись со своей задачей – пугать родителей, верно?

– Верно, – соглашаюсь я, однако лишь потому, что так надо. Это может быть правдой для обычных детей. Но мои – другие. Должны быть другими. – Я поверить не могу, что он не позвонил мне, вот и всё. Он должен был мне позвонить.

– Я думаю… – Кейд колеблется, как будто думает о том, где пролегает та черта, за которую ему не следует переступать. – Я думаю, ему просто было стыдно. Он не хотел, чтобы его мать знала, что он проиграл драку.

Я выдавливаю судорожный смешок.

– Это нормально для мальчиков?

Кейд пожимает плечами, и я предполагаю, что это означает «да».

– Хавьер – морпех. Можете попросить его показать парню несколько приемов.

Я благодарю его, но внутренне отмечаю, что Сэм Кейд тоже может постоять за себя; он худощавый, но не тощий, и то, как он движется, заставляет меня предположить, что ему случалось наносить удары и получать их. Если Хави настолько явно «военная косточка», что нужно быть слепой, чтобы не заметить этого, Кейд вполне может сойти за обычного человека, однако в нем чувствуется нечто скрытое.

По наитию я спрашиваю:

– Пехота?

Он, вздрогнув, поднимает на меня взгляд.

– Нет, черт возьми. Авиация. Когда-то давно. Афганистан, – поясняет он. – А что, так заметно?

– Вы просто слишком выразительно произнесли слово «морпех», – говорю я.

– Ну да, конечно, грех соперничества между родами войск. – На этот раз он улыбается без настороженности, и эта улыбка нравится мне больше. – Однако мой совет остается в силе. В идеальном мире мальчику, конечно, не пришлось бы драться. Но существование школьных задир – вещь еще более неоспоримая, чем смерть и налоги.

– Я подумаю об этом, – отвечаю я. Он постепенно расслабляется – мышца за мышцей – и пьет чай уже не такими осторожными глотками. – Вы сказали, что сняли тот дом на полгода, верно? Это достаточно немного.

– Я пишу книгу, – объясняет Кейд. – Не волнуйтесь, я не стану утомлять вас до полусмерти пересказом сюжета и так далее. Но я как раз уволился с прежней работы и подумал, что самое время поехать в какое-нибудь спокойное, тихое место, прежде чем снова взяться за что-нибудь.

– И какое это будет «что-нибудь»?

Кейд пожимает плечами.

– Не знаю. Что-нибудь интересное. И, вероятно, где-нибудь далеко отсюда. Не люблю сидеть на одном месте. Мне нравятся… новые впечатления.

Я отдала бы что угодно за то, чтобы осесть на одном месте и не получать больше новых впечатлений, но не говорю ему этого. Мы просто сидим пару минут в неловком молчании, и, как только стакан Кейда пустеет, он поднимается, чтобы уйти – так поспешно, словно его выпустили из клетки.

Я пожимаю ему руку. У него шершавая ладонь – как у человека, которому в жизни прошлось много заниматься тяжелой работой.

– Еще раз спасибо за то, что привели Коннора домой, – говорю я. Кейд кивает, но я осознаю́, что он не смотрит на меня. Затем делает шаг назад и окидывает взглядом дом. – Что такое?

– Нет, ничего. Просто подумал… вам нужно починить кровлю до прихода дождей. Иначе вас будет постоянно заливать.

Я не замечала этого прежде, но он прав: во время одной из многочисленных осенних бурь с крыши сдуло несколько кусков черепицы, обнажив порванный рубероид.

– Черт! Вы не знаете хороших кровельщиков?

На самом деле мне все равно. Я буквально стою на пороге, мысленно планируя наш побег при первом же тревожном сигнале. Но Кейд, конечно, воспринимает это всерьез.

– Нет, не знаю. Но в свое время я занимался кровельными работами. Если вам нужен ремонт, я могу сделать это для вас по дешевке.

– Я подумаю об этом, – отвечаю я. – Прошу прощения, но мне надо посмотреть, как там сын. Спасибо вам за… вашу доброту

Похоже, ему становится неловко.

– Конечно, – отвечает он. – Хорошо. Извините. – Несколько секунд мнется, словно думая, не сказать ли что-то еще, потом бросает на меня быстрый взгляд. – Сообщите мне.

Потом Кейд уходит, сунув руки в карманы, опустив голову и ссутулив плечи. Он не оглядывается назад. Я собираю стаканы, ухожу в дом и, уже закрывая дверь, вижу, что Кейд на мгновение останавливается в самом начале подъема и оборачивается. Я молча поднимаю руку. Он отвечает таким же жестом.

И я закрываю дверь.

Помыв стаканы, стучусь в дверь комнаты Коннора. После нескольких долгих секунд он отвечает:

– Заходи.

Я обнаруживаю, что сын валяется на кровати с игровым контроллером на груди и неотрывно смотрит на экран, висящий на противоположной стене комнаты. Играет в какие-то гонки. Я не прерываю его занятие. Сажусь на край его кровати, тщательно следя, чтобы не загородить от него экран, и жду, когда его машина в игре потерпит крушение. Он ставит игру на паузу, и я протягиваю руку, чтобы отвести волосы с его лба.

Похоже, у него будет впечатляющий синяк, но глаз не подбит, иначе там уже возникло бы темное пятно от лопнувших капилляров. Еще одна отметина на левой щеке, там, куда его ударил какой-то правша, а на ладонях Коннора я вижу ссадины – видимо, получил их, когда падал на асфальт и подставил руки, чтобы смягчить падение. Голубые джинсы на коленях порваны и окровавлены.

– Больно? – спрашиваю я его. Он молча мотает головой. – Хорошо. Извини, но мне придется осмотреть тебя.

Наклоняюсь над ним и касаюсь его носа, нажимая с одной и с другой стороны, дабы убедиться, что все в порядке. Перелома нет, я в этом уверена. Однако на всякий случай нужно на ближайшие дни записать Коннора к врачу на осмотр.

– Мам, хватит! – Сын отталкивает мою руку и снова хватает контроллер, однако не начинает игру заново, просто вертит его в руках.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

Коннор пожимает плечами. Не то чтобы он не знал, – конечно же, просто не хочет говорить. Отмалчивается, но не начинает новый раунд игры. «Если б он не хотел говорить, – думаю я, – то уже врубил бы эту штуку на полную громкость». Стандартный прием избегания нежеланных разговоров в наши дни.

– Ты скажешь мне, если у тебя будут неприятности? – спрашиваю я. Это на несколько секунд привлекает его внимание.

– Нет, не скажу, – отвечает Коннор. – Потому что если я скажу, ты просто заставишь нас собрать вещи и снова утащишь куда-нибудь, так?

Это больно. Это больно, потому что это правда. Хави оставил мне «Джип», но я по-прежнему намерена обменять его на фургон, и, когда я подгоню эту здоровенную белую машину к нашему дому, мой сын поймет, что был прав. Хуже того: он будет считать, что стал причиной нашего переезда, как будто драка со школьными хулиганами могла заставить меня сорвать всю семью с места. Надеюсь, Ланни не решит обвинить его, потому что девочка-подросток, лишенная того, чего она хочет, может быть жестока как никто другой. А она хочет остаться здесь. Я знаю это, пусть даже сама она этого не знает.

– Если я и решу снова переехать, то не из-за того, что сделал ты или твоя сестра, – говорю я ему. – Это потому, что так будет лучше и безопаснее для нас всех. Хорошо, малыш? Мы все выяснили?

– Выяснили, – соглашается он. – Только, мам… не называй меня малышом. Я не малыш.

– Извини. Молодой человек.

– Меня побили не в первый раз и не в последний, но это не конец света. – Еще несколько секунд повертев контроллер, Коннор откладывает его и поворачивается ко мне, опершись на локоть и подперев голову ладонью. – В своих письмах папа что-нибудь пишет о нас?

Должно быть, Ланни что-то ему рассказала, но она не могла рассказать все – уж точно не то, что прочитала в этом злобном послании. Поэтому я тщательно подбираю слова.

– Пишет, – отвечаю осторожно. – Иногда.

– А почему ты никогда не читала нам хотя бы эту часть?

– Потому что это было бы нечестно. Я не могу просто взять и прочесть вам ту часть, где он притворяется добрым папочкой.

– Он и был добрым папой. Он не притворялся в этом.

Мой сын говорит эти слова совершенно спокойно, и это причиняет боль, словно кусок железа, воткнутый туда, где должно быть мое сердце. И конечно же, он прав – со своей точки зрения. Папа любил своего сына. Это все, что видел или знал Коннор: у него был замечательный отец, а потом он стал монстром. Не было никакого переходного периода, никакой нейтральной полосы. Сын видел своего отца в утроПроисшествия, обнимал его, а к вечеру его отец оказался убийцей, и мальчику не позволено было горевать о нем, скучать по нему или любить его – никогда больше.

Мне хочется плакать. Но я не плачу.

– Это нормально – по-прежнему любить то время, когда у тебя был папа, – говорю я. – Но он был не только твоим папой, в нем было и другое, и эта другая часть… в этой другой части не было и нет ничего, что ты можешь любить.

– Угу, – отвечает Коннор, снова берясь за контроллер. Он не смотрит на меня. – Я хотел бы, чтобы он умер. – Это тоже причиняет боль, потому что я не могу не гадать: а вдруг он говорит это только потому, что знает – я тоже хочу этого.

Я жду, но Коннор больше не делает пауз в игре. Я говорю, перекрывая рев звуковых эффектов:

– Ты точно не хочешь сказать мне, кто побил тебя? И почему?

– Просто школьная шпана, просто так, нипочему. Да ладно, мам, оставь, всё со мной в порядке.

– Ты не хочешь поучиться кое-каким приемам у Хави? Или… – Я едва не добавляю «у мистера Кейда», но останавливаюсь. Я не знаю, как Коннор относится к этому человеку. И даже какя к нему отношусь.

– Мы не в кино для подростков, – отвечает он. – В реальной жизни это не работает. К тому времени, как у меня что-то начнет получаться, я уже окончу школу.

– Да, но подумай насчет грандиозной драки на выпускном, – говорю я. – Посреди школы, кругом зрители, все кричат и машут руками, когда ты укладываешь на землю своих обидчиков…

Коннор ставит игру на паузу.

– Скорее меня снова излупят, я попаду в больницу, а нас всех обвинят в нападении. Эту часть в кино никогда не показывают.

Я не знаю, что именно на это ответить, поэтому спрашиваю:

– Коннор… как ты познакомился с мистером Кейдом?

– Ну, мам, он заманил меня в машину, пообещав показать щенка. В специальный такой фургон, где насилуют детишек.

– Коннор!

– Я не идиот! – Он бросает эту фразу в меня, точно нож, и, надо признаться, это пугает. Я начинаю что-то говорить, но сын перебивает меня, не отрывая взгляда от экрана, где нарисованная машина перескакивает с полосы на полосу, меняет скорость, резко поворачивает, подпрыгивает на ухабах. – Меня побили, я пошел домой и уселся на причал, а он просто спросил меня, всё ли со мной в порядке. Не надо тут лепить сериал про маньяков, ладно? Он просто нормальный мужик! Не все мужчины в мире обязательно должны быть моральными уродами!

– Я и не… – Меня потрясает не только то, как он это сказал, но и ярость в его голосе. До этого момента я и не подозревала, какую злость затаил на меня мой сын. И это, конечно же, понятно; почему бы ему не злиться? Я – воплощение той поганой жизни, которой ему приходится жить – каждый день.

Это ведет к еще более насущному вопросу. Я действительно отношусь с подозрением к каждому встречному – и к мужчинам в большей степени, чем к женщинам. Я делаю это из чистого инстинкта самосохранения. Но теперь осознаю́, что из-за этого мой сын считает меня неразумной. В конце концов, если я не доверяю никому, в особенности мужчинам, не получится ли так, что в конце концов я и его отнесу в эту категорию? Коннор не мог не задумываться об этом. Тем более, что он – сын своего отца.

Это разбивает мне сердце на мелкие кусочки, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я смаргиваю их.

– Я принесу тебе пакет со льдом, чтобы приложить к носу, – говорю я и выхожу.

На кухне налетаю на Ланни. Она готовит обед – на всех нас, насколько я вижу: курицу с макаронами, в которую она щедро сыплет специи. Ланни – хороший повар, только часто перебарщивает с приправами. Когда я открываю морозильник, она протягивает мне уже готовый пакет со льдом.

– Вот, – говорит дочь, закатывая глаза. – Не хотела мешать вашей милой беседе.

– Спасибо, солнышко, – отвечаю я без всякой иронии. – Выглядит вкусно.

– Ну да, тебе обязательно понравится, – оптимистично отвечает Ланни, продолжая размешивать соус, пока я отношу Коннору лед. Он уже полностью ушел в игру, так что я просто оставляю пакет рядом с ним, надеясь, что сын вспомнит про него до того, как лед совсем растает.

– Ланни, – говорю я, накрывая на стол. – Тебе нужно было вернуться в школу. Я позвоню, придумаю, как тебя отмазать.

– Ха. Я все равно останусь сегодня дома.

– Но у тебя вроде бы тест по английскому языку?

– А как ты думаешь, почему я хочу остаться?

– Ланни!

– Ладно, мам, я поняла, отлично, неважно. – Она выключает конфорку, излишне резко крутанув запястьем, и ставит сковороду на подставку для горячего, небрежно брошенную на обеденный стол. – Ешь.

Спорить с ней бесполезно.

– Позови брата.

По крайне мере это она выполняет без возражений. И обед действительно вкусный. Сытный. Даже Коннору, похоже, нравится настолько, что он даже пытается улыбнуться, но вместо этого морщится и ощупывает свой распухший нос. Я делаю все необходимые телефонные звонки, мы с Коннором отвозим Ланни в школу, и я с тоской думаю о фургоне, который ждет у дома Хавьера.

Я также думаю о том, что наше бегство почти наверняка вызовет новый всплеск интереса, и в конце концов это приведет к тому, что наши подлинные личности будут раскрыты. Быть может, не нужно так быстро выдирать из этой почвы наши чувствительные корешки. Может быть, я просто реагирую слишком сильно, так же как недавно, когда направила пистолет на собственного сына.

Я отлично понимаю, что моя паранойя – часть моего огромного, всепоглощающего желания больше никогда и никому не отдавать контроль над нашей жизнью. И я знаю, что это может причинять боль моим детям.

Как Коннору, пойманному между незавершенной детской любовью и взрослой ненавистью, без каких бы то ни было компромиссов и переходов. Как Ланни, непокорной, яростной и готовой воевать со всем миром, но слишком юной для этого.

Мне надо думать о них. О том, что им нужно. И, стоя в коридоре и утирая слезы, бегущие по щекам, я понимаю, что прямо сейчас им, вероятно, нужно, чтобы я твердо держалась и верила, что мы преодолеем это. А не еще один безнадежный побег под покровом ночи, еще один город, еще один набор имен, лишь подтверждающий то, что ни одно из них уже никогда не будет подлинным. Их детство было разрушено. Сожжено. И бегство станет очередным поленом в этом костре.

Какая ирония: существует программа защиты свидетелей – но не для нас. Для нас ее никогда не было.

Однако тот труп в озере… Это тревожит меня – то, что фокус внимания находится настолько близко к нам. И сходство с преступлениями моего мужа… Однако я говорю себе, что это вполне обычный способ избавления от трупов. Я, словно одержимая, проводила исследование, пытаясь понять Мэлвина Ройяла, пытаясь понять, как этот убийца мог быть человеком, которого я знала и лю била.

Я снова слышу в мыслях шепот Мэлвина: «Самых умных не ловят никогда. И меня не поймали бы, если б не тот дурацкий пьяный водитель. Если б не он, мы продолжали бы жить так, как жили».

Это почти наверняка правда.

«Однако это твоя вина, что я нахожусь там, где нахожусь».

И это абсолютная правда. Мэл изначально был обвинен лишь в одном преступлении. А моя вина – в том, что истинная глубина его деяний в итоге была раскрыта. Полиция, конечно же, перевернула все в нашем доме, не пропустив ничего. Но ни они, ни я не знали, что Мэл снял складскую ячейку на имя моего давно умершего брата. Я узнала об этом только потому, что после ареста Мэла на заранее оплаченной карточке, привязанной к этому счету, закончились деньги, и мне позвонили из хранилища. Очевидно, – как ни иронично, – он зарегистрировал ее на номер домашнего телефона.

Голосовое сообщение привело меня к складской ячейке, и, открыв ее, я обнаружила ошеломляющее количество аккуратно сложенной женской одежды, сумочек, обуви. Маленькие пластиковые корзины, на которые были тщательно наклеены ярлычки с именами жертв, а в корзинах – содержимое их сумочек, рюкзаков и карманов.

И дневник.

Это был блокнот на трех кольцах, в кожаной презентационной обложке. Листы линованной бумаги, сплошь покрытые записями, которые были сделаны его аккуратным угловатым почерком… с распечатанными фотографиями. Каждой жертве был отведен свой раздел.

Я лишь взглянула в этот дневник, прежде чем уронила его на пол и кинулась звонить полиции. Для меня было невыносимым даже то, что я узнала с этого единственного взгляда.

Теперь Мэла обвиняли не в единственном случае похищения, пыток и убийства, а в целой серии. Секретарь охрип к тому времени, как зачитал все до конца – по крайней мере, так писали в газетах. В это время я уже сама сидела в камере, ожидая суда. Проявив редкостную злобность, Мэл отказался признать, что я невиновна в его преступлениях, а завистливая, жадная до славы соседка заявила, будто видела, как я тащила что-то, что, по ее мнению, могло быть трупом… хотя мой адвокат разнес эти показания в пух и прах и добился моего оправдания. В конце концов.

«Этот человек снова убьет кого-нибудь, – говорит голос Мэла в моей голове, и я содрогаюсь, пытаясь отделаться от этих слов, отделаться от него. – А когда он это сделает, как ты думаешь, разве ты не попадешь в фокус внимания? Под подозрение? Ты думаешь, тебя не сфотографируют? Это не прежние дни, Джина. Поиск по изображению приведет волчью стаю прямо к твоему порогу».

Я знаю, что это на самом деле говорит не Мэл, и точно так же знаю, что его слова – правда. Чем дольше мы остаемся здесь, тем выше риск, что мы окажемся втянуты в расследование, которое ведет детектив Престер, и медленно, но верно это расследование уничтожит нашу наполовину налаженную жизнь.

Но если сейчас отобрать у Коннора дом, то его обида, его подспудная злость сделается намного сильнее. Он только-только начал расслабляться, чувствовать себя частью чего-то… И отнять это лишь потому, что нас могут обнаружить, будет жестоко.

И все же иметь наготове фургон – не самая плохая идея.

Я делаю глубокий вдох и звоню Хавьеру. Говорю ему, что, возможно, вскоре действительно приеду обменять «Джип» на фургон, но в действительности спешить с этим нет необходимости. Он заверяет меня, что всё в порядке, пусть обмен состоится тогда, когда состоится.

Мне кажется, это разумный план.

Но некая часть меня понимает также, что этого недостаточно.

4

Я научилась не доверять никому. Никогда. Я провожу ночь за компьютером, выискивая все, что можно, о Сэме Кейде – который действительно оказывается ветераном ВВС, воевавшим в Афганистане. Его нет ни в одном списке лиц, связанных с сексуальными преступлениями, у него вообще нет ни одной судимости, зато есть хорошая кредитная история. Я проверяю популярные сайты установления родства: иногда чье-нибудь имя всплывает на родословном древе, и это хороший способ проверить прошлое человека. Но его фамилии нигде нет.

У Кейда есть пара страниц в соцсетях и довольно скучная учетка на сайте по поиску знакомств, не обновлявшаяся вот уже несколько лет. Я сомневаюсь, что за эти годы он вообще проверял ее. В соцсетях Кейд постит сухие заметки, обычные для умных людей, с некоторым армейским уклоном, но в основном без всякой политики, и это можно считать чудом. Не похоже, чтобы он был ярым фанатом чего бы то ни было.

Я ищу грязь – и не нахожу ее.

Я могу связаться с Авессаломом и попросить его провести более глубокий поиск, но дело в том, что к хакеру я обращаюсь за весьма специфическими компьютерными услугами, связанными исключительно с Мэлом или сетевым преследованием. Если я буду злоупотреблять нашим хрупким безликим приятельством, то могу потерять важный источник сведений и помощи. Проверка какого-то там соседа – вероятно, не самое нужное, чем может заняться Авессалом. Вероятно. Пока у меня не будет более веских причин подозревать в чем-либо Кейда, нежели моя обычная ползучая паранойя, стоит отложить этот вопрос. Можно ведь просто взаимно избегать встреч друг с другом.

И все-таки меня немного беспокоит тот факт, что, когда выхожу из передней двери своего дома, я могу видеть его крыльцо. Я и прежде, конечно же, замечала это, но когда мы переехали сюда, тот дом был пуст, и, выходя на пробежки вокруг озера, я никогда не замечала, чтобы там кто-то присутствовал. Наши дома находятся в прямой видимости друг от друга, хотя его скромная хижина и прячется среди деревьев – так, что ее не сразу углядишь с дороги. Сквозь красные занавески я вижу свет в окне.

Сэм Кейд, как и я, «сова»-полуночник.

Я сижу в тишине, слыша отдаленный шелест листвы и уханье настоящих сов. Озеро негромко плещется, отражая луну и разбивая ее на множество бликов. Это красиво.

Но время позднее, и я допиваю свой чай и отправляюсь спать.

* * *

Я отвожу Коннора к врачу на рентген. Осмотр выявляет лишь синяки, ничего не сломано, и я чрезвычайно рада этому. Ланни едет с нами, хотя постоянно демонстрирует безмолвную непокорность, с одинаковым недовольством зыркая на меня и на тех, кто обращает на нас хоть какое-то внимание. Я снова спрашиваю Коннора, не хочет ли он поговорить о тех, кто его побил, но сын хранит молчание, и я ему это позволяю. Когда будет готов, тогда и скажет. Я подумываю предложить им обоим записаться на дополнительные занятия по самообороне; Хавьер ведет один из таких курсов в местном спортзале. Когда мы проезжаем мимо этого зала, я упоминаю об этом, но ни Коннор, ни Ланни никак на это не реагируют.

Ну что ж, такой, значит, сегодня день.

Мы заезжаем в ближайшее кафе, которое я очень люблю, потому что у них всегда есть свежая выпечка, в частности пироги с меренгами. Пока мы едим, я замечаю Хавьера Эспарцу, который входит в кафе, садится за столик и заказывает обед. Он тоже видит меня и кивает, а я киваю в ответ.

– Минутку, – говорю я детям, – мне надо переброситься парой слов с мистером Эспарцей.

Ланни бросает на меня очередной взгляд исподлобья. Коннор хмурится и говорит:

– Только не надо меня никуда записывать!

Я обещаю ему не делать этого и выскальзываю из нашей выгородки. Хавьер видит, что я иду к нему, и, когда официантка ставит перед ним кофе, он указывает мне на стул, стоящий напротив. Я сажусь.

– Здравствуйте, – говорит он и отпивает кофе. – Как дела? Мальчик в порядке?

– С Коннором все хорошо, – отвечаю я. – Еще раз спасибо за то, что так быстро пришли на помощь.

–De nada[13]. Я рад, что его не пришлось спасать.

– Можно вас кое о чем спросить?

Хави поднимает на меня взгляд и пожимает плечами.

– Давайте… хотя нет, погодите. – Возвращается официантка, неся тарелку супа и кусок кокосового пирога с меренгами. – Вот теперь можно, – добавляет он, дождавшись, пока официантка окажется за пределами слышимости и займется своими делами, и хотя эта предосторожность излишня, я благодарна за нее.

– Вы знаете мистера Кейда? Сэма Кейда?

– Сэма? Да, конечно. Неплохо стреляет для кресельного вояки.

– Кресельного вояки?

– Мне это прозвище нравится больше, чем «летун». Я имею в виду, что они воюют, сидя в пилотском кресле. – Хавьер улыбается, чтобы показать, что на самом деле это вовсе не злопыхательство. – Кейд – нормальный мужик. А почему вы спрашиваете? Он вас беспокоит?

– Нет-нет, ничего такого. Я просто… удивилась, когда он пришел вместе с Коннором. И я хотела быть удостовериться…

Хавьер воспринимает это всерьез. Он пару минут размышляет, рассеянно зачерпывая ложкой суп и снова выливая в тарелку, потом наконец отправляет очередную ложку в рот, словно приняв решение.

– Всем моим знакомым, кто его знает, он нравится, – говорит наконец Хави, проглотив суп. – Это не значит, что он не может быть плохим человеком, но инстинкт подсказывает мне, что с ним всё в порядке. Хотите, я поинтересуюсь дополнительно?

– Если вам не трудно.

– Хорошо. Есть польза от работы инструктора в тире: я знаю почти всех в этом городке.

Вот только Сэм в городе недавно, он сам так сказал, верно? Он пробыл здесь совсем мало и намерен уехать после того, как истечет срок полугодовой аренды. Если подумать так, выглядит это подозрительно. Как будто человек пытается убежать от неприятностей.

Или я опять-таки просто полный и безнадежный параноик. Какая мне разница? Я запросто могу избегать встреч с ним. Как-то ухитрялась же я прежде не натыкаться на него, и могу уклониться, если он попытается сблизиться с нами…

– Он предложил помочь мне с ремонтом дома, – говорю я Хавьеру, чтобы хоть как-то объяснить свое поведение.

– Да, он это умеет, – отвечает тот. – Он заново перекрыл крышу в моем домике сразу после того, как приехал сюда. Кажется, когда-то работал на строительстве вместе со своим отцом… И берет недорого, дешевле, чем любой из местных мастеров, хотя никто из них не умеет так ловко класть черепицу, да и стрелять они так не могут.

Я не выспрашивала дополнительных подробностей, но я их получила. «Что ж, – говорит некая благоразумная часть моего сознания, – крышу-то все равно нужно чинить».

– Спасибо, – говорю я Хавьеру. Он помахивает ложкой, словно давая понять, что благодарности излишни, и отвечает:

– Мы, «неместные», должны помогать друг другу.

И я вижу, что он верит в это… в то, что он и я принадлежим к одной разновидности «неместных» для здешнего населения.

Это, конечно, не так. Но мысль об этом немного греет.

Оставляю его наедине с его пирогом и возвращаюсь к своему – с шоколадными меренгами. И как раз вовремя, потому что Ланни и Коннор уже доели свои порции и начали подрезать с краев мою, надеясь, что я ничего не замечу.

– Не трогайте пирог, – строго говорю я им. В ответ они синхронно смотрят на меня и закатывают глаза. Ланни облизывает свою вилочку. – Это грабеж.

В былые дни я использовала бы выражение «тяжкое преступление». И теперь гадаю, замечают ли они, что теперь я говорю иначе.

Я съедаю свой пирог, и мы возвращаемся в Стиллхауз-Лейк.

Ближе к вечеру я предпринимаю короткую прогулку вверх по холму, до аккуратного деревенского домика, где живет Сэм Кейд. Стучу в дверь. Три часа дня – здесь, возле озера, это считается вполне уместным временем для визитов, и я, конечно же, застаю его дома.

Сэм, похоже, удивляется, увидев меня, но вежливо скрывает это. Он небрит, и золотистая щетина на его подбородке поблескивает на свету. Кейд одет в легкую джинсовую рубашку, старые джинсы и высокие ботинки. Он жестом приглашает меня войти и направляется в кухню, отгороженную от основной части дома только стойкой. И говорит оттуда:

– Извините; закроете дверь сами, ладно? Мне нужно перевернуть блинчики.

– Блинчики? – переспрашиваю я. – Серьезно? В такое время?

– Для блинчиков никогда не бывает слишком рано или слишком поздно. Если вы в это не верите, можете уходить, потому что мы никогда не подружимся.

Это сказано забавно-серьезным тоном, и я обнаруживаю, что смеюсь, закрывая за собой дверь. Смех обрывается, когда я осознаю́, что вошла в дом вместе с мужчиной, которого едва знаю, дверь закрыта, и теперь может случиться что угодно. Вообще всё.

Быстро оглядываюсь по сторонам. Дом действительно маленький, и обстановка довольно скудная: диван, кресло, ноутбук на маленьком деревянном столике, приткнувшемся в углу. Крышка ноутбука откинута, и на экране мерцает заставка – колышущееся северное сияние. Насколько я вижу, телевизора у Сэма нет, зато есть отличный стереопроигрыватель и впечатляющая коллекция виниловых пластинок, с которой, должно быть, адски трудно переезжать. Полки вдоль одной из стен сплошь заставлены книгами. Совсем иной стиль жизни, нежели тот, который выработала я – когда нет ничего любимого или необходимого. У меня возникает ощущение, что у него действительно есть… жизнь. Укромная, самодостаточная, но подлинная и живая.

Блинчики пахнут вкусно. Я прохожу вслед за Сэмом в кухонный уголок и смотрю, как он отделяет блинчик от сковороды и переворачивает, подкинув в воздух, с ловкостью повара в телевизионном шоу. Такая ловкость дается годами тренировок. Это впечатляет. Кейд снова ставит сковороду на газовую конфорку и улыбается мне обезоруживающей улыбкой.

– Вы любите черничные блинчики? – спрашивает он.

– Конечно, – отвечаю я, потому что действительно их люблю, а вовсе не из-за его улыбки. К улыбкам у меня иммунитет. – Ваше предложение о помощи в ремонте дома – оно все еще в силе?

– Несомненно. Я люблю работать руками, а крыша нуждается в починке. Можем поторговаться за цену.

– Если вы хотите включить в торг черничные блинчики, то ничего не выйдет. Я недавно съела пирог.

– Но я попробую. – Он смотрит на блинчик, лежащий на сковороде, и снимает его именно тогда, когда тот идеально прожарен. Затем кладет его поверх трех уже готовых и протягивает тарелку мне.

– Нет-нет, вы же сделали их для себя!

– И сделаю еще. Давайте ешьте. Они остынут к тому времени, как будет готова следующая порция.

Я мажу блинчики маслом, и поливаю сиропом, стоящим на столе, и с разрешения хозяина дома наливаю себе кофе из кофейника, стоящего на подогреве. Кофе крепкий, и я добавляю в него немного сахара.

Я уже наполовину съедаю свою порцию блинчиков – и, черт побери, они теплые, пышные и вкусные, с кисло-сладкими вкраплениями свежей черники, – когда Сэм усаживается на стул напротив меня и тоже наливает себе кофе.

– Как вам? – спрашивает он.

Я проглатываю откушенный кусок и отвечаю:

– Где вы так научились готовить? Блинчики потрясающие.

Он пожимает плечами.

– Меня научила мама. Я был старшим из детей, а она нуждалась в помощи. – Когда Кейд говорит это, на его лице появляется странное выражение, но он смотрит вниз, в тарелку с блинчиками, и я не могу разобрать: задумчивость это, тоска по родным или что-то совсем иное?

Потом оно исчезает, и он начинает поглощать блинчики с неподдельным аппетитом. Умеет работать руками, любит готовить, с виду честный… Я начинаю гадать, почему он живет здесь, у озера, совсем один. Но, в конце концов, не всем подходит жизненная схема «любовь-женитьба-дети». Я не жалею о том, что у меня есть дети. Жалею лишь о браке, который привел к их появлению на свет. И все же я лучше, чем многие, могу понять преимущества жизни в одиночестве.

И то, какой тяжелой она может показаться другим.

Мы едим в уютном молчании, не считая того, что Сэм спрашивает меня, сколько я готова заплатить за починку крыши. Потом обсуждаем возможность пристроить к задней части дома веранду с плоской кровлей – об этом я иногда фантазирую. Большой шаг – не просто отремонтировать дом, но и внести улучшения. Звучит опасно – подозрительно похоже на попытку по-настоящему пустить где-то корни. Мы легко сходимся в цене за ремонт крыши, и я старательно обхожу вопрос о веранде.

Долгосрочные обязательства – не то, с чем я люблю иметь дело. И, подозреваю, Кейд относится к этому так же, потому что, когда я спрашиваю, надолго ли он намерен задержаться здесь, Сэм отвечает:

– Не знаю. Срок моей аренды истекает в ноябре. Может быть, уеду куда-нибудь еще, в зависимости от того, как мне захочется. Но мне нравится это место, так что поглядим.

Я задумываюсь о том, не включает ли он и меня в понятие «это место». Изучаю его, высматривая признаки флирта, но ничего не нахожу. Похоже, он просто общается со мной как человек с человеком, а не как мужчина, выискивающий женщину, которая может оказаться доступной. Хорошо. Мне не нужны отношения, и я терпеть не могу любителей соблазнять первую встречную.

Я доедаю свою порцию блинчиков первая и, не спрашивая, отношу тарелку, вилку и чашку в раковину, где вручную отмываю их дочиста и ставлю на решетчатую сушилку. Автоматической посудомойки у Сэма нет. Он ничего не говорит, пока я не тянусь за остывшей сковородой и миской из-под теста.

– Не нужно, – произносит Кейд. – Я сам этим займусь. Но все равно спасибо.

Послушавшись его, я вытираю руки о лимонно-желтое посудное полотенце и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на хозяина дома. Тот с безмятежным видом поглощает последний из своих блинчиков. Я спрашиваю:

– Чем вы на самом деле здесь заняты, Сэм?

Он останавливает вилку на половине движения, и кусок блинчика, истекающий сиропом, замирает в воздухе. Потом деловито кладет его в рот, пережевывает, сглатывает, запивает большим глотком кофе, затем откладывает вилку и откидывается на спинку стула, глядя мне в глаза.

Взгляд у него честный. И слегка рассерженный.

– Пишу. Книгу. Я думаю, вопрос скорее в том, что делаете здесьвы? – спрашивает он. – Потому что, как мне кажется, у вас чертова уйма тайн, мисс Проктор. И, может быть, мне не следует в них лезть – и даже лезть на вашу крышу ради денег. Ваши соседи почти ничего не знают о вас. Старый мистер Клермонт, живущий по ту сторону озера, утверждает, что вы слишком пугливая и несколько нелюдимая. И не могу сказать, что я с ним не согласен, пусть даже сейчас вы сидите у меня на кухне, едите мои блинчики и по-соседски болтаете со мной.

Я понимаю, что его ответ – просто чудо тактики. Теперь я вынуждена защищаться, хотя еще мгновение назад шла в атаку, надеясь получить какую-нибудь значимую реакцию в том случае, если этот Сэм Кейд – не тот, за кого выдает себя. А вместо этого он обернул разговор против меня, заставил меня уйти в оборону, и я… уважаю его за это. Это не доверие как таковое, но этим ответом он заработал в моих глазах определенные баллы.

Почти развлекаясь, я отвечаю:

– О да, я, несомненно, нелюдимая. И, полагаю, то, почему я здесь, совсем не ваше дело, мистер Кейд.

– Тогда давайте просто сохраним каждый свою тайну, мисс Проктор. – Он собирает с тарелки сироп и слизывает его с вилки, потом относит свою тарелку к раковине. – Прошу прощения.

Я делаю шаг вбок. Сэм моет посуду скупыми, просчитанными движениями, потом берет сковородку, лопатку и миску из-под теста. Тишину нарушает лишь журчание воды. Я складываю руки на груди и жду, пока он закроет кран, поставит посуду на сушилку и возьмет полотенце, чтоб вытереть руки. Потом говорю:

– Вполне честно. Завтра жду вас на предмет починки крыши. В девять утра будет нормально?

Его лицо, по-прежнему спокойное, подвижное и непроницаемое, не сильно меняет выражение, когда он улыбается.

– Конечно. Расчет наличными в конце каждого дня, пока я не закончу?

– Ладно.

Я киваю. Кейд не делает попытки пожать мне руку, поэтому я и не предлагаю, а просто выхожу из дома. Я спускаюсь с крыльца его домика и останавливаюсь на извилистой тропинке, ведущей вниз с холма, чтобы медленно вдохнуть влажный озерный воздух. Он душный и плотный от теннессийской жары, которая не скоро развеивается даже после заката. Выдыхая, я все еще чувствую запах блинчиков.

Он действительно прекрасно готовит.

* * *

Детям осталось учиться всего неделю, и это нервное время – школе обязательно нужно проводить все тесты и контрольные в последнюю минуту. То есть нервничает Коннор, Ланни – нет. Я смотрю, как они садятся на автобус в 8:00, и к девяти варю кофе и достаю упаковку магазинной выпечки, поскольку не рискую состязаться с блинчиками Кейда. Он стучится в дверь ровно в девять, я предлагаю ему пирожки и кофе, и мы обсуждаем, что ему понадобится для починки крыши. Сэм берет аванс для покупки материалов и отправляется обратно к своей хижине; пятнадцать минут спустя он проезжает мимо на старом, но крепком пикапе, который изначально был покрашен в тускло-серый цвет, но ныне тут и там виднеются выцветшие пятна зеленой краски.

Пока он отсутствует, я проверяю «Сайко патрол». Ничего нового нет. Я подсчитываю количество постов – оно снова снизилось… Таблицу частотности я веду в «Экселе», проверяя, насколько высок интерес к нашей фамилии в Сети, и с радостью вижу, что преступления Мэлвина постепенно затмеваются деяниями других – убийц на сексуальной почве, серийных убийц, фанатиков чего бы то ни было, террористов. Некоторые из наших преследователей, похоже, теряют интерес. Я ненавижу фразу «вернуться к нормальной жизни», но, возможно, именно так они и поступили.

Быть может, когда-нибудь и мы сможем вернуться к нормальной жизни. Это слабая надежда, но, какой бы слабой она ни была, это новое для меня чувство.

Кейд возвращается как раз в тот момент, когда я распечатываю короткий перечень новых материалов и подшиваю его в папку. Мне приходится оставить пару листов в ожидании очереди на печать, что всегда заставляет меня нервничать, – но выбора нет. Я закрываю и запираю дверь своего кабинета и выхожу, чтобы встретить Кейда.

Он уже приставляет лестницу к крыше, удостоверившись, что нижние концы боковин надежно воткнуты в землю. Сэм привез рулон рубероида и черепицу, на талии у него застегнут инструментальный пояс, увешанный молотками и мешочками с гвоздями. Он даже надел потрепанную бейсболку, чтобы прикрыть лицо от солнца, а шею защищают края свободно повязанной банданы.

– Держите, – я протягиваю ему алюминиевую фляжку с карабином. – Здесь вода со льдом. Помощь нужна?

– Нет, – отвечает он, глядя вверх вдоль лестницы. – Наверное, я смогу закончить эту сторону до темноты. Около часа дня сделаю перерыв.

– Я приготовлю для вас обед, – извещаю я его. – А потом… сами справитесь, так?

– Звучит неплохо. – Кейд пристегивает фляжку к поясу и поднимает первую партию материалов, которую подвешивает за спиной при помощи веревок – словно громоздкий рюкзак. Я придерживаю лестницу, пока он лезет вверх так легко, словно несет пучок перьев, потом отхожу назад, дабы убедиться, что он уверенно держится на крыше. Так и есть. Похоже, высота крыши его ничуть не беспокоит.

Сэм машет мне рукой, я машу в ответ, а когда поворачиваюсь, чтобы уйти в дом, вижу полицейскую машину, медленно проезжающую мимо, хрустя гравием под шинами. За рулем сидит офицер Грэм, который кивает мне, когда я поднимаю руку в знак приветствия, а потом прибавляет скорость, направляясь к развилке, ведущей вверх по склону холма – к владениям Йохансенов и к его собственному дому. Я помню, что он намеками приглашал меня как-нибудь вечером вместе поупражняться в стрельбе, но думаю о том, что он наверняка возьмет с собой своих детей… а я не хочу приводить своих. Поэтому я мысленно делаю себе пометку завезти ему жестянку печенья или что-то еще, чтобы выглядеть более… благонадежной. Но не заинтересованной.

К обеденному часу я завершаю два клиентских заказа и даю запрос на новые; один платеж приходит к тому времени, как я заканчиваю готовить спагетти, тефтели и салат, а Сэм Кейд спускается с крыши, чтобы пообедать со мной за маленьким кухонным столиком. Второй клиент присылает оплату к концу дня, и это приятное разнообразие – мне нередко приходится выбивать платежи. Постукивание молотка Кейда на крыше становится странно успокаивающим, когда я привыкаю к нему.

Слегка изумляюсь, когда слышу звук сигнализации – частый предупредительный писк и звук нажатия клавиш, призванный остановить его.

– Мы дома! – кричит Ланни из прихожей. – Не стреляй!

– Грубиянка, – говорит ей Коннор, следом раздается приглушенное «ох» – похоже, она резко двинула его локтем. – Грубиянка!

– Заткнись, Сквиртл! Займись лучше своими игрушками!

Я выхожу из кабинета и иду встретить их. Коннор пробегает мимо меня с мрачным лицом, не сказав ни слова, и захлопывает за собой дверь своей комнаты. Ланни пожимает плечами, когда я перехватываю ее на полпути по коридору.

– Неженка, – фыркает она. – Что, опять я во всем виновата?

– Почему ты называешь его Сквиртлом?

– Это такой покемон. Они довольно милые.

– Я знаю, что это покемон, – отвечаю я. – Почему ты его так называешь?

– Потому что он на него похож – твердый панцирь и мягкое брюшко. – Это не ответ, но она небрежно пожимает плечами, возводя глаза к потолку. – Он просто психует, потому что провалил тест…

– Я получил «хорошо»! – кричит Коннор через закрытую дверь. Ланни выгибает бровь изящной дугой. Я задумываюсь о том, что она, возможно, отрабатывает эти гримасы перед зеркалом.

– Видишь? Он получил «хорошо». Явно теряет сноровку.

– Хватит, – резко говорю я, и, словно для того, чтобы подчеркнуть это, над головой раздаются три быстрых удара по дереву. Ланни вскрикивает, и я понимаю, что Кейд перешел работать на другую сторону крыши, и дети не видели его, когда заходили с парадного входа.

– Всё в порядке, – говорю я им, когда Коннор выскакивает из своей комнаты в панике, с широко распахнутыми глазами на побледневшем лице. – Это всего лишь мистер Кейд. Он на крыше, заменяет отлетевшую черепицу.

Ланни делает глубокий вдох, встряхивает головой и проходит мимо меня в свою комнату. Коннор, напротив, моргает и переходит к совершенно иному настроению – заинтересованному.

– Круто. А можно я ему помогу?

Я обдумываю это. Обдумываю риск того, что мой сын свалится с края крыши или с лестницы… а затем сопоставляю это с жадным интересом в его глазах. С желанием побыть рядом со взрослым мужчиной, который может научить его настоящему мужскому делу – чего не могу я. Который может воплощать нечто иное, нежели боль, страх и ужас, символом чего стал теперь отец Коннора. Умно ли это? Вероятно, нет. Но это правильно.

Я сглатываю все свои тревоги и заставляю себя улыбнуться и сказать:

– Конечно.

* * *

Не буду лгать, следующие несколько часов я провожу снаружи, прибирая весь тот мусор, который Кейд и Коннор радостно сбрасывают вниз, и высматривая малейшие признаки того, что мой сын может потерять равновесие, забыться, пораниться – или что-нибудь еще похуже того.

Но с ним всё в порядке. Он ловок, хорошо сохраняет равновесие и отлично проводит время, пока Кейд обучает его искусству создания прочной кровли из перекрывающих друг друга черепиц. Моя душа слегка оттаивает, видя искреннюю, широкую улыбку на лице Коннора и неподдельное удовольствие, которое он получает от работы. «Вот, – думаю я. – Этот день мой сын запомнит как хороший. Это одно из тех воспоминаний, которые могут указать ему дорогу к лучшей жизни».

Мне чуть-чуть горько, что я ни с кем не могу разделить это напрямую. Коннор не смотрит на меня с таким восхищением перед героизмом, и, я думаю, никогда не посмотрит. Мы действительно любим друг друга, но настоящая любовь – вещь сложная и запутанная. А как может быть иначе – с нашим прошлым?

Ему легко общаться с Сэмом Кейдом, и я признательна за это. Я молчу и убираю мусор, и, когда жара становится для меня слишком сильной, работа уже в изрядной части сделана.

Мы ужинаем все вместе, сидя вокруг стола, хотя Кейд настойчиво объясняет, что он в целом не годится для того, чтобы составлять кому-то компанию. Ланни захватывает главенство на кухне и строго велит ему идти домой, помыться и возвращаться обратно. И я вижу, что его веселит то, как эта девушка-готка, накинувшая поверх черных одежд кухонный фартук в цветочек, свирепо отдает ему приказы. Он уходит и действительно возвращается, приняв душ. Волосы у него все еще влажные и липнут к шее, он одет в чистую рубашку и джинсы. На этот раз на ногах у него парусиновые туфли.

Ланни приготовила лазанью, и мы все четверо уплетаем ужин с неподдельным аппетитом. Блюдо сдобрено специями, вся начинка свежая, кроме макарон, которые она, по ее собственному признанию, купила в супермаркете. Коннор с необычайным оживлением рассказывает о том, что узнал сегодня – не в школе, конечно же… о том, как забить гвоздь одним резким ударом, как ровнять черепицу, как удерживать равновесие на наклонной крыше. Ланни, естественно, закатывает глаза, но я понимаю, что она рада видеть его в таком отличном настроении.

– Значит, Коннор неплохо справился? – интересуюсь я, пока мой сын переводит дыхание, и Сэм кивает с набитым ртом, потом жует и глотает.

– У него просто талант, – говорит он. – Отлично поработал сегодня, приятель. – Протягивает руку, и Коннор хлопает по ней ладонью. – В следующий раз займемся другим скатом. Если не будет ветра или дождя. Через несколько дней мы закончим работу.

При этих словах лицо Коннора слегка вытягивается.

– А как насчет деревяшки? Мам, там же дерево на той стороне дома подгнило!

– Он прав, – соглашаюсь я. – У нас завелась гниль. Вероятно, нужно заменить деревянные наличники, пока дело не зашло дальше.

– Хорошо. Три дня. – Сэм цепляет на вилку еще один большой кусок лазаньи, с которого свисают нити расплавленного сыра. – Быть может, неделю, если вы все же решите пристроить веранду позади дома.

– Да! Мам, пожалуйста! Давай сделаем веранду! – Во взгляде Коннора читается такая искренняя просьба, что она, подобно приливу, обрушивается на меня и уносит все остатки тревоги. Я все еще намерена поменяться с Хави на фургон, но если я и искала повод остаться, то вот он. Здесь, в глазах моего сына. Меня беспокоил его уход в себя, его одинокая натура, его молчаливая злость. Впервые я вижу его таким открытым, и было бы жестоко и неправильно убивать эту радость и открытость из-за одного только «а что, если…».

– Веранда – это было бы неплохо, – отвечаю я, и Коннор победно вскидывает обе руки. – Сэм, вы не против заниматься работами попозже, после того как Коннор возвращается из школы?

Сэм пожимает плечами.

– Я не против, но тогда все будет делаться медленнее. Может занять целый месяц, если работать только по полдня.

– Всё в порядке, – поспешно вставляет Коннор. – Мне осталось учиться всего неделю, а потом мы сможем работать целый день!

Кейд поднимает брови и бросает на меня весело-удивленный взгляд. Я поднимаю брови в ответ и беру кусок лазаньи.

– Конечно, – говорит Сэм. – Если твоя мама говорит, что всё в порядке, значит, так и есть. Но только когда сама она дома.

Сэм не дурак. Он знает, насколько я осторожна и беспокойна. И знает, что одинокого мужчину, который общается с семьей, где есть дети, можно заподозрить во многих нехороших вещах. Я вижу по его лицу, что он отлично осознаёт это и что он согласен играть по правилам, установленным мною.

Должна признать: это свидетельствует в его пользу.

Ужин успешно завершается, и, пока дети радостно прибирают со стола, мы с Сэмом берем по пиву и садимся на крыльце. Дневная жара постепенно уступает прохладному ветерку с озера, но влажность – это, похоже, то, к чему я никогда не привыкну. В пиве чувствуется резкая осенняя нотка, хотя не миновала еще даже середина лета. Несколько лодок скользят по озеру, над которым догорает оранжевый закат, – четырехместная шлюпка с кормовым веслом, красивый прогулочный катер и две гребных лодки. Все они направляются к берегу.

– Вы проводили проверку моего прошлого? – спрашивает Сэм.

Это застает меня врасплох, и я замираю, не донеся бутылку с пивом до рта, потом бросаю на него внимательный взгляд.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы похожи на женщину, которая проверяет всех.

Я смеюсь, потому что это правда.

– Да.

– И как вам моя кредитная история?

– Довольно солидная.

– Это хорошо. Надо бы обновлять ее почаще.

– Вы не сердитесь?

Кейд делает глоток пива. Он не смотрит на меня – его внимание, похоже, целиком приковано к суденышкам на озере.

– Нет, – отвечает он наконец. – Может быть, немного разочарован. Я имею в виду, что считал себя вполне достойным доверия человеком.

– Давайте просто скажем так: в прошлом мне случалось поверить не тем людям. – Я не могу не думать о разнице между реакцией Сэма на мои слова и тем, как отреагировал бы Мэлвин, если б это он сидел здесь, едва познакомившись со мной. Мэл рассердился бы. Оскорбился бы. Обвинил бы меня за то, что я не поверила ему сразу же. О да, он скрыл бы это, но я почувствовала бы в его поведении скованность.

У Сэма ничего этого нет. Он просто говорит то, что имеет в виду.

– Разумно. Я наемный работник. Вы имеете право проверять меня, особенно учитывая, что я буду находиться в вашем доме, рядом с вашими детьми. Честно говоря, это, пожалуй, очень разумное действие.

– А вы проверяли меня? – спрашиваю я в свою очередь.

Это удивляет его. Он откидывается на спинку кресла, смотрит на меня и пожимает печами.

– Я спрашивал у людей. В основном на тему «оплачивает ли она свои счета». Если вы имеете в виду, искал ли я сведения о вас в Гугле, то нет. Когда женщина делает так по отношению к мужчине, я могу предположить, что это предосторожность. Если же мужчина по отношению к женщине, это больше похоже на…

– Преследование, – завершаю я за него. – Да. И что же говорят обо мне в городе?

– Как я уже сказал – что вы нелюдимы, – со смехом отвечает он. – Так же, как и я, на самом деле.

Я протягиваю свою бутылку с пивом, и мы чокаемся. Пару минут просто пьем. Шлюпка подходит к дальнему причалу. Гребные лодки уже пришвартовались. Прогулочный катерок остается последним на озере, и в безветрии до меня долетает смех. На катере зажигается свет; отсюда видно, что там четыре человека. Моего слуха касается слабый всплеск музыки. Три человека на катере танцуют, рулевой ведет суденышко к частному причалу на другом берегу озера. Жизнь богатых и скучающих.

– Они пьют шампанское? – спрашивает меня Сэм с невозмутимой миной.

– «Дом Периньон», с черной икрой.

– Дикари. Мне больше нравится с подкопченным лососем. Но только в те дни, название которых заканчивается на «к» или «а».

– Не следует злоупотреблять, – соглашаюсь я с самым шикарным новоанглийским акцентом, какой могу изобразить; я научилась неплохо имитировать его от матери. – Так легко упиться хорошим шампанским…

– Ну, не знаю, никогда не пил хорошего шампанского. Кажется, один раз на чьей-то свадьбе хватил стакан дешевой гадости… – Он приподнимает свою бутылку с пивом. – Вот мой напиток.

– Вижу-вижу.

– Ваш сын – хороший парень, вы это знаете?

– Знаю. – Я улыбаюсь – не совсем ему, а просто в сгущающиеся сумерки. – Знаю.

Мы допиваем пиво, и я собираю пустые бутылки. Потом выдаю Сэму его заработок за день и смотрю, как он идет вверх по холму к своей хижине – здесь недалеко. Вижу, как в окнах загорается свет, мерцая красным сквозь зана вески.

Войдя в дом, я отправляю бутылки в мешок для сбора перерабатываемых отходов. В кухне чисто и тихо. Дети уже разошлись по своим углам, как они часто делают.

Это славный спокойный вечер, и, пока запираю дверь и включаю сигнализацию, я думаю только о том, что это вряд ли продлится долго.

* * *

Но оно длится. Больше всего меня удивляет, что следующий день – суббота – тоже проходит гладко. Меньше тревожащих записей в «Сайко патрол». Никаких визитов полиции. Я получаю очередной заказ. И воскресенье тоже. В понедельник дети идут в школу, возвращаются вовремя, и ровно в четыре часа дня Коннор и Сэм Кейд уже стучат молотками на крыше. Ланни ворчит, что этот стук сводит ее с ума, но прибавление громкости в наушниках решает ее мелкую проблему.

Хороший день переходит в новый хороший день, затем – в неделю. В школе, к вящему удовольствию моих детей, начинаются каникулы, и Кейд работает полный день, присоединяясь к нам за завтраком, потом вместе с Коннором доводя до ума кровлю. Когда эта часть ремонта заканчивается, они начинают заменять сгнившие деревянные наличники вокруг окон и дверей. Я удаляюсь в свой кабинет, чтобы поработать и проверить «Сайко патрол», и это ощущается… почти уютным – когда поблизости есть кто-то, кому я могу доверять, хотя бы немного.

К воскресенью наличники покрыты новым слоем краски, мне добавилось уборки, но я не испытываю недовольства. Абсолютно. Я вся в краске, от запаха трудно дышать, но так счастлива я не была уже давно. Потому что Ланни, Коннор и Кейд тоже устали и испачкались, но мы вместе достигли реальной цели. И это приятно.

В тот день я обнаруживаю, что улыбаюсь Сэму уже без всякой настороженности, и он улыбается в ответ так же открыто и свободно, и я внезапно вспоминаю, как Мэл впервые улыбнулся мне. В этот момент я осознаю́, что улыбка Мэла никогда не была открытой, никогда не была свободной. Он изображал хорошего мужа и идеального отца, это была его роль, его методично созданный образ, и из этого образа он никогда не выходил. Я вижу разницу – в том, как Сэм разговаривает с детьми, как делает ошибки и исправляет их, как говорит глупости и умные вещи, и все это по-настоящему, по-человечески, без наигранности.

У Мэла всего этого не было. У меня просто никогда не имелось образца для сверки, чтобы я могла увидеть разницу. Мой отец почти все время отсутствовал дома и был не особо приветлив: детей должно быть видно, но не слышно. Я начинаю осознавать, что, когда Мэл встретил меня, он увидел во мне эту жажду, желание получить недостающее. Должно быть, он хорошо изучил все это, готовя свою роль. Бывали случаи, когда его маска соскальзывала, и я помню каждый из этих случаев… первым был тот раз, когда я рассердилась на него из-за того, что он пропустил празднование третьего дня рождения Брэйди. Мэл тогда повернулся ко мне так резко, с такой жестокой яростью, что я вжалась в холодильник. Он не ударил меня, но некоторое время держал так, прижав мои руки по обе стороны от головы, и смотрел на меня пустым взглядом, который ужаснул меня тогда – и ужаснул бы даже сейчас.

Даже когда Мэл идеально играл свою роль, в ней не было глубины. Его спокойствие было напряженным и неестественным, как и его доброта.

Я полагаю, что настоящий Мэл выбирался наружу только тогда, когда он уходил в свою мастерскую. Он, должно быть, жил ради того, чтобы закрыть за собой ту дверь и заложить ее на засов.

Глядя на Сэма, я не вижу ничего этого. Я вижу только человека. Настоящего человека.

И мне больно и горько осознавать, насколько мало я понимала то, что было у меня перед глазами, лежало рядом со мной в постели все девять лет моего замужества. Это был мой брак – не наш. Потому что для Мэлвина Ройяла это никогда не было браком.

Я была инструментом, таким же, как пилы, молотки и ножи в его мастерской. Я была его маскировочным средством.

Понимание этого ужасает и успокаивает одновременно, но оно наконец-то есть. Я никогда не позволяла себя много размышлять об этом, но, видя Сэма, видя то, как общаются с ним дети, я наконец-то прозреваю относительно того, что в моем супружестве всё, абсолютно всё было неправильным и искусственным.

Я, конечно же, не говорю этого Сэму. Это был бы чертовски странный разговор, особенно потому, что я никак не могу поведать ему, кто я в действительности такая. Ни за что. Но то, что детям он нравится, имеет большое значение. Оба они очень умны, и я знаю, что очень важно создать для них это безопасное место, сделать его лучше. Рискованно, но необходимо. Я все еще готова бежать, если придется, но только тогда, когда другого выхода не будет.

Пока что все тихо. Тише, чем когда-либо прежде.

К середине июня Коннор и Сэм приводят дом в фантастический вид, и Кейд учит моего сына основам строительства. Они планируют выровнять землю с обратной стороны дома, залить бетоном и установить сваи. Ланни бродит вокруг, внося предложения, но потом вдруг тоже втягивается в работу, пристально следя за тем, как Сэм чертит план будущей веранды.

Это долгосрочный проект. Никто с ним не спешит, и менее всего – я. Мне по-прежнему приходят заказы, в таком количестве, что некоторые я даже отклоняю. Я могу позволить себе привередничать и брать только то, за что хорошо платят, и моя деловая репутация повышается. Жизнь определенно становится лучше.

Я, конечно же, не полагаюсь целиком лишь на доходы от своей удаленной работы. Мне не нужно это делать, потому что Мэл совершил один правильный поступок: в той кошмарной складской ячейке, где хранились его трофеи и дневник ужасов, он также держал кое-что на случай побега.

Саквояж, полный наличных.

Почти двести тысяч, средства от продажи имущества его умерших родителей – он говорил мне, что вложил эти деньги в паевой фонд. Они годами лежали в этой ячейке, ожидая, пока Мэл почует, что пора делать ноги. Но ему не дали шанса забрать их. Его арестовали на работе, и после этого он ни дня не провел на свободе.

Конечно же, я показала содержимое этой ячейки полиции, но, прежде чем сделать это, забрала этот саквояж и уложила в багажник своей машины. Потом съездила на другой конец города в один из супермаркетов с ячейками для хранения почтовых отправлений. Забронировала ящик на выдуманное имя – первое, какое пришло в голову, – а потом отвезла саквояж в офис службы доставки и отправила его на свой новый почтовый ящик. Мне было страшно, я боялась, что меня схватят или, хуже того, что кто-нибудь вскроет ящик, и деньги бесследно исчезнут. Я не смогла бы даже пожаловаться на это.

Но они пришли вовремя. Я отслеживала их пересылку в Интернете и оплатила дополнительную услугу – чтобы посылку хранили до тех пор, пока я не смогу ее забрать. Хорошо, что я это сделала, потому что два дня спустя, несмотря на мое сотрудничество с полицией, я была арестована и помещена в следственный изолятор.

Коробка с саквояжем внутри все еще находилась в ящике почти год спустя, когда я была оправдана и отпущена на свободу. Она собирала пыль в дальнем углу хранилища, которое, слава богу, пока не прогорело. Маленькое чудо.

До прибытия в Стиллхауз-Лейк я потратила половину этих денег на нашу безопасность, убежища и новые имена. Этот дом шел с аукциона по удивительно низкой цене, но я отдала за него двадцать тысяч долларов, и еще десять – за то, чтобы привести его в порядок. И все же у меня осталось достаточно, чтобы, приплюсовав к этому доход от своей работы, я могла потратить некоторую сумму. Мэл был бы в ярости из-за потери своего тщательно хранимого состояния, и это чрезвычайно радует меня. Меня успокаивает мысль о том, что я трачу эти деньги, дабы оплатить нашу новую жизнь.

Когда Кейд предлагает помочь мне с садом, который я полностью запустила, я принимаю это предложение, с условием, что он позволит мне заплатить ему и за эту работу. Сэм соглашается. Мы часами обсуждаем с ним планы, выбирая те или иные растения, а потом сажая их, всё так же вместе. Выкладывая каменные бордюры и галечные дорожки. Выкапывая маленький пруд и запуская в него маленьких юрких золотых рыбок, которые сверкают на солнце.

И мало-помалу я начинаю осознавать, что доверяю Сэму Кейду. Я не могу назвать какой-то конкретный момент, когда это произошло, какие-то его действия или слова, ставшие причиной этого. Это всё, что он говорит и делает. Это самый спокойный и легкий человек, с которым я общалась, и каждый раз, когда я вижу, как он улыбается или разговаривает с моими детьми, каждый раз, когда он беседует со мной, я понимаю, насколько мало вариантов у меня было раньше. Насколько скудной была моя жизнь с Мэлвином Ройялом. Она только казалась полной.

На самом деле она была безжизненной, как поверхность Луны.

Прежде чем я успеваю осознать это, проходят две недели. Мой сад выглядит так, что его можно фотографировать для обложки журнала по садоводству. Даже Ланни, похоже, более или менее довольна. Она снижает градус своей «готичности» до стильной оригинальности. И – слушайте и не говорите, что не слышали! – в один прекрасный день дочь заявляет мне, что обзавелась подругой. Сначала по Сети, но Ланни, со своей обычной смесью агрессии и неуверенности, спрашивает меня, не отвезу ли я ее в кино, куда они договорились пойти с Далией Браун. Далия Браун – та самая девушка, с которой они подрались в школе.

Такой поворот событий выглядит сомнительным, но, когда я знакомлюсь с Далией, она кажется мне славной девушкой, слишком высокой и из-за этого слегка неуклюжей, и еще она стесняется брекетов на зубах. Парень, как выясняется, послал ее именно из-за этих металлических скобок во рту. Самое лучшее, что могло с ней случиться.

Мы с Коннором устраиваемся на заднем ряду кинозала, а Далия и Ланни сидят вместе, и к тому времени, как мы отвозим Далию домой к ужину, она, похоже, совершенно осваивается. Как и Ланни.

По мере того как проходит лето, такие визиты в кино становятся постоянными: Ланни и Далия постоянно держатся вместе, как лучшие подруги. Далия перенимает у моей дочери манеру красить ногти в черный цвет и наносить на глаза тени и подводку, а Ланни разделяет любовь Далии к шарфам с цветочным рисунком.

К середине июля девушки уже неразлучны, и к ним прибивается еще парочка друзей. Я, конечно же, на страже; один парень – абсолютный гот, с пирсингом в носу, зато его друг одевается и причесывается безукоризненно стильно, и вместе они смотрятся чрезвычайно интересно. И чрезвычайно забавно, что хорошо и для моей дочери тоже.

Коннор, кажется, тоже сильно изменился. Его приятели по настольным играм сделались настоящими друзьями, и он даже – впервые в жизни – говорит мне, что выбрал будущую профессию.

Мой сын хочет быть архитектором. Он хочет строить здания. И когда он говорит это, мне на глаза наворачиваются слезы. Я уже отчаялась поверить в то, что у него будут мечты, будет какая-то жизнь, помимо вечного бегства и попыток спрятаться, а теперь… теперь это сбылось.

Сэм Кейд подарил ему мечту, которую я дать не смогла, и я невероятно, глубоко признательна за это. Следующим вечером я рассказываю Сэму о новом увлечении Коннора – когда мы сидим на крыльце с пивом. Он слушает молча и долгое время ничего не говорит, затем наконец поворачивается ко мне. Вечер пасмурный, полный тяжелой энергии надвигающейся грозы; в этой части Теннесси могут появляться торнадо, однако пока оповещения от экстренных служб не было.

Сэм говорит:

– Вы почти ничего не рассказывали об отце Коннора.

На самом деле я не рассказывала вообще ничего. Я не могу и не хочу. Вместо этого я произношу:

– Да и рассказывать-то почти нечего. Коннору нужен кто-то, с кого можно брать пример. Вы дали ему это, Сэм.

В сумраке я не вижу его лица. Я не могу сказать, пугает его такая перспектива, или радует, или то и другое вместе. Настороженное напряжение между нами миновало уже несколько недель назад, но мы до сих пор поддерживаем некоторую дистанцию – разве что случайно соприкасаемся кончиками пальцев, когда передаем друг другу инструменты или бутылку с пивом. Я не знаю, смогу ли снова испытать романтические чувства к какому-либо мужчине, и мне кажется, что его тоже что-то сдерживает. Возможно, плохо завершившиеся отношения, потерянная любовь… Я не знаю. И не спрашиваю.

– Рад, что смог помочь, – отвечает Сэм. Его голос звучит странно, но я не знаю точно, почему. – Он славный парень, Гвен.

– Знаю.

– Ланни тоже славная. Вы… – Он умолкает на несколько секунд и делает глоток пива – немного судорожно, как мне кажется. – Вы чертовски хорошая мать для них обоих.

Вдали приглушенно ворчит гром, хотя молнии мы не видели. За холмами, скорее всего. Но я чувствую в воздухе тяжесть приближающегося дождя. Это неестественно липкое тепло, от которого одновременно хочется дрожать и обмахнуться веером.

– Я стараюсь, – говорю я ему. – И вы правы. Мы не говорим об их отце. Но он был… он был плохим человеком.

Когда я пытаюсь сказать больше, эмоции заставляют меня смолкнуть, потому что сегодня утром пришло очередное письмо от Мэла. Он придерживается своего обычного цикла, потому что в этом письме содержится сплошная болтовня, напоминания о прошлом и вопросы о детях. Оно разозлило меня, потому что теперь, видя, как Сэм общается с детьми, я замечаю разницу. Мэл был «хорошим папой с журнальной обложки»: он проявлял доброту, улыбался, позировал для фотографий, но все это было поверхностным. Я знаю: что бы он ни чувствовал тогда, что бы он ни чувствовал сейчас – это слабая тень подлинной привязанности.

Я думаю о Мэле, сидя рядом с Сэмом, и от этого мне хочется протянуть руку и ощутить прикосновение его теплых пальцев: скорее как оберег от тени прошлого, чем знак влечения. Мне нужно прогнать призрак Мэла и перестать думать о нем. Вздрогнув, я понимаю, что нахожусь на грани того, чтобы поведать Сэму правду про Мэла. Всю правду про себя. Если я это сделаю, он будет первым, кто это услышит.

Это пугает меня настолько, что я не сразу осознаю́: я неотрывно смотрю на Сэма, на его профиль, а он в это время прихлебывает пиво и глядит на озеро. Отблеск далекой молнии озаряет его лицо, и на миг он кажется мне странно знакомым. Не как он сам, а как кто-то другой…

Но кто – я не могу вспомнить.

– Что такое? – Сэм поворачивает голову и встречается взглядом со мной. Я чувствую, как жар приливает к моим щекам. Это так странно, что нервирует меня. Я никогда не краснею. Я представить себе не могу, почему неожиданно чувствую себя неловко, не в своей тарелке, хотя сижу на крыльце собственного дома вместе с человеком, который стал для меня хорошим знакомым. – Гвен?

Я встряхиваю головой и отворачиваюсь, но продолжаю ощущать его пристальный взгляд. Словно луч прожектора, скользящий по моему лицу, – теплый и в то же время до ужаса разоблачающий. Я признательна тому, что из-за туч сегодня вечером необычайно темно. Вспоминаю о холодной бутылке с пивом, которую держу в руке; ледяные капли конденсата катятся по тыльной стороне моих пальцев.

Я хочу целовать этого мужчину. Я хочу, чтобы он целовал меня.

Это осознание становится для меня потрясением. Искренним и глубоким шоком. Я не испытывала подобных побуждений уже долгое, долгое время. Я думала, что все это ушло, сгорело в аду преступлений Мэлвина, в огне преданного доверия, который выжег меня дотла. И вот я сижу, дрожа, и желаю, чтобы Сэм Кейд прикоснулся губами к моим губам. И мне кажется, я знаю, что он тоже это чувствует. Как будто между нами туго натянут незримый провод.

Должно быть, это пугает его не меньше, чем меня, потому что Сэм неожиданно допивает свое пиво быстрыми жадными глотками.

– Мне нужно идти, пока не началась гроза, – говорит он, и голос его звучит иначе, чем прежде, ниже и мрачнее.

Я ничего не говорю, потому что не могу. Я действительно не могу придумать, что сказать. Просто киваю – и он встает и проходит мимо меня. Он спускается с крыльца на две ступени, когда я наконец обретаю власть над собственным голосом и произношу:

– Сэм.

Он останавливается. Я снова слышу глухой раскат грома, и еще одна вспышка молнии разрывает небо, словно высверк ножа.

Я кручу бутылку в ладонях и спрашиваю:

– Ты придешь завтра?

Он почти оборачивается.

– Ты все еще хочешь, чтобы я пришел?

– Конечно, – отвечаю я. – Да.

Кейд кивает, а затем быстрыми шагами уходит прочь. Сигнальные фонари, настроенные на движение, вспыхивают на его пути. Я смотрю, как Сэм выходит из ворот на дорогу, и, уже когда проходит половину пути, лампы снова угасают.

Пять минут спустя начинается дождь. Сначала робкие капли, потом равномерное мягкое постукивание по крыше, затем сплошной мерцающий занавес, ниспадающий с навеса над крыльцом. Я надеюсь, Сэм успел дойти домой до начала дождя. И надеюсь, что ливень не смоет наш сад.

Я сижу в тишине, прислушиваясь к равномерному рокоту дождя, и допиваю свое пиво.

«У меня проблемы», – думаю я.

Потому что никогда прежде я не чувствовала себя такой уязвимой. С тех самых пор, когда была Джиной Ройял.

* * *

Это занимает довольно долгое время. Весь последний месяц этого жаркого душного лета мы с Сэмом медленно, почти незаметно ослабляем свою защиту, снимаем свою броню. Мы уже позволяем себе соприкоснуться руками, не вздрагивая при этом, улыбнуться, не обдумывая это заранее. Это кажется настоящим. Это кажется прочным.

Я наконец-то начинаю полностью чувствовать себя человеком.

Я не тешу себя ложной надеждой, будто Сэм может починить то, что сломано во мне. И не думаю, будто он тоже обманывается на этот счет. Мы оба были когда-то ранены – я с самого начала видела это. Быть может, только те, кто испытал настоящую боль, могут воспринимать друг друга так, как воспринимаем мы.

Я все меньше и меньше думаю о Мэле.

Я рада тому, что в начале сентября жара начинает спадать. Снова начинаются занятия в школе, и Коннор с Ланни, похоже, вполне довольны. Кто бы ни обижал Коннора прежде (он так мне и не признался), его новые друзья, которых становится все больше, в состоянии дать отпор. Они собираются каждый четверг, чтобы поиграть в свои настольные игры, и иногда засиживаются до позднего вечера. Я радуюсь их энтузиазму, их увлеченности, их живому воображению. Ланни притворяется, будто считает это глупым, но на самом деле это не так; она начинает брать в библиотеке книги в жанре фэнтези, а прочитав, одалживает их брату. Она перестала называть его Сквиртлом, потому что его друзья сказали, что, по их мнению, это круто.

В конце сентября мы с Сэмом сидим в гостиной почти до полуночи и смотрим старый фильм. Дети давно улеглись спать, я держу в руке стакан вина, привалившись к теплому плечу Сэма. Это редкостное наслаждение – тихий покой. В этот момент я не думаю о Мэле, не думаю вообще ни о чем. Вино помогает ослабить мою постоянную тревожную настороженность и притупляет страх.

– Эй, – тихонько произносит Сэм возле самого моего уха; его дыхание щекочет мою кожу, дразня близостью. – Ты еще не спишь?

– Ничуть, – отвечаю я, делая еще глоток. Он забирает у меня стакан и осушает его. – Эй!

– Извини, – говорит Сэм, – но прямо сейчас мне требуется немного храбрости. Потому что я собираюсь спросить тебя кое о чем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Миз – «госпожа…», нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах; ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней, в том случае если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчинами.

Вернуться

2

«Крейгслист» – сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей Интернета.

Вернуться

3

Сквоттеры – лица, самовольно и незаконно заселяющие покинутое или незанятое место или здание.

Вернуться

4

Гик – некто чрезвычайно увлеченный чем-либо; фанат. Как правило, подразумевается человек, увлеченный высокими технологиями (обычно компьютерами и гаджетами).

Вернуться

5

«Рэмоунз» – американская панк-рок-группа, одни из самых первых исполнителей панк-рока, оказавших влияние как в целом на этот жанр, так и на многие другие течения альтернативного рока.

Вернуться

6

Мэрилин Мэнсон (наст. Брайан Хью Уорнер, р. 1969) – знаменитый американский рок-музыкант, основатель и бессменный лидер рок-группы Marilyn Manson, исполняющей смесь индастриэла, глэм-рока и ню-метала. Многие причисляют эту музыку к готик-року.

Вернуться

7

Троллинг – форма социальной провокации или издевательства в сетевом общении, использующаяся как персонифицированными участниками, заинтересованными в большей узнаваемости, публичности, эпатаже, так и анонимными пользователями без возможности их идентификации.

Вернуться

8

«Сайко патрол» – интернет-сообщество, занимающееся отслеживанием всего, что связано с преступлениями, совершенными сумасшедшими преступниками, садистами, маньяками и т. п.

Вернуться

9

8chan (также известен как Бесконечный чан) – англоязычный имиджборд, особенностью которого являются генерируемыми пользователями разделы. Каждая доска модерируется ее создателем, вмешательства главной администрации сайта минимальны. На сайте разрешен любой контент, прямо не запрещенный законами США.

Вернуться

10

«I Wanna Be Sedated» («Я хочу успокоительное») – песня группы «Рэмоунз».

Вернуться

11

«We’re a Happy Family» («Мы – счастливая семья») – песня группы «Рэмоунз».

Вернуться

12

Крав-мага – разработанная в Израиле военная система рукопашного боя, делающая акцент на быстрой нейтрализации угрозы жизни.

Вернуться

13

Не за что(исп.).

Вернуться