Фрэнсис Хардинг
Дерево лжи

Моему отцу. За его негромкую мудрость и честность, а также за то, что он относился ко мне как к взрослому человеку задолго до того, как я им стала

Text copyright © Frances Hardinge 2015

Jacket illustration copyright © 2016 Vincent Chong; Jacket design by Maria T. Middleton

The Lie Tree

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2024

Отзывы

Помню, как несколько лет назад я читал «Королевство запретных книг» – абсолютно оригинальную историю с потрясающим антуражем и закрученным сюжетом. Фрэнсис Хардинг снова это сделала в «Дереве лжи» – превосходном романе, который написан для подростков, но увлечет и взрослых. Это современная классика…

Books Monthly

Это исключительный талант, который займет достойное место в литературе.

www.booksforkeeps.co.uk

«Дерево лжи» – захватывающее чтение для каждого подростка, которого одновременно волнует и пугает мир возможностей, открывающихся перед ним во взрослой жизни.

INIS Magazine

По мере того как эта завораживающая книга движется к развязке, каждая страница излучает все больше тайн, волнует и не отпускает.

www.booktrust.org.uk

Хардинг пишет энергично и живо.

The Times

Хардинг – писательница с огромным талантом, неугомонным воображением и богатым, выразительным языком.

Guardian

Насыщенный, сложный и умный текст: блестящая, увлекательная история о восприятии людьми теории эволюции и социальной роли женщины…

Philip Womack, Daily Telegraph

Это историческое фэнтези, написанное присущим Хардинг метким и оригинальным языком, повествует о викторианской эпохе и резонирует с нашей.

Nicolette Jones, The Sunday Times Children’s Book of the Year

«Дерево лжи» – это волнующий роман, который увлечет каждого, с роскошным языком и мощным, не отпускающим сюжетом.

Philip Womack, The Literary Review

«Дерево лжи» – фантастическая история. Это важная книга, и не только потому, что роман великолепен сам по себе, но и потому, что его главный посыл – как может сложиться жизнь девушки, которая не вписывается в свою эпоху. Это важный вопрос и в наше время.

James Heneage, председатель жюри премии Costa

Новый роман Хардинг – это всегда событие.

Sunday Times

Глава 1. Изгнание

Катер назойливо покачивался в тошнотворном ритме, и от этого возникало ощущение, словно кто-то расшатывает больной зуб. Едва видневшиеся сквозь туман острова тоже напоминают зубы, решила Фейт. Не идеальные белые зубы Дувра, а корявые желтовато-зеленые обломки, выступающие тут и там посреди взволнованного серого моря. Почтовый катер упрямо пыхтел по волнам, пуская в небо дым.

– Скопа, – проговорила Фейт, стуча зубами, и показала рукой.

Ее шестилетний брат Говард повернулся, но слишком медленно, чтобы увидеть, как в тумане исчезает большая птица со светлым туловищем и крыльями с темной окантовкой. Фейт поморщилась, когда он начал ерзать у нее на коленях. По крайней мере, он перестал требовать свою няню.

– Мы вон туда едем? – Говард прищурился, рассматривая призрачные острова перед ними.

– Да, Говард.

Над их головами по тонкой деревянной крыше стучал дождь. С палубы дул холодный ветер, обжигая лицо Фейт. Несмотря на шум вокруг, девочка могла поспорить, что слышит слабые звуки из ящика, на котором она сидела. Шорох, трение чешуйки о чешуйку. Фейт беспокоилась о запертом внутри цейлонском полозе – экспонате, принадлежащем отцу: змея ослабела от холода и инстинктивно свивалась в кольца при каждом крене.

За спиной Фейт громкие голоса соперничали с криками чаек и ударами огромных лопастей. Теперь, когда начался дождь, все сгрудились под крошечным навесом на корме. Здесь хватило места для пассажиров, но чемоданов уместилась лишь часть. Мать Фейт, Миртл, делала все, чтобы отвоевать как можно больше места для семейного багажа, и ей сопутствовал успех. Украдкой бросив взгляд через плечо, Фейт увидела, как Миртл, словно дирижер, машет двоим грузчикам, устраивавшим под крышей чемоданы и коробки семейства Сандерли. Миртл была бледной от усталости и по самый подбородок закуталась в шаль, но, как обычно, разговаривала громко, приветливо и одновременно с самоуверенностью хорошенькой женщины, рассчитывающей на благородство окружающих.

– Благодарю… туда, прямо сюда… ох, мне и правда жаль это слышать, но ничего не поделаешь… положите на бок, пожалуйста… что ж, ваш чемодан выглядит вполне прочным… боюсь, статьи и разработки моего мужа не выдержат влаги, поэтому… преподобный Эразмус Сандерли, знаменитый ученый… о, как любезно с вашей стороны! Я так рада, что вы не против…

В кресле рядом с ней дремал круглолицый дядюшка Майлз, своей беззаботностью напоминая щенка. Взгляд Фейт скользнул мимо него к высокому безмолвному силуэту. Отец Фейт был облачен в черный, как положено священнику, пиджак и широкополую шляпу, бросавшую тень на его высокий лоб и крючковатый нос.

Отец всегда вызывал у Фейт благоговение, смешанное со страхом. Сейчас он немигающим гипнотическим взглядом смотрел в серую даль, мысленно отгородившись от промозглого дождя, запахов судна и угольного дыма, мелких споров и недостойной его внимания толкотни. Чаще всего она видела его на кафедре, поэтому так странно было наблюдать его сидящим рядом. Сегодня она испытывала к нему сочувствие: он явно страдал, очутившись не в своей стихии, – намокший под дождем лев во второсортном шоу.

Миртл велела дочери сесть на самый большой ящик из их багажа, чтобы помешать другим пассажирам снова его передвинуть. Обычно Фейт удавалось избегать чрезмерного внимания – кого заинтересует четырнадцатилетняя девочка с невыразительными чертами лица и темно-русой косичкой? Сейчас же она морщилась под возмущенными взглядами, страдая от неловкости, совершенно, впрочем, не свойственной ее матери.

Маленькая фигурка Миртл занимала положение, препятствовавшее кому бы то ни было еще пристроить свой багаж под навес. Высокий крепкий мужчина с мясистым носом хотел протолкнуться мимо нее сзади со своим чемоданом, но она пресекла его попытку, резко обернувшись к нему с улыбкой. Миртл дважды моргнула, и ее большие голубые глаза расширились, излучая столь искреннюю симпатию, словно она только что рассмотрела незнакомца. Несмотря на порозовевший кончик носа, бледность и усталый вид, Миртл продолжала обезоруживать всех своей улыбкой.

– Я так благодарна вам за понимание, – сказала она слегка надломленно.

Это был один из ее приемов, чтобы подчинять мужчин своей воле, легкое кокетство, вырывавшееся наружу так же непринужденно, будто она открывала веер. Каждый раз, когда трюк срабатывал, желудок Фейт сжимался. Сейчас прием тоже подействовал. Джентльмен покраснел, коротко кивнул и отошел, но Фейт видела, что он остался недоволен. Фейт вообще подозревала, что ее семья восстановила против себя всех на борту.

Говард тихо боготворил свою мать, и когда Фейт была младше, она тоже души в ней не чаяла. Редкие визиты Миртл в детскую оказывались бесконечно волнующими, Фейт даже любила, когда ее причесывали, одевали и всячески суетились над ней, чтобы придать ей подобающий вид перед приходом очередного посетителя. Миртл казалась существом из другого мира, милым, веселым, прекрасным и неосязаемым, солнечной нимфой с врожденным чувством стиля.

Однако в последний год Миртл решила «взяться за Фейт» – она стала неожиданно прерывать ее занятия и, повинуясь импульсу, брать с собой в гости или в город за покупками, чтобы потом вновь оставить дочь в детской или в школе. Тесное общение на протяжении этого года сыграло злую шутку: Фейт обнаружила, что позолота стерлась. Девочка почувствовала себя тряпичной куклой, которую сначала хватают, а затем забывают, повинуясь сиюминутной прихоти.

Толпа перестала напирать. С чувством глубокого удовлетворения Миртл устроилась на трех чемоданах, составленных друг на друга, рядом с ящиком Фейт.

– Очень надеюсь, что в доме, который снял для нас мистер Ламбент, будет приличная гостиная, – произнесла она, – и сносная прислуга. Повариха ни в коем случае не должна быть француженкой. Вряд ли я смогу управлять хозяйством, если кухарка, чуть что, будет говорить, что не так поняла меня.

Голос Миртл не был неприятным, но он струился, струился и струился, не умолкая. В последний день ее болтовня стала постоянным спутником семьи, она изливала свои речи на извозчика в наемном экипаже, который вез их на вокзал, на грузчиков, укладывавших их багаж в лондонский поезд, а потом поезд в Пул, на угрюмого сторожа гостиницы, где они провели ночь, и капитана этого закопченного почтового судна.

– Зачем мы туда едем? – перебил Говард свою мать. Его глаза осоловели от усталости. Он был на распутье: то ли уснуть, то ли разреветься.

– Ты же знаешь, милый, – Миртл подалась вперед и рукой, затянутой в перчатку, аккуратно убрала влажную прядь с глаз Говарда, – на этом острове есть несколько важных пещер, где джентльмены обнаружили десятки необычных окаменелостей. Никто не знает об окаменелостях больше, чем твой отец, поэтому его пригласили посмотреть на них.

– Но зачем мы туда едем? – настойчиво повторил Говард. – Он не брал нас с собой в Китай. И в Индию. И в Африку. И в Монгию. – Последнее было едва ли не лучшей его попыткой произнести слово «Монголия».

Это был хороший вопрос, и, вероятно, им задавались многие. Вчера по всем домам прихода Сандерли вихрем прямоугольных белых снежинок разлетелось множество открыток с извинениями и запоздалыми отменами визитов. К сегодняшнему дню известие о неожиданном отъезде семьи уже распространилось, как пожар. На самом деле Фейт и сама не прочь была услышать ответ на вопрос Говарда.

– О, в те места мы никак не могли поехать! – заявила Миртл. – Змеи, лихорадка, люди, поедающие собак. А это совсем другое. Это как маленькие каникулы.

– Нам пришлось уехать из-за человека-жука? – спросил Говард, состроив серьезную гримаску.

Преподобный, не подававший виду, что слушает разговор, внезапно втянул воздух через нос и с неодобрительным шипением выдохнул. Затем поднялся.

– Дождь стихает. И здесь так тесно, – заявил он и вышел на палубу.

Миртл поморщилась и покосилась на дядюшку Майлза, сонно потиравшего глаза.

– Вероятно, мне… э-э… стоит тоже совершить небольшой моцион[1]. – Дядюшка Майлз бросил взгляд на сестру, приподняв брови, разгладил усы и вышел из салона следом за зятем.

– Куда пошел отец? – завопил Говард, изгибая шею, чтобы выглянуть в дверь. – Можно мне с ним? Где мой пистолет?

Миртл, нахмурившись, прикрыла глаза и зашевелила губами, вознося безмолвную молитву, чтобы Бог дал ей терпения. Вскоре она открыла глаза и улыбнулась Фейт.

– О, Фейт, ты моя единственная опора. – Она всегда одаривала Фейт такой улыбкой, ласковой, но с намеком на усталость и смирение. – Может, ты и не самая веселая компания… но по крайней мере ты никогда не задаешь вопросов.

Фейт выдавила из себя подобие улыбки. Она знала, кого Говард подразумевал под человеком-жуком, и подозревала, что его вопрос был опасно близок к цели. В течение последнего месяца их семья словно погрузилась в промозглый туман невысказанного. Косые взгляды, шепот за спиной, слегка необычное поведение окружающих и вежливо обрубаемые связи. Фейт заметила перемены, но не могла понять причину. А потом, одним воскресным днем, когда семья возвращалась из церкви, к ним подошел мужчина в коричневой фетровой шляпе. Он представился – с поклонами, расшаркиваниями и улыбкой, не задевавшей, однако, глаза. Он работает над научной статьей о жуках, и не соблаговолит ли преподобный Эразмус Сандерли написать предисловие? Преподобный не соблаговолил, мало того, его возмутила такая настойчивость. По его мнению, тот «злоупотреблял знакомством» вопреки всем правилам приличий, и в конце концов преподобный так ему и сказал. Улыбка исследователя жуков погасла. Фейт до сих пор помнила его слова, полные тихой злобы: «Прошу прощения, что решил, будто ваша любезность под стать вашему интеллекту. Слухи о вас распространяются быстро, преподобный, и я предположил, что вы обрадуетесь коллеге, который все еще хочет пожать вам руку».

При воспоминании об этих словах Фейт снова похолодела. Она не могла представить, чтобы кто-то посмел так оскорбить ее отца прямо в лицо. И что хуже всего, преподобный отвернулся от незнакомца в безмолвной ярости и не потребовал объяснений. Ледяной туман подозрений Фейт начал принимать неясные очертания. О них сплетничали, и отец знал предмет слухов.

Миртл ошиблась. Фейт была переполнена вопросами, которые извивались и рвались наружу, словно змея в ее ящике. «Но я не могу. Я не должна поддаваться этому». В сознании Фейт всегда было это. Она никогда не давала ему имени, опасаясь, что это возьмет над ней еще большую власть. Это было тем, чему она всегда поддавалась. Это было полной противоположностью Фейт – той Фейт, какой ее знал весь мир. Хорошей девочке Фейт, опоре своей матери. Надежной, скучной, верной Фейт.

Сложнее всего ей было сопротивляться неожиданным возможностям, которые предоставляла ей судьба. Небрежно брошенному конверту, откуда выглядывал краешек письма, аккуратный и такой соблазнительный. Незапертой двери. Чужому разговору, подслушанному, когда дверь беспечно оставили незапертой.

Ее всегда снедал голод, а девочки не должны быть голодными. Они должны аккуратно клевать за столом свои изящные порции, их разум тоже должен пресыщаться скромной диетой. Несколько тоскливых уроков с сонной гувернанткой, скучные прогулки, пустое рукоделие. Но этого было недостаточно. Знание – любое знание – манило Фейт, и в том, чтобы поглощать его незаметно для других, была масса запретного наслаждения.

В данный момент ее любопытство свелось к одному предмету, и удовлетворить его следовало как можно более срочно. Именно сейчас ее отец и дядюшка Майлз могли беседовать о человеке-жуке и о причинах их срочного отъезда.

– Мам, можно мне немножко погулять по палубе? Мой желудок… – Фейт сама чуть не поверила собственным словам. Ее внутренности и правда жгло, но от возбуждения, а не от качки.

– Ладно, только ни с кем не разговаривай. Возьми зонт, постарайся не упасть за борт и долго не гуляй – простудишься.

Фейт медленно пошла вдоль борта, по ее зонтику барабанил мелкий дождь. И она мысленно призналась, что снова поддалась этому. Волнение подогревало ее кровь и болезненно обострило все чувства. Как ни в чем не бывало она вышла за пределы видимости матери и Говарда, потом сделала вид, будто любуется морем, прекрасно зная, что пассажиры заскользили по ней изучающим взглядом. Но вот один за другим взгляды стали терять интерес.

Пора! Никто не смотрит. Она быстро пересекла палубу и скрылась среди ящиков, составленных у основания вибрировавшей дымовой трубы, выцветшей на солнце. В воздухе был разлит запах соли и греховности, заставляя ее чувствовать себя живой. Она невидимкой скользила от одного ящика к другому, подобрав юбки, чтобы они не развевались на ветру и не выдали ее. Широкие ступни, такие неизящные, когда их пытались обуть в модные туфли, ступали по доскам неслышно – такое поведение явно было им привычно. Наконец Фейт пристроилась между двумя ящиками, в трех ярдах от которых стояли отец и дядя. Подсматривать за отцом – это было для нее своего рода кощунство.

– Сбежать из собственного дома! – восклицал преподобный. – Это попахивает трусостью, Майлз. Зря я позволил тебе уговорить себя покинуть Кент. Какой смысл в нашем отъезде? Слухи – словно псы: стоит пуститься от них наутек, как они бросаются за тобой по пятам.

– Слухи и правда псы, Эразмус. – Дядюшка Майлз поморщился под пенсне. – И они набрасываются всей сворой. Тебе надо было ненадолго покинуть общество. Теперь, когда ты уехал, они найдут себе другую жертву.

– Скрывшись под покровом ночи, Майлз, я лишь прикормил этих псов. Теперь они используют мой отъезд против меня же как улику.

– Может, и так, Эразмус, – с внезапной серьезностью ответил дядюшка Майлз, – но пусть лучше тебя осуждает кучка фермеров-овцеводов на отдаленном острове, чем всякие шишки в Англии. Раскопки на острове Вейн были лучшим предлогом для твоего отъезда, который я смог найти, и я до сих пор рад, что ты прислушался к моим словам. Вчера утром вся страна за завтраком читала статью в «Информере». Если бы ты остался, ты бы поставил свое окружение перед выбором, поддержать тебя или нет, и с учетом того, как быстро распространяются слухи, тебе бы не понравилось их решение. Эразмус, одна из самых популярных и уважаемых газет страны объявила тебя мошенником и обманщиком. Если ты не хочешь подвергнуть Миртл с детьми унижениям и издевкам, не возвращайся в Кент. Пока твое имя не очистится, ничего хорошего там тебя не ждет.

Глава 2. Вейн

«Мошенник и обманщик». Эти слова звенели в голове Фейт, пока она прогуливалась под дождем, устремив невидящий взгляд на проплывавшие мимо острова. Как ее отца могли заподозрить в мошенничестве? Его кристальная честность была гордостью и проклятием их семейства. Он никогда не скрывал своего отношения к людям, даже если это было ледяное неодобрение. И что дядюшка Майлз подразумевал под мошенничеством?

К тому времени как она вернулась в салон, дядюшка Майлз и отец уже сидели на своих местах. Фейт снова взгромоздилась на свой ящик со змеей, не в состоянии выдержать чужой взгляд. Дядюшка Майлз, прищурившись в своем пенсне, изучал забрызганный дождем альманах с таким видом, словно они и правда едут на каникулы, потом перевел взгляд на море.

– Вон! – указал он. – Вон там Вейн!

Сначала остров показался ей совсем маленьким, но вскоре Фейт поняла, что он надвигается на них узким концом, словно лодка – заостренным носом. Только когда их судно обогнуло остров и двинулось вдоль его длинной стороны, Фейт увидела, насколько он превосходит другие острова. Огромные черные волны бились о прибрежные темно-коричневые скалы, выбрасывая вверх столбы пены.

«Здесь никто не живет, – была ее первая мысль. – Никто не стал бы здесь жить по собственной воле. Должно быть, тут обитают только изгнанники. Преступники вроде австралийских каторжников. И беглецы вроде нас. Мы изгнанники. Возможно, нам придется жить тут вечно».

Они проплывали мимо испещренных соленой водой мысов и глубоких гротов, кое-где на побережье мелькали одинокие дома. Наконец судно замедлило ход и вошло в глубокий залив, с трудом преодолевая мощный поток воды. Тут находилась пристань, окруженная высокой стеной, за которой поднимались ряды домов с пустыми глазами-окнами и блестевшими от дождя покатыми крышами. В тумане покачивалась на якорях дюжина рыбацких лодок. Оглушающе кричали чайки, старательно выводя одну и ту же фальшивую ноту. Люди на судне зашевелились, выдохнули все как один и начали собирать багаж.

Как только катер пришвартовался у пристани, дождь усилился. Пока все вокруг кричали, бросали швартовы, возились с трапом, дядюшка Майлз кинул кому-то несколько монеток, и багаж Сандерли выгрузили на берег.

– Преподобный Эразмус Сандерли с семьей?

На пристани стоял промокший до нитки худой мужчина в черном пальто и широкополой шляпе, с краев которой стекала вода. Его приятное, чисто выбритое лицо выражало обеспокоенность и сейчас было немного синим от холода.

– Мистер Энтони Ламбент шлет вам приветствия. – Он церемонно поклонился и протянул влажный конверт.

Фейт заметила тугой белый римский воротник[2] и поняла, что незнакомец тоже священник. Отец Фейт прочитал письмо, затем одобрительно кивнул и протянул руку:

– Мистер… Тибериус Клэй?

– Верно, сэр. – Клэй почтительно потряс его руку. – Я викарий Вейна.

Фейт знала, викарий – это что-то вроде младшего священника, нанимаемого в помощь пастору или приходскому священнику, у которого слишком много приходов или чересчур много работы.

– От лица мистера Ламбента приношу вам извинения: он сам хотел вас встретить, но неожиданный дождь… – Клэй скривился, взглянув на свинцовые облака. – Есть опасность, что новые пещеры зальет водой, и он делает все возможное, чтобы не допустить этого. Позвольте, сэр, я позову людей, чтобы помочь вам с багажом. Мистер Ламбент прислал экипаж, чтобы доставить вас и вашу семью с багажом в Булл-Коув.

Преподобный не улыбнулся, однако пробурчал согласие не без тепла в голосе. Церемонные манеры викария явно заслужили его одобрение.

Их семейство привлекало взгляды, Фейт была уверена. Достиг ли загадочный скандал Вейна? Навряд ли. Судя по всему, причина в том, что они чужаки, нагруженные немыслимым количеством багажа. До ее слуха доносились приглушенные перешептывания, но она не могла разобрать ни слова, это была просто мешанина звуков.

Багаж Сандерли кое-как сложили на крыше большой старой повозки и закрепили нестройную, грозившую вот-вот обрушиться кучу веревками. Внутри едва хватило места, чтобы викарий втиснулся рядом с членами семьи Сандерли. Повозка тронулась, подпрыгивая на булыжниках, и от этого зубы Фейт постукивали.

– Вы специалист по естественным наукам, мистер Клэй? – спросила Миртл, отважно игнорируя скрип колес.

– В таком обществе я могу считаться разве что любителем. – Клэй кивнул в сторону преподобного. – Хотя да, моим преподавателям в Кембридже удалось вколотить немного знаний по геологии и естествознанию в мою неразумную голову.

Фейт не удивили его слова. Многие друзья ее отца были священниками, которые занялись естественными науками примерно таким же образом. Сыновья джентльменов, предназначенные служить Богу, отправлялись в хороший университет, где получали достойное образование: классическая литература, греческий, латынь и немного естественных наук. Иногда этого «немного» было достаточно, чтобы подцепить их на крючок.

– Мой главный вклад в раскопки – это фотографирование, вот в чем мой интерес. – Голос викария наполнился радостью, когда он заговорил о своем хобби. – Увы, чертежник мистера Ламбента имел несчастье сломать запястье в первый же день, поэтому мы с сыном фиксируем открытия с помощью фотоаппарата.

Повозка доехала до маленького городка, который показался Фейт больше похожим на деревню, и стала подниматься по разбитой зигзагообразной улочке. Каждый раз, когда экипаж трясло, Миртл нервно хваталась за проем окна, заставляя остальных тоже волноваться.

– Вон то сооружение на мысу – это телеграфная башня, – заметил Клэй.

Фейт смогла различить лишь довольно большую обветшавшую постройку цилиндрической формы. Вскоре слева от них показалась маленькая церковь с конусообразным шпилем.

– Дом священника находится сразу за церковью. Надеюсь, вы окажете мне честь и зайдете на чашку чаю во время вашего пребывания на Вейне.

Экипаж еле-еле карабкался вверх по холму, отчаянно скрипя и громыхая, и Фейт опасалась, что у него вот-вот отвалится колесо. Вдруг повозка резко остановилась, и по крыше кто-то стукнул два раза.

– Прошу прощения. – Клэй открыл дверь и выбрался наружу.

Сверху донеслись звуки оживленного разговора на смеси английского и французского, но Фейт не смогла разобрать, о чем речь. В двери снова возникло лицо Клэя, встревоженное и озабоченное.

– Приношу мои глубочайшие извинения, но, кажется, у нас проблема. До дома в Булл-Коув, который вы арендовали, можно добраться по нижней дороге, идущей вдоль берега, или по верхней, которая проходит по гребню горы и затем спускается вниз. Я только что узнал, что нижняя дорога затоплена. Вообще здесь есть волнорез, но когда прилив высокий и волны сильные… – Он нахмурил лоб и бросил извиняющийся взгляд на низкое небо.

– Вы намекаете, что верхняя дорога длиннее и более утомительна? – отрывисто спросила Миртл, бросив взгляд на насупленного Говарда.

Клэй поморщился.

– Это… очень крутая дорога. На самом деле кучер сказал мне, что лошадь не осилит подъем… э-э-э… с таким количеством багажа.

– Вы предлагаете нам отправиться пешком? – Миртл застыла, как истукан, и ее хорошенький маленький подбородок напрягся.

– Мама, – прошептала Фейт, предчувствуя, что иного выхода нет, – у меня с собой зонтик, и я не против немного прогуляться…

– Нет! – отрезала Миртл достаточно громко, чтобы заставить Фейт покраснеть. – Если мне предстоит стать хозяйкой нового дома, я не появлюсь там в облике мокрой крысы. И тебе не позволю!

Внутренности Фейт скрутило от нарастающей злости. Ей хотелось закричать: «Какое это имеет значение? Прямо сейчас газеты раздирают нас в клочья, а ты правда думаешь, что люди станут презирать нас еще больше только потому, что мы мокрые?»

Викарий выглядел озабоченным.

– Тогда, боюсь, экипажу придется сделать две поездки. Неподалеку есть старая хижина – пункт наблюдения за стаями сардин. Мы можем оставить там ваши вещи, а потом экипаж вернется и заберет их. Я с радостью останусь и присмотрю за ними.

Миртл благодарно просияла, но муж не дал ей ответить.

– Так не пойдет, – объявил отец Фейт. – Прошу прощения, но в некоторых из этих коробок находятся уникальные образцы флоры и фауны, и я должен проследить, чтобы их разместили в доме как можно скорее, иначе они погибнут.

– Что ж, я с радостью подожду в этой хижине и избавлю лошадь хотя бы от своего веса, – заявил дядюшка Майлз.

Клэй и дядюшка Майлз вышли наружу, поснимали с крыши чемоданы и ящики с личными вещами семьи, оставив только коробки с образцами. Но даже после этого кучер, взглянув на осевшую карету, дал понять, что она все еще перегружена. Отец Фейт даже не пошевелился, чтобы присоединиться к остальным мужчинам.

– Эразмус… – начал дядюшка Майлз.

– Я не могу бросить образцы, – оборвал его преподобный.

– Может, мы оставим хотя бы один ящик? – предложил Клэй. – Например, коробку с этикеткой «Различные черенки», которая гораздо тяжелее остальных…

– Нет, мистер Клэй, – тотчас прозвучал ледяной ответ преподобного. – Эта коробка имеет особую важность.

Отец Фейт окинул свое семейство холодным, отстраненным взглядом. Он скользнул по Миртл и Говарду и остановился на Фейт. Девочка покраснела, понимая, что сейчас ее оценивают с точки зрения веса и значимости. В желудке появилось сосущее чувство, как будто ее поместили на чашу гигантских весов. Наконец, Фейт стало плохо. Она больше не могла ждать, пока отец вынесет свой унизительный вердикт. Не глядя на родителей, девочка неуклюже поднялась. На этот раз Миртл не пыталась остановить ее. Как и Фейт, она услышала мысленное решение преподобного и покорно поддалась ему, наткнувшись на невидимую преграду.

– Мисс Сандерли? – Клэй искренне удивился, увидев, как Фейт сходит с повозки и наступает прямо в поджидавшую ее лужу.

– У меня есть зонтик, – быстро сказала она, – и я хочу немного подышать свежим воздухом. – Эта маленькая ложь позволила ей сохранить остатки достоинства.

Кучер еще раз оценил уровень осадки экипажа и на этот раз удовлетворенно кивнул. По мере того как повозка с грохотом удалялась, Фейт отводила взгляд от своих спутников. Щеки горели от унижения, несмотря на ледяной ветер. Она всегда знала, что ею дорожат меньше, чем Говардом, драгоценным сыном. Но теперь она узнала, что стоит даже меньше, чем «различные черенки».

Хижина примостилась на склоне холма, обращенном к морю, и была грубо сложена из темных гладких камней. Из-под покатой глиняной крыши выглядывали маленькие окошки без стекол, на полу там и сям виднелись землистого цвета лужи. Барабанный стук дождя над головой понемногу стихал.

Дядюшка Майлз и Клэй по очереди втащили внутрь чемоданы и коробки, а закоченевшая Фейт тем временем отряхивала капли со своей шляпки, досадуя на собственную бесполезность. Лишь когда к ее ногам с грохотом поставили отцовский сейф, ее сердце подпрыгнуло. В замке забыли ключ. В сейфе хранились все личные бумаги отца: дневники, научные заметки, переписка. Возможно, они подскажут причины загадочного скандала, приведшего их сюда.

Фейт прочистила горло:

– Дядюшка… мистер Клэй… у меня одежда намокла. Не могли бы вы… – Она умолкла, показав жестом на влажный воротник.

– Ах да, разумеется! – Клэй засуетился, ведь джентльмены часто приходят в замешательство при одном упоминании дамской одежды.

– Кажется, дождь стихает, – заметил дядюшка Майлз. – Мистер Клэй, как вы насчет того, чтобы прогуляться по холму и рассказать мне о раскопках?

Мужчины вышли наружу, и через некоторое время их голоса стихли. Фейт опустилась на колени рядом с сейфом, обтянутым кожей. Пальцы скользили, и она решила было снять тесные намокшие перчатки, но поняла, что это займет слишком много времени. Застежки сейфа были тугими, и она стала нетерпеливо дергать их, пока они не поддались. Ключ повернулся, крышка откинулась, и Фейт увидела листы кремовой бумаги, исписанные разными почерками. Ей больше не было холодно. Лицо горело, а пальцы покалывало от нетерпения. Она начала читать письма, осторожно вынимая их из конвертов и держа за краешек, чтобы ничего не испачкать и не помять. Сообщения из научных журналов. Письма от издателя его брошюр. Приглашения из музеев.

За этим скрупулезным занятием Фейт утратила чувство времени. Наконец она наткнулась на письмо, привлекшее ее внимание: «…подвергая сомнению аутентичность не одного ископаемого образца, но всех, которые вы предъявили научному сообществу и на которых основана ваша репутация. Они утверждают, что в лучшем случае образцы умышленно были изменены, а в худшем – совершенные подделки. Нью-фолтонская находка, утверждают они, – это две искусственно соединенные окаменелости, и сообщают о следах клея в суставах крыльев…»

Когда раздался стук в дверь, Фейт подпрыгнула.

– Фейт! – послышался голос дядюшки. – Экипаж вернулся!

– Секунду! – отозвалась она, торопливо складывая письмо.

И тут ей бросилось в глаза большое синее пятно на ее белой перчатке. С ужасом она осознала, что размазала чернила на письме, оставив след от пальца.

Глава 3. Булл-Коув

Повозка по-прежнему громыхала, двигаясь второй раз по верхней дороге. Фейт крепко сжала кулаки, чтобы скрыть пятно. Она ненавидела себя. Если отец просмотрит письма, он сразу наткнется на следы ее деятельности. Кто еще оставался наедине с сейфом? Он быстро вычислит, что виновата она. Ее поймают. Она заслуживает, чтобы ее поймали. О чем она только думала? В то же время ее мозг пытался осмыслить прочитанное, кипя от возмущения за честь отца. Кому пришло в голову предположить, что его открытия – подделки, не говоря уже о знаменитой находке из Нью-Фолтона? Все согласились, что она подлинная. Все. Множество экспертов изучали ее, ощупывали, ликовали, писали о ней. Один журнал назвал ее «нью-фолтонским нефилимом»[3], хотя отец никогда так не говорил, и объявил, что это «находка десятилетия». Как все они могли ошибаться? «Должно быть, у отца есть враги. Кто-то пытается погубить его».

Уже стемнело, когда они достигли вершины холма и начали спускаться по неровной извилистой дороге. Наконец повозка остановилась, и Фейт заметила желтый свет, струившийся из открытой двери. Это был старый фермерский дом с черепичной крышей, построенный из шероховатого бурого камня, напоминавшего колотую карамель. По другую сторону мощеного двора находились конюшня и амбар. За ними поднимался купол оранжереи, и ее стекла в полумраке казались молочными. Дальше раскинулась лужайка, а за ней – темная чахлая рощица и еще какие-то неясные очертания, напоминающие дом.

Повозка проехала по лужам и остановилась. Клэй выпрыгнул наружу и помог Фейт выйти, пока дядюшка Майлз отсчитывал кучеру чаевые.

– Добро пожаловать! – Викарий торопливо поклонился Фейт и дядюшке Майлзу. – Не буду задерживать вас под дождем!

Подбежал слуга и начал выгружать багаж. Раскрыв зонт, дядюшка Майлз и Фейт поспешили к распахнутой двери, где столкнулись с сухопарой женщиной средних лет, отступившей в сторону, чтобы впустить их.

– Мистер Майлз Каттисток и мисс Сандерли? Я Джейн Веллет, экономка. – У нее был низкий мужеподобный голос и маленькие пронизывающие насквозь глаза. Одета она была в полосатое темно-зеленое платье, застегнутое под горло.

Прихожая оказалась темнее, чем они ожидали: свет падал лишь из двух ламп, стоявших на подоконниках. Потолок подпирали черные деревянные балки. В воздухе Фейт уловила запах парафина и другие ароматы, возвещавшие, что этот дом стар, у него свои порядки и что это не ее дом.

Вскоре Фейт сидела перед пылающим камином рядом с дядюшкой Майлзом и Миртл, держа чашку с горячим бульоном в руках. Если Миртл и чувствовала угрызения совести из-за того, что бросила дочь на дороге, она умело их скрывала. Ее щеки порозовели, и она имела важный вид – она явно уже произвела разведку в новом семейном обиталище и нашла его прискорбно неудовлетворительным.

– У них совсем нет газа, – поведала она Фейт театральным шепотом. – Говорят, что в городе кое-где есть, но здесь нам придется обходиться лампами и свечами. Кухарки тоже нет, только экономка, горничная и слуга. Они все обслуживали последних жильцов – двух больных леди, вот их и оставили. По всей видимости, готовили экономка и горничная, но как они справятся с семьей из пяти человек? И для Говарда нет няни, тебе придется позаботиться о нем, Фейт, пока мы не найдем кого-нибудь.

– Где отец? – спросила Фейт, когда мать взяла паузу, чтобы перевести дух.

– Он ушел на поиски места для какого-то ботанического образца, сразу как приехал, – устало ответила Миртл. – По-видимому, оранжереи недостаточно. Он уже целую вечность назад ушел в то здание, дрожа над своим растением.

– В какое здание?

– В старую башню. – Миртл прочистила горло, когда экономка проходила мимо двери. – Миссис Веллет, что это за башня?

– Предполагалось, что это будет смотровая башня, мэм, – с готовностью ответила миссис Веллет, – для слежки за кораблями Наполеона. Здесь, на Вейне, не строили крепости, как на Олдерни. Джентльмен, который владел этим домом в те времена, решил, что ему надо построить свои собственные защитные сооружения, как подобает доброму англичанину.

– Ну и как, эта башня пригодилась? – спросила Миртл.

– У него закончились деньги до того, как он ее достроил, мэм, а потом и война закончилась, – объяснила миссис Веллет. – Какое-то время ее использовали для хранения яблок… но там протекала крыша.

– Странное место для растения, – пробормотала Миртл и вздохнула. – Так или иначе, не стоит мешать ему и даже просто приближаться к башне. По-видимому, это растение экзотическое и ужасно хрупкое, от неподготовленного взгляда листья могут осыпаться или произойдет еще что-нибудь в этом роде.

Фейт задумалась: что, если ее отец скрылся в заброшенной башне, потому что это единственное место, где он мог уединиться? Ее сердце заныло. Она знала, что некоторые крупные животные уходят из стаи, когда они ранены.

Даже Миртл с ее болтливостью умолкла: долгое путешествие вымотало их. Когда мать заметила, что голова Фейт поникла, она велела ей отправляться в постель.

– У тебя самая маленькая комната, дорогая, – сказала Миртл, – но ничего не поделаешь. Ты же не против?

Миссис Веллет взяла свечу и предложила проводить Фейт в ее комнату. Когда они вышли в коридор, Фейт глянула в другую раскрытую дверь и заметила, что маленькую гостиную приспособили под отцовский зверинец. Ящерицы смотрели на нее сквозь стекло. Старый вомбат чихал и ворочался во сне – этим он занимался все последнее время. Фейт вдруг сообразила, что не видит змею, и нахмурилась.

Все чемоданы и коробки были составлены вдоль стены коридора. С удивлением она увидела в самом низу ящик со змеей. Его бросили в холодном коридоре, словно шляпную коробку. Фейт подбежала к ящику и присела, прильнув ухом к стенке. Ни звука.

– Миссис Веллет, вы не могли бы распорядиться, чтобы этот ящик отнесли в мою комнату?

Комната Фейт оказалась крошечной, в два раза меньше, чем ее спальня в Кенте. Веселый огонь камина отбрасывал свет на умывальный столик с потрескавшейся мраморной столешницей, старый комод для одежды и кровать с пологом на четырех столбиках, заставшую еще предыдущего монарха. В тени за комодом она заметила дверь с широкими засовами.

– Желаете, чтобы вам принесли поссет[4] перед сном? – спросила экономка.

– У вас, случайно, не найдется дохлой мыши? – Не успев договорить, Фейт поняла, что это был не лучший ответ на вопрос. – Мой отец держит цейлонского лазающего полоза, – поспешно добавила она, увидев, что брови миссис Веллет поднялись еще выше. – Мясо… подойдут маленькие кусочки свежего мяса, – запинаясь, продолжила Фейт. Пожалуй, она произвела не самое приятное первое впечатление. – И несколько тряпок. И… поссет был бы очень кстати, благодарю вас.

Оставшись наконец в одиночестве, она открыла ящик и извлекла клетку. Полоз свернулся на дне грустной золотистой восьмеркой с черно-белыми пятнышками. Дома Фейт много времени проводила в отцовском зверинце и даже заботилась о животных, пока он отсутствовал. Змея же всегда была ее любимицей. Отец привез ее из Китая восемь лет назад.

Погладив полоза по спине, Фейт с облегчением заметила, как животное шевельнулось. Слава богу, жив. Девочка поставила клетку на комод подальше от сквозняка, но не слишком близко к огню. Полоз любил прохладу, слишком высокая температура убьет его так же верно, как и чересчур низкая.

Миссис Веллет принесла сверток тряпок и миску с говяжьими обрезками. Когда она ушла, Фейт протолкнула тряпки в клетку, чтобы змея могла сделать из них гнездо, и наполнила миску водой из кувшина, стоявшего в изголовье кровати. Мясо полоз проигнорировал, но стал плескаться в воде. Убедившись, что ее питомец не собирается умирать, Фейт вспомнила о чернильном пятне на перчатке и попыталась отстирать его холодной водой, но тщетно. В конце концов она просто спрятала перчатки под матрасом.

Одежда была наказанием Фейт. Девочка не могла перейти пыльную дорогу, пройтись под дождем, присесть в ивовое кресло или прислониться к свежепобеленной стене, чтобы на ее туалете не осталось следов. Одежда вечно становилась источником вины для нее. «Элизе приходится часами отстирывать грязь с твоего подола…» Что еще хуже, одежда нередко предавала ее. Если Фейт тайком выскальзывала наружу, или пряталась в буфете, или прислонялась к пыльной двери, чтобы подслушать чей-то разговор, одежда выдавала ее. Даже если члены семьи не придавали этому значения, слуги знали все.

Фейт легла, но не могла уснуть. Конский волос в матрасе кололся сквозь простыню. Полог закрывался не полностью, пропуская влажный сквозняк. Длинный день накрепко отпечатался в ее мозгу, и, закрыв глаза, она вновь видела серое небо и темные беспокойные волны.

Ветер стучался в ставни и дергал дверь, и временами на его фоне Фейт слышала далекий шум, похожий на крики неизвестного животного. Она знала, что это, скорее всего, проделки ветра, но ее воображение нарисовало огромного черного зверя на мысу, воющего посреди бури. Она задумалась, пребывает ли до сих пор ее отец в добровольном заточении старой башни. Иногда Фейт чувствовала между ними незримую связь, словно тонкий корень, протянувшийся между мангровым деревом и его маленькими детенышами-плодами. На секунду она попробовала представить себе эту связь. А вдруг он почувствует то же, что чувствует она, если она как следует напряжется?

«Я в тебя верю, – мысленно сказала она. – Что бы ни говорили все остальные, я в тебя верю».

Фейт резко проснулась от частого стука шагов по деревянному полу. Открыв глаза, она увидела незнакомый полог над головой, и в ее сознании пронеслись картины вчерашнего дня. Она отдернула занавески, опасаясь, что кто-то бегает прямо по ее комнате. Шаги звучали совсем близко, в нескольких ярдах от ее головы. К счастью, в комнате никого не оказалось. Замерев, она снова услышала шаги и на этот раз уловила четкий ритм: кто-то бежал по лестнице вверх или вниз. Черная лестница! Должно быть, ее комната соседствует с помещением для слуг, вот почему она слышит их шаги через стену. Фейт встала, медленно обошла спальню, прижимаясь ухом к стенам, и ощутила дрожь ликования, найдя место, где звуки слышались отчетливее всего. Она даже смогла разобрать отдаленный разговор!

Большинство людей возмутились бы таким соседством. Смысл черной лестницы заключался в том, чтобы слуги перемещались по ней, не тревожа членов семьи. Что же хорошего, если они постоянно мешают и к тому же будят тебя ни свет ни заря? Однако Фейт не ощутила досады, для нее это была возможность прикоснуться к невидимому миру слуг. Хотя, разумеется, она не будет использовать ее для этого.

Засовы на таинственной двери за комодом проржавели, но в конце концов поддались. После нескольких попыток дверь неохотно раскрылась, и Фейт ослепило яркое солнце. Перед ней был маленький садик, разбитый прямо на крыше, светлые каменные плиты блестели от капель росы. По периметру шла увитая зеленью кованая решетка, скрывавшая Фейт от глаз тех, кто находился внизу. Каменные фигуры детей, тронутые лишайником и временем, протягивали перед собой каменные чаши, в которых цвели неказистые сиреневые обриеты. В дальнем конце Фейт заметила маленькую калитку, увитую лозой, за которой начинались каменные ступеньки, скорее всего, ведущие вниз. Губы Фейт растянулись в улыбке. Если бы она имела обыкновение незаметно исчезать, теперь у нее есть для этого все условия – собственный выход из дома.

Она оделась и продолжила исследования нового обиталища Сандерли. Спускаясь по главной лестнице, девочка задумчиво считала ступеньки, запоминая, какие скрипят, а на какие можно наступать смело. Фейт поймала себя на мысли, что прикидывает, какие засовы и щеколды нужно смазать. Но нет! Фейт же бросила это! Вскоре ей предстоит конфирмация, напомнила она себе, испытав привычный испуг при этой мысли. В глазах церкви и Бога она станет взрослой. Ее грехи падут на нее всей своей тяжестью. Разумеется, она всегда чувствовала над головой огромный угрожающий маятник Божьего суда, и юность была ее единственной хрупкой защитой и извинением. Теперь она стала вполне взрослой, чтобы маятник сбил ее с ног одним ударом. Ей следует искоренить все плохие привычки. «Однако дом в Булл-Коув открывает кое-какие возможности», – насмешливо прошептал голос в ее голове.

Когда Фейт вошла в слабо освещенную, обшитую деревом столовую, ее мать отчитывала горничную – хорошенькую, но своенравную темноволосую девушку лет пятнадцати с вечной улыбкой в уголках губ.

– Нет, Жанна, это совершенно не годится! – Миртл ткнула пальцем в принесенный горничной поднос, где лежали два неаккуратных ломтя хлеба необычной формы. – Когда я прошу хлеба и масла, то ожидаю получить ломтик хлеба, отрезанный от настоящей буханки, вот такой толщины. – Миртл отмерила указательным и большим пальцами полдюйма. – Будь добра, имей это в виду.

Горничная недовольно поморщилась и унесла поднос.

– Что за дом! – воскликнула Миртл. – Я не могла сомкнуть глаз прошлой ночью! Держу пари, комнаты не проветрили. И что за ужасный грохот и рев раздавались всю ночь?

– По всей видимости, это был Большой черный бык[5], – подмигнув, ответил дядюшка Майлз. – Во время сильной бури зверь выскакивает из недр земли и воет в небо. Но, скорее всего, это был совершенно естественный феномен – так бывает, когда ветер гуляет по прибрежным пещерам.

– Что ж, думаю, со стороны владельца дома было весьма нелюбезно сдать нам дом, не предупредив о ревущих быках-привидениях, – язвительно заметила Миртл.

– Да, но, по местным поверьям, на этом острове шагу нельзя ступить без привидений, – с улыбкой возразил дядюшка Майлз. – Вчера Клэй рассказал мне кое-какие истории – о плачущих женщинах, призрачных кораблях и тому подобном. Да, и, по всей видимости, во время войны с французами Вейн был приютом контрабандистов. Говорят, один из них перед смертью закопал тут баснословные сокровища и уже сорок лет его призрак пытается указать людям, где они лежат.

– Не больно-то он хорош в шарадах, – пробормотала Фейт себе под нос, садясь за стол.

– Что ж, теперь о более земных делах. Утром нам оставили две визитные карточки. – Миртл бросила взгляд на мужа. – Одна от доктора Джеклерса, дорогой, он пишет, что заедет к нам сегодня в два часа, чтобы забрать тебя на раскопки. Вторая – от мистера Ламбента. Он говорит, что в четыре часа у него дома собирается геологическое общество и что они будут счастливы видеть тебя в качестве почетного гостя. Да, и всех нас приглашают на чашку чая. К тому же он готов прислать за нами карету.

Преподобный бросил на жену короткий задумчивый взгляд, наклонил голову в знак того, что услышал ее, и молча продолжил жевать.

– Может быть, нам всем стоит поехать с доктором Джеклерсом и посмотреть на раскопки? – с надеждой предложил дядюшка Майлз. – Совершим семейную прогулку.

– Можно? – Фейт бросила на родителей умоляющий взгляд. Дома она проводила долгие часы в отцовской библиотеке, изучая книги, посвященные доисторическим животным, и восхищаясь рисунками, изображающими кости давно вымерших созданий. Мысль о том, чтобы увидеть настоящие раскопки воочию, взволновала ее.

Миртл взглянула на мужа. Тот бросил отстраненный взгляд на стол и прокашлялся:

– Не вижу причин, почему бы и нет.

Появилась Жанна, аккуратно поставила поднос с невинным видом и направилась к выходу. Ломти с нарочитой тщательностью были порезаны на куски толщиной в полдюйма, но не пережили такого обращения. Ошметки хлеба лежали на шрапнели из крошек, сохраняя форму лишь за счет масла.

– Жанна! – окликнула Миртл уходящую горничную, но та прикинулась глухой. – О, это уже слишком! Я все выскажу миссис Веллет, пусть даст ей нагоняй!

Сверху донесся приглушенный грохот, звук маленьких бегущих ножек, сопровождаемый хлопками дверей. Миртл скривилась и бросила взгляд на мужа, который поморщился, воздев глаза к потолку с явным неодобрением: Говарда не должно быть видно в такое время и тем более слышно.

– Фейт, – тихо произнесла Миртл, – ты не будешь так добра позавтракать с братом сегодня, а потом помочь ему с уроками? – Она даже не посмотрела на дочь, чтобы услышать ответ.

Фейт завистливо окинула взглядом жаркое из рыбы, риса и карри, ломтики бекона, тосты и мармелад и встала. Однажды Миртл объяснила Фейт, как правильно отдавать приказы слугам. Формулируешь фразу в виде вопроса, чтобы слова не прозвучали грубо: «Не могли бы вы подать чаю? Не могли бы вы поговорить с кухаркой?» Но вместо вопросительной интонации говоришь утвердительно, чтобы показать, что на самом деле это не вопрос и никому и в голову не придет ждать отрицательного ответа. Фейт подумала, что именно так мать с ней и обращается.

Говарду отвели две сообщающиеся комнаты – ночную детскую для сна и дневную детскую для игр, уроков и приема пищи.

– Ненавижу эти комнаты, – объявил он, понемногу откусывая тост и запивая его водой. – Тут ночью бегают крысы. Я не могу спать без Скордл.

«Скордл» было исковерканное «мисс Коддл» – имя его няни, дома, в Кенте, спавшей с ним в одной комнате. Фейт втайне нравилось прозвище «Скордл» – оно походило на имя загадочного животного.

Фейт и сама не любила детские, но по другим причинам. Весь прошлый год она чувствовала себя словно на качелях, швырявших ее из детства во взрослую жизнь и обратно. Яснее всего это ощущалось во время приема пищи. Порой она обнаруживала, что за ночь выросла со скоростью бобового стебля и ей дарована честь есть вместе с родителями в столовой. А потом без предупреждения она снова оказывалась в детской вместе с Говардом и миской каши, и маленький не по росту стул скрипел под ее весом.

Детская еда была «простой» и «полезной», что обычно означало безвкусной и вконец переваренной. Все детские воняли картошкой, рисовой кашей и дважды проваренной бараниной. От этого запаха Фейт казалось, будто на нее натянули старое платье, которое ей отчаянно мало. Ей хотелось чесаться.

– В другую руку… – Фейт ласково переложила ложку из левой руки Говарда в правую. Ежедневная борьба.

Главная трудность ждала ее после завтрака – ей предстояло одеть брата в синий пиджак. Говард терпеть не мог этот пиджак, который ему приходилось носить на всех уроках. Левый рукав его был пришит к боку, таким образом, левая рука оказывалась в ловушке кармана, и он не мог ей пользоваться.

Упорное желание Говарда делать все левой рукой было, по словам Миртл, прихотью, из-за которой не стоило беспокоиться, но ее не стоило и поощрять. Гувернантка, воспитывавшая его до «Скордл», была слишком снисходительной, и у него развились кое-какие «дурные привычки».

– Ты же знаешь, что говорит мама! Тебе надо научиться писать и есть как положено до того, как ты пойдешь в школу! – Родители собирались отправить сына в закрытую школу, когда ему исполнится восемь.

Говард поморщился, как он делал всегда, когда речь заходила о школе. Фейт сглотнула комок горечи и зависти.

– Ты везунчик, Говард. Некоторые были бы счастливы, если бы их отправили учиться в хорошую школу. – Фейт не стала сознаваться, что сама относится к их числу. – Послушай! Если ты наденешь пиджак и сделаешь свои письменные задания, потом мы пойдем гулять в сад. Ты сможешь взять с собой пистолет!

Сделка показалась Говарду приемлемой.

Выйдя из дома, Говард бегал и стрелял по окнам верхних этажей, направляя на них свой деревянный пистолетик и истошно вопя: «Бум! Бум!» Он «подстрелил» черных ворон, флегматично подпрыгивавших при его внезапном приближении и лениво раскрывавших крылья, чтобы опередить его. Он стрелял во все, что попадалось им на грязной каменистой тропинке к морю.

Если бы кто-то заметил, как он ведет себя, Фейт наверняка отругали бы, что она позволяет ему так «утомляться». Все очень боялись, что Говард, единственный выживший сын, подхватит какую-нибудь смертельную простуду. Фейт уже была свидетельницей того, как пятеро ее младших братьев перестали цепляться за жизнь и увяли, словно маргаритки. Одни умерли в младенчестве, другие протянули несколько лет. Первых двух звали Говардами, потом были Джеймс и два Эдварда. Поэтому все считали выжившего Говарда хрупким, как будто умершие братья протягивали к нему руки. Но Фейт знала, что Говард гораздо крепче, чем полагают ее родители. Она понимала, что ему нужно бегать и носиться изо всех сил, пока он не устанет, а еще играть со своим пистолетиком. Он стрелял в те вещи, которые его пугали. Так он пытался сделать новый, незнакомый окружающий мир более безопасным.

Ее взгляд зацепился за приземистую башню на краю рощи. В свете дня Фейт обнаружила, что древнее строение – не более чем одноэтажный обрубок, глазницы окон заросли плющом, а каменная кладка была испещрена бурыми пятнами. Фейт захотелось осмотреть руины, но у нее были более неотложные занятия. Перчатки-улики жгли ей карман. Надо было как можно скорее от них избавиться, пока их не обнаружила какая-нибудь служанка.

Ближе к морю тропинка раздвоилась. По левой можно было взобраться на утес, но Фейт и Говард свернули направо, на выложенную булыжниками дорожку, ведущую к пляжу. Там Говард носился как сумасшедший, метясь в птиц, расстреливая грязно-коричневые утесы, вздымавшиеся по обе стороны, и собственную тень на влажном песке.

На пляже стоял маленький лодочный сарай с единственной лодкой внутри, возле которой была навалена куча камней. Пока Говард носился по берегу, Фейт проскользнула в сарай и сунула перчатки между парой валунов, сразу почувствовав облегчение. Почему-то чувство вины было острее, пока ее могли поймать с поличным.

Фейт вернулась на пляж. Ей тут скорее нравится, подумала она, несмотря на все эти мрачные цвета и свинцовую серость неба. Перед ее мысленным взором раскрылись учебники отца по естественной истории, и она с легкостью нашла слова для того, что видела. Вот проворные острокрылые крачки плавно скользят по серому воздуху. Вот важная черно-белая гагарка чистит перья на обломке скалы. Белые цветки морских водорослей трепещут среди камней.

Вглядевшись в далекий скалистый мыс, сильно выступавший в море, Фейт заметила, что волны бушуют там особенно яростно, разбрасывая вокруг шматки пены. Там и сям виднелись черные расщелины и треугольные разломы у основания скалы.

– Смотри, Говард! – окликнула она и махнула рукой. – Гроты!

Говард подбежал к ней и прищурился, всматриваясь по направлению ее пальца, потом прицелился пистолетиком.

– Там есть чудовища? – задумчиво спросил он.

– Возможно.

– Давай поплывем туда на лодке и поглядим!

Фейт бросила взгляд на лежавшую в сарае лодку, а потом уставилась на взволнованное море. Темные провалы в скале манили ее, как магнит.

– Может, в другой раз, – произнесла она, скорее уговаривая саму себя, – и нам надо будет спросить разрешения у папы с мамой.

Когда Говард набегался, Фейт повела его по тропинке обратно в дом. Увидев желто-бурую башню, она остановилась. Накануне вечером отец провел несколько часов в этой башне, хлопоча над каким-то загадочным растением. Тогда она предположила, что он просто хочет побыть наедине, но сейчас вспомнила этикетку «различные черенки», из-за которых она лишилась места в повозке. Слишком размытое определение, если вдуматься. Обычно ее отец был более точен в формулировках.

– Говард, хочешь поохотиться на львов около башни?

Фейт в поисках двери пришлось зайти со стороны леса. Из дома ее не могли видеть, и девочка, не в силах побороть соблазн, отодвинула ветхий засов и распахнула тяжелую деревянную дверь. Внутри царил мрак. От странного запаха, холодного, словно мята, щипало глаза. Она взглянула вверх: темные балки были затянуты паутиной. Крыша не пострадала от времени, с удивлением обнаружила она, и совершенно перекрывала дневной свет. Почему отец устроил здесь драгоценное растение? Ведь сюда не проникает солнце…

Фейт осторожно шагнула вперед, поскользнувшись на влажном каменном полу, и всмотрелась в темную маленькую круглую комнатку. Около дальней стены стояло нечто куполообразное, закрытое брезентовой тканью, из-под которой выглядывало основание горшка. Вся конструкция была высотой в два фута – подходящего размера, чтобы уместиться в ящик. Двинувшись к свертку, Фейт внезапно осознала, что крики «Бум!» стали громче и беспокойнее. Почувствовав укол совести, она выбежала наружу и быстро захлопнула за собой дверь, осматриваясь с опаской, нет ли поблизости отца. Вместо этого она увидела Говарда, пулявшего по зарослям: сквозь папоротники пробирался незнакомый мужчина.

Он не принадлежал к числу слуг, Фейт сразу это поняла. Поношенная одежда, спутанные волосы, клочковатая борода. В руке деревянная кадка. Скорее всего, незаконно проникший на их территорию. Фейт испугалась. Все волоски на ее теле встали дыбом, как у животного, учуявшего представителя другого вида. Четырнадцать лет внушаемых страхов вылились в приступ паники. Незнакомец. Она девушка, почти женщина, и ни при каких обстоятельствах ей не следовало появляться в обществе незнакомца без защитников и свидетелей. Иначе могло произойти ужасное.

– Бум! – завопил Говард. – Бум!

Мужчина остановился и повернулся к ним. Фейт подхватила Говарда и на всех парах понеслась к дому. Ворвалась в парадную дверь и чуть не столкнулась с матерью, выходившей из гостиной.

– Боже мой! – Брови матери взметнулись вверх. – Фейт, в чем дело?

Фейт поставила Говарда на ноги и рассказала обо всем прерывающимся голосом. Миртл бросилась хлопотать над Говардом, решившим, что он, должно быть, ушибся. Мальчик тут же заплакал.

– Позаботься о Говарде, Фейт, а я поговорю с твоим отцом.

Через несколько секунд в гостиную, где Фейт пыталась отвлечь внимание Говарда, явился отец.

– Где ты видела того мужчину? – спросил он.

– Около башни, – ответила Фейт.

– Насколько близко он подошел?

Фейт никогда не видела его столь взволнованным и злым. Теплая волна разлилась по ее телу при мысли, что отец заботится о ней.

– Примерно на десять ярдов, он шел мимо, вниз по холму.

Миссис Веллет явилась вскоре после звонка преподобного. Ее щеки слегка раскраснелись, и Фейт подумала, дала ли та нагоняй горничной по поручению Миртл.

– Наверное, это Том Пэррис, – сразу же ответила миссис Веллет, когда Фейт описала незнакомца.

– Может быть, вы мне скажете, почему этому Пэррису дозволено нарушать границы владений? – холодно спросил преподобный.

– Прошу прощения, сэр, – тихо ответила экономка, – но по этим землям проходит кратчайший путь к пляжу. Это лучший пляж на острове для ловли моллюсков, так что… – Она развела руками в попытке оправдаться. «Так уж обстоят дела, с этим невозможно ничего поделать».

– Больше никаких вторжений на территорию, – резко объявил преподобный. – На мне лежит ответственность за безопасность жены и детей, а также за ценные образцы в оранжерее, и я не намерен терпеть здесь бездельников и воров. Пока я арендую эту усадьбу, я буду считать всех посторонних нарушителями. Если кто-то из них вам знаком, передайте, что я поставлю капканы.

«Насколько близко он подошел?» Поначалу, растрогавшись, Фейт приняла эти слова за выражение заботы о ее с Говардом безопасности. Однако, успокоившись, она начала думать, что отец имел в виду другое: «Насколько близко он подошел к башне?»

Глава 4. Коварная пещера

В два часа дня к дому подъехала карета. Через минуту-другую в гостиную вошел крепкий мужчина средних лет с красными щеками, черными усами и сияющей улыбкой. Он представился доктором Джеклерсом и обменялся с преподобным приветствиями, несколько раз с силой тряхнув его руку, словно собирался оторвать ее.

– Преподобный! Какая честь познакомиться с вами! Я читал ваши статьи в журнале Королевского общества!

Дядюшку Майлза доктор приветствовал с куда меньшим энтузиазмом, несмотря на заверения дядюшки, что он тоже внес немалый вклад в естествознание и что, возможно, любезный доктор слышал о его крошечной заметке касательно ископаемых моллюсков. Миртл поспешно прервала брата покашливанием.

Когда Джеклерсу представили Фейт, доктор замешкался:

– Фейт… ах да, я помню ту историю! Но я думал… – Он умолк, вытянув руку и словно собираясь погладить по голове воображаемого малыша. – Это было так давно? Ты уже совсем взрослая!

Фейт улыбнулась ему с небольшим замешательством. Она сразу поняла, что за историю он имеет в виду, и всегда вспоминала тот день со смесью радости, тоски и смущения. Ей было семь лет, и как-то отец позвал ее прогуляться по пляжу. Она бежала рядом с ним вприпрыжку вне себя от счастья, что он изъявил желание побыть с ней. Нечасто приходилось ей видеть отца столь веселым и добрым. Время от времени он наклонялся, собирая какие-то камешки в корзину, и один раз даже соизволил показать камень ей. Он был белым, с небольшими трещинами и выпуклостями, образующими узор.

«Как думаешь, смогла бы ты найти такие же камни?» – спросил он. Просияв, Фейт начала бегать вокруг и приносить ему все камни, которые, как она надеялась, могли быть теми самыми, особенными, но чаще всего это были просто камни, блестевшие от морской воды, а высыхая, они тотчас тускнели в руках отца. В какой-то момент он резко свернул от воды и повел ее к подножию утеса: «Попробуем поискать здесь, Фейт».

Пока он стоял, уставившись в море, девочка лазила среди валунов. Наконец она кое-что заметила – плоский камень со спиралевидным рисунком. Она принесла его отцу, осторожно держа обеими руками и трепеща от надежды и сомнения. «Молодец, Фейт. – Отец присел перед ней на корточки. – Это окаменелость, и очень любопытная. Запомни этот день: сегодня ты нашла свою первую окаменелость».

Намного позже Фейт прочитала в газетах об этой находке. Малютка Фейт, беззаботно играя на пляже, принесла отцу красивый камешек, в котором тот сразу признал чрезвычайно интересную окаменелость. Журналистам эта история так понравилась, что каждый из них не преминул написать о «бесхитростной девочке» и «несведущем младенце, распахнувшем дверь к чудесам природы».

После того случая, когда преподобному случалось представлять свою дочь коллегам-естествоиспытателям, все ожидали увидеть миниатюрное воплощение невинности с широко открытыми глазами. Обнаружив нескладную девушку-подростка, мало кто знал, как реагировать. Фейт покинула благословенный остров детства, но пока не пристала и ко взрослому. Она принадлежала двум мирам, словно русалка. Поэтому было неясно, как себя с ней держать.

– Что же, юная леди, находили ли вы другие ископаемые? – нарочито весело спросил доктор Джеклерс.

Фейт покачала головой. Первая окаменелость оказалась последней. Никогда больше отец не брал ее с собой на поиски ископаемых. В тот солнечный, пропахший солью день он будто раскрыл перед ней дверь, а потом захлопнул снова. Она твердила себе, что дверь закрыта не навсегда, что отец по натуре человек необщительный и угрюмый. Он разрешал ей читать книги из его библиотеки, расшифровывать стенографические заметки и записывать под диктовку, и Фейт воспринимала это как знак, что он все еще хочет впустить ее в свой мир и что эта дверь может вновь распахнуться.

Доктор Джеклерс больше не смотрел на Фейт. Все ясно. Как и те мокрые камни, она утратила свой блеск.

Энтузиазм Говарда по случаю семейной прогулки тотчас погас, когда стало известно, что они не поедут к морю и ему не удастся поиграть с волнами.

– Но мы нашли маленькую лодку на пляже, и Фейт сказала, что мы поплывем на ней в гроты!

– Фейт пошутила, малыш. – Миртл с ужасом взглянула на Фейт. – Морские течения слишком сильные. Говард, разве ты не хочешь посмотреть, как работает твой отец?

Говард осторожно посмотрел на отца, вцепившись в руку Фейт.

Пока семейство Сандерли чинно выходило во двор, Фейт вся горела под наигранно безразличными взглядами слуг. Ботинки отяжелели, воротничок душил. Когда дверь закрылась, Фейт услышала приглушенный смех. Чутье отшельника подсказало ей, что слуги обсуждают ее сегодняшнее чересчур бурное возвращение домой. Ее родители продолжали восстанавливать против себя домочадцев, а теперь и она стала мишенью для язвительных шуток.

Был отлив, поэтому тронулись по нижней дороге вдоль мыса. По одну ее сторону вздымались морщинистые утесы, по другую виднелся волнорез – широкая стена примерно пяти футов высотой. Фейт задумалась, насколько яростно здесь бьют волны, раз они даже заливают дорогу, и почувствовала азарт.

– Что удалось найти? – спросил отец Фейт доктора Джеклерса.

– Мы подняли наверх осколки кремня, обработанные вручную, преподобный, и кости карликового гиппопотама, а еще зуб, который я классифицировал как зуб мамонта. – Доктор довольно потер ладони. – Я надеюсь раскопать человеческие останки, может быть, даже найти череп. Я люблю черепа, преподобный. Но… по правде говоря, я очень рад, что вы здесь, – наставите нас на путь истинный. – Доктор искоса взглянул на отца Фейт. – Боюсь, что те из нас, кто занимается раскопками, вот-вот вцепятся друг другу в волосы. Ламбент – дилетант, напрочь лишенный терпения. Мы как можем сдерживаем его, чтобы он не ломился сквозь камень при каждом повороте. Но, поскольку пещера расположена на его земле, мы не можем его игнорировать. Потом наш славный викарий…

– Мистер Клэй произвел очень благоприятное впечатление, – вставила Миртл. В действительности ее утверждение таило в себе вопрос.

– О да! Но у него слишком старомодные взгляды для человека его лет. – Доктор говорил с улыбкой, хотя и слегка вымученной. – Но его тоже нельзя снимать со счетов, ведь именно он нашел пещеру. Вернее, его собака. Бедного пса угораздило свалиться в скрытую от глаз шахту, и он сломал лапу. Мы потратили кучу времени, вытаскивая его оттуда. Что касается меня, я знаком с последними исследованиями в пещерах, а они нет, поэтому им не обойтись без меня. – Доктор невесело улыбнулся.

Фейт передернуло. Ее отца пригласили в качестве эксперта, но складывалось ощущение, что местные просто хотят, чтобы кто-то разрешил их разногласия.

Повозка повернула в глубь острова, затем поехала в гору и вновь по ровной дороге. Наконец экипаж остановился, и семья вместе с Фейт сошла на землю. Местность здесь была неровной и каменистой. Повсюду из земли выступали горные породы, гребни образовывали небольшие ущелья, по дну которых некогда струились потоки воды. Спуск в сторону моря представлял собой нагромождение утесов и ровных уступов, словно какой-то великан пытался соорудить здесь лестницу.

Доктор Джеклерс повел семейство Сандерли по выложенной опилками дорожке к ближайшему ущелью. Глянув вниз, Фейт увидела палаточный городок. С растущим возбуждением она поняла, что палатки разбиты около устья туннеля, высеченного в склоне горы между двумя огромными валунами. Вход укрепили деревянными балками, подобные подпорки Фейт разглядела и внутри. «Туннель в прошлое», – подумала она.

Когда доктор Джеклерс прокричал слова приветствия, пятеро мужчин в испачканных землей рабочих комбинезонах прекратили свои дела и вежливо выпрямились. Шестой мужчина, одетый как джентльмен, посмотрел на гостей, прикрыв глаза ладонью, а потом стал энергично подниматься по зигзагообразной тропинке им навстречу.

– Мистер Энтони Ламбент, – успел лишь сказать доктор, перед тем как владелец этих мест приблизился к ним.

Ламбент был ростом шесть футов, хотя всем показался еще выше, когда подлетел к ним светловолосым ураганом. Фейт предположила, что ему за тридцать, но в его походке до сих пор чувствовался молодой задор. Его зеленое пальто было слегка заляпано грязью, ярко-желтый галстук сбился набок.

– Преподобный! – Прокричав обращение, больше похожее на боевой клич, Ламбент рьяно схватил преподобного за руку.

Отец Фейт слегка отшатнулся, и на миг девочке показалось, что он начнет защищаться тростью. Едва дождавшись, пока доктор Джеклерс представил обе стороны, Ламбент торопливо повел гостей вниз по холму.

– Пойдемте, я вам сейчас все покажу! – Чувствовалось, что он был слегка не в себе, как лошадь, готовая в любой миг взбрыкнуть.

Миртл сделала недовольное лицо, аккуратно спускаясь по тропинке, Фейт с не меньшей осторожностью последовала за ней. Идти было трудно – они не видели, куда ступают. Спустя какое-то время Ламбент спохватился, что гости сильно отстали, и вернулся к ним.

– Прошу прощения! – сказал он. – Всему виной моя безнадежно неугомонная натура – я должен быть все время в движении.

– Наверное, из-за этого вы мало спите? – поинтересовалась Миртл.

– О да, много лет я спал не больше двух часов в сутки, и доктора ничего не могли с этим поделать. Осмелюсь сказать, я вынужден был прибегнуть к снотворному. К счастью, теперь у меня есть моя дорогая жена, которая оказывает на меня поразительно успокаивающее воздействие. Стоит Агате раскрыть рот, как я начинаю зевать.

Фейт подумала, что вряд ли его «дорогая жена» обрадовалась бы такому комплименту.

Добравшись до подножия холма, Ламбент обратил внимание на деревянный пистолетик Говарда.

– Эй! – Он наклонился, приблизившись вплотную к брату Фейт. – Кто у нас тут – солдат? Или спортсмен? О, да вы охотник на крупную дичь, сэр?

Оцепенев, Говард уставился на казавшееся огромным усатое лицо Ламбента и неопределенно кивнул.

– Превосходно! – воскликнул Ламбент. – И что же вы подстрелили, сэр?

Говард раскрыл было рот и вновь замер. Глаза расширились от испуга и напряжения. Наконец раздались невнятные звуки, готовые превратиться в слова:

– Ль… ль… ль….

Фейт поняла, что робость и страх лишили Говарда дара речи. Теперь чем больше людей будут смотреть на него, тем хуже. Она поспешно подошла и мягко положила руку ему на плечо.

– Львы, – быстро сказала девочка. – Говард стрелял во львов.

Ламбент откинул голову и расхохотался:

– Отважный малый! Полагаю, вы готовы путешествовать по всему миру, как ваш отец?

Говард моргнул, зачарованно уставившись на светлую гриву владельца этих мест.

– Крок! – крикнул Ламбент.

Смуглый широкоплечий парень, приблизившись, козырнул. Почти такой же высокий, как Ламбент, он слегка наклонял голову и сутулился, чтобы казаться пониже. Двигался он с неспешной осторожностью, словно боясь задеть кого-нибудь.

– Это мой бригадир Бен Крок. Крок, позаботься, пожалуйста, о дамах, пока я покажу джентльменам раскопки. – Он улыбнулся ему и подмигнул, намекнув, что «отважный малый» Говард относится к джентльменам.

Джентльмены захватили фонарь, в который была вставлена специальная свеча, и Ламбент повел их в туннель – преподобного, дядюшку Майлза и даже мелюзгу Говарда, вцепившегося в дядюшкин рукав. Леди остались в стороне, чтобы о них «позаботились»! У Фейт будто захлопнули дверь прямо перед носом.

Среди удобных и уместных здесь брезентовых тентов было возведено простейшее деревянное сооружение, покрытое роскошной красной тканью с бахромой и смахивавшее на бедуинскую палатку с открытым входом. Внутри стояли диван, маленький столик и несколько кресел, два из которых тотчас подставили Миртл и ее дочери. В фарфоровой чашке, забытой на столе, Фейт заметила остатки янтарного чая. Очевидно, это место было специально оборудовано для леди. Но Фейт не хотелось сидеть. Наконец-то она оказалась на раскопках! На настоящих научных раскопках! Она осмотрелась, завороженная даже тачкой с наваленными на нее булыжниками. В дальнем конце узкого ущелья она заметила Клэя, устанавливавшего камеру на треножник. Ему помогал мальчик примерно того же возраста, что и сама Фейт. Она вспомнила, что Клэй упоминал о сыне.

В ближайшей палатке Фейт заметила длинный стол, заставленный низкими деревянными ящиками.

– Мистер Крок, можно мне посмотреть? – Она показала рукой в сторону палатки: любопытство взяло верх над стеснительностью.

– Фейт, не стоит отвлекать мистера Крока! – Миртл взглядом попросила ее умолкнуть, но Фейт не собиралась сидеть тихо – не сейчас.

– Пожалуйста!

– Не вижу в этом никакого вреда. – Крок вежливо улыбнулся им обеим и отодвинул полотнище, впуская их в палатку.

Приблизившись к столу, Фейт обнаружила, что ящики подписаны чередой загадочных чисел, внутри лежали бурые, обмазанные каким-то составом обломки и осколки чего-то, похожего на кости.

– Лучше не трогайте, мисс, – тихо посоветовал Крок. – Испачкаете перчатки. Они еще влажные от…

– Раствора для схватывания, – автоматически договорила Фейт и взглянула на него. – Выварка из лошадиных копыт или что-то вроде того – чтобы предотвратить высохшие древние кости от разрушения. – Она читала о растворе для схватывания в отцовских книгах, но впервые ощутила его запах и увидела его липкие следы на костях, более древних, чем египетские пирамиды.

– Да, мисс. – Бен Крок выразительно моргнул. Его взгляд был таким же снисходительным, но девочка почувствовала, что он стал воспринимать ее иначе.

Фейт осмотрела обломки костей и обратила внимание на один осколок, лежавший чуть в стороне от других. Она не смогла сдержать вздох восхищения. На одном конце кость была заострена, а на противоположном виднелось идеально круглое отверстие.

– Мистер Крок, это иголка?

– Верно, мисс, – подтвердил Крок. – Выточенная из рога оленя с помощью каменного инструмента, как считают джентльмены.

– Ледниковый период?

– Доктор Джеклерс говорит, да.

Фейт поймала себя на том, что улыбается. От этих простых и спокойных ответов девочка почувствовала почти физическую радость. Она задумалась об этой иголке, выточенной в далекую эпоху нескончаемого льда, когда копыта оленей стучали по ледяным пустыням даже в Британии. Ей так захотелось дотронуться до нее, протянуть сквозь бесчисленные эпохи руку и схватить ее так, как когда-то делал это человек, создавший ее. Это было все равно что прикоснуться к звезде.

Когда они вышли из палатки, Миртл поравнялась с дочерью.

– Фейт, – прошипела она, – тебе обязательно вести себя так нелепо?

Вскоре из туннеля выскочил Ламбент в сопровождении «джентльменов». Говард в чем-то испачкался и выглядел сконфуженным.

– …Так что наш туннель еще не дотянулся до пещеры, – вещал Ламбент, – но нет в мире такого предмета, с которым не справился бы бочонок с порохом. Давайте я покажу вам, как мы спускаемся в пещеру с поверхности!

Миртл осталась в «бедуинской палатке», а остальных членов семейства Сандерли Ламбент повел вверх по извилистой тропинке. Они поднялись на гребень холма, и взору Фейт открылось испещренное ямками и заросшее травой плато, на котором то тут то там виднелся низкий кустарник.

– Будьте осторожны! – радостно воскликнул Ламбент. – Именно в этих местах собака нашего викария неожиданно провалилась в яму, и кто знает, сколько их тут еще!

Впереди, в самой большой яме, находилась платформа из недавно обтесанных бревен. В середине ее Фейт рассмотрела продолговатое отверстие, над которым располагался крепкий каркас. К каркасу крепился вал с обвитой вокруг толстой цепью – конструкция напоминала механизм, позволяющий доставать воду из колодца. Но вместо ведра здесь висело что-то вроде клетки без крыши с квадратным металлическим основанием. Высотой клетка была около трех футов.

– Я перевез этот механизм из заброшенной шахты на другой оконечности острова, – пояснил Ламбент. – Транспортировать груз мне помогал вон тот дружок. – Он указал на крепкую лошадь, к недоуздку которой был прикреплен другой конец цепи. – Нам нужно было что-то в этом роде, спуск – футов тридцать.

Вцепившись Фейт в руку, Говард привстал на цыпочки в попытке разглядеть шахту.

– А! – воскликнул Ламбент. – Наш юный спортсмен присматривается к корзине! Хотите прокатиться в ней, сэр? – Он бросил взгляд на преподобного. – Что думаете, почтенный? Хотелось бы ему стать одним из первых людей со времен каменного века, увидевших эти пещеры? Мы могли бы опустить его на дюжину футов вместе с кем-то из мужчин и с фонарем— только чтобы мальчик смог заглянуть в пещеру.

В глазах преподобного загорелся тихий огонек. Он взглянул на Говарда, и Фейт поняла, что идея пришлась ему по вкусу. Его сын увидит доисторическую пещеру, еще не выдавшую своих тайн. Это будет своего рода крещением. Он едва заметно кивнул, и сердце Фейт заныло от зависти.

Фейт смутно осознала, что Бен Крок с удрученным видом стал что-то нашептывать на ухо Ламбенту. Она расслышала только слова «ребенок» и «риск». Однако от всех его аргументов отмахнулись. Ламбент поманил Говарда, но мальчик продолжал цепляться за рукав Фейт. Его челюсть снова заходила ходуном, лицо покраснело от досады, потому что он не мог произнести ни слова.

– Он согласится, только если я поеду вместе с ним, – неожиданно прошептала Фейт отцу. Не смогла удержаться. Конечно, она бы предпочла, чтобы он воскликнул: «Фейт, я хочу, чтобы ты увидела это, чтобы разделила эту радость со всеми». Но раз ей остается лишь одно – воспользоваться слабостью младшего брата, это все же лучше, чем ничего.

Преподобный не метнул в нее гневный взгляд. Возможно, он заметил, что Говард при мысли о совместной поездке стал выглядеть менее испуганным. Наконец отец кивнул. Фейт покраснела от возбуждения, когда мужчины начали готовить корзину к спуску, первым делом прикрепив к ней масляный фонарь. По настоянию Бена Крока они также привязали по бокам натяжные канаты, чтобы корзину не вращало при спуске. Одна сторона клетки-корзины держалась на петлях, и ее отодвинули, чтобы впустить Фейт и Говарда.

– Сядьте на пол, так безопаснее, – велел Крок, и они послушались.

При виде его нахмуренного лба внутренности Фейт сжались от страха, но любопытство было сильнее. Фейт обняла Говарда, цепь загремела, и корзина начала опускаться. Они миновали деревянное основание конструкции, и теперь со всех сторон их окружал неровный, в щербинах красно-коричневый камень. В свете фонаря глаза Говарда горели.

– Это настоящее приключение, Говард! – прошептала Фейт. – Мы путешествуем в прошлое! На миллионы лет назад, когда здесь был не остров, а горная вершина. Никакого моря, только земля, покрытая слоем снега высотой с дом. Представь, по окрестностям бродят мамонты, и все вокруг дрожит от их поступи. Огромные стада оленей встряхивают рогами. Тут поросшие шерстью носороги, огромные, как лошади-тяжеловозы. Там саблезубые тигры.

Прошлое обступило ее. Она ощущала его кожей. Прошлое не было мертвым. Нет, оно было живым и так же интересовалось этой девочкой, как девочка интересовалась им.

Шахта расширялась, словно они спускались сквозь бутылочное горлышко. Свет фонаря подчеркивал неровности стен, ниже царил абсолютный мрак. От скрежета металлической цепи, эхом отражавшегося в шахте, сводило зубы. Потом монотонная музыка сменилась слабым хрустом, и вдруг что-то оглушительно затрещало. Корзина стала падать.

Долю секунды Фейт ощущала полную невесомость и головокружительное отчаяние. Вскоре корзина застучала о каменные стены, и Говард пронзительно закричал. Фейт охватил панический ужас.

Внезапно корзина остановилась, резко дернувшись. Говард чуть не вывалился, и Фейт обхватила его одной рукой, другой вцепившись в прутья корзины. Что-то тяжелое, звякнув, больно ударило ее в спину. Это был конец оборвавшейся цепи. Застонав, когда корзина повисла над черной бездной, Фейт поняла, что канаты туго натянуты. Только они спасли их от неминуемого падения. Сверху кто-то кричал, но эхо мешало разобрать слова. Неуклюжими рывками корзина начала подниматься. Подняв голову, Фейт рассмотрела темные силуэты голов на фоне клочка синего неба. Когда корзина начинала раскачиваться, Фейт обратила внимание, что тонкие канаты трутся о каменные стены и постепенно расползаются.

– Тише, Говард, тише, Говард, тише, Говард… – бормотала Фейт, как заклинание. Всхлипывания Говарда – все, что было у нее сейчас реального.

Небо стало ближе. Сверху к корзине протянули руки. Фейт подхватила Говарда под мышки и подняла как можно выше. Ее руки заболели и стали дрожать под его весом, но тут ее избавили от ноши. Говард болтал ногами, пока его поднимали вверх, и чуть не ударил Фейт по голове. Корзина начала подниматься быстрее, сверху снова протянули руки, на этот раз пытаясь схватить за ладони и плечи Фейт. Наконец они вцепились в нее, вытащили наружу, и вот она уже сидела на траве, едва веря в свое спасение.

Потом было много крика. Больше всех горячился Ламбент, метая громы и молнии. Он местный магистрат, он заставит кое-кого поплатиться. Основной мишенью его гнева был человек, продавший ему оборудование из старой шахты.

Говард ныл. Его предстояло осмотреть на предмет ранений, утереть сопли носовым платком, погладить, утешить и предложить сладостей. Преподобный был холоден как лед от ярости, но постепенно смягчался под градом извинений. В конце концов, кто мог предположить, что такая толстая цепь лопнет? И благодаря натяжным канатам настоящей опасности не было.

На неверных ногах Фейт подошла к Бену Кроку, тот сидел на траве и пытался перевести дух. На его ладонях виднелись свежие кровавые ссадины от веревок.

– Спасибо, – тихо сказала она, указывая взглядом на его руки.

– Ни одна леди не должна испытывать такой страх в мою смену, – вот и все, что он ответил. – Надеюсь, вы сможете простить меня, мисс.

Глава 5. Черепа и кринолины

Семейство Сандерли отправилось домой переодеться. В дороге они бурно обсуждали произошедшее. Миртл, вне себя от гнева, была готова отказаться ехать к Ламбентам на послеобеденный чай. Лишь когда ей доходчиво объяснили, что ее дети не подверглись реальной опасности, она наконец уступила. Фейт молчала. Она до сих пор помнила липкий ужас, когда Говард чуть не вывалился из корзины. В тот момент опасность казалась совершенно реальной.

Миртл сомневалась, относится ли приглашение «леди семейства Сандерли» в том числе и к Фейт. Если бы их позвали на ужин, Фейт, без всяких сомнений, осталась бы с Говардом. Но послеобеденный чай – несколько иное. В конце концов Миртл позволила Фейт поехать, хотя та заподозрила, что мать просто хочет использовать ее в качестве камеристки.

Поскольку событие предстояло довольно важное, Миртл согласилась затянуть детский корсет Фейт на дюйм туже обычного, но запретила надевать ей более длинную, взрослую юбку. Фейт заметила, что в последний год подолы ее ровесниц стали длиннее. Большинство из них также перешли на взрослые корсеты, и Фейт начала стесняться своего неуклюжего, болтающегося детского корсета. Временами ей приходило в голову, что Миртл держит ее за ребенка из тщеславия, не желая признать, что ей уже немало лет.

Выходя из дома, Миртл обратила внимание, что на Фейт надеты ажурные перчатки.

– Где другие твои перчатки? – спросила она.

– Я… не знаю. – Фейт покраснела. – Уверена, что на катере я была еще в них… – Намек на то, что злосчастные перчатки могли упасть за борт.

– О, Фейт! – Миртл с упреком поджала губы.

Дом Ламбентов стоял на мысу, на самой вершине, меньше чем в миле от раскопок. Согласно старой деревянной табличке он именовался «Пейнтс». Четырехэтажный дом был построен из красного кирпича и отважно сносил порывы ветра, но окружавшие его заборы и щуплые деревца сдались под напором стихии, склонившись к высокой траве. Неподалеку виднелись большая конюшня и каретный двор. В псарне лаяли гончие.

Выбираясь из экипажа Ламбентов, Миртл, как обычно, замешкалась: ее кринолин – куполообразная клетка из металла, китового уса и льна, раздувавшая юбку сзади, – шуршал и колыхался, открывая взору изящные туфельки с бантиками. Не успело семейство Сандерли войти в вестибюль, как к ним подскочил Ламбент:

– Проходите, пожалуйста! Позвольте мне вас представить!

Он провел их в подобие трофейного зала, где повсюду на шахматных полах из красно-белой плитки валялись репьи и собачья шерсть. Из стен тут и там торчали оленьи рога, отбрасывая ветвистые тени. Помимо прочих сувениров из экзотических земель здесь также были африканские маски, китайские нефритовые статуэтки, моржовый бивень, бумеранг и много чего еще. С дюжину гостей, большинство из которых – мужчины, были заняты разговором. Среди них Фейт узнала только доктора Джеклерса и Клэя.

Когда Сандерли вошли, Фейт бросила на гостей тревожный взгляд, нет ли на их лицах презрительного выражения. Но, когда ее отца представили, она, напротив, заметила лишь восторг, уважение и любопытство. Если ее отец и оказался замешанным в каком-то скандале, никто из присутствующих об этом не знал.

Как всегда, лесть растопила сердце преподобного, а Миртл опутала всех кружевной паутиной своего очарования. Она быстро завоевала симпатии джентльменов остроумием, не проявляя при этом слишком много ума. Тем временем дядюшка Майлз извлек ископаемых моллюсков, которых хранил в табакерке, и начал демонстрировать их присутствующим, несмотря на попытки Миртл остановить его. Случайно Фейт обнаружила себя рядом с доктором Джеклерсом, который явно не знал, о чем с ней говорить.

– Вы не расскажете мне о черепах? – прошептала Фейт. Это было дерзкое предложение, вероятно, не подобающее для леди, и если бы Миртл находилась в пределах слышимости, Фейт не осмелилась бы на такое. Но готовность, с которой Крок отвечал на ее вопросы, придала ей уверенности. Что, если на Вейне другие правила? Вдруг ей позволено проявить интерес к естествознанию, не показавшись странной?

– Ах, ты шутишь над пожилым человеком! – рассмеялся здоровяк доктор, обнажив сильные белые зубы. Он решил обернуть ее предложение в шутку. – Я коллекционирую черепа не для того, чтобы пугать милых юных особ вроде тебя, но потому, что пишу статью о человеческом мозге и об источниках сознания. Также я измеряю головы пациентов. Даже если они приходят с жалобами на кашель, я всегда найду повод подступиться к ним с сантиметром.

– Значит, вы краниометрист?[6] – Едва это слово вырвалось из уст Фейт, она увидела увядшую улыбку доктора и поняла, что сделала ошибку. Объясняя, он получал удовольствие от процесса, а она все испортила своей излишней осведомленностью. – Я… правильно употребила слово? – Она знала, что да, но сглотнула и добавила с ноткой нерешительности в голосе: – Я… мне кажется, я его где-то слышала.

– Да. – Трюк сработал: к доктору постепенно возвращалась уверенность. – Совершенно правильно, дорогая. Молодец! – И он продолжил описывать свою коллекцию черепов.

Фейт слушала, ощущая кислый комок в желудке. Она злилась на себя за то, что использовала слишком умное слово. Наконец-то с ней говорили о науке, и если она покажет себя слишком образованной, беседа может прерваться. Да, он рассказывает о вещах, которые она знала, когда была в два раза младше, но она благодарна и за это.

Давным-давно, когда ей было девять лет и она начала кое-что понимать в отцовских книгах, Фейт использовала любую возможность блеснуть знаниями. Каждый раз, когда к ним приходили гости, она была готова завалить их свежими фактами и новыми словами, поразившими ее. Она хотела произвести впечатление – доказать отцу и всем вокруг, что она умная. Но каждый раз реакцией гостей был удивленный смех, сменявшийся неловким молчанием. Не то чтобы ее грубо обрывали, но спустя какое-то время начинали ее просто игнорировать, как грязное пятно на скатерти. Потом она долго плакала, пока не засыпала с мыслью, что она показала себя не умной, а глупой, глупой, глупой. Она всех смутила и все испортила.

Фейт смирилась с тем, что ее все отвергают. Она перестала стараться, чтобы ее похвалили или просто приняли всерьез. Теперь она вела себя скромно, отчаянно надеясь, что ей позволят хотя бы присутствовать при мало-мальски интересной беседе. Но даже так каждый раз, когда она притворялась невеждой, она ненавидела себя и свое безвыходное положение.

– Чем больше череп, тем больше мозг и, соответственно, тем мощнее ум, – продолжал доктор, все больше погружаясь в тему. – Только взгляни на разницу в размерах мужского и женского черепов. Мужской больше, и это доказывает, что он занимает высшую ступень интеллектуального развития. – Доктор вдруг поймал себя на мысли, что он не очень тактичен. – Женский мозг – совсем другое дело, – быстро добавил он, – и в своем роде он весьма очарователен! Но избыток ума сделает женщин плоскими, испортит их. Это как камни в суфле.

Фейт вспыхнула. Она чувствовала себя совершенно раздавленной и преданной. Наука предала ее. В глубине души она всегда верила, что наука, в отличие от людей, не станет порицать ее. Отцовские книги легко открывали ей свои тайны. Его журналы не вздрагивали от ее «слишком женского» взгляда. Но сейчас ей показалось, будто наука все взвесила, наклеила на Фейт ярлык и пришла к выводу, что Фейт не выдержит испытания. Наука решила, что Фейт не может быть умной… а если каким-то чудом она все-таки умна, значит, с ней что-то категорически не так.

– Ах, слышу старую песню! – пропел женский голос за спиной Фейт. – Доктор Джеклерс снова ругает нас за небольшой размер черепа!

Это была дама, которую представили как «мисс Хантер, начальница почтового отделения и оператор телеграфа». Невысокого роста опрятная брюнетка проворностью движений и повадками напомнила Фейт куропатку. Пухлыми пальчиками в перчатках мисс Хантер все время поправляла и разглаживала одежду, но взгляд ее был острым и оценивающим.

– Прошу прощения, доктор, не позволяйте мне укорачивать вашу речь. – Мисс Хантер любезно улыбнулась. Фейт показалось, что она сделала легкий акцент на слове «укорачивать».

Реакция доктора Джеклерса не оставляла сомнений. Его румяное лицо приобрело свекольный оттенок. Он с горечью посмотрел на мисс Хантер. И хотя это был высокий мужчина, Фейт подумала, что замечание мисс Хантер могло быть завуалированной шпилькой по поводу его роста. Возникло ощущение, что у этих слов есть скрытый смысл.

– Я просто говорю, – настойчиво продолжил доктор, – что Всемогущий предусмотрел для каждого из нас свое место в этом мире…

Его слова оказались роковыми: разразился спор по поводу эволюции. Естествоиспытатели любили дискутировать. Дома Фейт привыкла к тому, что гости ее отца, улыбаясь и добродушно подшучивая друг над другом за чашкой чаю, развивали свои теории, подхлестывая их, словно лошадей на скачках. Разногласия по поводу теории эволюции были совсем другое дело. Щепки летели в разные стороны!

Этот спор тоже получился не из приятных. К удивлению Фейт, всегда мягкий и обходительный Клэй оказался самым громким и непримиримым спорщиком.

– Ламарк и Дарвин глубоко заблуждаются! – заявил он. – Предположив, что виды меняются, мы допускаем, что они изначально были созданы несовершенными! Мы критикуем самого Бога!

– Но, Клэй, а как же останки вымерших животных? – возразил Ламбент. – Мастодонт! Огромный пещерный медведь! Туры! Динозавры!

– Все погибли во время Всемирного потопа, – тотчас без колебаний ответил Клэй, – или во время других подобных катаклизмов. Господь много раз находил целесообразным очистить мир, населяя его всё новыми видами.

– Но ископаемые… большинству из них как минимум десятки тысяч лет, то есть они существовали задолго до Потопа…

– Это невозможно. – Клэй был непреклонен. – Благодаря Священному Писанию мы знаем, сколько лет миру. Ему не больше шести тысяч лет.

Самый пожилой джентльмен одобрительно кивнул при этих словах. Другие мужчины притихли и пришли в замешательство. Клэй обратил внимание на повисшую тишину.

– Доктор Джеклерс, – воззвал он, – вы же утверждали то же самое! Я помню, как вы беседовали на эти темы с моим отцом…

– Возможно, беседовал лет десять назад. – Доктор Джеклерс тоже выглядел смущенным. – Клэй… в последние десять лет все изменилось.

Фейт, будучи дочерью естествоиспытателя, знала, о чем речь. Мир изменился. Его прошлое изменилось, а вместе с ним и все остальное. Когда-то давным-давно все знали, что земля была сотворена за неделю и человек – венец вселенной, а миру не больше нескольких тысяч лет. Но потом ученые выяснили, сколько времени требуется камню, чтобы стать слоеным, как тесто. Были найдены ископаемые и странные человеческие черепа неправильной формы с покатыми лбами. А когда Фейт стукнуло пять лет, миру явилась книга под названием «Происхождение видов»[7], и он сотрясся до основания, словно лодка, наткнувшаяся на мель. Так начало разворачиваться неведомое прошлое. Десятки тысяч, сотни тысяч, даже миллионы лет… и чем глубже уходили темные века, тем более жалким выглядело человечество. Оно не было сотворено в самом начале, и весь мир отнюдь не был преподнесен ему в дар. Нет, оно явилось последним, а его предки выбрались из ила и ползали по грязи.

Библия не лгала. Каждый добропорядочный набожный ученый это знал. Но камни, ископаемые и кости тоже не лгали, и, судя по всему, они собирались рассказать совсем другую историю.

– Истина не изменилась! – воскликнул седовласый тощий старичок. – Изменилось лишь мнение о ней сомневающихся! Среди нас находится преподобный Эразмус Сандерли, чье величайшее открытие является неоспоримым доказательством правдивости Евангелия!

Все взгляды обратились на отца Фейт, который не осмеливался поднять глаз.

– Я был одним из первых, кого пригласили проверить его нью-фолтонскую находку, – продолжил пожилой джентльмен. – Когда я взглянул на нее и увидел человеческое плечо и следы растущего из него крыла, я испытал… благоговейный трепет. Я сразу же понял, что это. «Это, – воскликнул я, – древний нефилим, и он не менее настоящий, чем я сам. Клянусь своей репутацией!»

Щеки преподобного дернулись при слове «репутация». Фейт искренне ему посочувствовала. Сначала она обрадовалась, что у ее отца есть такой пылкий сторонник, но заявление пожилого джентльмена было слишком эмоциональным, и она занервничала.

– Мои дорогие друзья, – произнес Ламбент, – не думаю, что всем гостям интересна эта тема.

Вскоре общество разделилось. На какое-то время в воздухе повисла натянутость, гости вели себя нарочито вежливо. Общество дам было, безусловно, приятным, но теперь джентльменам не терпелось, чтобы леди ушли пить чай и они могли спокойно и без стеснения обсудить научные вопросы.

С упавшим сердцем Фейт пришлось уйти вместе с остальными дамами. «Это твое будущее, – произнес жестокий голос в ее голове. – Уходить с интересных разговоров, потому что тебе не позволено на них присутствовать».

В коридоре ее внимание привлекла открытая дверь. За ней виднелась крошечная комнатка, пропахшая пылью и формальдегидом. Дневной свет из высоких окон отражался на застекленных шкафчиках и в глазах чучел. Кунсткамера, обитель натуралиста. Фейт бросила взгляд на Миртл и других дам, никто из них не обращал на нее ни малейшего внимания. Ощутив укол возмущения, она услышала знакомый мотив в ушах: «Если мне нельзя есть за столом, я могу подобрать объедки». Девочка скользнула в маленькую комнату, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Фейт обошла помещение, с восхищением разглядывая полку за полкой. Птичьи яйца. Бабочки. Сушеные шкуры ящериц и крошечных крокодильчиков, растянутые на булавках. Похожие на бумагу остатки плотоядных растений с острыми зубами-шипами или тычинками-языками. Каждый образец был аккуратно подписан крошечными буквами. Чучело мангуста навеки застыло в объятиях черно-желтой змеи. Цвет и узор чешуек напомнил Фейт об отцовской змее.

Рассматривая экспонаты в самом большом шкафу, она почувствовала странное ощущение в животе. Чучело барсука-альбиноса стояло между куском янтаря с застывшей в нем мухой и жутковатым корнем, напоминающим человека. В огромной банке, погруженные в вечный сон, плавали сросшиеся близнецы-поросята. «Курьезы природы», – гласила табличка. «Вот что я такое, – подумала Фейт, и ее затошнило. – Маленький женский мозг, в который слишком много всего втиснуто. Может, в этом и моя проблема. Может, именно поэтому я не могу перестать выслеживать и подслушивать».

Едва Фейт украдкой вышла из комнаты в коридор, как появилась Миртл с нетерпеливо поджатыми губами.

– Что тебя задержало?

– Прости, мама, я заблудилась… – Фейт умолкла и удовлетворенно подметила, что раздражение матери сменилось усталым смирением.

– Нет времени бродить попусту и витать в облаках. – Миртл поправила жесткий воротничок Фейт. – Эти «леди» будут оценивать нашу семью, так что очень важно произвести правильное впечатление. Мы не должны выглядеть заискивающе. Если мы позволим им вести себя с нами покровительственно, к завтрашнему дню весь остров будет вести себя с нами так же.

Фейт вслед за Миртл вошла в гостиную с зелеными обоями, где сидело около полудюжины леди. Перед ними стоял серебряный чайный сервиз. В камине жарко пылал огонь. В сравнении с трофейным залом здесь было душно, воздух казался спертым. В плетеном кресле у камина сидела дама, которую Фейт раньше не видела. По-королевски высокий лоб, пышные светлые волосы, собранные в узел. Она зябко куталась в плед.

– Пожалуйста, прошу вас, входите, чтобы слуга мог закрыть дверь. Теплее всего у камина. Меня зовут Агата Ламбент. – У нее был глубокий приятный голос, но интонация каждого предложения трагически падала вниз, словно под собственной тяжестью.

Оставшиеся в трофейной комнате сейчас наверняка отпустили поводья беседы. Здесь, в гостиной, дамы тоже почувствовали свободу и стали более раскованными, заполнив не занятое мужчинами пространство. Хоть и незаметно для глаз, но они раскрылись, как цветы… или как складные ножи. Фейт почувствовала, как мать лихорадочно пытается оценить присутствующих. Каждая занимает свое место на невидимой иерархической лестнице. Легко понять, что герцоги значительно выше тебя, а горничные намного ниже. Но были тысячи других ступенек, некоторые едва отличались по высоте, и Миртл всегда стремилась определить место каждого с ювелирной точностью.

Голубые глаза Миртл порхали по комнате и ее обитательницам. Миссис Ламбент говорила на таком же чистом английском языке, как и сами Сандерли, но в приветствиях остальных леди слышался легкий акцент. Платья местных дам были хорошего качества, но фасоны безнадежно устарели. Большинство из них носили кринолины в форме колокола, которые были в моде несколько лет назад. Миртл же была одета в наимоднейший кринолин, плоский спереди.

С внутренним содроганием Фейт наблюдала, как Миртл уверенно плывет по комнате, делая книксены вежливо, но чуть свысока. Она поняла, что ее мать претендует на позицию пониже, чем у миссис Ламбент, но повыше, чем у остальных дам. Может быть, все эти дамы и являются важными персонами на Вейне, но все они провинциалки.

– Как мило было с вашей стороны пригласить нас! – сладкоголосо произнесла она, подойдя к миссис Ламбент. «И как любезно было с нашей стороны принять ваше приглашение», – продолжили ее манеры.

Фейт присела, пытаясь не ерзать. Тугой корсет делал ее намного взрослее, но сидеть ровно было трудно – лямки врезались в плечи. Миртл была моложе большинства присутствующих, но едва ли считалась с их мнением. Напротив, она все время возражала: «Но в Лондоне я всегда…» или «Что ж, припоминаю, как один лондонский джентльмен сказал мне…» Она выросла в Лондоне, где и прожила до свадьбы, и это была ее козырная карта. «Пожалуйста, прекрати, – мысленно взмолилась Фейт. – Ты правда хочешь, чтобы все нас возненавидели? Что, если нам предстоит провести на этом острове несколько лет?» И лишь черноволосая мисс Хантер казалась невозмутимой, наблюдая за Миртл с приятным предвкушением, будто пришла на забавную пьесу.

«Я здесь чужая, – с отчаянием подумала Фейт. – Я чужая в этой комнате с ее чаем, шляпками и сплетнями…» Фейт пыталась не прислушиваться к словам матери и к колючему шепоту вокруг. Вместо этого она принялась рассматривать комнату и заметила, что в ней полно религиозных предметов: молитвенников, сборников псалмов и памятных вещиц вроде фарфоровых черепов и черных поминальных венков. Наверно, болезнь миссис Ламбент заставила ее сосредоточить мысли на том свете. Что ж, ей явно не грозит попасть в ад за недостаток религиозной символики в доме.

– Фейт! – прошипела Миртл.

Фейт вздрогнула от неожиданности и обнаружила, что ее внимательно рассматривает миссис Ламбент. Девочка покраснела, догадавшись, что прослушала вопрос.

– Прошу простить Фейт, она еще не пришла в себя после вчерашнего путешествия. – Миртл бросила на Фейт взгляд, в котором едва ли была хоть капля прощения.

– Должно быть, то еще испытание, – согласилась мисс Хантер. – Особенно с учетом того, что вы не взяли с собой слуг. – Ее улыбка стала приторной.

– В доме, который мы арендовали, есть вся необходимая прислуга, – быстро ответила Миртл.

– О, мы вовсе не виним вас! – Мисс Хантер развела руками. – К чему перемешивать два комплекта слуг! Всем известно, как они любят посплетничать…

Чашка Фейт звякнула о блюдце. Слова мисс Хантер совпадали один в один с ее собственными подозрениями. Сандерли не взяли с собой слуг, чтобы избежать сплетен.

– Надеюсь, вы найдете все необходимое на Вейне, – любезно продолжила мисс Хантер. – Мы здесь не отрезаны от жизни, и рано или поздно сюда приходят все лондонские моды. Мы даже… получаем лондонские газеты. Обычно на день позже, да новости не молоко, не прокиснут. – Теперь ее тон стал колючим. – Больше всего я люблю «Информер». Вы читали его когда-нибудь, миссис Сандерли?

– Предпочитаю «Таймс», – с вызовом заявила Миртл, суетливо помешивая ложечкой чай.

Фейт наклонила голову пониже, опасаясь выдать свои чувства. Она начала было надеяться, что мрачные слухи об отце еще не достигли Вейна, но только глухой не уловил бы намек в словах мисс Хантер. Фейт взглянула на мать и увидела, что щеки той побледнели.

«Мама знает про обвинения в адрес отца. Она наверняка знала о них все это время. Значит, мы не опередили «Информер». Он следовал за нами на остров. Мисс Хантер, наверно, уже в курсе скандала… и вскоре узнают все остальные».

Глава 6. Желтые глаза

Пока экипаж Ламбентов вез семейство Сандерли обратно в Булл-Коув, Фейт пыталась собраться с мужеством. Надо поговорить с отцом. Надо передать ему слова мисс Хантер и сказать, что она, Фейт, на его стороне, что бы ни происходило. Сущая пытка видеть его таким одиноким.

Наконец они добрались домой, Жанна забрала их пальто и шляпы, а дядюшка Майлз зажег свечу и раскурил трубку, собираясь на свою традиционную прогулку. Преподобный бросил ему на пороге:

– Майлз, если ты собираешься погулять, держись поближе к дому. Сегодня я велел садовнику расставить капканы.

Дядюшка Майлз выпустил гигантский клуб дыма, закашлявшись.

– Эразмус, разумно ли это? Сейчас темно… и если люди не знают об опасности…

– Вряд ли ночных нарушителей, скитающихся по поместью, можно назвать разумными или не представляющими опасность, – резко ответил преподобный. – Теперь прошу прощения, мне нужно наведаться в башню. – И он шагнул в сад.

Через некоторое время преподобный вернулся с небольшой деревянной коробкой в руке. Когда он вошел, стряхивая землю с туфель, Фейт набралась отваги:

– Отец, можно…

– Дорогой, можно поговорить с тобой? – в ту же секунду произнесла Миртл, заглушив робкий голос Фейт. Тон ее был настороженным, как бывало всегда, когда она собиралась поговорить с мужем на деликатные темы. – Есть одно дело…

– Дело подождет, – отрезал преподобный, уставившись на свою коробочку. – Все подождет. Кое-что требует моего полного внимания, и немедленно. Я буду в библиотеке, меня не беспокоить ни при каких обстоятельствах. – С первого дня преподобный объявил библиотеку своим кабинетом, и теперь это место было неприкосновенно. Отец Фейт преуспел в искусстве придавать своим словам железную окончательность, а решениям – бесповоротность.

Дверь в библиотеку захлопнулась. Момент был упущен.

Ужин Фейт разделила с Говардом, затем помогла ему помолиться и стала укладывать спать, удивляясь про себя, когда она успела стать одновременно нянькой и гувернанткой. У Говарда слипались глаза, но он вцеплялся в нее при каждой попытке уйти. Фейт гладила его по голове, напевая колыбельную, но вдруг странный звук отвлек ее от размышлений. Это был резкий короткий вскрик, очень похожий на детский, и донесся он откуда-то снаружи. Входная дверь открылась и закрылась. Послышались тихие разговоры и встревоженные возгласы. Торопливо забегали чьи-то шаги.

Фейт выскользнула из спальни брата и поспешила вниз. В гостиной, не повышая голосов, спорили мать, дядя и миссис Веллет.

– Мадам, мы должны послать за доктором, – настаивала миссис Веллет.

– Я не могу распорядиться без разрешения мужа… – Миртл бросила нервный взгляд в направлении библиотеки.

– А разве он запрещал это? – спросил дядюшка Майлз. – Эразмус вообще в курсе, что у его порога – искалеченный ребенок?

– Он дал инструкции, строгие инструкции, чтобы его не беспокоили. – Тон Миртл был вполне красноречивым, и ее брат пошел на попятную. Даже разгоряченный портвейном, дядюшка Майлз боялся вызвать гнев преподобного. – Майлз, нет ли у тебя возможности…

– Миртл, имей я деньги на доктора, я бы сразу послал за ним, но сейчас у меня нет ни фунта.

– Миссис Веллет, – Миртл повернулась к экономке, – если мальчика перенесут в кухню, его ведь не будут там перевязывать?

– Нет, мадам. – Было видно, что миссис Веллет трудно дается ее привычная выдержка. – Хотя это необходимо сделать в первую очередь.

Все трое были слишком заняты разговором, чтобы заметить Фейт, проскользнувшую в сторону библиотеки. «Нужно сказать папе. Конечно, он хотел бы знать».

Фейт постучала. Ответом ей была тишина и слабый звук, как будто кто-то прочищал горло или что-то бормотал. Она повернула ручку и открыла дверь. Газовые лампы были прикручены и едва мерцали, но медная настольная лампа бросала на пол дрожащий круг света. За столом, откинувшись в кресле, сидел отец. Когда Фейт вошла, он чуть-чуть повернул голову в ее сторону и нахмурился.

Фейт открыла было рот, но слова застряли у нее в горле. Ее отец, всегда такой прямой, сейчас странно обмяк. Она никогда не видела его таким бледным и вялым. Кожу покалывало. В комнате чувствовался запах сырости, и она вспомнила, что этот же самый холодный, как мята, запах она ощутила в башне. Он пробежал маленькими ледяными пальцами по ее горлу, потрогал нервы, идущие к зубам, и сетчатку глаз. Воздух был словно напоен им.

– Папа?

Голос прозвучал странно, будто его сопровождали слабые вздохи. Фейт неуверенно двинулась вперед, и шаги ее тоже были странно глухими. Такое ощущение, что воздух колеблется и дышит сам по себе. В пальцах отца дрожало перо, чернила капали на бумагу. Неуклюжим, кривым почерком, так не похожим на почерк отца, были написаны несколько предложений. Зрачки его были крошечными и непроницаемо черными. В свете лампы было видно, что радужка его глаз, обычно серая, стала желто-зеленой. Присмотревшись, Фейт заметила, что точки и пятнышки на радужке плывут и двигаются, словно водоросли…

– Папа!

Желтые глаза посмотрели на нее, взгляд медленно сосредоточился. Потом челюсти преподобного сжались, лоб слегка нахмурился.

– Убирайся! – Это был шепот, но в нем звучала такая злоба, какой Фейт никогда еще не слышала в отцовском голосе. – Убирайся!

Фейт развернулась и выскочила из комнаты с колотящимся сердцем.

– Фейт! – Не успела Фейт закрыть за собой дверь, как в коридоре появилась Миртл. – О, твой отец закончил работу на сегодня? Слава богу, я должна поговорить с ним.

– Нет! – Фейт рефлекторно прижалась спиной к двери библиотеки.

Она не могла понять, что за сцену только что видела, но знала, что отец хотел бы сохранить ее в секрете. Фейт вспомнила истории о странных веществах, которые курят втайне и пары которых лишают мужчин воли, порабощая их. Что, если из-за всех этих забот и тревог отец начал принимать опиум? Она не должна его выдавать. Хватит с него скандалов и насмешек.

– Я… спросила его насчет мальчика в капкане, – нашлась Фейт.

– И что он сказал?

Фейт пришла в замешательство. Единственным разумным ответом было признаться, что он выгнал ее, ничего не сказав. К тому же это была правда.

– Он велел послать за доктором, – услышала она собственные слова.

На красивом лице Миртл явственно отразилось облегчение, и она поспешила к миссис Веллет отдать распоряжения. Фейт поразилась своей дерзости. Ее ложь неизбежно выплывет наружу. Мысли заметались, как мыши в поисках выхода, но она так и не придумала никакого предлога или оправдания своему поступку. Она не могла представить, как, глядя отцу в глаза, скажет, что отдавала ложные распоряжения от его имени.

«Папе придется понять, – сказала она самой себе. – Если бы я не сделала это, его бы раскрыли или обвинили в том, что он позволил мальчику истечь кровью. Я пытаюсь его защитить». В то же время мысль о том, что она отвоевала себе крошечное место в одном из секретов отца, наполнила ее тихой радостью.

Через пару минут Фейт увидела в окно, как дядюшка Майлз, слуга и миссис Веллет помогают какому-то невысокому человеку добраться до входа в дом. Когда они подошли ближе и на них упал свет из окна, она рассмотрела лицо мальчика лет четырнадцати. Он был очень бледен, со щеками, мокрыми от слез, и искаженным болью лицом. Тряпка, кое-как обмотанная вокруг его лодыжки, была мокрой от крови. Это зрелище наполнило Фейт невыносимым сочувствием.

Девочке не разрешили войти в кухню, но из соседней столовой она легко могла расслышать всхлипывания мальчика и перепуганные голоса.

– …Так не пойдет, держите ткань ровно!

– Миссис Веллет, она промокла насквозь! У меня уже все пальцы в крови!

Появился Прайт, слуга, принеся ворох тряпок, чтобы использовать их в качестве бинтов. Когда он открывал дверь кухни, Фейт заметила покалеченного мальчика, лежавшего на коврике перед камином, и Жанну, прижимавшую кусок тряпки к его лодыжке. Зажмурившись, мальчик тихо ругался сквозь стиснутые зубы.

– Я не потерплю таких выражений у себя на кухне, – послышался голос миссис Веллет, и дверь закрылась. – Что, если ты истечешь кровью прямо сейчас и тебя утащат в ад за твой злой язык?

Экипаж доктора Джеклерса приехал через час. Доктор поклонился миссис Сандерли и Фейт, но вместо привычной дружелюбной улыбки деловито спросил:

– Как мальчик? Серьезно, говорите? Что ж, надеюсь, это так. Мне только что пришлось оставить большую чашку сидра со специями, так что будет обидно, если я приехал зря. – Он попросил немного опия, чтобы утихомирить мальчику боль, и чашку горячего чая для себя – согреться. – Не люблю работать онемевшими от холода пальцами, а греться лучше всего изнутри.

После приезда доктора в доме стало потише. Час спустя он вышел из кухни с чистыми руками и вновь сложенным чемоданчиком.

– Как поживает бедный ребенок? – робко спросила Миртл.

– Что ж, к счастью, капкан не повредил кость, но сделал две дыры в икре. Я промыл раны от ржавчины и грязи карболовой кислотой. – Доктор заметил, что Миртл побледнела от его слов, и сменил тему: – Он как следует забинтован, так что я могу отвезти его домой, я знаю семью Пэррисов.

Секунду спустя Фейт поняла, почему фамилия Пэррис показалась ей знакомой. Мужчину, которого она встретила в лесу и от которого стремглав убежала, по словам миссис Веллет, звали Том Пэррис. Пострадавший мальчик был подходящего возраста, чтобы оказаться его сыном. Может быть, вся их семья промышляла ловлей моллюсков.

Когда доктору подали верхнюю одежду, он огляделся по сторонам и нахмурился с раздосадованным видом. Фейт догадалась почему: он ждал, что ее отец выйдет и поприветствует его.

– Огромное спасибо, что приехали к нам в такое время! – Миртл одарила его очаровательной улыбкой и протянула руку.

Досада доктора Джеклерса тут же улетучилась, как роса на солнце.

Намного позже, когда все домочадцы улеглись спать, Фейт тихонько встала с кровати и накинула халат. Она проскользнула вниз и сквозь замочную скважину заглянула в библиотеку. Было видно только книжную полку и кусочек пола, и то и другое все еще освещала лампа. Прижавшись ухом к скважине, она расслышала яростный скрип пера по бумаге, сопровождавшийся бормотанием и поскрипыванием кресла. Фейт с облегчением вздохнула. Она уже успела вообразить отца распростертым на полу в застывшей позе. Теперь этот образ растаял, и она представила его за столом – живого, в полном сознании, делающего заметки.

Она сжала ручку двери, но в нерешительности остановилась. Металл холодил кожу. Она вспомнила странные глаза отца, ожившую тишину в комнате и ненависть, с которой он велел ей убираться. Так и не отважившись войти, Фейт украдкой поднялась по лестнице и легла в остывшую постель. Когда она наконец уснула, ее мозг все не мог успокоиться. Ей снилось, будто она пробирается сквозь зимний сад, все деревья в котором покрыты изморозью. В центре сада она натыкается на огромную каменную голову отца, торчащую из земли, словно его закопали по шею. Его глаза были из желтого стекла, покрытого пятнами, а в глубине их плавали темные силуэты. Лицо покрылось мхом, но, когда она попыталась соскоблить его, мох отходил только вместе с камнем.

Глава 7. Ползучий холод

Мозг Фейт оставался настороже, даже когда она спала. Первые признаки жизни в доме нарушили ее сон, оставив лишь дрему. Она слышала, как в отдалении хлопает дверь, льется вода, громыхают дрова в поленнице. Набросив на ночную рубашку пальто, Фейт проскользнула на первый этаж и увидела, как Жанна несет в библиотеку чай.

– Все в порядке, Жанна, – сказала Фейт, пытаясь воспроизвести уверенные интонации матери, – я сама отнесу поднос.

Жанна с удивлением взглянула на Фейт, потом на дверь. Фейт видела, как в служанке пышным цветом расцветает любопытство.

– Да, мисс.

Как только Жанна ушла, Фейт с подносом в руках вошла в библиотеку. Здесь было темным-темно, но к прежнему холодному запаху добавилась какая-то кислая затхлость, словно от гнилых апельсинов. Фейт поставила поднос и торопливо распахнула окна и ставни, впуская свет и свежий воздух. Если это запах опиума, от него нужно срочно избавиться.

В лучах дневного света, просочившихся в библиотеку, Фейт увидела, что преподобный до сих пор сидит в кресле в той же одежде, что и вечером. Его тело склонилось на стол, и Фейт вздрогнула было от страха, но тотчас услышала его дыхание. Стол был завален открытыми книгами и исписанными листками бумаги. Коробка с письменными принадлежностями и дорожный сундук преподобного были открыты, их тщательно охранявшееся ранее содержимое разбросано по стульям и даже по полу. Свеча, стоявшая с краю стеллажа, давно догорела, оставив на полке повыше черное пятно, а на полке пониже – восковые сталактиты.

Фейт казалось кощунством видеть отца спящим. Даже сейчас его лицо сохраняло величавую суровость мраморной статуи. Он был неподатливым камнем, и его суждения глубоко врезались в твердь. Он был заповедной землей, где ступать нужно осторожно, а говорить шепотом.

– Папа?

Преподобный пошевелился, потом медленно поднял голову и сел прямо. К его глазам вернулся привычный серый оттенок, но они были подернуты словно туманом. Вскоре, однако, туман рассеялся, и его взгляд стал острым, как бритва.

– Что ты делаешь в этой комнате?

Фейт застыла. Секунду назад она твердо знала, что защищает его. Теперь эта мысль казалась ей детской и самонадеянной.

– Жанна несла вам утренний чай, и я подумала… я подумала, вы не захотите, чтобы она входила. Прошлым вечером вы… казались больным.

– Я отдал распоряжение, чтобы сюда никто не входил! – Отец моргнул и, нахмурившись, уставился сквозь Фейт, словно она была неисправным телескопом. Наконец его глаза окончательно приобрели свой каменно-серый цвет. – Я… не был болен. Ты ошиблась. – Он словно заглянул ей вовнутрь. – Ты кому-нибудь говорила, что я болен?

– Нет, – ответила Фейт, покачав головой.

– Кто-то еще входил сюда?

– Не думаю… – Фейт умолкла.

Взгляд ее отца за что-то зацепился, и, посмотрев в том же направлении, она увидела свежую вязанку хвороста у камина и полное ведро с углем. Фейт забыла, что большинство каминов растапливают в пять утра. Кто-то из слуг явно входил сюда, увидел спящего преподобного и снова ушел, оставив принадлежности для растопки камина.

Преподобный встревоженно окинул взглядом разбросанные бумаги.

– Когда ты в первый раз вошла, эти бумаги уже были разбросаны?

Фейт кивнула, и преподобный начал собирать их в кучу, складывая на письменный стол. На нескольких страницах были зарисовки, сделанные чернилами, и отец стал рассматривать их.

– Что это значит? – пробормотал он себе под нос. – Я заслуживаю ответ, я пожертвовал всем ради него! Разве можно что-то понять из этой чепухи?

Фейт поспешила к нему на помощь. Наброски были странными и непонятными. Существо, похожее на крысу, поставило передние лапы на что-то овальное. Зверь, напоминающий дракона, поднял голову. Получеловеческое лицо с покатым лбом смотрело враждебно и изумленно. Она больше ничего не успела рассмотреть – преподобный выхватил рисунки из ее рук.

– Не трогай! – резко сказал он.

– Я просто пытаюсь помочь! – Отчаяние Фейт взяло верх над благоразумием. – Я просто хотела помочь! Папа, пожалуйста, скажи мне, что случилось! Я обещаю, что никому не выдам тебя!

Несколько секунд отец изумленно смотрел на нее, потом нетерпеливо произнес:

– Все в порядке, Фейт. Подай мне чай и оставь меня поработать.

От нее снова отмахнулись, по-прежнему больно ранив. Почему-то у нее никак не вырабатывался иммунитет.

Фейт позавтракала в детской. Ей принесли слабый остывший чай и недоваренные яйца в мешочек. Не в своей тарелке от недосыпа, она поздно спохватилась, что Говард держит вилку и нож не так, как надо. Спустившись вниз, Фейт отважилась подойти к дверям столовой. Завтрак почти закончился – отец с матерью и дядей пили чай. Преподобный выказывал все признаки самообладания, уверенно переворачивая страницы газеты.

– А вот и ты, Фейт! – Заметив дочь, Миртл поманила ее к себе. – Сегодня ты поедешь со мной в город. Надо купить тебе новые детские перчатки, ведь свои ты потеряла… хотя я не понимаю, как можно быть такой рассеянной!

Фейт, покраснев, пробурчала извинение.

– Собирайся поскорее. – Миртл бросила на мужа обеспокоенный взгляд. – Дорогой… если ты сегодня на раскопках увидишь доктора Джеклерса, ты ведь все уладишь?

– Доктора Джеклерса? – Преподобный воззрился на жену с таким видом, словно она неразумный червяк под микроскопом. – Что улажу?

Сердце Фейт упало, и она пожалела о том, что не призналась отцу сегодня утром. Но уже слишком поздно, разоблачения не миновать. Ее ужасная дерзость вот-вот откроется.

– Гонорар за лечение этого мальчика, который вчера угодил в капкан… – Миртл осеклась.

– Что? – Преподобный встал, бросив грозный взгляд в сторону сада.

– Ты… велел, чтобы мы послали за доктором. – Миртл с сомнением нахмурилась, и ее глаза скользнули к дочери.

Фейт с трудом сглотнула, наткнувшись на взгляд отца. Выражение его лица было трудно разобрать. Там угадывались ненастье и предвестие бури. Она видела, как он безмолвно принимает решение, но не могла понять, какое именно. Потом он снова медленно сел на стул и разгладил смятую газету.

– Когда я посылал за доктором, – холодно продолжил Эразмус, – я предполагал, что расходы понесет семья мальчика. Не стоит позволять нарушителям обчищать наши карманы, но… поскольку я увижу доктора Джеклерса, я расплачусь с ним. Разумеется, я также поговорю с магистратом и позабочусь о том, чтобы закон был соблюден.

Фейт слушала его с облегчением, пребывая в то же время в шоке. Каким-то чудом буря пронеслась, никого не задев. Отец подтвердил ее слова. Теперь Фейт чувствовала, что они не просто разделяют тайну – они сообщники. Она не вполне понимала, как это случилось и когда.

– В какой капкан он угодил? – запоздало спросил преподобный.

– Среди деревьев, совсем рядом с башней, – ответил дядюшка Майлз. – Эразмус, я надеюсь, ты передвинешь этот капкан. Он прямо на краю крутого спуска, ведущего в лощину. Тот, кто наступит на него, может упасть и свернуть шею. И… это не совсем законно.

Преподобный кивнул с важным видом, но Фейт не была уверена, услышал ли он совет дядюшки Майлза. На самом деле она сомневалась, что он услышал хоть что-нибудь, прозвучавшее после слова «башня».

Один из джентльменов, с которыми они познакомились у Ламбентов, любезно предложил экипаж и кучера в распоряжение Миртл на это утро, «чтобы она могла посмотреть город». Когда прибывшее средство передвижения оказалось двухместной коляской, на лице Миртл отобразились удивление наполовину с возмущением, но они быстро сменились улыбкой. Миртл села рядом с кучером, а Фейт досталось заднее сиденье спиной к дороге, доступное всем ветрам. Пока коляска везла женскую половину семейства Сандерли вдоль низкой прибрежной линии в город, Фейт, наблюдая за разворачивавшейся под ногами дорогой, все пыталась понять отцовское поведение. Дул сильный ветер, превращая небо в лоскутное одеяло из серых облаков и голубых клочков, и Фейт пришлось придерживать шляпку. Капли воды падали на щеки девочки и блестели на ресницах.

Маленький портовый город при свете солнца являл собой более приятное зрелище, чем в день приезда Сандерли. Дома были выкрашены в белый, ярко-синий и охряно-желтые цвета. Солнечные лучи блестели на вывесках трактиров и на колоколе, установленном на крошечной центральной площади неправильной формы. В воздухе был разлит запах моря. Миртл попросила кучера подождать на площади и изящно спустилась на землю в сопровождении Фейт. Сегодня накидка, платье и шляпка Миртл были голубыми, эффектно оттеняя цвет ее глаз.

Над витриной одного из самых симпатичных зданий висела вывеска с изображениями изящных шляпок и перчаток. Внутри было тесновато, но очень опрятно. Штук пять модных шляпок были водружены на подставки из ивовых прутьев. На мраморном прилавке гордо возлежали самые разные перчатки: и длинные с пуговками на запястье, и короткие, очень практичные – для дневного ношения. Продавщица, невысокая женщина с выдающимся носом, была преисполнена важности. Она наблюдала, как Миртл перебирает детские перчатки, потом ушла в заднюю часть магазина в поисках пары для Фейт. Вернувшись, она стала еще более высокомерной.

– Приношу свои извинения, мадам, но в настоящее время у нас нет в наличии перчаток подходящего размера для вашей дочери.

– Как это? – Брови Миртл поднялись. – Что за нелепость? Моя дочь даже не примерила ни одной пары!

– Мадам, приношу извинения, – учтиво ответила продавщица, – но я ничем не могу вам помочь.

Когда Сандерли вышли на улицу, до Фейт донеслись оживленные перешептывания из магазина.

– Как странно. – Миртл не могла поверить своим ушам. – Удивительно… О, Фейт, смотри, это же те две леди, с которыми мы вчера познакомились!

И правда, по другой стороне улицы решительно шла черноволосая мисс Хантер в обществе шатенки постарше. Миртл направила в их сторону одну из лучших улыбок и присела в книксене. Взгляд мисс Хантер упал на них, а потом соскользнул, как вода с гуся. Она как ни в чем не бывало повернулась к своей спутнице, что-то обсуждая, и леди продолжили путь, не выказав ни малейшего признака, что узнали Миртл и Фейт.

– Они нас не заметили, – произнесла Миртл дрогнувшим голосом, взгляд у нее был как у испуганного ребенка.

Фейт показалось, что у нее в животе заворочался камень. Беспокойства больше не было, оно сменилось гнетущим ощущением неизбежного. К ним отнеслись пренебрежительно. Пренебрежение – это для тех, кто не достоин внимания. Вчера их приняли в общество Вейна. Но что-то изменилось, ибо сегодня мисс Хантер считала себя вправе игнорировать их.

– Мама… поедем домой? – Фейт посматривала на прохожих, то и дело замечая брошенные украдкой взгляды, и среди них не было ни одного дружелюбного.

– Нет! – Миртл закуталась в накидку. – После этого кошмарного путешествия вдоль берега я намерена увидеть все лучшее, что может предложить этот городишко.

Лавки модисток неожиданно закрывались при их приближении. Продавщица в кондитерской говорила только по-французски и не понимала Миртл, что не мешало ей прекрасно изъясняться с остальными. В маленькой аптеке было так много клиентов, что Сандерли так и не дождались, пока их обслужат.

– Пожалуйста, поедем домой, – тихо взмолилась Фейт, интуитивно чувствуя непрекращающийся град насмешливых взглядов.

– Фейт, ну что ты вечно ноешь? – прошипела Миртл с раскрасневшимся лицом.

В этот момент Фейт почти ненавидела свою мать, и дело было вовсе не в отказе Миртл прекратить пытку унижением – дело было в вопиющей несправедливости ее упрека. Фейт никогда не позволяла себе жаловаться или что-то требовать. С горечью она осознала, что ей каждый день приходится молча переносить обиды. Обвинение в том, что она ноет, было настолько несправедливым, что у нее закружилась голова.

По мере того как они продолжали путь, глаза Миртл стали проясняться.

– Мы отправимся в церковь, – объявила она. – Я говорила мистеру Клэю, что мы, возможно, зайдем, чтобы арендовать скамью.

Коляска отвезла их на вершину холма, и они спешились около маленькой церквушки, но в ней никого не было, так что Миртл направилась к жилищу священника – невысокому сгорбившемуся строению, грозившему обрушиться под тяжестью кустов жимолости. В самом большом окне была выставлена на всеобщее обозрение коллекция фотографий, частично раскрашенных. Из-за этого дом подозрительно напоминал магазин. Фейт предположила, что Клэй немного подрабатывает с помощью своего «хобби».

Когда они подошли ближе, Клэй открыл дверь и чрезвычайно удивился их приходу.

– Я… миссис Сандерли… мисс Сандерли… – Он оглянулся, как будто в поисках подкрепления. – Желаете… пожалуйста, входите. – Фейт не могла не заметить, что Клэй был растерян. – И… это мой сын Пол.

Мальчик лет четырнадцати вышел вперед и учтиво забрал у них накидки и шляпки. Именно его Фейт видела рядом с Клэем на раскопках. У смуглого и худого, как и его отец, Пола был подвижный рот, и Фейт подумала, что он легко может сложиться в гневную или сердитую гримасу при других обстоятельствах.

– Прошу, садитесь, – сказал Клэй. – Чем могу быть полезен вам, леди?

– Что ж, я зашла, чтобы договориться об аренде скамьи для моей семьи, – начала Миртл, – но… откровенно говоря, мистер Клэй, еще я надеялась увидеть хотя бы одно дружелюбное лицо. – Она сказала это с надломом, большие голубые глаза ее при этом трогательно засияли. – Сегодня утром с нами плохо обошлись в городе, и я… может быть, это покажется вам глупостью, но я не знаю почему. Пожалуйста, будьте честны со мной, мистер Клэй. Я сделала что-то ужасное и всех обидела?

Фейт вонзила ногти в ладони. На улице Миртл командовала ею, как типичный солдафон, а теперь, в обществе джентльмена, внезапно превратилась в дрожащего олененка.

– О, миссис Сандерли, вам наверняка показалось! – Клэй растаял. Мужчины всегда таяли от такого обращения.

– Все дело в том жутком происшествии с бедным мальчиком, который пострадал на нашей территории? – спросила Миртл.

– Это… сыграло не в вашу пользу, миссис Сандерли. Но мой сын Пол говорит, что бедняга чувствует себя лучше, чем ожидалось.

– Скорее всего, ногу ему не отрежут, – бесцеремонно вмешался Пол, серьезно посмотрев на дам широко расставленными карими глазами. Он был ровесником пострадавшего мальчика, и Фейт подумала, что они, возможно, друзья.

– Но главная причина… – Клэй резко замолчал и неуверенно взглянул на Фейт.

Миртл поняла его замешательство и тотчас обратилась к Фейт:

– Фейт, не хочешь взглянуть на фотографии мистера Клэя?

– И правда! – Клэй ухватился за эту идею. – Пол тебе все покажет.

Фейт позволила Полу, по-прежнему хранившему каменное выражение лица, проводить ее в дальний конец помещения. На полках и камине было расставлено множество фотографий людей в застывших позах, большинство размером не больше ладони.

– Вот это непростая фотография. – Пол указал на снимок, где двое мужчин смотрели друг на друга. Один сидел и играл на виолончели, а второй в костюме дирижера стоял, взмахнув палочкой. Приглядевшись, Фейт поняла, что музыканты похожи как две капли воды. – Одного и того же мужчину сфотографировали два раза. Ты ни за что не найдешь место склейки.

Фейт обратила внимание на другую фотографию. На переднем плане сидел малыш максимум двух лет от роду, а за его спиной нависала фигура человека, закутанного в черную ткань, почти неразличимую на темном фоне.

– Иногда маленькие дети капризничают или плачут во время съемки, и это портит фотографию. – Пол указал на темную фигуру. – Но когда рядом мы сажаем мать, даже спрятанную под тканью, они перестают бояться.

Бросив взгляд в противоположную часть комнаты, Фейт увидела, как Клэй протянул Миртл газету и указал на какой-то заголовок. Миртл начала читать. Газета в ее руках задрожала. «Информер». На самом деле Фейт и так уже догадалась, почему от них все отшатнулись. Скандал вокруг ее отца добрался до Вейна и перестал быть для кого-либо секретом.

– Может быть, тебя заинтересует вот это.

Пол прервал ее размышления, кивнув в сторону деревянной коробочки с двумя окулярами. Фейт сразу же опознала стереоскоп – хитрый прибор, который показывал каждому глазу немного другую картинку, поэтому она казалась трехмерной. Девочка задумчиво поднесла его к лицу и всмотрелась. Когда ее взгляд сфокусировался, она ужаснулась. Фотография запечатлела сцену убийства в переулке: преступник занес клинок над телом окровавленной женщины. От солнечного сплетения до низа живота тянулась длинная рана.

Дрожащей рукой Фейт медленно опустила стереоскоп. До нынешнего дня все, что она видела, – это экзотические пейзажи и причудливые картинки с феями, что посылают детям сладкие сны. Такое жуткое изображение не следовало показывать леди.

Пол встретил ее взгляд холодно и невозмутимо. Он и правда сердился, сейчас Фейт была в этом уверена, – сердился на семейство Сандерли из-за того, что его друг пострадал. Вот почему он решил отыграться на самой легкой мишени – скучной, аккуратной, стеснительной дочери преподобного. Это было жестоко, опрометчиво и глупо, и он знал, что ему попадет. Его глаза бросали ей вызов, подталкивая нажаловаться.

Внезапно Фейт тоже разозлилась. Ее стали бесить Вейн, этот нелепый капкан, мать, унижения и перешептывания, секреты и ложь. А больше всего ее бесило, что, если она вскрикнет, убежит или еще каким-то образом доставит Полу неприятности, это будет значить, что он победил. Она подтвердит, что он был прав – что она действительно скучная, аккуратная, стеснительная дочь Сандерли, и не более того. Поэтому она не стала делать ничего из перечисленного, а вместо этого улыбнулась.

– Однажды я помогала отцу с чучелом игуаны, – тихо произнесла она. – Нам пришлось сделать такой же разрез, чтобы извлечь внутренности.

Секунды убегали, каждая длиной в вечность. Правила трещали по швам. Трудно было понять, потрясли ли Пола ее слова, но он какое-то время молчал.

– Я привык иметь дело с чем-то покрупнее ящерицы, – наконец отреагировал Пол, затем подошел к другой полке.

Фейт последовала за ним. Самое первое изображение на полке привлекло ее внимание. В рамке было два снимка, оба показывали одну и ту же хорошенькую девушку с аккуратной прической. На одной фотографии, подписанной «Крепко спи», ее глаза были закрыты. На второй, с надписью «Проснись», она широко распахнула глаза.

– Мой отец дорисовывает глаза, – сказал Пол, – если семья хочет, чтобы они выглядели естественно.

Фейт потребовалась секунда-другая, чтобы понять, что изображено на снимках. Девушка была покойницей, и ее сфотографировали на память. Любящие родственники уложили тело так, чтобы казалось, будто она отдыхает. Остальные фотокарточки на этой полке были в том же духе, поняла Фейт, ведь теперь она знала, на что смотреть. Многие снимки были семейными, причем один член семьи всегда был наклонен вперед чуть сильнее, чем остальные, или его подпирали подушками, спинками кресел, иногда поддерживали руками. Когда умирали братья Фейт, их не снимали на память. От них остались другие памятные вещи: бережно хранимые детские бутылочки, пряди волос.

– Я помогаю сажать их в нужное положение, – добавил Пол. – Только нужно успеть сделать снимок, пока тело не окоченело. – Его лицо приобрело прежнее выражение подчеркнутой вежливости. «Твоя очередь», – говорили его глаза.

– Как ты посадил этого? – Фейт ткнула в маленькую фотографию мальчика, который сидел в детской комнате с игрушечным солдатиком в руке, один и без поддержки.

– Эта фотография сделана по-другому. – Пол поколебался. – Отец сфотографировал этого мальчика… потом вырезал голову, очень аккуратно, и приклеил на мой старый снимок. Он всегда много меня фотографировал, так что ему легко делать портреты покойников из моих снимков, если клиенты захотят.

– У тебя есть оригинальные фотографии? – поинтересовалась Фейт.

– Нет, конечно. – Пол пожал плечами. – Зачем тратить драгоценную бумагу попусту?

– И как ты себя чувствуешь, – прошептала Фейт, – когда вспоминаешь собственное прошлое и каждый раз вместо себя видишь мертвеца? Будь я на твоем месте, я бы подумала, что исчезаю. Я бы спросила себя, хочет ли мой отец вообще меня помнить? Тебе когда-нибудь снились кошмары, в которых ты, проснувшись, обнаруживал, что от тебя ничего не осталось – только какой-то мертвец с чужим лицом?

От Фейт не укрылось, что Пол вздрогнул. Она задела его за живое и испытала при этой мысли ликование.

Глава 8. Запятнанная репутация

Миртл и Фейт возвращались в Булл-Коув в молчании. Высаживаясь из коляски, они заметили одинокую фигуру, скрывавшуюся от ветра за углом дома. Это был дядюшка Майлз. Он хмурился и прикрывал трубку ладонью. Увидев их, он замахал рукой, пытаясь привлечь их внимание, потом настойчиво поманил к себе.

– Майлз! – воскликнула Миртл, подходя к нему. – Я думала, ты на раскопках! Неужели мой муж уехал без тебя?

– О нет, мы уже были там, на наше горе. – Дядюшка Майлз говорил приглушенным голосом. – Я подумал, лучше мне поймать тебя до того, как ты войдешь. Был ужасный скандал, так что ходить по дому лучше на цыпочках. – Он многозначительно поднял брови. – Кое-кто вернулся с раскопок в дурном настроении, и да поможет нам Господь, если мы будем думать слишком громко.

Плечи и спина Фейт напряглись. Когда ее отец бывал не в духе, им следовало вести себя особенно осторожно. Он не был жестоким человеком, но если принимал решение в состоянии слепой ярости, впоследствии его не менял. Миртл сделала шаг вперед и взяла брата за руку.

– Давай прогуляемся, – тихо сказала она.

Фейт последовала за матерью и дядей на лужайку, держась достаточно близко, чтобы слышать их разговор, и достаточно далеко, чтобы они об этом не догадались. Они шли прочь от дома.

– Миртл, девочка моя, – наконец произнес дядюшка Майлз, – уверен, большинство людей считают меня терпеливым человеком. Но сегодняшний день поистине стал испытанием для моего терпения. Наш дражайший Эразмус довел меня до ручки.

– Что случилось на раскопках? Почему вы вернулись так рано? – постным голосом спросила Миртл, словно она уже знала ответ.

– Утром за нами не приехала карета. Нам пришлось заплатить какому-то парню, чтобы он отвез нас. А когда мы добрались, нас не пустили внутрь! После всех этих писем и заявлений, что им так нужен великий преподобный Эразмус Сандерли, они не пустили нас на свои драгоценные раскопки! И что хуже всего, дорогу нам преградили наемные работники и их предводитель Крок! Ламбент даже не соизволил выйти к нам!

– Может быть, это недоразумение? – спросила Миртл без капли надежды.

– Я предположил, но преподобный не согласился со мной. На раскопках ему дали какое-то письмо, и когда он его прочитал, он словно сбесился – настоял на том, чтобы отправиться в «Пейнтс», стучал в двери так, что чуть не выбил их, и передал такое грубое послание, что я не удивлюсь, если Ламбент подаст на него в суд за оскорбление. Миртл, ты знаешь, я всегда хочу как лучше, но каждый раз, когда я пытаюсь утихомирить стихию, твой муж вскипает еще сильнее.

Молча следуя за ними, Фейт пылала от ярости из-за того, как обошлись с ее отцом. Вчера почетный гость, с которым носятся, добиваясь внимания, а сегодня сомнительный ремесленник, которого грубо отстраняют от дела.

– До них дошли экземпляры «Информера», – пробормотала Миртл.

– Это все объясняет. – Дядюшка Майлз вздохнул. – Тем не менее осудить коллегу, не выслушав его… – Он покачал головой. – Лучше расскажи Эразмусу об «Информере», потому что он уверен, что все дело в сплетнях слуг. Сколько человек в курсе?

– Все. – Голос Миртл задрожал. – Сегодня утром нас игнорировали повсюду в городе.

– В Кенте было бы в сто раз хуже, – настойчиво и будто защищаясь сказал дядюшка Майлз. – Но твой муж иначе смотрит на положение вещей. Я сделал все, дабы помочь твоему семейству избежать несчастий, Миртл, но, если послушать Эразмуса, можно подумать, будто я умышленно заманил вас на этот остров.

– Он не имел это в виду, – из вежливости произнесла Миртл.

– Эразмус никогда не говорит то, чего не имеет в виду, – возразил дядюшка Майлз. В его голосе звучала искренняя досада. В отличие от сестры ему не были свойственны вспышки гнева. Обычно добродушие служило ему своеобразным буфером, и обида просто отскакивала от него. Но когда шипы проникали внутрь, они оставались там навечно.

– Нужно покинуть Вейн, Майлз. – Миртл поправила белый шарф, прикрывая горло. – Поехать дальше, на континент, если необходимо. Мне нужно, чтобы ты помог мне убедить его.

– Прости, Миртл, но мне сейчас нужно только одно – услышать от твоего мужа извинения, – сухо ответил брат, – и я готов поставить десять гиней, что у него нет такого намерения. А пока… – Дядюшка Майлз вздохнул и поднял плечи, потом снова опустил, будто снимая с себя ответственность.

Даже без предупреждения дядюшки Майлза Фейт, едва войдя в дом, поняла бы, что разразилась буря. Тихие люди чувствуют погоду лучше, чем шумные: перемену ветра в разговоре и холод невысказанных упреков.

Принять их шляпки и накидки вышла миссис Веллет, а не Жанна.

– Миссис Сандерли, могу ли я поговорить с вами? – Голос экономки был негромким, но настойчивым. – Прошу прощения, но это важно.

– Ох! – Миртл вздохнула и поправила волосы. – Хорошо, но сначала подайте чай в гостиную. Не могу говорить ни о чем важном, пока не приду в себя.

Хотя это потребовало от миссис Веллет усилия, но она молчала, пока Фейт и Миртл не устроились в гостиной за чаем. Наконец Миртл кивнула ей.

– Мадам, Жанна Биссет – неплохая девушка, честная и трудолюбивая. Может быть, временами она болтает глупости и бывает упряма, как и все ее ровесницы, но она служит в этом доме с тринадцати лет, и ни у кого никогда не возникало сомнений в ее честности. Мадам, она признает, что это ее газета, но это ведь не преступление…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Моцион – ходьба, прогулка для укрепления здоровья или для отдыха.

Вернуться

2

Колоратка, или римский воротник, – жесткий белый воротничок, элемент облачения западных священнослужителей.

Вернуться

3

Нефилимы, или исполины (павшие), – персонажи громадного роста, упоминаемые в Библии. По одной из версий, это существа, родившиеся от союзов ангелов со смертными женщинами.

Вернуться

4

Поссет – традиционный британский горячий напиток из молока, для свертывания которого используется эль; часто с пряностями и сахаром.

Вернуться

5

Большой черный бык – одно из наскальных изображений (5 метров длиной), обнаруженных в пещере Ласко во Франции. Возраст рисунков – больше 17 тысяч лет.

Вернуться

6

Краниометрия – измерение черепов с научной целью.

Вернуться

7

«Происхождение видов» – труд английского естествоиспытателя Чарлза Дарвина, являющийся одним из наиболее знаменитых трудов в истории науки и основополагающим в сфере эволюционного учения.

Вернуться