Озеро
Филологический роман
Владимир Попов

Александр Сизухин Фотограф

Андрей Васильев Компьютерная вёрстка

Юлия Архирий Дизайн книги

© Владимир Попов, 2023

© Александр Сизухин, фотографии, 2023

ISBN 978-5-4493-2179-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

ДОМ С БАШЕНКОЙ

Иван Егорович Тихомиров.

Так зовут человека, к которому я приехал по литературным делам.

В газете «Малаховский вестник» я опубликовал очерк «Воспоминание о сосновых лесах», где я пытался приоткрыть тайну «Малаховских рассказов» Ивана Алексеевича Бунина.

И вот теперь я иду по Республиканской улице и ищу прибежище старого литератора.

Я открыл калитку, и на ней зазвенел колокольчик.

Пока я шёл по дорожке до крыльца, вышел, опираясь на палку, высокий старик: серый свитер, коричневая меховая безрукавка, синие стёганые брюки, чёрные валенки…

Приветливое лицо. Цепкий взгляд. Голос громкий, с лёгким грассированием.

– Здравствуйте, здравствуйте, Владимир Николаевич! А я уж вас заждался…

– Рад вас видеть, Иван Егорович!

….А я знаю, откуда этот колокольчик: это когда сосед, господин Сван, открывает калитку в сад, то он звенит два раза.

– Совершенно справедливо! Это его приладила Елизавета Владиславовна: она большая поклонница Пруста.

Дом был старый.
В стиле «дачного» модерна
начала ХХ века.
Высокое крыльцо. Летняя терраса.
И эта ломаная крыша.
И фронтонный кокошник.
И глухая острая башенка
с длинным шпилем…
Дом-кораблик, затерянный во времени.

АНГЕЛ ВЕЧЕРНЕГО ПОКОЯ

Мы прошли через прихожую-кухоньку.

– Раздевайтесь! —

И переступили порог большой комнаты, вернее не комнаты, а библиотеки: полки, стеллажи, шкафы и единственный стул – всё было завалено книгами.

Он поймал мой взгляд…

– Всю жизнь еду на книгах и книгами погоняю!

Он подошёл к столу и указал на три толстых папки:

– Вам это будет интересно: я написал «Побег из Малаховки», но потом никак не мог оторваться от этой темы и стал собирать материал для большого романа. Ну, а сейчас – не то, чтобы остыл – просто время ушло, и никогда я уже за роман не возьмусь. Мне уже за восемьдесят, да и здоровье… Через неделю ложусь на обследование… Я хотел бы вас попросить посмотреть эти бумаги и то, что вам нужно для работы над бунинской темой, отобрать для себя. Быть вашим помощником уже согласилась Елизавета Владиславовна… Да и она будет при деле, а то без меня она тут останется одна…

– А Елизавета Владиславовна, кто она?

– Она живёт через два дома отсюда. Её родители – мои старые друзья – ещё с молодости уехали за границу, а её бросили здесь одну. А вы её скоро увидите: она пошла за молоком в магазин. Я варю картошку, хочу сделать пюре, а молока не оказалось… Вы любите картошку?

– Люблю, – сказал я и начал доставать из сумки круг колбасы, шпроты и баночку с клюквой.

– Как славно: зимой чай с клюквой! – воскликнул Иван Егорович.

Я достал ещё керамическую фигурку: высокий и худой ангел с опущенными крыльями стоит, опустив голову вниз. Одно крыло чуть-чуть приподнято…

– Ангел вечернего покоя, – сказал я.

– Ах, как замечательно вы выразились!

– Это не я, это Бунин.

– И где вы это откопали?

– Вы не поверите – в черновых набросках.

И мы нашли 84-й том «Литературного наследия». Иван Бунин. И на странице 228 прочитали:

– Так это же набросок знаменитого стихотворения «Петух на церковном кресте»!

– Совершенно верно, но из оригинала «ангел» выпал, а мне его стало так жалко… А тут, в Люберцах, на рынке, я увидел этих ангелочков и купил парочку, – и для вас.

– Вот это подарок! Я обязательно возьму его с собой в больницу…

«Петух на этой церкви древней
В закрытых облаках плывёт
В чудесное и неземное.
И к ангелу вечернего покоя
Могильный колокол зовёт».
19.08.1922

Часть 2

ВЕТА

Я курил на крыльце.

Два раза звякнул колокольчик у калитки.

По дорожке шла высокая молодая женщина в серой меховой шубке.

– Что вы стоите? Берите сумки и открывайте дверь, – приказала она.

– Вот и моя спасительница пришла! – воскликнул Иван Егорович.

Не обращая на нас внимания, женщина разделась, сняла сапоги и надела серенькие валенки.

– А вот теперь будем знакомиться, – она протянула холодную руку. – Вета. Для чужих Лиза, для своих Вета. А вы, вероятно, свой?

– Свой, свой, – засмеялся Иван Егорович.

– Ну тогда будем делать картофельное пюре и обедать… Где-то у нас тут было молоко…

С её появлением изменилась атмосфера в доме – как будто стало больше света. Её ладная стройная фигура двигалась в пространстве бесшумно, легко и свободно… Тёмные волосы падали на белый ворот свитера и на плечи, высвечивая её как будто итальянское лицо с огромными глазами и капризным ртом.

Вета вбухала в кастрюлю полпачки сливочного масла.

– Чем больше масла, тем вкуснее, – заявила она и, как факел, подняла над головой деревянную толкушку.

– Ну всё, мои бамбины, я полетела! У меня ещё сегодня занятия по гимнастике. Ведите себя «тихомирно»! – и ушла…

Мы сели обедать. Долго пили чай…

Иван Егорович грустно заговорил:

– Мужчины рядом с ней не приживаются: разве можно ужиться рядом с такой красотой? Один спился, другой повесился, третий сбежал в Израиль, четвёртый студентик – она его превратила в раба: заявляет ему, что он в её присутствии должен стоять на коленях…

– И что, стоит? – спросил я.

– Ещё как стоит! – засмеялся Иван Егорович.

Через неделю мы сидели с Ветой у неё дома и перебирали бумаги из «бунинских папок».

Иван Егорович лежал в больнице. Мы через день ездили к нему с полным отчётом. Ангел вечернего покоя стоял на тумбочке и охранял его.

Часть 3

НА ДРУГОМ БЕРЕГУ МЕЗЕНИ

В устье реки Мезени, на правом берегу, стоит старое село Мезень, а на левом берегу рабочий посёлок Каменка с деревянными тротуарами, с деревянной главной площадью, на которой расположился клуб, пожарка, милиция, административное здание, а чуть в стороне мост и эстакада огромного, всё время ревущего и стучащего лесозавода.

В 1967 году я всё лето здесь работал – в бригаде из семи человек, которая сдавала лес Лешуконского леспромхоза на завод.

В клубе была библиотека, и я прочитал все девять томов «коричневого» издания Бунина с предисловием Твардовского.

Конечно, я работал на элеваторе и в заводе, ходил на танцы и просачивался в «Интерклуб», чтобы выпить чешского пива, поглядывал на девчонок, воровал картошку с чужих огородов, ходил за грибами, проваливался в болото и пил водку.

Но главное – в это лето был Бунин!

Удивительный по красоте, силе и чувственности русский язык.

Мы стоим с одноруким бригадиром Алексеем Максимовичем на высоком берегу Мезени, возле кривой и изуродованной, почти мёртвой, старой сосны, и молча курим.

Там, внизу, на пристани-дебаркадере, весёлая босая девчонка, в короткой чёрной юбочке и тельняшке, с засученными рукавами, моет шваброй палубу и поёт песню. Слов не слышно, но по движениям её тела – как она переступает ногами, как резко откидывает волосы на плечи, как перебегает, танцуя, к ведру и обратно – понятно, что песня радостная и счастливая.

Пора прилива. В светлой глубине Мезенской Губы стоят на рейде морские суда-лихтера. Из Норвегии, Швеции, Дании, Германии. Длинные и плоскопалубные, с П-образными высокими кранами, которые напоминают вереи ворот…

Ворота украли, а вереи остались!

На том, на правом берегу, видны тёмные пузатые дома старинного села. Вот оторвался от земли и ушёл в небо маленький самолётик на двадцать душ, которые через полчаса в Архангельске, на Кегострове, опять ступят на землю со своими сумками, мешками, корзинами и перепуганными детьми.

Когда переезжаешь на лодке на другой берег – из Каменки в Мезень – то как будто попадаешь в девятнадцатый век: совсем другие жилища, другие лица, другой язык.

Речь мелодичная и протяжная, словно музыкальная строка.

Ещё живы старые слова, занесённые Петром Первым: цинка, аньшпуг, балана, андели (ангелы), кептен…

А то вдруг какой-нибудь старичок-баюнок возьмёт да шарахнет исковерканною латынью: «Де мортуи низиль ни бебене», – и стоит, на тебя смотрит лукавым глазом и усмехается в бороду.

Что это я всё рассказываю и рассказываю? Тут надо показывать да примеры приводить…

Борис Шергин пишет: «Слушайте, какое диво расскажу. В замороз к полночи начнёт в синем бархате небесном пояском серебряным продёргивать с запада до востока, а с севера заподымается как бы утренняя заря. И вокруг всё погаснет. Опять из-за моря протянутся пальцы долги без меры и заходят по небу. Да заря займётся ужасная, как бы пожарная. И опять всё потухнет, и звёзды видать… Сиянье же обновится. Временем встанет, как стена, по сторонам столбы, и столбы начнут падать, а стена поклонится. А то будто голубая река протечёт, постоит, да и свернётся, как свиток».

Было тихо. Вода на прибрежной свае подошла до белой отметки. Прилив кончился.

– Вода задумалась, – тихо сказал Алексей Максимович.

Он сунул под мышку спичечный коробок и прижал его культёю.

Зажёг спичку и медленно затянулся. Низкое солнце играло на ближней воде.

Но уже дома на том берегу потемнели и стали чёткими, словно на карандашном рисунке.

Солнце ушло за деревья: куда-то в сторону Лешуконского, в сторону Архангельска, за Скандинавию, в море…

– Эх, Володя! Вот мы и прожили ещё один день нашей жизни…

И весь этот дивный мир начал гаснуть в медленных сумерках летнего вечера.

Часть 4

СЕРЫЕ СТЕНЫ

Больница – она и есть больница!

В самом слове заложено «боль» и страдание…

Серые стены, белые халаты, серьёзные разговоры.

Сосредоточенные лица и настороженные взгляды. Никто не смеётся, только иногда, случайно и неожиданно, прозвучит одинокий смешок… и погаснет, отражаясь от холодных стен.

Серо, скучно, грустно… Ни одного яркого пятна! Для одних – это «предбанник» смерти, для других – временная отсрочка…

Иван Егорович держался молодцом! Он даже улыбался, но улыбка была какая-то грустная.

Чтобы поднять настроение, я стал подробно рассказывать о том, как я в первый раз ехал в Малаховку, к Ивану Егоровичу: и про птицу, и про старушку, и про Мухину, и «маньяка».

Мы все весело смеялись, и Иван Егорович расхохотался «по-настоящему».

Он даже проводил нас до ворот, помахал вслед рукой и крикнул:

– Мухина, застегни пуговицы!

РАЗГОВОР С ПТИЦЕЙ

В морозный солнечный день, в середине февраля я вышел из дома и направился через заснеженный парк в сторону платформы Томилино…

В человеке живёт чувство дороги. Люди говорят, что в пути человек не стареет. Когда у меня хорошее настроение, то я в дороге «снимаю документальное кино», то есть записываю и запоминаю всё происходящее: в одну-две строки, а то и в одно слово.

Круглая старушка.

Мухина, застегни пуговицы!

Маньяк.

Утром я вышел на крыльцо. Стоял и курил.

На яблоневую ветку над садовым столиком прилетела птица и сказала: «Пинь-линь!».

– Подожди, – сказал я.

– Я всё понял, – и пошёл в дом.

Взял горсть семечек и рассыпал по столику.

Птица слетала с ветки, брала зёрнышко и улетала.

Прилетели ещё три синички: слетали с ветки, брали по семечку и опять улетали.

Птицы трудились, совершая путь туда и обратно.

Чтобы совершить доброе дело, нужно совершить действие и пройти путь…

КРУГЛАЯ СТАРУШКА

Парк был завален сверкающим снегом и длинными лиловыми тенями от спящих деревьев.

По глубокой и узкой тропинке я пересёк парк и вышел на уличную дорогу.

Шёл ходко и обогнал одинокую старушку.

Топ-топ, шарк-шарк, – шмыгала она чёрными валенками, и её круглая фигура в пёстрой шубёнке мерно покачивалась.

Я её обогнал и мельком взглянул в лицо.

До бровей закрытое серым платком, с молодым румянцем на щеках, с горькими морщинками возле губ, она чем-то была похожа на мою бабушку Евдокию Герасимовну.

Старушка даже не заметила меня: она о чём-то задумалась, о чём-то горевала и стала говорить вслух о том, что было у неё на душе.

– Нюрка жадная, не отдаёт мне синенькую чашечку, – произнесла она мне в спину.

Ох, уж эта Нюрка! Зачем ты обидела старого человека?

Верни старушке синенькую чашечку: может быть, эту чашечку, давным-давно, подарила ей милая маменька…

МУХИНА, ЗАСТЕГНИ ПУГОВИЦЫ

На платформе веселилась стайка школьников. Они всё время были в движении: толкались, прыгали, бегали – их нельзя было пересчитать, но было ясно, что девочек было больше. С ними была полная строгая женщина – учительница или родительница. Она громко говорила:

– Мухина, застегни пуговицы!

Мухина не обращала на неё внимания и танцевала дикий вальс, лавируя между ребят

– Мухина, я кому сказала, – настаивала женщина, – застегни пуговицы: простудишься, а мне за тебя отвечать!

Мухина не слышала… Я подошёл к Мухиной совсем близко и заявил:

– Мухина, не застёгивай пуговицы!

Мухина остановилась и внимательно посмотрела на меня. Лицо её было обиженным.

– Это почему же не застёгивать пуговицы, – возмутилась она, – вы хотите, чтобы я простудилась!

Раздался одинокий смешок… Потом другой, третий – и все ребята громко рассмеялись, запрыгали и затопали ногами. Смеялись все: школьники, посторонние люди, смеялась строгая учительница и сама Мухина. А я стоял на коленях перед Мухиной и застёгивал пуговицы на её рыжем пальто. Подошла электричка на Москву. Все сбились в кучу, а Мухина оглянулась и помахала мне рукой.

МАНЬЯК

Я вошёл в полупустой вагон и сел напротив двух одинаковых женщин.

Они были на одно лицо: кругленькие с маленькими удивлёнными глазками, с вздёрнутыми носиками-пупырышками.

Одна рассказывает:

– Поворачиваю я в переулок – никого нет, только мужик впереди шлёпает. В шляпе, с бородкой и очки напялил, чтоб не узнали. Ну, чистый маньяк с улицы разбитых фонарей…

Идёт-идёт – и вдруг оглянулся. Оглянулся и стоит. Я тоже встала. И не знаю что делать. Достала телефон и громко ору: «Василь Василич, подъезжай сюды… У тебя левольвер с собой? Наручники не забудь!»

– Ой, какой ужас! – ужасается другая женщина. – Гла-бально!

– А мужик рукой машет и направляется ко мне. Ну, думаю, всё!

– А кто такой-Василь Василич-то?

– Да это я так камедь играю… Артистка я, Ермолова! Никакого Вас. Вас. нет. Да и мобильник без денег: дохлый.

– Вот ужас!

– А он мимо меня прошёл и улыбается… Я оглянулася, а сзади тётка идёт:

Пальто белое.

Шапочка белая.

Сапоги красные.

Шарфик красный.

И варежки красные!

– Снегурочка… Гла-бально!

– Он у неё сумки взял. Щечки поцеловал и в лицо смеётся. Мимо меня идут и трясутся от хохота… Маньяки!

За окнами потянулся знаменитый овраг.

В тамбуре девушка спросила:

– Какая остановка?

– Малаховка.

Часть 5

ПОБЕГ ИЗ МАЛАХОВКИ
(рассказ И. Е. Тихомирова)

Влажно-жаркая, душная ночь в конце июня.

Огромный двухэтажный усадебный дом в английском стиле с острой и закруглённой по торцам крышей, над которой торчат с полдюжины печных труб…

Дом стоит недалеко от озера. Большое озеро таинственно-молчаливое, сверкает под луной чёрным надтреснутым зеркалом. Деревья и кустарники на другом – высоком – берегу темнели неподвижные и – вдруг под ветром – начинали двигаться, шевелиться, словно полуночные пришельцы.

Иван Алексеевич спал плохо и часто просыпался. Он просыпался внезапно и хорошо помнил виденные сны.

То он едет на лошади по степи в июльский ливень. Ливень прекратился внезапно, и открылось солнце, и капли дождя превращались в пар, сверкая и дробясь.

То они едут в телеге, набитой сеном, с Варей Пащенко – на самом верху. Она такая жаркая, душистая и тревожно-ласковая. Он целует её в огненные губы, закрывает глаза и только чувствует прикосновение, сладость, желание и беззащитность молодой женщины.

Радость и полнота жизни разрывает его на части: хочется кричать от восторга и слёз.

Он открывает глаза и видит, как капелька пота ползёт по её открытой шее и исчезает где-то там, под прозрачной кофточкой между грудей.

То он видит вчерашнюю, вечернюю Елену Андреевну, в лёгком ситцевом платье с открытыми руками, с красивым спокойным лицом и колдовскими глазами.

Она чистит вишни для варенья, и руки у неё красно-кровавые.

– Ванечка…

Она встаёт из-за стола и идёт к дому.

Оглядывается и манит кровавой рукой Ивана Алексеевича:

– Пойдём, пойдём…

Бунин очнулся:

– Чушь какая-то… Чертовщина!

Он никак не мог унять бешено колотящегося сердца. Подошёл к окну и закурил. Стоял мутный ночной сумрак. До рассвета ещё далеко, но с озера уже потянуло влажной прохладой.

Луна далеко ушла к западу и зацепилась за верхушки дальних сосен. Иван Алексеевич зажёг лампу.

Стал собирать бумаги, принадлежности для письма, рубашки и галстуки – всё убрал в полукруглый саквояж и тяжело вздохнул.

Долго сидел перед пустым столом и думал о том, нужно ли написать записку хозяевам.

Решительно встал и пошёл к двери. Когда он уже выходил за ворота, то невольно оглянулся и увидел, как на крыльцо вышла домработница Саша и посмотрела ему вслед.

В предрассветной полумгле дачи казались тёмными и нежилыми.

Бунин прошёл полутёмную просеку и свернул к шоссе.

Возле калитки участка портного Айзеберга на лавочке сидел дачный старик-сторож.

Иван Алексеевич присел рядом с ним и открыл портсигар:

– Угощайтесь!

– Благодарствую, сударь, – я уж при своих…

– Как тебя звать-то?

– Анофин.

– Ну, это фамилия, а имя у тебя есть?

– Имя-то есть, да уж дюже сверкающее, даже произносить неловко.

– Ну и как же?

– Гелиос.

– Замечательно! – воскликнул Бунин. – И когда, Гелиос Анофин, сегодня будет утренний поезд?

– В шесть нуль-нуль… Это когда солнышко зайдёт вот за ту вот ёлку…

– И давно ты сторожишь?

– Да годов пять… Я раньше плотником управлялся: дачки строил, а потом постарел и зачах: рука уже не та… А када старуха-то померла, и совсем сник. Спасибо, Елена Андреевна пристроила: дала угол да вот сторожем пристроила. Красивая и ласковая, как Богородица!

Иван Алексеевич усмехнулся.

– Ну и как служба?

– Я зверь ночной: со мною звёзды живые да шорохи ночные. Глупые людишки спят и не подозревают о красоте ночи… Ко мне собаки приходят, коты, птица прилетает разная, – а однажды лиса забежала: собаки загнали.

Лежит у меня под скамейкой, морду опустила и глазами плачет.

– А что дальше?

– Что дальше, что дальше…

Разогнал собак да и проводил её до лесочка.

Ну, говорю, иди по-хорошему, а она на меня посмотрела… Так посмотрела! Людям надо учиться у зверей разговаривать глазами…

– Здесь ты прав, Гелиос Анофин!

– Прав не прав, а душу имею – не то некоторые… Тут повадилась старуха Кукарекина по ночам бродить: где-нибудь чего-нибудь обязательно стащит: то бельишко, то лопату, а то гамак отвяжет… Эфиопка вокзальная!

Бунин встал:

– Ну, прощай, Гелиос – солнышко дачное! Свети и дальше! А я пошёл, а то уже скоро солнце зайдёт вон за ту ёлку….

На платформе было уже много народа.

Одинокие господа ходили-покуривали. Мужики с мешками. Бабы с корзинами: ягоды, цветы, ранние грибочки.

– Иван Алексеевич! – к нему направлялся Валерий Брюсов и улыбался своей отвратительной улыбкой.

– Валерий Яковлевич, вот ведь не ожидал…

К ним подошла молодая женщина невысокого роста со взбитыми чёрными волосами и огромными глазами на сонном лице.

– Познакомьтесь: Нина!

– А я прочитала ваш «Листопад» и была в восторге!

– Спасибо Валерию Яковлевичу за издание книги.

– Нет, серьёзно, Иван Алексеевич, вы гений!

Раскланялись. Отошли. Зашептали друг другу на ухо. Оглянулись. Приветливо помахали рукой. Отошли в толпу, взявшись за руки.

«Господи, скорей бы убраться отсюда», – вздохнул Иван Алексеевич.

Громыхая, пыхтя и фыркая, медленно подполз поезд.

Бунин зашёл в вагон, нашёл свободное место, сел и прислонился спиной к мягкой выпуклости дивана.

И задремал.

Часть 6

БЕЛЫЙ СВИТЕР

Я сидел у стола и читал страничку из «Грасского дневника» о фонтане:

«1927 год. 2 июля.

Ходили после завтрака в город. День изумительный, внизу на площади пусто и солнце, каменный фонтан один пле…»

Я поднял глаза – Вета смотрела на меня внимательным изучающим взглядом.

«…каменный фонтан один плещется в этой тишине, переполненный водой, сияющей на свету. И.А. остановился и, удержав меня за руку, сказал: „Вот это то, что я больше всего люблю, – настоящий Прованс!“ – и, помолчав, прибавил: „Мне почему-то всегда хочется плакать, когда я смотрю на такие вещи“».

Внизу приписка Тихомирова:

«Это же чистый кадр из фильма Феллини. Ай да Бунин!»

Вета встала, обошла стол и остановилась возле меня. Близко-близко.

Левую руку положила на плечо, а правой погладила по голове:

– Старый, старый греховодник! Не можешь жить без женской ласки. Подавай тебе молодую красивую бабу, которая вытянулась в струнку и ждёт, когда её обнимут…

Я обнял её и уткнулся лицом в белый свитер.

Ох, уж этот женский свитер! Тёплый, мягкий, нежный.

Он пахнет раскалённой степью. Знойным ветром, который приносит запах незнакомых диких цветов, смешанных с потом на цветных подолах чернокожих рабынь и с крупными каплями благовоний, ползущих по бёдрам Клеопатры.

Я дышал этим воздухом восторга и гибели. Сердце бешено стучало.

А там, у неё, под левой грудью, тихо-тихо билось сердечко:

«Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!».

– Ну, всё! Хватит. Хватит!

Она мягко освободилась и повернулась спиной.

ДЕНЬГИ, ЗАБЫТЫЕ НА КАМИНЕ

Мы почти целый час молча сидели и перебирали бумаги.

Вета выпрямилась и потянулась, раскинув руки.

– Ну, что, Владимир Николаевич, может быть, кофейку попьём?

– Как в старом анекдоте, – откликнулся я. – «Пришёл молодой граф к молодой графине и говорит: „А что, Анастаси, может быть, чайку попьём?“ А она ему и говорит: „А что не попить – можно и попить!“ И пошли они в опочивальню».

– А у вас игривое настроение…

– А разве это плохо?

– Дыы… нет! – и пошла ставить чайник.

Пили кофе, посматривая друг на друга, и невольно улыбались.

– А вы могли бы быть моим отцом, – сказала Вета.

– Я уж не знаю, радоваться мне этому или горевать?

– Да нет! Я – в смысле, что вы из одного времени с моим отцом и могли бы встречаться в местной пивнушке. Мой фатер был красавец! Посмотрите на меня… – она повернулась в профиль. – Блеск… и нищета куртизанок! Разве можно жить в наше время с такой красотой… Отец исчез куда-то, лет двадцать назад: пропал, как с белых яблонь дым. И мать вышла замуж за страшного еврея: не в том смысле, что он был страшен внешне, а в том смысле, что он был страшным евреем. Он никогда и нигде не работал. Говорил: «Где вы видели работающего еврея?» И, тем не менее, у него всегда были деньги. Он регулярно обходил знакомых евреев и занимал у них деньги. Евреи говорили: «Фима, верни деньги!» И тогда начиналось итальянское кино. Неореализм! Фима хватался за голову цепкими руками и трагически заявлял: «Я приготовил ваши деньги – всю сумму – и хотел их отдать, но по рассеянности забыл их на камине». У нас никогда и камина-то не было: печка-голландка, одна на две комнаты… Но одевал он меня всегда с иголочки, а на столе не переводился балык и чёрная икра. А маму он любил до истерики… Я была самая счастливая девочка в нашем переулке! Они уехали в Канаду: он открыл там придорожную притонную забегаловку и набрал в обслугу молодых хохлушек.

– А мама?

– Мама звонила неделю назад – купается в бассейне с молодыми неграми и хохочет…

ХЛОПНУЛА КАЛИТКА

Иван Егорович вышел из больницы и ждал очереди на операцию. Я взял отпуск и теперь могу на целый месяц забыть про свою охрану на Авторемонтном заводе. Вета уволилась из театра, где она работала художником.

Подтаяло. День был пасмурный. В посёлке с покатых крыш с шумом сползали громадины снега. Я сбрасывал снег с крыши сарая, а Иван Егорович сидел на крыльце на старинном чёрном стуле и покуривал трубочку. От дыма пахло молодой вишней…

Колокольчик звякнул, хлопнула калитка и появилась Вета: в одной руке сумки, а в другой веточки вербы.

– Слезайте с крыш, господа снегосбрасыватели, и идите скорее сюда!

Прошёл только один месяц с момента знакомства с Иваном Егоровичем и с Ветой, а как изменился мой мир и как изменился я сам! Теперь мне было что терять! От одной этой мысли становилось тревожно и радостно. Находясь рядом с этим пожилым человеком, рядом с этой молодой женщиной, я чувствовал себя в середине сообщества: в моей жизни появилось что-то настоящее, дорогое мне и даже таинственное.

Вета протянула веточки Ивану Егоровичу:

– Маленькие зайчики спрятались на ветке!

– Вот, так вот и рождаются стихи и сказки, – улыбнулся Иван Егорович. Было вербное воскресенье.

ДЕТАЛЬ

– Некоторые критики того времени, – сказал Иван Егорович, – заявляли, что Бунин был эпигоном. Эпигоном Тургенева и Толстого. У Андре Моруа есть замечательное место в книге «Портреты» о мастерстве Тургенева. – Он взял книгу. Полистал.

– Вот, нашёл! «Но, если Тургенев реалист в изображении деталей, он великий художник в умении эти детали отобрать. Поль Бурже слышал однажды у Тэна, как Тургенев резюмировал свою теорию искусства описания. Описательный талант заключается, по его мнению, в умении отобрать значимую деталь. Он считал необходимым, чтобы описание всегда было косвенным и больше ПОДСКАЗЫВАЛО, чем ПОКАЗЫВАЛО. Таковы были его собственные формулировки, и он с восторгом цитировал одно место у Толстого, где писатель даёт ощутить тишину прекрасной ночи на берегу реки благодаря только одной детали: «Взлетает летучая мышь, и слышно шуршание соприкасающихся кончиков её крыльев…» Тургеневские описания неизменно полны такого рода деталей. Вот, прежде всего, «Степной король Лир», описание сентябрьского леса: «Тишь стояла такая, что можно было за сто шагов слышать, как белка перепрыгивает по сухой листве, как оторвавшийся сучок сперва слабо цеплялся за другие ветки и падал, наконец, в мягкую траву – падал навсегда: он уже не шелохнётся, пока не истлеет…»

– А вот у Чехова люди тоже совсем живые, – встрепенулась Вета. – «Маленький стриженый человечек с помятым лицом, который, когда разговаривал, то от смущения расстёгивал все пуговицы своего пиджака, и опять их застёгивал, и потом начинал правой рукой щипать свой левый ус…» А ведь Антон Павлович Чехов в рассказе «Попрыгунья» в образе доктора Коростелёва изобразил внешность русского художника Алексея Степановича Степанова. Как точно показал он характер героя, его деликатность, скромность, мягкость и доброту.

– Вета у нас художник, Владимир Николаевич, – ей и карты в руки! Теперь нам понятно: сюжет рассказа можно придумать, но пейзаж и люди там совершенно живые. Вот в этом сила нашей классики…

Но Бунин превзошёл своих предшественников: он создал именно свою «бунинскую» прозу. Я уж не говорю о таких шедеврах, как «Ночь» или «Мистраль»…

ДЕВУШКА И ФИЛИН

Вета долго рассматривала фотографию: Галина Кузнецова в первый раз на вилле в Грассе; сидят на лавочке: она и Иван Алексеевич Бунин.

– Ты только посмотри на эту фотографию: это же девочка! Ей 26 лет. Самый расцвет! Он погубил её молодость: ему 56 лет! Он отнял у неё жизнь, и десять лет она была в неволе. Вот они сидят на скамейке: он и она! Взгляни на его лицо – это же филин! Какая-то неясыть!

– Вета, успокойся…

– Никакая я вам не Вета! Боже, какая жестокость! Ради чего? А чтобы написать в её присутствии «Жизнь Арсеньева»… Шедевр! Да в этом шедевре больше её, чем его: её облик, её глаза, движения тела, запах волос, лёгкое заикание… Цветы в руке! Ты понимаешь – она рабыня! Рабыня шедевра! – она била кулачком по столу. – Лучшие годы она отдала не жизни, а книге! Вы это понимаете?

– Вета, не кричи на меня. Я ведь не Иван Алексеевич…

– Какая жестокость! Всю жизнь он ловил её и поймал!

В её глазах задержались слёзы. Я подошёл и обнял её за плечи.

Она уткнулась лицом в мою грудь и заплакала. Всхлипывала и вздрагивала. Я стал целовать её лицо, покрытое слезами. Когда я рассказал Ивану Егоровичу об этой сцене, то он сказал:

– Она плакала о себе…

ИНТОНАЦИЯ
(фрагмент из лекции И. Е. Тихомирова)

…По интонации можно определить характер человека. И даже его суть, нутро. Внешность обманчива и всегда живописна: она хороша для художников. Пьяницы и оборванцы на картинах Ван Остаде вызывают восхищение.

Бунин – великий писатель.

Но сказочно-дурашливой интонации он лишён, по крайней мере, в своей прозе. Если Чехов завораживает своих читателей в ранних рассказах и как бы «опускается» ближе к народу, то Бунин с самого начала серьёзен и величав. У него заложена программа: быть великим! Его переводы Лонгфелло и Байрона указывают на то, что он честолюбив: вы посмотрите, имя молодого Бунина рядом с именем Байрона! Бунин гордится своей фамилией, вспоминая Анну Бунину и Жуковского, но собственно самой фамилией гордиться странно: она происходит от старого слова «буня», то есть буян и неуравновешенный человек. Вдобавок, имя и фамилия сыграли над ним злую шутку: редко где вы увидите на обложке книги «И. Бунин» – почти всегда «Ив. Бунин» или «Иван Бунин». Попробуйте вслух прочитать «И. Бунин», и получится нецензурщина. В какой-то мере это отложилось и на его характере.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.