Юлия Алейникова
Клад последних Романовых

© Алейникова Ю., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

14.01.2018.

Промысел Божий не ограждает нас от искушений. Мы все должны познавать искушения. Слаба и ненадежна жизнь, в которой их нет. Но, позволяя нам подвергнуться искушению, Бог не желает, чтобы мы совершили грех. Искушение – это не грех. Когда Бог попускает нам подвергнуться искушениям, это означает, что мы должны их преодолеть и сделаться сильнее.

Из дневника Императрицы

Александры Федоровны

Пролог

Евгений Степанович очень спешил. Весна наступала на Тобольск, таяли снега, начиналась распутица, лед на реке становился хрупок и ломок, промедление могло погубить все дело. И он решился. В одиночку, взяв взаймы у Константина Ивановича Печекоса сани, в ночь пустился в путь по реке. Он никогда не был в заброшенном ските, слышал о нем лишь от игуменьи, жил в нем несколько лет назад отшельник, святой человек, но помер, и с тех пор дорожка стала зарастать, забываться, а при новой власти о святом отшельнике и вовсе никто не вспомнит. А вот Евгению Степановичу, гвардии полковнику Кобылинскому, Божье заступление ох как было нужно, на него и уповал, нахлестывая коней, сперва по реке, а потом свернув у приметного утеса на берег, по лесу, по снежной целине. Хорошо хоть и в лесу снег просел после оттепелей, а по ночному морозцу схватился в крепкий наст, даже лошадиные копыта не проваливались и следа от саней почти не быловидно.

Спешил Евгений Степанович исполнить свой замысел и вернуться в Тобольск, пока солдатский комитет его не хватился, – объясняйся потом, еще, не дай бог, в Уралсовет донесут, тогда и вовсе плохо будет. Не ему, нет. Ему бояться этих хамов нечего, а вот у Государя с государыней и царевен могут быть неприятности. Теперь всяк, кому не лень, на беззащитных узниках выместить злобу свою и обиду на жизнь норовит. Если его вдруг из Губернаторского дома уберут, совсем им, бедным, тяжко станет, а потому надо спешить.

И Евгений Степанович в очередной раз хлестнул кобылу, покрепче прижав к себе бесценный саквояж. В нем покоилась бережно завернутая в вату, папиросную бумагу и холстину Малая корона Ее Величества императрицы Александры Федоровны, та самая, в которой ее венчали на царство. Сверкающее имперским великолепием произведение ювелирного искусства, созданное талантливым ювелиром Карлом Ганом. Но не бриллианты были дороги опальной императрице, а память. Память о счастливейшей поре ее жизни. О величии России, ее супруга, об утраченных мечтах, о жизни, которая никогда уже не вернется.

Корону надо было спрятать особенно тщательно, так, чтобы ничья рука не коснулась ее до срока. А старый скит? Вряд ли его будут искать безбожники. Им он ни к чему.

Глава 1

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Ну и ну. – Денис Рюмин с одобрением оглядел просторный восьмиугольный холл квартиры. – Умели хозяева в жизни устроиться, – цокнул он одобрительно языком. – Ну, и где у нас трупы?

– Там. В комнате, – мрачновато ответил районный опер, прибывший на место раньше коллег из Следственного комитета. – Супруги Пановы. Сергей Борисович и Арина Николаевна. Ему пятьдесят четыре, ей пятьдесят один. Жили богато, но на первый взгляд добро на месте.

В просторной, сумрачной из-за зашторенных окон комнате, на расстеленном полиэтилене лежали два тела. Мужчина и женщина с перекошенными от ужаса и боли лицами. Рты заклеены скотчем. На шеях уродливые раны.

– Им что, головы отрубили? – подходя поближе, спросил Денис Рюмин.

– Вроде того. Женщину, похоже, насиловали, – кивнув на задранный подол, заметил оперативник.

– Похоже. Сейчас криминалисты подойдут, и начнем осмотр места происшествия. О! Кажется, и начальство прибыло, – подняв палец вверх и прислушавшись, заметил Денис.

В комнату в сопровождении дежурного криминалиста Марты Львовны Галаховой вошел майор Авдеев, за ними влетел в комнату чуть запыхавшийся Никита Грязнов.

– Так, – оглядев внимательно комнату, заключил майор.

– Так, – не менее значительно проговорила Марта Львовна. – Ну, что ж, приступим.

– Докладывайте, капитан, – обратился майор к плохо выбритому и хронически мрачному коллеге из районного отделения.

– А что докладывать? Все налицо, – махнул он рукой. – Тела нашла домработница. Пришла уборку производить, у нее свои ключи. Имущество у хозяев было застраховано, а сам покойный работал исполнительным директором страховой компании «Российское общество страхования». Так что кражи не боялись.

– Ясно. Домработница на месте?

– На кухне сидит.

– Хорошо. Еще что? – наблюдая за работой Марты Львовны, спросил Станислав Дмитриевич.

– Все. Дальше я доложил начальству, оно узнало имена и должности покойных, и теперь это славное дельце не моя головная боль, а ваша, – все тем же маловыразительным тоном сообщил опер.

– Благодарствую, – с насмешливым поклоном ответил Станислав Дмитриевич. – В таком случае можете быть свободны. Рюмин, Грязнов, приступайте к розыску свидетелей. Я побеседую с домработницей. Марта Львовна?

– Иди, иди. Закончу осмотр, тогда и поговорим, – не отрываясь от дела, буркнула криминалист. Марта Львовна была дама суровая, малоэмоциональная, хоть и выглядела как оперная примадонна. Высокая, статная, с пышной шапкой черных как смоль волос, они смотрелись на ней как шлем мотоциклиста, волос к волосу, блестящие и пышно взбитые. С крупными, яркими, правильными чертами лица, громким четким голосом. Одевалась она всегда броско и дорого, обожала драгоценности, ее руки постоянно были унизаны крупными перстнями, мелкие побрякушки на ней бы просто потерялись, а в ушах болтались старинные серьги с крупными камнями.

Поговаривали, что вся эта бриллиантово-изумрудная роскошь досталась Марте Львовне в наследство от бабушки, завгастрономом, которая, пережив не один десяток ревизий, умудрилась благополучно доработать до пенсии, сохранив в неприкосновенности все нажитое непосильным трудом. Но возможно, это были лишь злые сплетни, распускаемые завистницами.

Но кем бы ни были предки Марты Львовны, сама она была высококлассным специалистом, и в управлении ее уважали.

Войдя в просторную, обставленную белоснежной резной мебелью кухню, Станислав Дмитриевич с трудом подавил вздох. Квартира покойных супругов Пановых воплощала собой его представления об идеальном доме, увы, недостижимые. Светлая, просторная, обставленная в классическом стиле, с сохраненной исторической лепниной, с отреставрированными деревянными рамами и бронзовой старинной фурнитурой вместо уродливых, безликих, хотя и вполне функциональных стеклопакетов. С наборным паркетом, старинными многорожковыми люстрами.

Станислав Дмитриевич еще раз тихонько вздохнул и обратил свой взор на сидящую возле стола женщину.

– Добрый день, майор Авдеев, Следственный комитет, – представился он.

– Ирина Григорьевна. Домработница. Помогала Арине Николаевне по хозяйству, – произнесла женщина.

Домработнице было около пятидесяти. Плотная, аккуратно, но скромно одетая, с гладко зачесанными назад волосами, в красивых кожаных тапочках с задниками и мягкой резиновой подошвой. Образцово-показательная прислуга.

– Как давно вы работает у Пановых? – присаживаясь напротив женщины, спросил майор.

– Давно. Около трех лет.

– И что можете сказать о ваших бывших нанимателях?

– А что сказать? Хорошие люди, – теребя чистенький носовой платочек, рассказывала Ирина Григорьевна. – Никогда не обманывали, зарплату не задерживали, вежливые, с праздниками поздравляли. Все четко, как один раз требования объяснили при знакомстве, так все и спрашивали. А в других семьях, бывает, наймут прислугу убирать три раза в неделю, постирать и погладить, а потом начинается – «собаку выгуляй, обед приготовь, в аптеку сходи, тебе же не трудно», – противным голосом передразнила Ирина Григорьевна.

– Значит, хозяева вам нравились?

– Да. Хорошие были люди, культурные, вежливые. К тому же ни детей, ни собак, в доме всегда чистота, вещи не разбрасывали, белье грязное в корзину складывали, посуду за собой горой в раковине не оставляли. Арина Николаевна всегда за порядком следила. Если меня не было день-другой, так могла и сама убрать.

– Ясно. Значит, жили супруги одни? – уточнил Станислав Дмитриевич.

– Одни. Точнее, с ними последние три года еще мать Арины Николаевны проживала, очень пожилая дама, но в своем уме. Но она недавно умерла. С сердцем плохо стало, так ее в больницу положили, там и умерла. Недели две, наверное, будет.

– Интересно. А еще родственники у хозяев есть?

– Да. Сын. Но он живет отдельно, и дочка, та вообще замуж вышла и с мужем куда-то на Восток уехала. Чуть не в Эмираты. Он у нее какой-то большой специалист. Только вот не помню, в какой области. На работу его пригласили.

– А муж русский? – уточнил Станислав Дмитриевич.

– Русский. Они туда временно уехали, по контракту, – пояснила Ирина Григорьевна.

– Телефоны сына и дочери хозяев у вас имеются?

– Только сына. Хозяева на всякий случай оставляли.

– Будьте любезны, – доставая ручку, попросил Станислав Дмитриевич, и домработница послушно продиктовала номер. – А теперь расскажите мне о сегодняшнем дне.

– Да что ж тут рассказывать? Я уже все рассказала вашему сотруднику, – тяжело вздохнув, проговорила Ирина Григорьевна. – Пришла сюда, как всегда к десяти. Сергей Борисович в это время уже на работе всегда был, а Арина Николаевна меня встречала, объясняла, что сделать надо, и тоже уходила.

– Панова работала?

– Да. А вам не сказали? Она выпускающим редактором работала на телевидении, готовила передачи о культурном наследии, или как-то так. У хозяев в доме очень часто бывали знаменитости всякие, художники, писатели, артисты. Да не какие-нибудь поп-звездуны, а настоящие, – с восторгом заметила Ирина Григорьевна. – И знаете, такие приятные люди, никто не зазнается, все вежливые, обходительные. У меня столько фотографий с ними есть! Знакомые сперва не верили, думали – фотошоп!

– Ясно. Итак, вернемся к сегодняшнему утру. Вы пришли как всегда в десять?

– Да. Открыла своим ключом, Арина Николаевна не любила, когда ее отвлекали. У нее по утрам бывали рабочие звонки, или она просто собиралась. В общем, она сама ко мне на кухню заходила. Но бывало, что она и раньше уходила, не дождавшись меня. Тогда оставляла записку с инструкциями.

– А какие могли быть инструкции? – уточнил Станислав Дмитриевич.

– Например, приготовить ужин или распоряжения, что именно приготовить. Сдать вещи в химчистку. Или шубы проветрить, набойки на туфлях поменять. Да мало ли что? Сейчас и не вспомнишь.

– Ясно. Дальше.

– Дальше я пришла, переобулась и пошла на кухню. Поставила чайник, проверила продукты в холодильнике, разгрузила посудомойку. Арина Николаевна все не приходила. Записки тоже не было. Тогда я пошла в гостиную, думаю, пошумлю чуть-чуть, шторы в квартире раздвину, может, выйдет? Ну, а там… сами видели.

– А почему вы решили, что в гостиной надо раздвинуть шторы? Дверь в комнату была открыта?

– Нет. Просто хозяева вечером всегда шторы задвигают, улица-то узкая, кому хочется, чтобы посторонние к тебе в окна заглядывали? Это у нас на Искровском проспекте двор огромный, до чужих окон ого-го. Можно окна и не зашторивать, все равно никто не увидит. Ну вот. Они вечером зашторивали, а я утром приходила и раздвигала.

– Это они так велели или вам так было удобно?

– Они. Но и мне убирать при дневном свете веселее.

– Значит, пока вы не обнаружили тела, ничего подозрительного не замечали? – уточнил Станислав Дмитриевич.

– Нет. Ничего.

– А может, в последнее время вы замечали некую нервозность у хозяев, или, возможно, они чего-то боялись, были расстроены, обсуждали какие-то проблемы, или вообще появилось что-то необычное в их поведении?

– Да нет. Все как обычно. Конечно, Арина Николаевна была расстроена смертью матери, она хоть и пожилая была, но еще крепкая, я думала, годков пять еще протянет, а она возьми и помри. Я и поминки накрывала, кутью варила. На похоронах были только свои, так что помянули тихо, по-семейному. А больше ничего такого не было. Все как обычно.

– Хорошо. Тогда у меня просьба, пройдитесь по квартире и посмотрите, не пропало ли что-нибудь из вещей. И кстати, у супругов наверняка был сейф, не знаете, где он?

– Был. В ванной за зеркальным шкафчиком. Но кода я не знаю. И где ключи хранятся, тоже, – поспешила заверить Ирина Григорьевна.

– Итак? – завершив вместе с домработницей обход квартиры, спросил майор. – Все на месте?

– Нет. В гостиной пропала статуэтка. Небольшая такая, бронзовая, на мраморной подставке. И в спальне в шкатулке пусто.

– А что там обычно было?

– Те украшения, которые Арина Николаевна каждый день надевала. Дорогие, точнее, очень дорогие, она в сейф прятала и только по праздникам или на приемы надевала.

– Можете описать, что было в шкатулке? – уточнил майор.

– Наверное. Надо только посмотреть, что на хозяйке сейчас из украшений. – Тут лицо ее сморщилось, и она плаксиво попросила: – Только можно я туда не пойду, страшно очень.

– Мы прикроем тела, оставим только руки и уши вам покажем, – пообещал майор.

– Значит, пропали сережки с черным жемчугом и бриллиантами, два кольца с бриллиантами, одно такое длинное вытянутое, как капля, а другое витое с мелкими камешками. Браслет золотой, браслет витой из золота с синими камешками, сапфирами, наверное, и часы тоже с мелкими бриллиантиками вокруг циферблата. Две пары сережек, одни такие простенькие, как палочки с крупными бриллиантами, другие побольше, с подвесками и изумрудами. Вроде все. Часы Арина Николаевна в шкафу на специальной полочке хранила, так они вроде все на месте, вот кроме этих, что пропали. И часы Сергея Борисовича тоже на месте. Вообще, из его вещей ничего не исчезло.

– Значит, громоздкого ничего не взяли, – оглядевшись вокруг, заключил майор.

А прихватить в квартире было что. Не считая дорогой аппаратуры, здесь имелись картины, мелкая пластика, каминные часы, явно старинные и очень дорогие, письменный прибор в кабинете хозяина, выполненный из яшмы, китайские вазы и прочее декоративное убранство. А еще хозяйские шубы и уже упомянутые часы, которые преступники искать, как видно, поленились.

Отсюда вывод – целью преступников было не банальное ограбление. А что?

– Хорошо, – оборачиваясь к домработнице, проговорил майор. – Спасибо за помощь. Пока вы можете быть свободны. Если вспомните что-то важное, звоните. Вот моя визитка.

– То есть я вообще могу домой ехать? – неуверенно спросила Ирина Григорьевна.

– Да. Разумеется, – кивнул Станислав Дмитриевич.

– А убрать?

– Ах, да. Ну что ж, приедете завтра и уберете, если, конечно, наследник не будет возражать.

– Кто?

– Сын Пановых.

– Станислав Дмитриевич? – окликнула майора из гостиной Марта Львовна. – Я закончила.

– Иду. Кто-нибудь, проводите Ирину Григорьевну! – крикнул он в холл разговаривавшим там оперативникам.

– Ну, что скажете, эксперт-криминалист? – входя в комнату, спросил Станислав Дмитриевич.

– Значит, так. Убийство произошло никак не раньше полуночи, но и не позже трех ночи. Точнее скажу после вскрытия. На входных дверях следов взлома нет, значит, либо открыли сами хозяева, либо преступник имел ключи. На телах имеются множественные повреждения, поэтому на данный момент сложно сказать, каким именно образом преступник смог обездвижить своих жертв. Но предполагаю, что в бессознательное состояние обоих супругов привел удар по голове тяжелым предметом. После чего преступник, или преступники, сколько тут орудовало народу, пока не ясно, отпечатки какие нашла, все собрала, – пояснила Марта Львовна, – расстелил полиэтилен, очевидно, принесенный с собой, и приступил к допросу. Допрос велся с пристрастием, досталось обоим супругам, женщина подвергалась сексуальному насилию. И как мне кажется, хозяин квартиры перед смертью что-то важное преступникам все же сообщил, после чего оба были убиты.

– Почему вы считаете, что он проболтался?

– Скотч на лице покойного был оторван с одной стороны.

– Не заметил, – признался майор.

– Потому что смотрели издали, – назидательно произнесла Марта Львовна. – Женщина перед смертью определенно была изнасилована. Сомневаюсь, что у преступников были с собой презервативы, надеюсь взять генетический материал, – азартно пообещала криминалист.

– А что можете сказать об орудии убийства?

– Я бы сказала, что удар был нанесен острым тяжелым предметом. Чем-то вроде топора. Точнее во всех подробностях обещаю сообщить завтра, – пообещала Марта Львовна, снимая перчатки. – Я закончила, фотограф тоже, тела можно выносить. Пресса-то еще не пронюхала? – спросила она чуть тише, наклонившись к майору.

– Пока нет, – проговорил Станислав Дмитриевич.

– Пока, – эхом повторила Марта Львовна.

– Ну, что, господа оперативники, нашли свидетелей? – разместившись в роскошной кухне Пановых, проводил короткое совещание майор Авдеев.

– Пока нет. Дома почти никого нет. Рабочий день. А кто дома, тот ничего не видел, – сообщил Денис Рюмин.

– Дворники, старушки во дворе, собачники, автомобилисты? – задал наводящие вопросы майор.

– Двор колодец, лавочек в нем нет, и старушек соответственно тоже. Собак во дворе по той же причине не выгуливают, так же как и на улице, там нет ни одного кустика. Дворника не нашли, автомобилисты не попадались, кто уже на работу уехал, а кто еще из дома не выходил, – с некоторой долей ехидства сообщил Денис. Совсем их майор за зеленых сопляков держит.

– Напротив дома, наискосок, магазин «Двадцать четыре часа», там были?

«Блин!» – ругнулся Денис Рюмин, в присутствии майора он даже мысленно не позволял себе крепких выражений, «блин» был максимально допустимым. А в магазине они с Никитой не были. Уел их таки майор.

– Поздно вечером или ночью ничего подозрительного в доме напротив или поблизости не заметили? – показав служебное удостоверение, лениво глядя мимо молодящейся, но весьма потрепанной продавщицы, поинтересовался Денис.

– Не моя смена была, – так же лениво, не особо интересуясь старшим лейтенантом, ответила продавщица. – Я только в девять заступила.

– А ночью кто работал?

– Нинка.

– Телефон Нинки давай? – Годы совместной работы с майором Авдеевым, конечно, наложили определенный отпечаток на Дениса Рюмина, но стоило ему выйти из зоны видимости майора, как юношеские привычки и сложившаяся к двадцати шести годам натура брали свое.

Пока Денис тыкал пальцами в экран телефона, занося в память Нинкин номер, в магазинчик ввалилась весьма колоритная личность, помятая, неряшливая, заросшая щетиной, в общем-то, типичная для определенных социальных слоев. Нетипичными были руки индивида.

– Слышь, красавица, опохмелиться дай. Трубы с утра горят, мочи нет. Пивка, вон того, покрепче, – тыкая пальцем в приглянувшийся объект, попросил страдалец хриплым, нетвердым голосом. – Скок с меня?

– Мужик, а мужик, а в чем это у тебя руки перемазаны? – оставляя в покое мобильник, спросил Денис Рюмин.

– А фиг его знает. Проснулся весь грязный, как свинья. Мужики, сволочи, сами по домам разошлись, а меня на улице кинули. Проснулся возле лавки в кустах. Грязный, как чушка, топор еще какой-то валяется. Едва не поранился, когда вставал. Ну, че, пиво-то давай, – обернулся он к продавщице, внимательно прислушивавшейся к их беседе.

– Дайте ему пиво, – велел Рюмин. – Рассчитался? А теперь пойдем со мной.

– Куда это?

– Там объяснят куда.

«Вот ведь везучий у них майор! Что ни выстрел, точно в яблочко», – с досадой размышлял Денис, сопровождая маргинала к служебной машине. За топором он послал Никиту Грязнова.

– Итак, представьтесь, пожалуйста, – попросил майор, когда уже опохмелившегося по милости Дениса Рюмина гражданина ввели в кабинет.

– Чего? А, в смысле зовут как? Фофанов Виктор Егорович.

– Чем занимаетесь, Виктор Егорович? Где работаете?

– Сократили меня, ничем теперь не занимаюсь, – обиженно сообщил тот.

– Откуда же вас сократили?

– Из супермаркета. Грузчиком я там работал. А они, сволочи, таджиков набрали, те не пьют, видите ли.

– А на что же вы изволите выпивать? – доброжелательно расспрашивал майор, не спеша перейти к делу.

– На что? У жены беру, она работает.

– И что же, так легко вам выдает деньги на выпивку? – недоверчиво уточнил Станислав Дмитриевич.

– Какое там! У нее допросишься. Таскаю, а то когда и вломлю, чтоб знала, с кем разговаривает.

– Бьете, значит? Нехорошо, – укоризненно заметил майор.

– Так вы меня из-за этого, что ли, прихватили? – сообразил Виктор Егорович. – Ха! Так тут еще разобраться надо, кто кого больше лупит. Я, между прочим, тоже личность, а меня она давеча сковородой огрела, хорошо не горячая была, а только-только нагреваться стала, а то бы еще и ожог был, а так вот только шишка! – запуская руки в жидкую, давно не стриженную шевелюру с целью отыскать доказательства побоев, воскликнул господин Фофанов.

– А в чем это у вас руки испачканы, Виктор Егорович? – поинтересовался майор.

– Руки? А пес его знает. Меня, вон, ваш уже спрашивал, – кивая в сторону Дениса Рюмина, поделился Виктор Егорович. – С меня ваша тетка уже грязи наскребла в склянку, скоро расскажет в чем.

– Ну, хорошо. А что за топор возле вас лежал, когда вы проснулись?

– А пес его знает. Помойка рядом, может, не донес кто. Народ ленивый, два шага до бачка не сделать. Вот и швыряют что попало куда ни попадя. Хорошо, что по голове не попали.

– А что вы делали сегодня ночью с одиннадцати до двух?

– Пил с мужиками. Ночи теплые, у Михалыча как раз аванс был. Погуляли. А че случилось-то, начальник? Я сперва думал из-за жены, из-за Верки, а сейчас гляжу, нет.

– Сегодня ночью в доме пятнадцать тем самым топором, который оперативные работники обнаружили рядом с вами в кустах, были убиты супруги Пановы.

– Кто убит? Топором? Убийство мне шьете? – постепенно осознавал происходящее Виктор Егорович. – Да ты че, начальник? Да я ни в жизнь! Да ты у мужиков спроси, я же с ними!.. Да я знать их не знаю, этих, как их… не знаю, короче, и все! – Тут он случайно кинул взгляд на свои руки и с ужасом уставился на них.

– Вот что, гражданин Фофанов, на основании имеющихся у нас улик я вынужден задержать вас до прояснения обстоятельств дела. Грязнов, уведите задержанного.

– Обстоятельств? Каких еще обстоятельств? Вы че беззаконие творите? – вопил задержанный Фофанов, когда Никита чуть не силой тащил его из кабинета.

– Станислав Дмитриевич, а почему только до выяснения? – поинтересовался исполненный дурных предчувствий Денис Рюмин. – Тут же и так все ясно, вот топор, вот трупы.

– Я понимаю, старший лейтенант Рюмин, ваше горячее желание поскорее закрыть дело и отчитаться перед начальством, но все же вынужден вам напомнить, что наша с вами задача не бодрые рапорты строчить и галочки в отчетах ставить, а раскрывать преступления. Сбор улик и доказательств, поиск мотивов и задержание виновных – вот наша задача.

– Так вот они улики, доказательства, мотивы и виновный! – радостно воскликнул Денис Рюмин, все еще надеющийся на счастливый исход дела.

– Да? И как вы себе это представляете? Каким образом задержанный Фофанов проник в квартиру Пановых?

– Позвонил в дверь, наплел чего-нибудь, они и открыли, – пожал плечами Денис.

– Господа Пановы, услышав в полночь звонок в дверь, заглянули в глазок и, увидев на лестнице явившегося к ним со светским визитом господина Фофанова Виктора Егоровича, гостеприимно распахнули ему дверь? – без всякой насмешки спросил Станислав Дмитриевич, заставляя Дениса краснеть. – Что же должен был им, по вашему выражению, наплести Фофанов, чтобы ему открыли?

– Простите, не подумал, – буркнул Денис, но тут же оживился: – Он не звонил, он утром ключи стырил у кого-нибудь из супругов и сам открыл двери!

– Допустим. Почему он сделал это в двенадцать часов ночи, когда хозяева были дома? Почему было не сделать это днем, когда они на работе? Сам он не работает, целый день свободен, мог спокойно проследить, когда дома никого не будет, и нанести визит с минимальными рисками.

– Ну, пьяный был, не подумал. Взял да и приперся.

– А зачем?

– Как зачем? С целью ограбления. Может, ему на бутылку не хватало. Мог заодно и кого-нибудь из дружков прихватить.

– И полиэтилен?

– Ну да.

– Чтобы в него завернуть награбленное?

– Именно! – обрадовался Денис понятливости майора.

– Дело в том, Рюмин, что целью убийцы было вовсе не ограбление.

– А что?

– Пока не знаю. Но именно это нам и предстоит выяснить. А ограбление было так, либо для отвода глаз, либо заодно уж, как говорится. Чего добру зря пропадать? Но в этом случае можно будет предположить, что действовали наемные лица, и возможно, с криминальным прошлым. Не устояли против легкой наживы, – размышлял вслух майор Авдеев.

– Станислав Дмитриевич, – заходя в кабинет, с порога заговорил Никита Грязнов. – Вот, взгляните, что при обыске обнаружили в кармане брюк Фофанова. Похоже на бриллианты. – И Никита протянул майору витое кольцо, усыпанное мелкими сверкающими камешками.

– Похоже на одно из колец, описанных домработницей Севрюгиной. Никита, пригласите ее на опознание, пусть осмотрит кольцо, а заодно предъявим ей Виктора Егоровича.

– А вдруг это все же он? – не желал сдаваться Денис. – Его вполне могли нанять. Мутный субъект, денег нет, выпить хочется, вот и подрядился.

– На что? Пытать Пановых? Перерубить им шеи топором?

– А может, у него скрытые садистские наклонности!

– Наклонности у него исключительно алкоголические, – не согласился с ним Станислав Дмитриевич. – Фофанов обычный алкоголик, мелкий хулиган, бузотер и к тому же трус. Неужели вы не поняли, что он даже собственной жены боится, которая, судя по всему, регулярно лупит его сковородой за то, что он таскает у нее деньги?

– Тогда откуда у него кольцо?

– Оттуда же, откуда и топор. Кто-то не поленился прогуляться до соседнего двора и подкинуть спящему в кустах алкоголику орудие убийства и кольцо жертвы, в надежде, что какой-нибудь нерадивый оперативник предпочтет быстро закрыть дело, не вникая в детали преступления, свалив все на опустившегося алкоголика. – Сказано это было без какого-либо упрека, но Денису стало стыдно за собственное горячее желание свернуть дело по-быстрому.

– Какие наши дальнейшие действия? – преданно заглядывая в лицо майору, бодро спросил Никита Грязнов, демонстрируя полную солидарность с начальством, отчего на лице Дениса Рюмина появилась кривая презрительная усмешка.

– Будем думать. Кстати, вы связались с сыном Панова?

– Да. Он уже едет к нам, – отрапортовал Никита.

Глава 2

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Случившееся не укладывалось у Максима в голове. Родители умерли, убиты. Он вышел из следственного комитета в каком-то онемелом состоянии, едва передвигая ноги, пытаясь понять, как могло случиться, что его родители, с которыми он вчера разговаривал по телефону, обсуждал планы на выходные, шутил и даже спорил, такие живые, успешные, полные сил и планов, такие молодые, могли быть мертвы? Они были совсем не старые, а выглядели так еще моложе, и Максиму, как в детстве, все еще казалось, что они будут с ним вечно. И не потому, что он от них зависел, нуждался в их помощи, нет. Максим был самостоятелен, успешен и независим. Впрочем, в этом была их заслуга. Они его так воспитали, дали ему образование и помогли устроиться на его первое место работы. Дальше уж он двинулся сам.

Максим вышел на улицу и остановился, не зная, куда идти. На работу? В ресторан напиться? Позвонить кому-то из друзей, родственников? Единственным человеком, кому он мог бы позвонить в создавшейся ситуации, кто понял бы его и разделил всю боль без остатка, была бабушка. Но она умерла две недели назад.

Воспоминания о бабушке окончательно добили Максима, он вдруг сообразил, что теперь он остался совсем один. Сестра не в счет. Они никогда не были особо близки, а с тех пор как Машка вышла замуж и нарожала детей, она и вовсе отдалилась от них, растворилась в своем Валерике и отпрысках. Оставалась жена. Хорошо хоть у него есть Анюта. Немного взбалмошная, чуточку самовлюбленная, но родная и любимая.

Больше не раздумывая ни минуты, он сел в машину и поехал домой. Он так спешил, проскакивал на мигающие сигналы светофора, подрезал, прыгал из ряда в ряд, занимая себя опасной ездой, чтобы не лезли в голову тоска, боль и страх, что домчался до дома в рекордно короткие сроки.

Хорошо, что Анюта дома. Она теперь вся его семья. Только к ней он мог пойти со своим горем. Она его поддержка, его тыл.

– Аня? – войдя в квартиру, окликнул Максим, и голос его сорвался. Сказать вслух о том, что произошло с родителями, было еще тяжелее, чем об этом молчать. Он вдруг испугался, что не сможет сдержаться и заревет. Как девчонка. А потому он просто молча прошел в комнату. У них с Аней была просторная трехкомнатная квартира в новом элитном доме с видом на Малую Невку, с огромным открытым пространством кухни, столовой, гостиной и панорамным окном во всю стену. Он и родителям предлагал выбраться из старого фонда, переехать в новый современный дом, с охраной, консьержем, видеонаблюдением. Но им категорически не хотелось переезжать. Они любили свою квартиру с просторным восьмиугольным холлом, старинной лепниной, наборным паркетом. Новодел их не привлекал. Так же как и бабушку. А вот послушались бы его, может, были бы живы, с горечью подумал Максим.

Ани в гостиной не было. Неужели на фитнес уехала? Надо было все же позвонить, с запоздалым сожалением подумал он, идя в спальню. И вот тут Максим услышал. И замер в коридоре, борясь с желанием убежать, а потом уверить себя, что ничего не было, просто работал телевизор. Но это был не телевизор. Охала и стонала, повизгивая, именно Аня. Уж ее привычки и интонации он знал хорошо.

Максим сцепил зубы и бешеным ударом кулака распахнул дверь спальни.

Увиденное было хоть и ожидаемо, но от этого не менее отвратительно. Анька, распластавшись на кровати, стонала, вцепившись когтями в мускулистого, коротко стриженного кобеля, наверняка тренера из фитнеса, а может, и нет, сиськи ее тряслись в такт его энергичным, напористым движениям. Шумного вторжения Максима никто из них не заметил, слишком уж увлечены были.

– А-А! Давай! Давай! – зарычала Анька, выгибаясь под своим жеребцом.

Если бы не смерть родителей, Максим повел бы себя иначе. Возможно, досмотрел бы хладнокровно весь акт до конца и лишь потом объявил о своем присутствии. А затем, с возможной изощренностью унизив похотливую тварь, выставил бы ее из дома вместе со стриженым уродом, покидав в чемодан вещички и даже не повысив при этом голоса. Возможно. Но сегодня у него сдали нервы.

Он схватил подвернувшуюся ему под руку вазу, стоявшую на комоде возле двери, тяжелую и дорогую, и что было силы запустил в паскуду.

Таких слов Максим прежде никогда не употреблял, даже мысленно, но сегодня… Анька заорала от испуга, кобель едва не слетел с кровати.

– Блин! – воскликнул заметивший Максима любовничек и, соскочив с развалившейся на кровати Аньки, похватав свои пожитки, метнулся прямо на Максима. От такой прыти и, что уж скрывать, от внушительных габаритов прелюбодея Максим как-то растерялся и дорогу перекрывать ему не стал. Да, впрочем, он Максиму был и не нужен, мордобой его не вдохновлял и в планы его не входил. Не этот мужик его предал, а похотливая, сытая, холеная, блудливая тварь, лежавшая сейчас на их общей кровати. На супружеском, как пишут в книгах, ложе.

Дальнейшее Максим помнил смутно, что и как он делал, и уж вовсе не помнил, что орал в припадке гнева. Кажется, он подскочил к кровати, схватил перепуганную и от этого еще более наглую жену за волосы и голую потащил из комнаты. Анька визжала. Пинала его ногами, что-то кричала. Кажется, что-то оскорбительное. Угрожала. Требовала. Но он молча ее тащил, изредка обзывая какими-то гадкими словами. Так они добрались до прихожей. Затем, крепко держа жену за длинные густые волосы, которые она так холила и которыми так гордилась, распахнул входную дверь и вытолкнул ее на лестницу.

Она стучала кулаками и пятками в дверь, рвалась обратно, грозила устроить скандал, чтобы все соседи увидели. Но Максиму сегодня было наплевать и на соседей, и на скандал. Он схватил что-то с вешалки, рывком распахнул дверь, бросил Аньке в лицо и захлопнул снова. Все. Жены у него тоже больше нет.

Какое-то время Анька еще продолжала колотить в дверь ногами, звонить, орать, но Максим ее уже не слушал. Он достал из бара бутылку коньяка и, не тратя время даром, принялся глушить его прямо из горла. В первый раз в своей жизни. Так безобразно, в одиночку, до полной отключки.

Утро встретило Максима не радостно. Первое, что он ощутил в момент пробуждения, была дикая головная боль. Он застонал, попытался перевернуться и свалился на пол. Откуда? А пес его знает. Во рту было сухо и мерзко, спину ломило, ноги затекли.

Он смутно осознавал, кто он, но это было все, что он осознавал, в остальном его бесценное «Я» окружал полнейший вакуум.

Максим попытался сосредоточиться и получил новый заряд головной боли, в дополнение к беспрестанному сверлящему мозг гулу. Осознав наличие гула, Максим неожиданно понял, что это не просто гул, это вообще не гул. Это звук его мобильника. Это он разбудил Максима и теперь продолжает трезвонить, причиняя ему невыносимую боль.

«Да что б тебя!» – подумал Максим с новой, не свойственной ему прежде развязностью. Первым его порывом было нащупать источник раздражения и вышвырнуть его куда подальше. Но потом что-то разумное, трезвое шевельнулось в нем, и он решил ответить. С трудом нащупав мобильник, он поднес его к уху и еле проскрипел пересохшими губами вялое «алло».

– Максим Сергеевич, добрый день. Это Ирина Григорьевна.

– Кто? – Максим изо всех сил пытался собраться с мыслями.

– Ирина Григорьевна, домработница ваших родителей.

– А… – И тут Максим вспомнил все. Все, что толкнуло его к бутылке, все, что он так страстно пытался вчера забыть. Гибель родителей, предательство Ани. – Я слушаю.

– Максим Сергеевич, вы простите меня, что звоню вам в такое время, – робко проговорила Ирина Григорьевна, – но я подумала, может, вам помощь нужна? Поминки устроить или прибраться? У Арины Николаевны я сегодня все помыла, мне полиция разрешила, я подумала, может, вам что нужно?

– Да, – медленно проговорил Максим, обдумывая предложение. – Да. Ирина Григорьевна, вы можете приехать ко мне сейчас?

– Да, конечно. Диктуйте адрес.

– Вызовите такси, я оплачу, так будет быстрее, – посоветовал женщине Максим, продиктовав адрес. Ему было необходимо поговорить с кем-нибудь о случившемся. С кем-то, кто его поймет. Например, с домработницей.

Он положил трубку и взглянул на дисплей. Три раза звонила секретарша, потом зам, затем сам генеральный, блин… Еще было с десяток звонков с незнакомого номера, а еще звонки от тещи – не меньше двадцати, начиная со вчерашнего вечера. Ясно. Анька добралась до своих. Перезванивать ей он не стал, а пошел в ванную, чтобы быстро, насколько это позволяло его самочувствие, привести себя в порядок. В одном Ирина Григорьевна была абсолютно права. Он должен организовать похороны. И вызвать из Эмиратов сестру.

Стоя под душем, Максим с тяжелым сердцем думал о том, что надо бы позвонить на работу, объяснить, почему его сегодня нет. Вчера, уходя из офиса, он еще ничего толком не знал, предупредил только, что на работу, скорее всего, не вернется, у родителей неприятности. А сегодня утром было назначено совещание по открытию нового филиала. «Наверное, надо взять отпуск на несколько дней. Только кому бы лучше позвонить?» – подставив лицо под прохладную струю, размышлял Максим. Мысль о том, что придется обсуждать с кем-то чужим случившееся, его ужасала. Наверное, лучше звякнуть секретарше. С ней можно не церемониться, коротко изложить ситуацию, а уж она передаст руководству.

Так он и сделал. Включив кофемашину, Максим набрал Дашин номер.

– Добрый день, Максим Сергеевич. Где вы? Вас с самого утра Никольский ищет.

– Здравствуйте, Даша. Сегодня меня не будет, и скорее всего не будет дня три. Вчера у меня погибли родители…

– Какой ужас! – воскликнула Даша, но тут же спохватилась, Максим не приветствовал на работе лишних эмоций. – Извините, Максим Сергеевич, примите мои соболезнования.

– Спасибо. И предупредите, пожалуйста, Никольского и Лушина, я позвоню им, как только смогу.

– Конечно, Максим Сергеевич, я все сделаю.

Вот так.

А потом пришла Ирина Григорьевна. В темном костюме, собранная, с полными сочувствия глазами.

– Добрый день. Проходите, пожалуйста, – пригласил ее в комнату Максим. – Садитесь. Ирина Григорьевна, в Следственном комитете мне сказали, это вы нашли родителей. Расскажите, что там было, вчера я как-то не сообразил расспросить полицию.

– Ну, конечно, такой шок, – согласилась женщина. – Только зачем вам все эти подробности? Лучше такого не знать, – скорбно покачала она головой.

Но Максим уже собрался и теперь точно знал, как ему быть, что делать и чего он хочет. Хочет правды и чтобы поймали преступников, и он со своей стороны был намерен проследить, чтобы следствие шло как положено, и разумеется, помочь по мере сил.

– Ирина Григорьевна, я должен знать всю правду, и лучше услышать ее от вас, знакомого человека, чем в Следственном комитете. Так что не стоит меня щадить, расскажите все, как было. – Голос Максима звучал твердо.

И Ирина Григорьевна его послушалась, но вот услышанное от нее заставило Максима усомниться в том, что ему надо было знать эти подробности.

– А топор почти сразу нашли, возле помойки, рядом с каким-то бомжом. Я как раз вернулась в квартиру, рассказать полиции о том, что Павел Сергея Борисовича по утрам в офис возит. Шофер его. Сразу забыла об этом сказать. И слышала, как молодой полицейский начальнику про топор рассказывал.

– Они мне ничего не сказали.

– Так, наверное, разглашать не хотят до конца следствия, – успокоила его Ирина Григорьевна.

– Или хотят по-тихому на этого бомжа все спихнуть, – резко возразил ей Максим.

– А вы думаете, это не он? – с сомнением спросила домработница.

– Конечно, нет. Вчера меня настойчиво расспрашивали о том, не было ли у родителей врагов, не угрожал ли им кто-нибудь. Когда я ответил, что нет, стали расспрашивать, какие в нашей семье имеются семейные реликвии или особые ценности. Я тогда не понял, к чему они клонят. Теперь ясно. Раз родителей пытали, значит, речь идет не о простом ограблении.

– Ну, Сергей Борисович был человек известный, вряд ли они так просто дело закроют, – робко предположила Ирина Григорьевна.

– Вряд ли, – кивнул Максим. – Если только это не был заказ и на них никто не надавит.

– Так это же ограбление. Я сама с майором квартиру осматривала. Пропали почти все драгоценности Арины Николаевны.

– Пропала лишь часть побрякушек, и то не самая ценная, – возразил Максим. – Никто еще толком ничего не знает, что это было и кто это сделал. Ладно, что сейчас гадать. Ирина Григорьевна, вы сказали, что привели квартиру родителей в порядок?

– Да.

– Хорошо. Я собираюсь вызвать сестру, а ее квартира сейчас сдана в аренду, очевидно, им придется остановиться у родителей. И возможно, мне понадобится ваша помощь с похоронами, я пока не очень хорошо представляю, что от меня потребуется.

– Да вы не волнуйтесь. Сейчас похоронные бюро хорошо работают, не то что раньше, – поспешила успокоить его домработница. – Все подскажут, объяснят и с документами помогут. За деньги, конечно. И с кладбищем. Вы на каком хоронить будете, на Смоленском, рядом с Аглаей Игоревной?

– Да, наверное. – Максима от таких простодушных вопросов опять начало потряхивать, и снова появилось желание выпить.

– Ну, тогда надо будет взять с собой в похоронное бюро свидетельство о том, что место вам принадлежит, – корочка такая, там и место указано, – а потом на кладбище съездить обо всем договориться. А еще отпевание заранее заказать. Вы ведь в храме отпевать будете?

– Да. Наверное.

– Да вы не переживайте. Я вам помогу. Если хотите, вместе можем поехать, – по-матерински участливо предложила Ирина Григорьевна.

– Да нет. Спасибо, – очнулся Максим. – Я справлюсь. А если что, позвоню, посоветуюсь. Вы извините, что я вас сюда вызвал, но с утра я что-то…

– Все в порядке, и не надо извиняться, – остановила его Ирина Григорьевна. – Может, вам по дому помощь нужна? – спросила она, оглядывая не слишком опрятную гостиную.

– Нет-нет. У нас есть женщина. Она приходит два раза в неделю прибираться. – «У нас», поймал себя на слове Максим.

Нет, теперь не у нас, а у меня. Больше никаких «нас» нет и быть не может. А Анькины шмотки надо будет упаковать и отправить к теще с курьером. И чем раньше, тем лучше. И кстати, женщину эту, что убираться приходит, Максим совсем не знает, так, видел пару раз мельком. Ее Анька нанимала, а у Максима даже номера ее телефона нет. Так что придется дождаться ее ближайшего визита и уволить, оставлять в квартире Анькиных шпионов он не собирается.

Ирина Григорьевна ушла, а Максим снова уселся на диван, собираясь с силами, прежде чем позвонить сестре. А еще лучше ее мужу, Валерию. Уж пусть он сам как-то подготовит Машку и мягко, осторожно ей все преподнесет.

А потом, наверное, нужно будет связаться со Следственным комитетом. Побеседовать с этим, как его? Ему же давали вчера визитку, – припомнил Максим и пошел в спальню искать вчерашний пиджак. Оказалось, «этого как его» звали Авдеев Станислав Дмитриевич, и был он майором. Ну вот. С ним и следовало побеседовать.

– Добрый день, Максим Сергеевич. Проходите.

Майор Максиму не понравился сразу. Вежливый, речь культурная, в модном костюмчике, лицо холеное, как у чинуши из мэрии. Такой руки марать не станет, костюмчик лишний раз не помнет. А состряпает красивое дельце, свалит все аккуратненько на бомжа, отчитается перед начальством, премию еще наверняка получит и с женой на море, отдыхать.

– Слушаю вас, – участливо проговорил майор.

– Вчера, когда мы с вами беседовали, я был слишком потрясен случившимся, а потому не задал ни единого вопроса о ходе следствия, да и вообще, честно говоря, плохо соображал.

– Разумеется, – понимающе кивнул майор, чем вызвал еще большее отвращение у Максима. Сволочь двуличная, еще сочувствие изображает!

– Так вот, – не выдавая чувств, продолжил Максим. – Мне стало известно, что вчера вы обнаружили на месте преступления орудие убийства.

– Пока не получены данные экспертизы, я бы не был столь категоричен, но предполагаю, что так оно и есть.

– Значит, у вас уже есть подозреваемый? – стараясь держать себя в руках и не выдать голосом кипящее внутри раздражение, поинтересовался Максим.

– Подозреваемый – да. Но у меня нет уверенности, что этот человек имеет отношение к смерти ваших родителей, – осторожно ответил Станислав Дмитриевич. Он вообще был осторожен в выражениях и знал цену словам. – Я вчера уже спрашивал вас, но возможно, от полученного шока вы не смогли как следует обдумать мои вопросы, а потому я спрошу еще раз. Максим Сергеевич, не было ли у ваших родителей неприятностей, возможно, им кто-то угрожал? Или вдруг возникали скверные предчувствия, или в последнее время вы не замечали в поведении ваших родителей ничего необычного? Может, какая-то нервозность, неожиданно поменявшиеся планы? Вдруг наметилась какая-то срочная поездка или всплыл какой-то давний знакомый, – предлагал варианты майор.

– Нет. Ничего такого не было.

– О семейных реликвиях и ценностях я уже спрашивал, не так ли?

– Так. И ничего такого у нас нет. Все семейные реликвии, какие уцелели после революции, были проданы в дни блокады.

– До революции ваша семья занимала в обществе видное положение?

– Да. Моя прапрабабка была фрейлиной, а прапрадед министром двора, – чуть раздраженно проговорил Максим, но вовремя спохватился. – Простите. Нервы на пределе, любая ерунда из себя выводит. – Нельзя давать волю эмоциям. Нельзя. Человек, не умеющий владеть собой, ничего и никогда не добьется в жизни. Эмоции помешают ему здраво мыслить, объективно оценивать ситуацию, реагировать. Одним словом, всегда и везде надо принимать решения умом, а не сердцем. Вот он один раз в жизни послушался этого самого сердца и в конечном итоге получил. Анька сразу не понравилась родителям, и мама просила его хорошенько обдумать свой выбор, не спешить со свадьбой. Но он, ослепленный «страстью» молодой идиот, не послушался, и вот результат. Стало так больно и горько, так тяжело от навалившихся на него несчастий, что Максим не удержался и, проявив презренную слабость, тяжело вздохнул, потер лицо ладонью, словно стараясь стереть навалившуюся тоску.

Станиславу Дмитриевичу парня было жалко. Впрочем, какой он парень? Мужчина. Чуть младше, чем он сам. И, тем не менее, в одночасье потерять обоих родителей – это тяжелый удар для любого. Еще вчера успешная, благополучная семья перестала существовать. А ведь у Панова даже детей нет, если бы были, он бы не чувствовал себя так одиноко. Хорошо хоть женат. Майор с сочувствием взглянул на бледного, с глубокими синими тенями на лице человека. Панов поймал его взгляд и тут же постарался взять себя в руки. Молодец. Сильный парень, не рохля, не размазня. Не пропадет, с уважением и симпатией заключил майор.

Собраться Максиму помог полный мнимого сочувствия взгляд майора. Ему стало стыдно за то, что не сдержался и показал этому двуличному, продажному менту свою слабость. Ну уж нет! Сопли распускать он будет дома, а сейчас надо хоть что-то выяснить. Но майор его опередил:

– Возможно, у вашего отца были неприятности на работе, финансовые проблемы? Конфликт с компаньонами?

– Ни о чем таком мне не известно. Но если это поможет следствию, я попытаюсь выяснить.

– Поможет. Только будьте осторожны. Постарайтесь сделать это ненавязчиво, между прочим. Мы со своей стороны эту версию тоже проверим, – пообещал майор. У него не было оснований подозревать младшего Панова в убийстве родителей, а потому он счел возможным проявить определенную откровенность в разговоре.

– Значит, вы считаете, что тот, кто издевался над родителями перед смертью, пытался выбить из них какую-то важную информацию?

– Возможно.

Следственный комитет Максим покидал с твердой уверенностью, что добросовестного расследования не будет. Он не доверял таким сладкоголосым деятелям, как этот лощеный майор с замашками модного адвоката.

Глава 3

Март 1918 г. Тобольск

Легкая невесомая вьюга с еле слышным шелестом и свистом проносилась вдоль высокого дощатого забора «Дома свободы». Притихший, укрытый потемневшим, колючим от недавних оттепелей снегом Тобольск жался к теплым печам, кутался в шали и тулупы, ждал настоящей весны, мечтал встряхнуться, выбраться из тесных домов на зеленый простор, на жаркое солнышко. Уже поселилась в сердцах обывателей тихая необъяснимая радость, какая прокрадывается по весне даже в самые очерствелые сердца, бередит, беспокоит, томит смутными ожиданиями. И лишь обитатели «Дома свободы», бывшего Губернаторского дома, были мучимы совсем другими предчувствиями, подавлены и растеряны.

Приходилось расставаться с преданными, давно знакомыми людьми, беспокоиться за их судьбу и за свою. И за судьбу России. Позорный Брестский мир потряс императора, ужаснул императрицу и все их окружение. Темный ужас, хаос захватил Россию, и не было у них средств спасти ее. А тут еще солдатские комитеты. Солдаты охраны, начитавшись революционной литературы, совершенно переменились к своим пленникам, демонстрировали невозможные грубость и хамство. Глухая, удушливая злоба окружала царственных пленников, клубилась внутри дощатого забора, наполняла печалью глаза и тяжестью души.

Но было Прощеное воскресенье, и была служба, и храм, полный нежного пения, и чудесный запах свечей и ладана, и наполнялись сердца любовью и светом, легче становилась ноша и светлее лица.

Только эта радость и осталась семье с тех пор, как пришло из Петрограда известие о разгоне Временного правительства и приходе к власти большевиков. О, как круто повернулась действительность с приходом этого известия, как бурно выплеснулась на семью бывшего самодержца ненависть, нет, не народная, – жители Тобольска жалели изгнанников, посылали им гостинцы, крестились в тех редких случаях, когда видели их идущими в храм, вставали на колени, плакали. Солдатский комитет, вот кто был настоящим гонителем. Солдаты охраны, едва услышав о смене власти в столице, с ужасающей, никем не ограничиваемой ненавистью обратились к семье, стремясь унизить, притеснить, каждой малостью задеть утратившего власть, беззащитного перед ними бывшего Российского самодержца, его высокомерную супругу и их детей, раздражающе вежливых, простых в обращении, кротких, светлых и, видимо, оттого еще более ненавистных.

О как рьяно они взялись за установление «равенства» в «Доме свободы», потребовав, чтобы Николай Второй снял погоны, а получив решительный отказ, постановили перевести все семейство на солдатский паек. И пришлось подчиниться. Поскольку по решению комиссара Карелина из казны теперь оплачивались только солдатский паек, отопление дома и электричество. Остальное царственные пленники оплачивали из личных капиталов, но и тут имелось ограничение: в месяц тратить не более шестисот рублей. И пришлось расстаться с преданными, ставшими почти родными людьми, последовавшими за семьей в ссылку. Уволить большую часть прислуги. И не потому горевали, что не могли обойтись без этих людей, а потому, что обрекали их и их семьи на нищету и голод. Где им, дворцовым слугам, найти заработок в новом пролетарском Тобольске? А в феврале, не зная, как еще притеснить, чем задеть кротких и смиренных узников, взяли солдаты охраны да и разломали ледяную горку, которую дети вместе со своим учителем Пьером Жильяром и его величеством посреди двора построили. И еще тоскливее, еще скучнее стали дни, из развлечений за высоким забором только и остались, что колка и распилка дров.

А тут еще новая напасть. Из Омска прибыл отряд солдат с комиссаром Дуцманом с требованием передать им царственных пленников, чтобы препроводить их в Омск для суда и казни. Да, отовсюду теперь доносились крики и вопли с требованием казнить Кровавого царя Николашку. И обидно это было и ранило до слез, ибо не кровавым он был, а смиренным и кротким, и людей своих любил и страну. И жизнь за нее готов был отдать, а его кровавым называют, казни его требуют за преступления. Неужто же он таким плохим царем был, таким уж негодным?

– Смилуйся над нами, Господи!

Из дневников Пьера Жильяра

(4 марта 1918 года)

«Сегодня воскресенье на Масленице. Все в полном веселье. Под нашими окнами проезжают туда и обратно сани. Звон колокольцев, бубенчиков, звуки гармоник, песни… Дети грустно смотрят на всех этих веселящихся людей. С некоторого времени они начинают скучать, и их тяготит заключение. Они ходят кругом двора, окруженного высоким сплошным забором. С тех пор как их гора разрушена, их единственное развлечение – пилить и рубить дрова.

Наглость солдат превосходит все, что можно вообразить; ушедших заменили молодыми, у которых самые гнусные замашки.

Их Величества, несмотря на жгучую тревогу, растущую со дня на день, сохраняют надежду, что среди верных им людей найдутся несколько человек, которые попытаются их освободить. Мы неоднократно настаивали перед Государем, чтобы держаться наготове на случай всяких возможностей. Он ставит два условия, которые сильно осложняют дело: он не допускает ни того, чтобы семья была разлучена, ни того, чтобы мы покинули территорию Российской империи. Государыня говорила мне однажды по этому поводу: «Я ни за что на свете не хочу покидать России, так как мне кажется, что если бы нам пришлось уехать за границу, это значило бы порвать последнюю нить, связывающую нас с прошлым; мне кажется, что это прошлое погибло бы безвозвратно».

Тревожно, тревожно было в бывшем Губернаторском доме.

– Евгений Степанович, – тихим голосом обратился к полковнику Кобылинскому Николай II, отводя командира отряда особого назначения, несшего охрану пленников, к окну кабинета, – у меня к вам просьба, и не пустячная.

За окном уже стемнело, небольшой костер возле караульных отбрасывал на вытоптанный снег двора и на дощатый забор трепещущие красные отсветы, свежий, по-весеннему влажный ветер качал ветви деревьев. Николай Александрович, осунувшийся, потемневший от навалившихся на семью невзгод, как завороженный смотрел сквозь стекло на трепещущее пламя.

Начальник царской охраны вытянулся по стойке смирно, хотя уже не было на нем погон, солдатский комитет постановил их снять, и формы на нем тоже не было, и командиром он числился постольку-поскольку, с трудом удерживая в повиновении разболтавшихся, разнузданных караульных, и только ради пленных не покидал свой пост, из последних сил стараясь защитить их от хамского произвола. А ведь когда-то, еще совсем недавно, солдаты эти были отборным лейб-гвардии полком, преданным государю Императору. Но вот приехал из Петрограда в сентябре семнадцатого года комиссар Панкратов. Занялся с солдатами грамотой и прочими хорошими предметами, а между делом освещал разные политические вопросы. И так хорошо у него дело пошло, что вместо того, чтобы стать социал-революционерами, как их учитель, солдаты прямиком обратились в большевистскую веру. И возненавидели семью бывшего самодержца лютой ненавистью, желая немедленно установить на земле всеобщие равенство и справедливость, и воплощали свои желания в безобразных хамских выходках.

– Я всегда к вашим услугам, Ваше Величество.

– Евгений Степанович, я хочу просить вас взять на хранение часть драгоценностей, которые нам позволили увезти с собой из Царского. Хранить их в этом доме становится все опаснее и ненадежнее. – Голос императора звучал как всегда тихо и ласково, и глаза смотрели на полковника с глубокой бездонной печалью. – Участь наша становится все более неопределенной с каждым днем, а потому я прошу вас об этом одолжении. Еслис нами что-то случится, передайте шкатулку и нашис Алексеем шпаги и кинжалы Марии Федоровне или кому-то из семьи, кому будет возможно.

– Ваше Величество…

– Нет-нет, Евгений Степанович, мы очень хорошо все обдумали с Аликс, так будет надежнее. Ну, а если Господь смилуется над нами и пошлет нам избавление, вы всегда сможете вернуть нам шкатулку. – Тень улыбки, с которой Николай II произнес последнюю фразу, не оставила у полковника сомнений, что по крайней мере в собственное избавление Государь давно уже не верит. – Вы сможете выполнить нашу просьбу?

– Я делаю все возможное, Ваше Величество.

– В числе прочего я передаю вам Малую корону Ее Величества, сохраните ее, Евгений Степанович, очень вас прошу. Она более чем все прочие сокровища дорога нам с Аликс. Ею она короновалась на царство. – При этих словах на глаза опального Императора навернулись слезы.

– Обещаю сделать все, что в моих силах, – твердо, по-военному ответил полковник.

Николай с глубокой благодарностью взглянул в осунувшееся лицо полковника, окинул взглядом поседевшие за последний год виски, седую полоску усов и, обняв его, от переполнявшей сердце теплоты и благодарности расцеловал его трижды, по христианскому обычаю, словно уже прощаясь.

Шкатулка была не велика по размеру, но изрядно тяжела, и к тому же еще к ней прилагались завернутые в мешковину шпаги и упакованная в вату и папиросную бумагу корона. Как пронести это мимо караула? Было поздно, все солдаты охраны, кроме постовых у ворот, уже спали. Кто сегодня в карауле? Если эти крикуны из комитета, дело плохо, могут и досмотреть. Но, на счастье полковника Кобылинского и Их Императорских Величеств, в карауле в эту ночь стояли Сорокин с Демидовым, ребята добродушные, верные сердцем данной царю присяге и в глубине души сочувствовавшие пленникам, хотя и они не стали бы в открытую вставать на их защиту. Времена пошли нынче такие, что за лишнее словцо могли и к стенке поставить по законам большевистского правительства. А кому умирать охота?

Евгений Степанович оделся, застегнул пальто, поправил шапку и, прихватив чемодан с саквояжем, вышел на завьюженный двор. К ночи опять похолодало, и растаявшие днем на весеннем жарком солнышке проталины прихватило ледком. Полковник не спеша двигался по посыпанной опилками дорожке к воротам, где ежились в шинелях караульные.

Завидев начальство, они вытянулись по стойке смирно, хотя и с ленцой, честь отдавать не стали. Да и не положено одетому теперь в гражданское платье полковнику под козырек брать.

– Ну, что, все спокойно? – строго взглянув в глаза часовым, поинтересовался для порядку Евгений Степанович.

– Так точно, – гнусаво ответил Сорокин, который третий день ходил простуженный с сильным насморком.

– Шли бы вы, Сорокин, в караулку отлеживаться. Пусть сегодня вместо вас Мишутин подежурит.

– Ага. Пойдет он, как же, – хрипло ответил Сорокин и смачно высморкался в снег, отчего полковник испытал приступ отвращения и едва сдержался, чтобы не прикрикнуть на караульного и не назначить лишний наряд. Но все же сдержался, не прикрикнул, потому как не то сейчас время, а даже совсем наоборот, пожелал Сорокину скорейшего выздоровления и беспрепятственно покинул территорию «Дома свободы».

Нести чемодан к себе, в дом Корнилова, где полковник квартировал вместе с охраной, было неразумно и опасно. Куда же его девать среди ночи? Их надо куда-то пристроить хотя бы на время.

Клавдия Михайловна! Она не квартирует с остальной свитой, потому что не так давно прибыла в Тобольск с письмами для их Величеств. И Евгений Степанович, круто развернувшись, направился на квартиру госпожи Битнер, которая в последние дни присоединилась к их маленькому кружку и согласилась по просьбе императрицы, в память о своем прежнем занятии учить царевен и наследника русскому языку, литературе и математике. До революции Клавдия Михайловна руководила женской Мариинской гимназией в Царском Селе.

Думая о Клавдии Михайловне, Евгений Степанович оживился, настроение его исправилось, и даже необходимость побеспокоить ее в столь поздний час его не смутила.

Добравшись до дома госпожи Битнер, к счастью, она квартировала на первом этаже, полковник взобрался на хрупкий, по-весеннему ненадежный сугроб и тихонько постучал в окно.

Тонкие белые занавески качнулись, и в окне показалось встревоженное лицо Клавдии Михайловны. Увидев полковника, она побледнела, молча кивнула в сторону ворот.

– Что стряслось? Что-то с наследником, с семьей? – Ее голос взволнованно дрожал, а на милом нежном лице застыло выражение испуга.

– Нет-нет. Вернемся скорее в дом, пока меня никто не увидел, – поправляя на Клавдии Михайловне сползший с плеч пуховый платок, попросил полковник.

Клавдия Михайловна, строгая, собранная, словно бы и не ложилась до его прихода, стояла возле стола с замершим от дурных предчувствий лицом и ждала объяснений.

– Простите меня ради бога за столь поздний визит, – ставя на стол саквояж и снимая шляпу, проговорил Евгений Степанович, – но дело не терпело промедлений. Вот здесь драгоценности императорской семьи, здесь оружие Государя и наследника. Мне только что их вручили, и я, признаться, побоялся нести их к себе на квартиру. Учитывая настроения в рядах солдат охраны, я могу быть в любой момент смещен, арестован, а комнаты мои обысканы.

– Конечно, конечно, я все понимаю, – поторопилась успокоить его Клавдия Михайловна.

Полковник плохо видел ее лицо в бледном, неверном сиянии луны, льющемся из наполовину зашторенных окон, но свет он сам просил не зажигать.

– Вы можете все оставить у меня. Вот только куда бы их спрятать? Хозяйка приходит убирать комнаты и может проявить любопытство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.