# Эффект прозрачных стен

Ирина Грин

Бизнесмен Прохор Тарасов обратился в детективное агентство «Кайрос» и попросил найти свою настоящую дочь. Няня Неонила вдруг сообщила, что на самом деле ребенок Тарасовых – ее! Но Прохор присутствовал при родах, и девочка выросла точной копией его жены! Однако экспертиза подтвердила правоту няни…

Ася устроилась к Тарасовым вместо уволенной Неонилы, чтобы получать из первоисточника необходимую для расследования информацию. Помимо служебного, у нее был и личный интерес, в котором она даже себе не признавалась…

© Грин И., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

## Глава 1

Кристина толкнула дверь с до блеска отполированной латунной табличкой, украшенной строгим логотипом и надписью с названием фирмы. Приветственно звякнул колокольчик. В офисе стоял насыщенный аромат свежезаваренного кофе. К сожалению, это была лишь верхняя нота аромата. В следующую секунду нос уловил среднюю ноту офисного духа – тягучий аромат дешевого фастфуда: гамбургеров, чизбургеров, картошки фри, чипсов, луковых колечек и иже с ними. Но запах этот не мог испортить настроения. Это был ее офис, офис агентства «Кайрос», основанного совсем недавно Кристиной и тремя ее друзьями: Тимуром Молчановым, Иваном Рыбаком и Асей Субботиной. Чуть позже к ним примкнул Федор Лебедев, талантливый программист, способный отыскать в Интернете любую, даже наисекретнейшую информацию. Именно он, а точнее, его стол, постоянно набитый всякой снедью, и служил источником раздражающего запаха. Вопреки расхожему мнению, уничтожая килограммами вредные продукты, Федор был весел, энергичен, иногда даже чересчур, и худ, словно велосипедная рама. Вот и сейчас, едва завидев Кристину, он вскочил и радостно завопил:

– Опаздываете, Кристина Сергеевна!

Кристина поморщилась – ей не нравилось, когда ее называли по отчеству, словно тетку предпенсионного воз-раста.

– А вот и нет, – она бросила взгляд на часы на запястье.

– А вот и да! Звонили из «Железобетона», курьер в отпуске, и за отчетом заедет сам Тарасов. – Последние два слова Лебедев произнес той особой интонацией, которой медиумы сообщают внимающим им слушателям о явлении представителя потустороннего мира.

– Ну и что? – Кристина пожала плечами. – Отчет готов, лежит у меня на столе. Какая разница, кто его заберет – мальчик на побегушках или генеральный директор фирмы? Ты бы и сам прекрасно справился.

– Ну нет! Генеральный директор, в отличие от мальчика, должен общаться с генеральными директорами. И потом, вы не слышали, как трепетала в трубке секретарша. Как будто это не генеральный директор, а сам папа римский собирается посетить наш офис.

Кристина хмыкнула – трепет перед начальством, тем более чужим, никогда не входил в ее привычки, – но тем не менее повернула ручку жалюзи, впуская в помещение свет апрельского утра, и приоткрыла окно на проветривание.

Возглавляемый Прохором Тарасовым «Железобетон» был одним из крупнейших среди пока еще немногочисленной армии клиентов детективно-консалтингового агентства «Кайрос». Несмотря на то что слово «детективное» было первым в названии агентства, занималось оно в основном консалтингом. Клиенты, которых отыскивал Тимур, бывший владелец банка, передавали «Кайросу» на аутсорсинг часть задач внешней безопасности предприятия, таких как проверка контрагентов, внешний аудит безопасности предприятия, конкурентная разведка. На бумаге это звучало очень внушительно, но на деле сводилось, как правило, к проверке кандидатов при приеме на работу и функциям «тайного покупателя». Более близко подпускать к контролю за бизнесом сторонних сотрудников, доверять им сведения, являющиеся коммерческой тайной, компании даже с идеально прозрачной налоговой историей не рисковали.

Если с кандидатами на работу дело обстояло достаточно благополучно, то для «тайного покупателя» в «Кайросе» подходящей кандидатуры не было. В Тимуре, даже переодетом в самый что ни на есть демократичный наряд, невооруженным взглядом угадывался человек из контролирующих органов, поэтому обвешивать, обсчитывать его или грубить ему никто не рисковал. Как, впрочем, и Ивану Рыбаку, здоровяку ростом под два метра с выпирающими из-под пиджака бицепсами, нахамить которому мог бы только полный идиот. Здесь бы идеально подошла Ася Субботина, у которой прямо-таки на лбу написано: «Обманите меня, пожалуйста! Заранее огромное спасибо!» Но после первого опыта детективной работы Ася поняла, что не приемлет не очень честных методов работы частного сыска[1]. Мало того, этот опыт поссорил Асю и Ивана, питавших друг к другу особые чувства.

Кристина была уверена – все наладится. Нужно только немного потерпеть, и Ася успокоится, вернется в их ряды, помирится с Иваном. «Кайрос» начнет заниматься детективной деятельностью. Начнет и обязательно выиграет.

Звякнул колокольчик. Кристина мысленно поправила прическу и обернулась, готовясь увидеть генерального директора «Железобетона». Но в офис вошел Тимур Молчанов. Как всегда, собранный и серьезный, он поздоровался с Кристиной, пожал руку Федору и уселся на кожаный диван.

– Ну, что у нас новенького? – спросил он, закидывая ногу на ногу.

– Сейчас «Железобетон» придет за отчетом, – важно сообщил Федор. – Сам генеральный.

– Сам? С чего бы это? Сто лет его не видел. Интересно будет встретиться. Может, пока кофе? – вопрос был адресован Кристине, но Федор радостно заявил:

– Ага! Мне двойной, пожалуйста.

– Будет сделано, – Тимур легко поднялся с дивана и принялся колдовать с кофемашиной.

В это время офисная дверь распахнулась, и в помещение быстрым шагом вошел мужчина лет тридцати пяти – сорока с кожаной папкой под мышкой. Он совсем не был похож на генерального директора солидной фирмы, скорее на курьера. Вот только курьеры не ходят в костюмах bespoke[2].

Мгновенно оценив обстановку, он прямиком направился к Тимуру, очевидно признав его за начальника. В следующую секунду лицо его озарила улыбка узнавания.

– Михалыч? Приветствую!

– Здравствуй, Прохор! – Молчанов протянул посетителю руку. – Тебя каким ветром занесло в наши края? Курьера уволил?

Шеф «Железобетона» изобразил вежливую улыбку:

– Нет, решил временно узурпировать его место. А если честно, тебя искал. Мы можем где-нибудь поговорить? – он покосился на дверь переговорной.

– Давай уточним: это касается работы, или тебе просто хочется вспомнить годы молодые?

Тарасов задумался, и на мгновение в офисе «Кайроса» воцарилась тишина, нарушаемая надсадным «кашляньем» кофемашины.

– Просто если предаться воспоминаниям, – пришел на помощь старинному приятелю Молчанов, – тут неподалеку есть неплохое кафе. Рабочие же вопросы мы обсуждаем в переговорной. Кристина Сергеевна – наш генеральный директор, и мы с удовольствием выслушаем тебя.

– Кристина Сергеевна? – гость посмотрел на Кристину так, как будто впервые заметил, что в офисе, кроме него с Тимуром, кто-то находится.

– Можно просто Кристина, – Кристина шагнула вперед и протянула руку.

Тарасов ответил на рукопожатие. Идеально выбритое лицо хранило полную невозмутимость, но в небрежном движении руки читалось явное неодобрение происходящего. Очевидно, генеральный директор «Железобетона» принадлежал к разряду мужчин-шовинистов, отрицающих наличие у женщин логики как таковой.

Колебался Тарасов недолго.

– О’кей! Пусть будет Кристина Сергеевна, – кивнул он.

– Может, кофе? – спросил Тимур, открывая перед гостем дверь переговорной.

– Нет-нет, – замотал тот головой, проходя вперед и осматриваясь.

– Я не понял, а где мой кофе? Двойной! – довольно громким шепотом возмутился Лебедев. – Тимур Михайлович!

– Момент, Федор Андреевич! – излишне виноватым тоном отозвался Молчанов. – Сейчас будет готово!

Пока Молчанов возился с кофемашиной, Кристина прошла за Тарасовым в переговорную.

Тимур считал момент эстетики очень важным. И пусть денег у фирмы пока нет, клиенты не должны об этом догадываться. Большой дубовый стол со скругленными углами, восемь (по четыре с каждой стороны) черных кожаных кресел с хромированными крестовинами и высокими эргономичными спинками, кожаные папки с бумагой для записей, большой экран с изображением логотипа фирмы – все смотрелось добротно и основательно. Напротив двери – огромная, почти во всю стену, картина, названная автором «Город в тумане». Выполненная сепией, она пришлась по душе всем сотрудникам «Кайроса», хотя, по мнению Кристины, тумана было слишком много. Картина не только украшала стену, но и служила своеобразной шторой, надежно заслоняющей переговорную от любопытных глаз уличных прохожих. Мягкий свет, проникавший в комнату из-за картинной рамы, создавал в помещении доверительную атмосферу. Усевшись в удобное кресло, клиент, сам того не ожидая, проникался ею и порой рассказывал хозяевам офиса чуть больше, чем изначально планировал.

Обычно гости, осмысленно или руководствуясь интуицией, предпочитали сидеть спиной к картине и к свету. Тарасов же, не дожидаясь приглашения, сел к ней лицом.

– А неплохо живут господа аутсорсеры, – сказал он, обращаясь к вошедшему в переговорную Молчанову. – Мне всегда казалось, что аутсорсинг несколько противоречит российскому менталитету.

– И это говорит клиент аутсорсинговой компании, – улыбнулся Тимур и, предвосхищая возражения Тарасова, добавил: – Знаю, знаю, ты у нас с детства по заграницам, поэтому российским менталитетом не испорчен.

– Менталитет – такая штука, которая существует в тебе независимо от страны проживания. И потом, ты же знаешь, большую часть существования «Железобетона» им руководили именно аутсорсеры. Отец лишь создал фирму, разработал бизнес-стратегию, нашел первых покупателей и…

– И?.. – вмешалась в разговор Кристина.

– И умер. Сорок лет. Инфаркт.

– Извините, – пробормотала Кристина, ругая себя за бестактность.

– Это было давно. Мне только исполнилось двенадцать. Отец мечтал, чтобы я пошел по его стопам, и в десять лет отправил учиться в колледж в Швейцарию. Потом Оксфорд, стажировка в Штатах – и вот я здесь, – Тарасов развел руки, словно пытаясь загрести ими понравившееся помещение. – Если честно, наемные управляющие были более эффективны, чем я, несмотря на элитное образование.

– Кстати, ты можешь поручить нам, и мы с удовольствием найдем места, в которых ты не проигрываешь в эффективности предыдущим управляющим, – сказал Тимур. – Кристина Сергеевна у нас в этой теме прямо-таки ас.

Он сел за стол напротив гостя. Кристина устроилась рядом, раскрыла папку, достала лист бумаги.

– Я подумаю над твоим предложением. Сейчас меня беспокоит другое…

Тарасов замолчал, Кристина внимательно изучала клеточки на бумажном листе. С улицы доносилась негромкая птичья трель.

– Мне нужен детектив, – после долгого раздумья заявил Тарасов. – Частный детектив. Хороший. Я хочу, чтобы ты занялся. Ну, или подыскал кого-нибудь толкового.

– Детектива? – сказано это было таким тоном, что не знающий Тимура человек решил бы, что частный сыск – его конек. Но Кристина знала Тимура. Не то чтобы прямо досконально, до кончиков ногтей, но достаточно, чтобы понять, что Тимур сомневается. Опыта настоящей детективной деятельности у агентства не было. Да, у них есть Рыбак – бывший опер, с оставшимися со времени службы знакомствами и связями. Есть Федор, способный выудить любую информацию. Но это все. С другой стороны, нужно же им хоть с чего-то начать. Хоть с самого маленького дела… – Давай так, – наконец решился Тимур, – ты изложишь суть, мы займемся, а если нужно будет, подключим дополнительные ресурсы.

– Я надеюсь, понятие конфиденциальности вам не чуждо?

– Можешь не сомневаться, – уверил клиента Тимур. – Все сказанное останется строго между нами. Привлекаемые сотрудники будут знать только то, что им положено. Договор составим с самыми обтекаемыми формулировками.

– Договор? Зачем договор? При чем тут договор? Понимаешь, это дело – из разряда сугубо личных. И я не хочу никаких бумаг. Мне достаточно твоего слова. – Тарасов покосился на Кристину, по-прежнему не отрывавшую глаз от пустого листа, и добавил. – Вашего слова.

– Ну что ж… – Тимур свел ладони домиком и вопросительно посмотрел на клиента.

Тарасов заговорил не сразу. Он посмотрел на свои ладони, перевел взгляд на картину, а потом словно в прорубь нырнул:

– Я хочу, чтобы вы нашли мою дочь.

Кристина почувствовала, как внутренне напрягся сидящий рядом Тимур. «Это не к нам, это в полицию, – захотелось сказать ей, – причем срочно». Но она лишь оторвала взгляд от бумаги и в упор посмотрела на Тарасова:

– Вы не против, если наша беседа будет записываться?

– Нет, – он покачал головой и перевел взгляд на картину за ее спиной.

## Глава 2

От Тарасова-младшего, приступившего к руководству отцовской фирмой после окончания учебы, ожидали всего – от радикальной смены топ-менеджеров до столь же радикальной смены сферы деятельности. Но он был на удивление осмотрителен и даже деликатен. Все его действия были понятны и логичны. Кроме одного – женитьбы на дочери вахтера. Студентка института культуры, будущий библиотекарь, она была умна, начитанна. На этом плюсы заканчивались. Особой красотой девушка не отличалась. Да, она была высокой и стройной, густые золотисто-рыжие волосы до плеч, выразительные глаза. Но кого сейчас этим удивишь? Вероятно, в тот день, в тот самый час, когда она забежала к отцу на работу, чтобы принести ему обед, судьба решила уравнять шансы.

Воспользовавшись тем, что босс недавно покинул офис, отец девушки усадил ее на свое место, в стеклянную будку, все оборудование которой состояло из удобного высокого кресла и монитора, куда выводились изображения с камер слежения. Он строго-настрого запретил кого-либо пропускать на вверенный ему объект и поспешил на кухню – разогреть еду. Кухня находилась совсем рядом – в каких-то двух метрах от дежурки. Но шум одновременно включенных микроволновки и чайника помешал стражу порядка услышать шум подъезжающей машины.

Тарасов, вернувшийся за какой-то безделицей, был сражен вопиющим несоответствием хрупкости охранницы и величиной ответственности, возложенной на ее плечи. Первым желанием было немедленно расторгнуть договор с фирмой, поставляющей таких неполноценных секьюрити. Но попытка проникнуть в офис заставила Тарасова изменить свое мнение о девушке.

– Вам придется подождать! – заявила она, строго глядя на Тарасова большими зелеными глазами из-под нелепой пушистой челки.

Он не стал кричать, топать ногами, отстаивая право прохода на запретную территорию. Вызвал по мобильному Крылова, своего зама по общим вопросам, и, скрестив по-наполеоновски руки на груди, с нарочитым спокойствием взирал на девушку. Лишь слегка побледневшие скулы могли выдать внимательному наблюдателю бурю, бушевавшую в его душе. Крылов не заставил себя ждать. Высокий, полный, чем-то напоминавший своего знаменитого однофамильца, он прибежал, громко топая ногами.

– Немедленно откройте! – задыхаясь от быстрой ходьбы, потребовал он.

В ответ девушка лишь слегка покачала головой и посмотрела на Тарасова. В зеленых глазах стоял вызов. В этот момент на шум прибежал настоящий охранник с дурацким пластиковым судком в руках. Увидев бледного от гнева Тарасова, он покраснел, выронил из рук судок, и по проходной поплыл запах домашних котлет с чесноком. Тарасов поморщился – по роду деятельности ему приходилось помногу общаться с людьми, и он предпочитал пищу с нейтральным запахом. Во всяком случае, в рабочее время.

– Лада, открой! – охранник сокрушенно уставился на испорченный обед.

Девушка с независимым видом нажала на кнопку на пульте управления, и Тарасов наконец-то смог попасть на собственную фирму. Он стремительно шел по коридору к своему кабинету, стараясь опередить чесночный запах, который несся за ним по пятам. Позади пыхтел безнадежно отставший Крылов.

– Прохор Сергеевич? – секретарша, листавшая косметический каталог и одновременно слушавшая музыку, быстрым движением сдернула наушники и бросила их в открытый ящик стола, следом полетел каталог.

Тарасов на секунду остановился, глядя в глаза, полные подобострастного трепета, и рванул дальше. В кабинете он наконец смог дать выход охватившей его злости: пнул директорское кресло – роскошное, зеленой кожи с латунными заклепками на латунной же крестовине. Кресло покачнулось и медленно развернулось к окну, словно подсолнух к солнцу. От заклепок разбежались по кабинету солнечные зайчики.

– Ладно тебе, – примиряющим тоном сказал Тарасов, проведя пальцами по подлокотнику. Кресло свое он любил – оно служило еще его отцу, когда тот только начинал свой бизнес. Один из первых покупателей за неимением денег рассчитался мебелью.

– Прохор!.. – В кабинет ввалился Крылов, сел на диван напротив стола молодого шефа и, достав из кармана огромный платок в сине-зеленую клетку, принялся вытирать пот со лба. Лоб, как и платок, был огромным. Наверное, из-за внушительных залысин, а может, из-за того, что Крылов был мужиком очень умным. – Прохор Сергеевич! Все в порядке. Охранник уволен…

В кабинете стоял густой чесночный дух. Тарасову внезапно сделалось жарко. По примеру Крылова он вытащил из стоящей на столе салфетницы одноразовый платок и промокнул со лба непонятно откуда взявшуюся испарину. А потом, совершенно иррационально, потребовал у Крылова принести ему личное дело охранника. Наверное, где-то в клетках подкорки его мозга – считается, что именно там рождаются наши инстинктивные решения, – запах чеснока пробудил генетические воспоминания его деда по материнской линии и тезки, Прохора Калашникова, пешком добравшегося в далеких тридцатых годах в Москву поступать в Плехановский институт. А может, причина была в чем-то другом. Но вечером следующего дня Тарасов и девушка с былинно-песенным именем Лада сидели за столиком его любимого кафе в Елочном переулке.

Кафе (оно так и называлось «Кафе») было маленьким, располагалось в непроходном месте, но штрудель, настоящий яблочный штрудель по-венски, здесь подавали отменный – сочный, но не промокший, с тончайшим тестом и хрустящей корочкой. К нему полагался шарик мороженого. Теплый золотистый штрудель, слегка припорошенный сахарной пудрой, и холодный упругий шарик мороженого. Почти как у Пушкина – лед и пламень. Жуть как вкусно! А Тарасов, хоть и скрывал это, был отчаянным лакомкой. Наверное, не доел сладкого в детстве – в швейцарском колледже с этим было строго. И пусть маленькому, на двоих, столику, за которым они сидели, очевидно, не раз пришлось бывать участником битв, о чем свидетельствовали шрамы на пластиковой, под малахит, столешнице, и сама обстановка кафе была лишена каких-либо изысков, но штрудель всегда оказывался на высоте.

Первое свидание оказалось на редкость скучным – Лада поддерживать разговор не стремилась, держалась настороженно и большей частью смотрела в одну точку, чуть выше тарасовского плеча. Мороженое в ее тарелке поскучнело, обмякло, словно мартовский снеговик, штрудель остыл. Тарасов не выдержал, оглянулся – что, в конце концов, ее так приворожило? На стене висела картина. Картина как картина. Что-то вроде той, что украшала молчановскую переговорную: расплывающиеся кляксы на сером фоне. Тарасов посмотрел на Ладу и убедился: ее взгляд, несомненно, прикован к картине. Что привлекло ее внимание к этой пятнистой абракадабре? Повернулся, присмотрелся внимательнее.

– Здорово, да? – тихо, словно боясь спугнуть кого-то, спросила Лада.

Тарасов понял, что речь идет о картине, лихорадочно начал вспоминать, что принято говорить в таких случаях. Концептуально, что ли? Или как? Чтобы не выглядеть идиотом, решил просто кивнуть.

Он проводил ее до подъезда, мысленно пообещав себе никогда больше…

Где-то через неделю Тарасов вдруг почувствовал странное и непреодолимое желание посетить кафе в Елочном переулке. Странное, потому что «накрыло» оно его утром, перед работой. В распорядок дня, словно в маршрутку в час пик, было втиснуто множество мероприятий – нужных и не очень, объединенных одним свойством – все они требовали его всенепременного присутствия. Утром три встречи в офисе, затем переезд на завод, куда должны прибыть представители завода-изготовителя для производства пусконаладочных работ нового программируемого логического контроллера управления смесительным модулем, и в завершение дня, так сказать на сладкое, юбилей фирмы «Стройинвестхолдинг» – одного из крупнейших покупателей «Железобетона». По этому поводу организован банкет с «цыганами и медведями». Форменное убийство вечера, но идти надо. Такие клиенты, как «Стройинвестхолдинг», на дороге не валяются, они по ней ездят – курсируют между объектами. Встретиться с ними на подобной тусовке – редкость. Это еще отцовские друзья, бойцы, проверенные годами совместной работы. Хотя, если отцовские, вполне может сойти Крылов. Тарасов уже собрался было позвонить Крылову, как вспомнил, что тот с раннего утра «окучивает» Кулибиных, смастеривших тот самый контроллер, который будут сегодня после обеда запускать на заводе. Крылов лично встречал их в аэропорту, устроил в гостинице, откуда в полдень должен забрать, покормить где-то в городе и доставить на завод.

Завод Прохор Тарасов не любил. Понимал, что только благодаря ему он стал тем, кем стал. Но не любил. Да что там любить? Развалюху-завод, который Тарасову-старшему и Крылову удалось купить за совсем смешные деньги при развале Советского Союза? Вернее, тогда завод уже умер, и друзьям достались изрядно обглоданные кости. И до сих пор Крылов, а теперь и Тарасов-сын делают на этих костях бизнес. Причем очень успешно. Конечно, поначалу беспрестанные денежные вливания в ремонт были оправданны. Но теперь? Сколько можно устанавливать современные заплатки на допотопные подштанники? Почему не утилизировать имеющееся оборудование, не купить пару модульных быстромонтируемых заводиков? Так нет же. Крылов боится потери качества. И сколько ни доказывай, что качество по большому счету зависит не от оборудования, а от инертных материалов и цемента, у Крылова свои аргументы – из русской печи пироги вкуснее, чем из газовой. Но далеко бы ушел прогресс, если бы мы до сих пор сидели на русской печи! Емеля, черт его дери, – национальный герой! Эта поддержка отечественного производителя больше смахивает на неуклюже закамуфлированную благотворительность. Мать, та в открытую ею занимается – какие-то центры медицинские спонсирует, хотя тоже не без умысла: попутно открыла в Липовске дом престарелых для VIP-клиентов. На каждого пациента – две санитарки и медсестра. Врачи только высшей категории. Ценник – как на пятизвездочном курорте. Еще один проект – клиника красоты. Опять же страшно дорогая. Наверное, она и сама ею активно пользуется, потому что в свои шестьдесят выглядит просто замечательно. Нет, конечно, никаких силиконовых излишеств – ухоженное, без малейшего намека на пластику лицо, отличная стрижка на коротких седых волосах. Из косметики – только сдержанного тона помада. Одежда спокойных тонов – юбка на пару сантиметров ниже колена или брюки, джемпер, пиджак. Все просто. И очень дорого.

Прохор тоже вложил свою лепту в семейный бизнес – создал сеть магазинов по продаже сопутствующих товаров в спальных районах. Цены низкие, качество ценам соответствует, но торговля идет бойко. Есть даже свои оптовики – бабушки, перепродающие тарасовские товары своим же товаркам или прохожим у автобусных остановок. Таким образом, у Тарасова тоже имелся свой благотворительный проект.

И все-таки в фирме бетон давал самую большую прибыль. На втором месте стояла материнская тема. Магазинчики Прохора плелись в хвосте. Уж слишком они были затратными.

Больше всего его раздражало то, что любое предложение по усовершенствованию завода мать с Крыловым воспринимали в штыки. Мол, это память об отце. Ну крыловская косность ему была понятна. А мать? Почему она не хотела его поддержать? Почему все время поддерживала Крылова? Крылов не был полноправным партнером. У матери и отца в уставном капитале было по сорок пять процентов, а у Крылова только десять. Почему так получилось – Тарасов не вникал. После смерти отца его доля перешла к сыну, и теперь при решении спорных вопросов мать всегда становилась на сторону Крылова, и Тарасов оставался в меньшинстве. Почему? Он не знал. Ведь, по логике, мать всегда должна становиться на сторону сына. Но не становилась. Может, боялась, что следующим после завода реформам подвергнется ее богадельня? Иногда Тарасову казалось, что этот дом престарелых мать создавала с расчетом когда-нибудь занять в нем одни из апартаментов. Он бы не удивился. Она привыкла жить одна в коттедже прямо на территории клиники, и когда Тарасов предложил переехать к нему в городскую квартиру, наотрез отказалась, чему он был только рад. Он навещал ее один-два раза в месяц, привозил цветы – она очень любила тюльпаны. Иногда заставал у матери Крылова. Она всякий раз заметно смущалась, хотя в повседневной жизни это чувство было ей чуждым. Тарасов причины смущения не понимал – он не был против близких отношений матери с Крыловым, даже несмотря на то, что это бы укрепило их альянс в отстаивании своей позиции в вопросах руководства фирмой.

Фактически все бразды правления были в руках у Прохора: общение с поставщиками и покупателями, прием и увольнение сотрудников, транспортная и складская логистика, реклама, маркетинг и ценообразование. Желая дистанцироваться от завода, он выкупил первый этаж трехэтажного делового центра с отдельным входом и устроил в нем офис. Прохор руководил фирмой, опираясь на собственные знания и постепенно накапливающийся опыт. Крылов никогда не подвергал сомнениям его распоряжения. И только с заводом Прохор ничего не мог поделать, и это выводило его из себя. Завод в глазах Тарасова имел только один плюс – огромную территорию. И пусть половина ее благополучно заросла бурьяном, это была своя земля, на которой можно было строить все, что угодно. Новые заводы, склады и даже, чем черт не шутит, магазины. Правда, так далеко за город бабушки не поедут. Но для оптовиков с их большегрузным транспортом есть где развернуться.

В тот день три запланированные встречи превратились в пять. На ходу завизировав кадровые документы, Тарасов помчался к выходу. На проходной ему вдруг вспомнилась Лада, забавное приключение с ужином. Откуда-то явственно потянуло чесноком, и призрак Елочного переулка, задремавший было в голове Тарасова во время исполнения обязанностей шефа «Железобетона», проснулся. При виде Тарасова охранник вежливо встал, по-военному отдал честь и нажал на кнопку.

Когда Прохор вырулил с парковки, призрак уже вовсю разбушевался. Он напомнил, что завтрак и три чашки кофе в офисе – недостаточно для активной работы мозга, что по пути на завод необходимо съесть чего-нибудь еще. В этот момент синий «Мерседес» опасно подрезал тарасовский «Ниссан», и Прохор приказал голосу в своей голове заткнуться.

Однако, когда красочный городской пейзаж сменила унылая и однообразная промзона с пыльными деревьями на голых обочинах, Тарасов не выдержал. И хотя вдали уже показались скучно-серые силосы цементного завода, подпирающие такое же скучно-серое небо, Тарасов со словами «как же меня все задрало» развернулся, не обращая внимания на сплошную, и помчался в город.

Не считая женщины за барной стойкой, в кафе никого не было. Она улыбнулась Тарасову. Не дежурно, одними губами, а по-дружески, словно старому знакомому. Странно, ведь он никогда ее раньше не видел. Сколько бывал здесь, его обслуживал один и тот же парень – молодой, высокий, с длинными волосами, забранными в хвост.

Ноги сами повели Тарасова к столику, где в последний раз они сидели с Ладой. Только сел он на место, где сидела девушка, и оказался лицом к лицу с заинтересовавшей ее картиной. «Здорово, да?» – всплыли в памяти ее слова.

Официантка, та самая женщина из-за барной стойки, принесла заказ. Ей было уже под пятьдесят. А может, и за. Полная, невысокого роста. Доброе бледное лицо усыпано веснушками, зеленые глаза устало улыбаются, рыжие волосы с проседью собраны на макушке в узел. Длинный черный фартук почти до пола не скрывает отекших лодыжек. «Наверное, к вечеру у нее сильно болят ноги», – подумал Тарасов и удивился странному чувству жалости, которое абсолютно неожиданно вызвала у него эта абсолютно чужая женщина. О матери своей он никогда так не думал, хотя у матери никогда ничего не болело. Она была собранной, целеустремленной, готовой к любому повороту событий, при этом ни о чем не беспокоясь и ничего не оценивая.

– Что это за картина? – спросил он, когда принесли заказ.

– Не знаю, – женщина неопределенно пожала плечами. – Муж купил, когда мы только открывали это кафе. Сказал, что художник очень талантливый. Когда умрет, картине цены не будет. Знаете, как Ван Гог… Он же при жизни продал только одну картину, причем своему другу, а теперь его картины стоят сумасшедших денег.

– Ну и как художник? Не умер пока? – уточнил Та-расов.

– Не знаю… Муж умер… а художник? Кто его теперь знает… Да и не продашь теперь…

– Почему?

– Висит давно, стена выгорела. Снимешь картину – останется пятно, нужно будет ремонт делать. А делать некому. Я да сын. Кого-то со стороны нанимать, так все деньги от продажи картины и уйдут. По нынешним временам ремонт, даже косметический, хуже стихийного бедствия.

– Так вы хозяйка этого кафе? Как вас зовут? – запоздало дошло до Тарасова.

– Хозяйка, да. Мариванна меня зовут. Вы кушайте, кушайте… – Она развернулась, пошла к стойке, и Тарасов понял, что чем-то огорчил эту женщину. Может, разбудил воспоминания об умершем муже? А может, она грустит из-за отсутствия денег на ремонт? Вряд ли кафе приносит большой доход. Он никогда не видел, чтобы здесь было много посетителей. Человека три-четыре максимум. Мариванна… Имя такое домашнее, уютное, вкусное.

Прохор отрезал кусочек штруделя, наколол на вилку и уже почти положил в рот, как за спиной мелодично тренькнул колокольчик. Ну вот, еще кто-то пришел, мысленно порадовался за Мариванну Тарасов, а в следующую секунду он порадовался еще раз. И на этот раз за себя. Потому что этим новым посетителем была Лада. Золотистые кудри, широко распахнутые глаза, удивленно глядящие из-под пышной челки.

Он подскочил, уступая девушке свое место, – ведь она наверняка хотела сидеть лицом к поразившей ее воображение картине. Но она покачала головой, подвинула стул и села совсем рядом. Их плечи почти касались, и это было здорово.

Если честно, Тарасов немного боялся женщин. Нет, конечно же, у него были ни к чему не обязывающие интрижки, но впускать женщину вглубь своего «я» он не собирался. Когда-то давно ему на глаза попались замечательные строки:

О женщины! Когда меня вы обнимали,
Бескрылые тайком мне крылья подрезали,
Крылатая – свои мне отдала[3].

Это было как вспышка, как внезапное озарение. Тарасов сделал эти строки своим девизом, выгравировав их на невидимом щите, за которым надежно спрятал сердце. Не являясь экспертом по женщинам, он предпочел всех их считать однозначно бескрылыми. Да, красивыми, добрыми, обаятельными, даже умными. Но бескрылыми, способными в любой момент обвить его своими чарами и лишить крыльев. Он готов был согласиться, что эта позиция была несколько однобокой, и может быть, из-за нее он может пропустить ту, настоящую, крылатую… Но так удобнее. До поры до времени.

Но тогда, в кафе, ощущая легкий запах духов сидящей рядом Лады, он вдруг почувствовал, как дрогнула рука, сжимающая этот самый щит, как захотелось вдруг выбросить его, а там будь что будет.

Лада, казалось, была очень далеко от его душевных терзаний. Отказавшись от десерта, она заказала эспрессо и погрузилась в молчаливое созерцание.

Прохору же, напротив, хотелось разговаривать. Он смотрел на фарфоровую раковину ее уха – тонкую, полупрозрачную, обрамленную завитком светлых волос, и чувствовал, что сейчас сморозит какую-нибудь отчаянную глупость. И сморозил-таки.

– Чем-то напоминает Ван Гога, не находите? – сказал он тоном знатока. – Бедняга Ван Гог! При жизни смог продать только одну картину…

Лада оторвала глаза от картины и посмотрела на Тарасова. Выражение лица ее было серьезным, но все, от челки до слегка припухлой нижней губы, смеялось над доморощенным искусствоведом. «Она же учится в институте культуры», – пришло к Тарасову запоздалое прозрение, но ведь слово не воробей…

– Ван Гог? Я бы не сказала… И насчет единственной картины – это всеобщее заблуждение. На самом деле картин он продал гораздо больше. Просто прожил он всего тридцать семь лет, рисовал последних десять. Из них восемь – учеба, поиски себя, своего стиля, оттачивание мастерства. Потом – расцвет и… – она сделала маленький глоток кофе. – А яблоки эти…

Тарасов подумал, что она говорит про его штрудель, и хотел было снова предложить ей десерт. Кто ее знает, может, денег у нее нет, вот и отказывается. Но, помня о недавнем фиаско при попытке проявить эрудицию, решил не торопить ее и дать возможность докончить фразу. Ему вообще никуда не хотелось спешить. Почему-то вспомнился старинный фильм о Золушке, когда волшебник отправил принца с Золушкой в волшебную страну. О чем они говорили, Прохор позабыл, помнил только неумолимый механический голос: «Ваше время истекло, кончайте разговоры». Его время истекло еще до того, как он попал в этот сказочный мир.

– Вы же посмотрите, какие они, – сделав маленький глоток, продолжила мысль Лада. – Яблоки оптически оторваны от полотна, будто живут отдельно от него. Они с одной стороны мягки и ненавязчивы, с другой в них чувствуется посыл художника. Будто он говорит нам…

«Ага, говорит, – подумал Тарасов. – Знаем мы этот посыл: берегите природу, мать вашу!»

– Не говорит, а кричит, – после небольшой паузы продолжила Лада. – Кричит о своем одиночестве. Огромном. Просто вселенском одиночестве.

– Почему вы так решили? – не выдержал Тарасов.

– Яблоки… Адам и Ева. Мужчина и женщина. Только здесь, видите, женщины нет…

Лада еще немного помолчала, встала, разгладила ладонями юбку.

«Юбка как у матери, – заметил при этом Тарасов, – чуть ниже колена. Хотя зачем прятать такие замечательные колени? Ведь они наверняка замечательные».

– Я провожу! – это было сказано тоном, не терпящим возражения. Впрочем, она и не думала возражать. Тряхнула челкой, попрощалась с хозяйкой кафе. Когда они выходили, над дверью радостно тренькнул колокольчик.

Пока шли от кафе к машине – она на полшага впереди, – Прохор вдруг почти физически ощутил тоску по недавней близости ее плеча. Понимал, как это глупо, и все же хотел как можно быстрее приблизиться к нему. Да что там приблизиться! Врасти в него, как врастают друг в дружку сиамские близнецы в материнской утробе. Но за дверями кафе мир-сказка закончился, уступив место миру-были, о чем возвестил сигнал тарасовского мобильного телефона.

Звонил Крылов.

– Антон Павлович, я уже практически подъезжаю, – заявил Тарасов. (Это Крылова так звали – Антон Павлович, прямо как Чехова.)

– Слушай, Прохор, – по телефону Крылов обращался к Тарасову на «ты», мотивируя это тем, что когда-то носил маленького Прохора на руках. Тарасов, в принципе, не возражал, тем более что на людях Крылов этот факт из своей биографии напрочь забывал. – Тут все срослось, так что можешь не спешить. Я хочу напомнить о вечернем мероприятии. У меня – хоть разорвись – не получится. Вся надежда на тебя. А тут такая ерундовина получилась…

– Что за ерундовина?

– Козлова сегодня на работу не пришла. С Томом беда. Она с утра в клинике. Капельницы какие-то и прочая дребедень. Не до гулянок. Так что придется тебе, Прохор Сергеевич, самому… Да, самому…

Последние слова были приправлены такой изрядной порцией сарказма, что даже глухой почувствовал бы. Людмила Григорьевна Козлова, секретарь Крылова (ей больше нравилась формулировка «помощник руководителя»), бессменно сопровождала Тарасова на все официальные вечерние мероприятия. В меру яркая, в меру красивая, в меру стройная, умная и эрудированная, она была украшением фирмы. Истинного возраста ее никто не знал. По паспорту вроде тридцать пять, но злые языки болтали, что работу в «Железобетоне» она начала, когда Прохор еще не родился. Но это его нисколько не смущало. Заводить отношения с Людмилой Григорьевной он не собирался. Не укладывалась она в его критерии настоящей женщины. Такая не просто подрежет крылья своему спутнику, она их начисто оторвет. Наверное, Тарасов был не одинок в своей оценке, и единственным другом красавицы Людмилы являлся ее кот – вислоухий шотландец Том.

– Черт! – не сдержался Прохор. Очарование момента как ветром сдуло. Появись он на мероприятии один, и женская половина собравшихся решит, что он в свободном поиске, и откроет на него сезон охоты. Уж что-что, а опыт в подобных делах у Тарасова имелся.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила Лада.

Он посмотрел на нее и понял – а ведь действительно тревожится.

– Да все в порядке, – с досадой бросил он. Задумался на пару мгновений, а потом выпалил: – А вы не могли бы мне помочь?

Узнав, в чем заключается помощь, она не ломалась, не смущалась, просто сказала твердо:

– Конечно.

Прохор довез ее до дома – подъезда в панельной девятиэтажке, обрамленного двумя чахлыми акациями, – и, договорившись забрать через три часа, задумался, куда же двинуться дальше. На завод можно не ехать, добро от Крылова получено. Остается два варианта: домой или в офис. Тарасов посмотрел на себя в зеркало заднего вида, задумчиво провел рукой по начинавшей отрастать щетине. В отличие от большинства мужчин, щетина не придавала тарасовскому облику брутальности. Напротив, она делала его каким-то жалким, незащищенным. Поэтому он всегда старался бриться перед ответственными мероприятиями. Но сейчас вид еще вполне сносный, можно не заморачиваться и ехать в офис. В его кабинете на всякий случай имеется парадный костюм. Похоже, сейчас как раз такой случай… Стоп! Костюм! Вот же я тормоз! Тарасов еле сдержался, чтобы не треснуть себя хорошенько по лбу. Костюм… Нет, в своем костюме он не сомневался. А вот Лада… У Людмилы Григорьевны имелся целый гардероб вечерних туалетов. Платья, подчеркивающие ее красоту, не переступая при этом грани приличия. А у Лады? Студентки, дочери охранника, человека с ружьем? Тарасов вспомнил смешную челку, скромную юбку… За себя он не волновался, а вот Лада… Зря он ее позвал. Нужно сейчас же позвонить. Сказать, что планы поменялись. Лучше потом пригласить ее в какое-нибудь другое место. Менее претензионное.

Он вытащил телефон, нашел ее номер… Нет, на ходу не получится. Перестроился в правый ряд, притормозил. Нажал на кнопку… И понял, что не сможет отказаться от встречи. Не сможет, и все тут.

Когда Тарасов приехал через три часа, девушка уже ждала его у подъезда. То есть сначала он не понял, что она ждет его. Он не понял, что это Лада. Смешная детская челка превратилась в блестящую гладкую волну, льнущую к нежному, слегка взволнованному лицу. Чуть подведенные зеленые глаза светились ожиданием. В туфлях на каблуках, темном длинном плащике с то ли маленькой сумкой, то ли большим кошельком в руках она казалась картиной, обрамленной двумя акациями. Сейчас они не были чахлыми. Да и акации ли это были? Может, яблони из райского сада? Яблони и яблоки… Мужчины и женщины…

Но еще больше он удивился, когда она сняла свой плащик. Платье ее было странным. Темно-синим, очень простым, лаконичным, без каких-либо попыток подчеркнуть ее красоту и все-таки подчеркивающим. Гораздо больше, чем откровенные платья Людмилы Григорьевны. Дополняла костюм белоснежная нитка жемчуга.

– Очень красивое платье, – сказал Тарасов.

– Правда? – Лада зарделась от удовольствия. – А я боялась, что вам не понравится.

– То, что я не очень разбираюсь в Ван Гоге и нарисованных яблоках, еще не означает, что я не могу оценить красоту женского платья, – он нахмурил брови, изображая возмущение, но она не испугалась, ответила улыбкой, такой же белоснежной, как жемчужины на ее шее.

– Это платье в стиле Жаклин Кеннеди. Я сама сшила.

Она ждала ответной реплики, но Тарасов молчал, сраженный ее словами. Нет, не тем, что она сама сшила платье. Сшила и сшила. Значит, умеет. Но Жаклин Кеннеди… Знаменитая жена знаменитого президента. Женщина, которую называли Американской королевой. Которая была действительно крылатой.

Тем временем вечер шел по сценарию. Речи, тосты… Тарасову тоже пришлось сказать тост. Стоя с бокалом шампанского в руке на небольшом помосте рядом с музыкантами, он поискал глазами Ладу и увидел, как она разговаривает с одним из собственников «Стройинвестхолдинга» со смешной фамилией Посыпкин. Лада улыбалась, а ее собеседник, нагло ухмыляясь, практически пожирал девушку глазами. Тарасов чуть не задохнулся от охватившей его злости. Заранее заготовленные слова смешались в голове в непроизносимую абракадабру. Захотелось запустить бокалом в физиономию Посыпкина. Но в этот момент Лада обернулась, глаза их встретились, и слова встали на место.

И все-таки окончание тоста он скомкал. Не глядя, поставил бокал на стол и стремительно направился к Ладе. Девушке в лаконичном платье и с многословными глазами. Он шел сквозь толпу, не видя никого, кроме этих глаз, словно быстроходный катер, взрывая волны, идет на свет маяка.

Они покинули вечер, когда веселье только начало набирать обороты. Тарасов выпил совсем немного, но не хотел садиться за руль и вызвал такси. Лада тоже выпила и, наверное, только поэтому, устроившись на заднем сиденье машины, тут же скинула туфли. Подняла их с пола и поставила рядом с собой.

– Чтобы не забыть, – пояснила с извиняющейся улыбкой.

Туфли были не маленькие, Золушкины. Вполне себе нормальный размер. Только узкие. Тарасов сразу представил ее ступню – белую, узкую. Ей, наверное, холодно там, на полу, в прозрачных колготках. Ладони у Лады были такими же – длинными и узкими. Тарасов взял одну, прижал к губам. Что было позже, он помнил смутно. Нес какой-то бред про яблоки, венские штрудели, лед и пламень, как у Пушкина…

А дальше все шло абсолютно по Пушкину:

Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И вскоре стали неразлучны.

Через месяц после встречи на проходной офиса «Железобетона» Лада переехала к Тарасову.

Прохор не забыл кафе, которое сблизило их. Памятуя, что наткнулся на это заведение, когда ехал с заинтересовавшей его лекции по земельному праву, проходившей в расположенном неподалеку институте, он предложил Мариванне проект развития. Причем сам же готов был выступить инвестором этого проекта. Разумеется, она согласилась. И процесс пошел. В первую очередь Тарасов хотел сменить вывеску. А если точнее – название. По известным причинам ему очень нравилось имя Лада. Но Лада была категорически против. После долгих препирательств нашелся компромисс – «Эллада». За сменой имени шел косметический ремонт и перепланировка помещения. Надо ли говорить, что дизайн взяла на себя Лада. С утра до вечера она торчала в кафе, сама красила, мыла, клеила, обдирала и снова красила. В результате остановилась на тепло-желтом цвете, который, по ее мнению, должен вызвать у посетителей радостное настроение и подтолкнуть к совершению импульсных заказов. По стене, на уровне глаз сидящего человека, шла белая полоса с изображением сцен из древнегреческой жизни. В целом смотрелось все очень здорово.

Новое название требовало внесения изменений в меню, и в кафе появился шеф-повар, научивший Ладу готовить питу, набитую разнообразными начинками, шашлычки-сувлаки, дакос и буюрди с фетой и помидорами. Тарасов приобрел также новую кофемашину и нашел девушку-бариста, умеющую варить воистину умопомрачительный кофе.

Дальше обновленное кафе требовалось раскрутить. Разработкой рекламной кампании занимался лично Тарасов. Баннеры, билборды, реклама на радио и телевидении – задействовано было все. Прохор решил попытаться воздействовать сразу на две целевые группы. С одной стороны, студенты, желающие быстро и недорого перекусить, с другой – люди, следящие за своим здоровьем. И если с первой все обстояло более-менее благополучно, достаточно было лишь отправить отряд промоутеров с флайерами, обещавшими предъявителям небольшую скидку, то за вторых нужно было еще побороться.

Городские газеты одна за другой разместили объемные материалы о доказанной многими авторитетными учеными пользе средиземноморской кухни, о том, что жители Средиземноморья реже болеют сердечно-сосудистыми заболеваниями, болезнью Альцгеймера, страдают от избыточного веса, повышенного давления, сахарного диабета, раннего атеросклероза и прочая, и прочая. Оды овощам, фруктам, орехам, бобовым и оливковому маслу звучали с экранов телевизоров. А следом, словно невзначай, шла реклама кафе «Эллада», где можно получить все это, не прилагая особых усилий.

Вскоре значительный прирост посетителей заставил Прохора задуматься о расширении. И он открыл еще два кафе. А потом ресторан греческой кухни в центре города. Там была уже совсем другая публика, а меню разнообразили элитные греческие вина. А как же без них – еще древние греки считали трапезу не полной без вина. У них это называлось «симпозиум», что означало «возлияние в компании». Сейчас это слово носит несколько другой смысл, хотя практически каждый научный и не очень научный симпозиум обязательно предусматривает банкет по окончании. Конечно, вино полезно только в небольших дозах, поэтому Прохор установил цены на таком уровне, что заказывать его бутылками было довольно накладно. Впрочем, далеко не всем.

Для выращивания овощей на громадной, заброшенной территории завода (вот когда Прохор добрым словом помянул заросший бурьяном пустырь) выросли три современные теплицы с управляемой компьютером климатической установкой, а рядом пристроилась небольшая птицеферма.

Через год кафе и ресторан приносили уже довольно стабильный доход. Прохор подумывал открыть еще один ресторан, и тут Лада, его верный соратник, краснея и смущаясь, сообщила о своей беременности.

Это было как непредвиденный удар грома. Как выстрел в спину. Как подножка.

– Может, позже? – вырвалось у него. – Сейчас совсем некстати. Столько дел впереди. Вот откроем «Афины», – так решили назвать второй ресторан, – махнем в Грецию, отдохнем, как боги. Ты же хочешь в Грецию, правда?

В Грецию она, разумеется, хотела. Коротко кивнула челкой и больше к этому вопросу не возвращалась. Прохор слышал, что беременных женщин тошнит по утрам, они периодически падают в обморок, в огромных количествах поедают соленые огурцы. И главное – толстеют. Ничего такого за Ладой не наблюдалось, и со временем он пришел к выводу, что она прибегла к каким-то женским штучкам и ребенка не будет. Рассосался он каким-то способом.

Помещение под новый ресторан нашлось не сразу. Прохор мечтал о старом особняке в центре города. Но хозяева ломили неподъемную цену за аренду. Конечно, со временем затраты окупились бы. Прохор прекрасно понимал, что все и сразу бывает только в сказках. И предложению купить дом на Пражской сперва даже не поверил – уж слишком оно казалось иллюзорным. Это был дом, построенный в начале восемнадцатого века. Двухэтажный, с внушительной резной аркой над центральным входом, который Прохор с ходу обозвал парадным подъездом. Настоящее дворянское гнездо с огромным залом на первом этаже, где когда-то наверняка устраивались балы. Дом был старым, ветхим. Ремонт наверняка обойдется в копеечку. Но цена, которую за него просили! Это была не цена, а песня! И песня эта прицепилась к Прохору, словно назойливый мотивчик шлягера, услышанного по радио, так что ни о чем другом думать он просто не мог. Дал поручение финансистам оформлять документы для получения кредита и с нетерпением ждал дня подписания заветного договора, передававшего дом на Пражской в собственность «Железобетона».

А потом ему позвонил Крылов и будничным голосом заявил, что нужно провести собрание. Собрание так собрание, Прохор не возражал. Наверное, мать опять хочет что-то приобрести для своей богадельни. Она всегда в таких случаях звонила Крылову, а тот приглашал Прохора. Тарасов, с тех пор, как разместил на территории завода теплицы и поселил кур, не испытывал негатива при поездках туда. И в этот раз ехал, насвистывая что-то позитивное. Он зашел в крыловский кабинет, по привычке ткнулся носом в материнскую щеку и сел за стол на свое излюбленное место.

– Мы с Анной Прохоровной, – Крылов кивнул на мать, и Прохор едва сдержал улыбку – Крылов всегда называл мать Аней, а иногда, исключительно за глаза, Нюрой, но в своем кабинете, во время так называемых собраний, только Анной Прохоровной. – Мы с Анной Прохоровной, – продолжал между тем Крылов, – решили модернизировать оборудование медицинского центра в Липовске. Хотим с тобой согласовать.

И он пододвинул к Тарасову лежавшую на столе голубую пластиковую папку. Прохору снова сделалось весело. Согласовать они решили! Как же! Изображают игру в демократию. Как будто скажи он нет, и папочка эта спикирует прямиком в мусорную корзину. Все равно же купят! Не вовремя сейчас, конечно, совсем не вовремя. Ну, да что поделать. Пусть покупают. Кто-то делает план ювелирным лавкам, а матушка – поставщикам медтехники. Тарасов папочку все-таки открыл. Полистал, нашел итоговую строчку и чуть не задохнулся от увиденного – сумма почти в два раза превышала стоимость дома на Пражской.

– Это что такое? – он пробежался глазами вверх по составляющим этой фантастической суммы.

Ничего не значащие для него названия медицинской техники. Вот что-то более близкое – пусконаладочные работы. Сумма запредельная. Цифра с самым маленьким количеством нулей – оплата услуг переводчика.

– А переводчик зачем?

– Оборудование японское, приедут специалисты производителя, – коротко пояснил Крылов.

– А что, отечественных умельцев не нашлось?

– Умельцы-то есть, но в таком случае производитель отказывает в гарантии, – Крылов взял из рук Прохора папку, посмотрел на цифры. – Не понимаю, чего ты прицепился к этому переводчику. По сравнению с основной суммой – сущие копейки. Мы возьмем кредит под залог завода. Года за три рассчитаемся.

– Завода? Да за этот завод ни один банк и десятой доли нужной суммы не даст.

– Добавим розницу. И общепит туда же, – Крылов состроил неуважительную мину. – Пусть послужит доброму делу.

– А то он плохому делу служит! – вспыхнул Прохор. – Ресторан и кафе нельзя, я под них беру кредит на здание под «Афины».

– А нельзя взять этот второй кредит, когда мы за оборудование рассчитаемся? – спросила мать и полезла в сумочку. То ли за платком, то ли за таблетками.

– Лучше наоборот – откроем ресторан, тогда легче будет гасить кредит, – парировал Прохор. – Через пару лет купим. Причем купим гораздо лучшее. Знаете, как прогресс идет!

– Ты понимаешь, что мы сейчас говорим о человеческих жизнях? – Мать резко щелкнула замком сумочки. – О людях, у которых нет этих двух лет! Мы можем им помочь и обязательно поможем.

Прохор понял – проиграл. Им не нужно его согласие, у них больше голосов. Японские товарищи поставят в материной богадельне чудо техники. Бабушки и дедушки оздоровятся, скажут «спасибо». Может, свечку поставят. Не понятно только за что, то ли за его, Прохора, здравие, то ли за упокой мечты о новом ресторане.

– Делайте что хотите, – он резко поднялся и направился к выходу.

– А если бы речь шла о жизни твоих родителей? – спросила мать.

– Не нужно меня шантажировать. – Прохор остановился у двери. – Отцу уже ничего не нужно, а для тебя я любые деньги не пожалею, ты прекрасно знаешь.

– Знаю, – согласилась мать. – Вот и считай, что эти деньги лично для меня.

– Да если бы лично! Если бы лично! Ведь у твоих пациентов наверняка есть дети, и, уверен, не бедные. Пусть раскошелятся для своих родителей. Все меньше процентов платить придется.

С этими словами Прохор покинул крыловский кабинет, не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть дверью на прощанье.

Он долго не мог заставить себя успокоиться. Руки сжимали баранку руля так, будто он хотел ее задушить.

«Надо разделить бизнес, – пульсировало в висках, – срочно разделить. Пусть сейчас покупают что хотят, пусть у них останется завод и розница, но кафе и ресторан – целиком моя тема. Пусть на общие деньги. Но – моя. Да это же просто вынос мозга: приходят люди в ресторан, пьют вино, едят мясо и овощи, а потом получают счет, в котором значится название обслуживающей фирмы – «Железобетон». Хорошо посидели в «Железобетоне»… Просто жесть!»

Он вынырнул из грустных мыслей, только оказавшись возле «Эллады». В кафе было многолюдно. Попросив официанта принести кофе, он прошел в кабинет Мариванны, ставшей после грандиозной пертурбации директором. Кабинетик был маленьким. Небольшое, забранное решеткой окошко освещало висевшую на стене картину – ту самую, с яблоками, и хозяйку кабинетика, которая, сдвинув очки на кончик носа, что-то сосредоточенно рассматривала в ноутбуке.

Увидев Прохора, она заулыбалась:

– Вот, думаю съездить на пару деньков в Грецию. Попробовать на вкус тамошнюю кухню. А то вдруг у нас не так? Вдруг приедут настоящие греки? Неудобно будет! Говорят, японцы были в обмороке от наших русских суши.

– Все у нас так, – сказал Прохор, садясь за стол напротив Мариванны.

Она будто почувствовала его настроение. Оторвалась от компьютера.

– Что-то случилось? С Ладой? – прижала пухлые руки к груди.

– Господи, при чем тут Лада? – оборвал женщину Тарасов. Слишком резко оборвал. И она еще больше перепугалась.

– Вы поссорились?

В комнату вошел официант с кофе для Тарасова, и Мариванна замолчала, продолжая прижимать руки к груди.

– Не собирался даже, – успокоил директора Прохор, дождавшись ухода официанта.

– Вы уж меня простите, Прохор Сергеевич! Ладушка мне как дочка. Волнуюсь я за нее. Переживает. Молчит, конечно, но я-то вижу, как переживает. Придет, сядет вот на этот самый стул, где вы сидите, и переживает. А картина, говорит, ее успокаивает. Лечит. Вы заберите картину-то, Прохор Сергеевич. Отдайте ей. Пусть смотрит. Это же мы с ней хотели в Грецию съездить… Она знаете как хочет! Вам не скажет, конечно, никогда. Она сказала, что не хочет тревожить. Это, сказала, у Пушкина так. Вы меня извините, Прохор Сергеевич…

И тут, к ужасу, Прохора директорша захлюпала носом. Из обоих глаз ее выкатились две огромные капли и, вопреки закону тяготения, стремительно скатились на кончик носа, откуда сорвались и упали на лежащие на груди руки.

– Я, пожалуй, пойду, а вы кофе попейте, – Прохор пододвинул к Мариванне кофейную чашку. – Я не пил. Кстати, насчет картины… Можно я ее и правда заберу? Подарю Ладе. Можно?

– Конечно! – она замахала руками. – Берите обязательно. Кто тут на нее смотрит? Вот и Ладочка скоро не сможет…

– Почему не сможет? – оторопел Прохор.

– Так ребеночек же родится… Не до того ей будет. Девочка… Как хорошо… Девочки – это к радости. Хотя мальчики – тоже неплохо…

Не в силах больше слушать болтовню Мариванны, Прохор снял со стены картину и сбежал из директорского кабинета.

«Значит, девочка! – думал он, впившись руками в рулевое колесо. – Девочка! Радость… Ага…» Радостно ему совсем не было.

Забыв картину в машине, он поднялся на третий этаж. Лада была дома. Топили на совесть, и на ней был легкий халатик, абсолютно не скрывавший изрядно округлившийся живот.

– Прохор? – в ее голосе было столько радости, что ярость Тарасова куда-то улетучилась. – Так рано? Вот здорово! – И уже не так радостно: – Или ты сейчас уйдешь?

Он обнял ее, а потом испугался, что обнял слишком сильно и девочке в ее животе это может не понравиться. Теперь ему придется стараться понравиться ей.

– Нет, не уйду. Я сегодня буду с тобой. И завтра.

– Здорово! А я купила яблок. Хотела к твоему приезду сделать шарлотку, – она улыбнулась и виновато сморщила нос.

– Черт! Яблоки! Чуть не забыл! Подожди. Стой здесь! Только никуда не уходи. Прямо здесь!

Он слетел по лестнице, моля бога, чтобы за то время, пока он отсутствовал, никто не позарился на картину с яблоками. Зажав драгоценное полотно под мышкой, взлетел на свой этаж, секунду отдышался под дверью и, толкнув входную дверь, важно вошел.

Лада стояла там же, где он оставил ее пять минут назад, – верная и преданная, умная и красивая. Он вручил ей картину и сказал:

– Думаю, как порядочный человек, я должен на тебе жениться…

Она вдруг заплакала, замотала головой:

– Не должен, нет, ничего ты мне не должен!

Но Тарасов не слушал ее. Поднял на руки вместе с картиной.

– Извини, что не купил кольца. Завтра купим. По дороге в ЗАГС. На Ленина есть пара магазинов. А потом поедем в Грецию. Мне сказали, что ты очень хочешь там побывать.

– Завтра? – Губы ее кривились, дрожали, лицо было мокрым, глаза красными – она была очень красива.

– А почему бы и нет? Или ты хочешь шумную свадьбу? – он спросил и тут же подумал, что она наверняка хочет сшить себе платье. Белое, безумно элегантное. В духе английской королевы. И обязательно шляпку.

Но она снова замотала головой:

– Куда мне? – выразительно посмотрела на живот. – Не нужно свадьбу. Ничего не нужно. Мне достаточно тебя и… яблок.

Он занес ее в спальню, аккуратно опустил на кровать.

– Ты куда? – спросила она, видя, что он уходит.

– За молотком. Яблоки же…

Тарасов вышел на балкон, где хранил набор инструментов, подаренный ему на новоселье кем-то из сотрудников «Железобетона». Холодный воздух немного привел его в чувство. Что же это такое? Он, Прохор Тарасов, только что сделал предложение девушке, на которой абсолютно не собирался жениться. Да, она замечательная подруга, помощница, соратница. Кафе, ресторан – это ее идея, ее заслуга. Но жена? Брак? Да, ему хорошо с ней. Да, она окрыляет его, рядом с ней он чувствует себя более сильным и значительным, чем, например, сегодня в кабинете у Крылова. От воспоминаний о недавнем разговоре Прохора вдруг охватила такая злость, что он не сдержался и саданул со всей силы по стене кулаком. Костяшки ожгло резкой болью, и эта физическая боль заслонила боль душевную. Тарасов вспомнил, зачем пришел на балкон, достал ящик с инструментами, вытащил молоток и уставился на маслянисто-черный боек. Ерунда какая-то. Для того чтобы повесить картину, мало одного молотка. Нужен хотя бы гвоздь. Гвозди в тарасовском хозяйстве не водились.

Он вернулся в спальню, встретился взглядом с Ладой, по-прежнему лежавшей на кровати, и понял – она не верит. Не верит всему, что он наговорил, и все. «Я сделаю все, чтобы ты мне поверила!» – мысленно пообещал Тарасов девушке. Поставил картину на пол, лег на кровать рядом с Ладой и крепко сжал ее пальцы.

– Все будет хорошо, – пообещал он. Непонятно кому пообещал – то ли Ладе, то ли самому себе, то ли яблокам на картине.

Дальше все шло по намеченному Тарасовым плану. На следующий день они расписались, а через неделю – раньше не получилось, так как у Лады не было загранпаспорта, уехали в Грецию.

## Глава 3

– Женился? Ты с ума сошел! – с такими словами вошла в кабинет Прохора мать в первый же его рабочий день после возвращения из Греции.

– Почему? – хмыкнул он. – Лада замечательная девушка и обязательно тебе понравится.

– Господи, Прохор! Как можно быть таким безответственным? Мне сказали, что она простая студентка… Работает в нашем кафе…

– Да, простая! Нет, не работает. Она помогла мне создать все то, что вы с Крыловым называете общепитом. Практически бесплатно.

– И давно ты ее знаешь?

– Достаточно.

– Кто ее родители?

– Мама, я женился не на родителях, а на своей жене. Мне нет никакого дела до ее семейного древа.

– Зато, уверена, ей до твоего – есть! Не понимаю, что общего может быть у тебя с девицей из ресторана?

– Что общего? Ну, например, общий ребенок. Девочка.

– Ребенок? – мать вдруг резко побледнела и схватилась за сумку. – Твой ребенок?

– Ну да, мой ребенок. Почему тебя это вдруг так удивляет, мама? Я уже большой мальчик.

– Ты уверен, что это твой ребенок? – Мать зачем-то вытащила из сумки платок и яростно тискала его в руках.

Весь этот разговор начинал бесить Прохора. Мало того, что ему не дали купить дом под новый ресторан, теперь еще мать устраивает идиотский допрос. Тарасов всегда жалел мать, старался щадить ее чувства, но тут не сдержался.

– Мама, я знаю, что вы с Крыловым считаете меня недееспособным идиотом. Но я не хочу, чтобы мой – я подчеркиваю – мой ребенок, моя дочь выросла без отца. Я сам с десяти лет рос без родителей и знаю, что это такое. Поэтому…

– О чем ты? – перебила его мать. – Как это – без родителей? А мы с отцом не в счет?

– Конечно нет! – Прохор понимал, что нужно остановиться, что мать не заслужила этих обидных слов, но не мог. Его прямо-таки несло, словно закусившего удила коня. – Вы передали меня с рук на руки швейцарским учителям и на этом успокоились. Учись, сынок! Грызи гранит науки! Не сломай зубы!

– Ставишь нам с отцом в вину то, что ты свободно владеешь тремя языками и имеешь престижный диплом? Так тебя понимать?

– Зачем мне три языка? Я вроде не планировал работать переводчиком. Да и без диплома я бы вполне обошелся. Неужели если бы я, как все десятилетние пацаны, пинал во дворе мячик, а не забивал себе голову окололингвистической пургой, вы бы с Крыловым не взяли меня на работу? Моя карьера заранее была известна. Так почему?

– Почему заранее? Ты забываешь, что, когда принималось решение о твоей учебе, отец был еще жив. И если бы он не умер, то сидел бы сейчас в этом самом кресле. И диплом тебе ох как пригодился бы. Я ведь знаю – вторые роли не для тебя. А любой рекрутер отдаст предпочтение кандидату с более престижным дипломом. Я права?

# Примечания

1

Подробнее читайте об этом в романе Ирины Грин «Бог счастливого случая».

2

Bespoke (от английского be spoken – «заранее оговоренный») – костюм ручной работы, сшитый на заказ по индивидуальным лекалам, учитывающим все анатомические нюансы фигуры клиента.

3

К.Ф. Ковалев «О жизнь моя! Ты вся из вечных снов…»