Одна ночь из детства…
Рассказы
Искандер Муратов

Посвящаю моим родителям, любимой и единственной сестре, моей Манюне, моим детям и детям всей планеты. Они и есть смысл моей жизни, моя история, и все то, что я из себя представляю.

© Искандер Муратов, 2018

ISBN 978-5-4493-1581-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Что останется после меня?

Лишь мои книги…

Одна ночь из детства…

Иногда я выбегаю в ночь,

Чтобы посмотреть на звездное небо.

В моей жизни есть немало эпизодов из детства, которые сопровождают меня, порой всплывая в памяти в трудные минуты. Они настолько чётко сохранились в моём подсознании, что с каждым таким воспоминанием я понимаю, насколько они важны для меня и что человеческий разум посылает ту или иную информацию из прошлого в настоящее не просто так.

Помню, мне было лет шесть. Я тогда сильно заболел. Обычная простуда, но с высокой температурой. Я был очень слаб. Мама всё время сидела со мной: то даст лекарства, то заварит какой-нибудь целебный чай, то принесёт каких-либо игрушек, чтобы успокоить после неприятных уколов. Помню людей в белых халатах.

Однажды вечером в комнату вошёл отец.

– Оставь нас вдвоём, – распорядился он.

Мама молча вышла, а отец, подойдя к кровати, аккуратно стянул с меня одеяло и прижал к себе. От слабости я сразу же обнял его, положив свою голову на широкие плечи. Отец погладил меня по спинке, поцеловал в горячий лоб и вынес в коридор.

– Я выйду с ним на свежий воздух. Накинь на него его «чапанчик»!

Мать, молча кивнув, исполнила его просьбу.

Мы вышли во двор. На улице было темно, но по-весеннему тепло.

– Болам, (перев с Узб. Сынок) подними голову к небу и посмотри, какие красивые звёзды, – сказал он, чуть приподняв меня.

Я посмотрел на ночное небо. Оно было прекрасным, далёким…

– Красиво, правда? – спросил отец.

– Да, – ответил я.

– Звёзды – это вечность, сынок.

В это время к нам из темноты неожиданно подошёл сосед – дядя Беник.

– А что это вы стоите тут на ночь глядя? – сказал он, угощая меня очищенным апельсином. – На, поешь. Самый лучший на свете витамин! Берта прислала.

Я взял в руки заморский гостинец, поблагодарил дядю Беника. Но есть апельсин не стал – держал в руке.

– Беник, а ты почему не спишь? – спросил отец.

– Да вот не спится что-то… Всё вот мечтаю о переезде. Вышел на кухню чайку заварить, увидел в окно – ты стоишь с малым. Взял апельсин и решил выйти к вам.

– Как Берта?

– Да ничего. Работает. Муж её тоже устроился. – Затем, чуть помолчав, продолжил: – Ну ладно, не буду вам мешать. Побудь с сыном – ты ему сейчас нужнее. А с тобой ещё успеем наговориться вдоволь. А ты, малой, выздоравливай! – сказал он, уходя.

Отец кивнул. Какое-то время мы постояли с ним под огромным небом. Я так и не съел апельсин, сунув его во внутренний карман своего темно бирюзового «чапанчика», сшитого моей любимой бабушкой. Затем обнял отца и положил голову ему на плечо. Он бережно прижал меня к себе и погладил по голове:

– Всё будет хорошо, ты у меня крепкий мальчик! Выздоровеешь, и все забудется…

***

С тех прошло почти тридцать лет. Однажды ночью мне позвонила мать:

– Отец заболел. Диабет замучил его. И печень отказывает, – проговорила она в слезах.

Бросив все дела, я вылетел в родной город. Болезнь прогрессировала. Начались усиленное лечение, бесконечные процедуры… А потом выяснилось, что у отца ещё и цирроз печени. За несколько месяцев от высокого, статного мужчины с густыми волнистыми волосами остался маленький человечек. Он очень сильно похудел, но всё равно держался молодцом – улыбался, а порой даже смеялся, смотря выступления Задорнова по телевизору. Мне было очень тяжело смотреть, как болезнь с каждым днём всё больше и больше забирает моего самого близкого человека, оставляя в его глазах тоску и печаль от невыносимой боли.

В один из таких вечеров я зашёл к нему в комнату. Отец лежал с открытыми глазами. Рядом с ним в тишине сидели медсестра и мать.

– Ну, как он? Говорить может?

– Средне. Но иногда что-нибудь выговаривает.

Несмотря на его слабость и протест медсестры, я взял отца на руки и вынес во двор. Он обнял меня за шею и положил голову на мои плечи. Как в детстве, только наоборот.

– Дадажон, (перев с Узб. Отец) посмотрите на небо, – сказал я. – Помните, когда я был маленьким, вы сказали: «Звёзды – это вечность»?

Отец с трудом поднял голову к небу и, слегка улыбнувшись, ответил:

– Да, сынок, звёзды – это вечность, но мы подвластны времени. И это даже к лучшему… – И, опустив голову, положил её мне на плечи. Я не удержался, прижал его к себе еще сильнее. Хотелось рыдать словно мальчишка, но возраст берёт своё – и я лишь уронил безмолвную слезу, обнимая своего отца, словно ребёнка.

Через несколько дней его не станет…

Опуская завёрнутое в белый саван бездыханное тело, я спущусь в могилу и долго ещё не буду выходить на поверхность, рыдая, словно мальчишка, обнимая отца, не отпуская… пока не вернется могильщик и толпа людей не испугается доносящегося из могилы рёва.

На третий день поминок, к обеду, к нашим воротам подъедет неприметное такси и из него выйдет сгорбленный старик с тростью. Это дядя Беник. Я узнал его даже через столько лет – подошёл и крепко обнял. Похлопав меня по спине, он сказал:

– Извини, я не мог раньше. Пока дети доставали билеты… пришлось задержаться. Царствие ему… Прими мои соболезнования сынок.

Поздоровавшись со всеми, он тихонько перешёл к дому напротив и присел на старую скамейку под большой чинарой. Я принёс ему туда чайник с зелёным чаем, немного сладостей и вернулся к людям, которые пришли на поминки. А к полудню, когда все начали расходиться, я подошёл и сел рядом с ним:

– Дядя Беник, я постелил вам в гостиной. Спасибо, что приехали.

– Не стоит. Я уже позвонил старому Марку – остановлюсь у них. Спасибо большое. Не приехать было бы предательством по отношению к детству, к нашей дружбе. Хороший был человек. Твой отец очень сильно любил тебя. Помню, как он кричал на весь двор в три часа ночи, что у него родился сын. Перебудил соседей, а меня заставил вытащить мое вино и всех угостить. Представляешь, в три часа ночи! Шебутной он был, но вместе с тем мудрый и справедливый. Теперь от общего двора ничего не осталось, кроме этой старой чинары и скамеечки, – сказав это он погладил кору дерева и краешек скамеечки своими еле дрожащими руками. – Сколько же на своём веку они повидали! Кстати, это дерево посадил ещё мой дед. Я часто вспоминаю, как мы с твоим отцом не раз лазили на него и падали, как делали домики на ветвях, как смотрели на звёзды сквозь молодые ветки… Помню, как будто всё это было вчера, хотя на самом деле – в далёком прошлом. Жизнь наполнена смыслом, сынок. Всё далеко не так просто, как кажется…

С того дня прошло несколько лет. Но каким бы взрослым я не был, и сколько бы седины не появлялось на моей голове. Иногда, хочется снова стать мальчишкой, пусть даже с температурой, вернуться в ту весеннюю ночь, положить голову на сильные отцовские плечи и ничего не говоря, просто обнять. Ничего не говоря…

Бутерброд

Сегодня я хочу вкратце рассказать про одного близкого мне человека – подругу, актрису театра и кино. Давайте назовем ее, ну, например Ольга. (по просьбе, изменил имя главной героини)

Итак… Она окончила Высшее театральное училище имени М. С. Щепкина, в молодости играла на сценах московских театров, успела засветиться в парочке сериалов и всю жизнь мечтала о главной роли в большом кино, но как-то не удавалось. Она всегда говорила, что ее роль впереди, верила и верит в это до сих пор. Вместе с ней верим и мы – ее близкие друзья.

На днях мы говорили по телефону. Ольга рассказала мне про недавний случай, который произошел с ней. Он показался мне интересным. Постараюсь передать вам ее слова в форме рассказа, чтобы было понятнее…

– Знаешь, мне уже под сорок, вряд ли я сыграю свою большую роль, – с небольшим сожалением в голосе сказала мне Ольга. – Хотя в душе все еще верю в это. Ведь немало актрис сыграли свои главные роли, будучи в зрелом возрасте. Недавно я ходила на кастинг исторического фильма. Им требовалась актриса на роль продавщицы яблок. Снова роль второго плана. «Ну ладно! Хотя бы это, если пройду», – решила я для себя.

Пришла, значит, жду встречи с режиссером. Претенденток на роль оказалось много – молодые и красивые девушки, думаю, что почти все из них окончили лучшие профильные вузы. Одна за другой они заходили в кабинет, где проходил кастинг. Изредка оттуда слышались возгласы: «Яблоки, яблоки…» А потом очередная претендентка выходила. Что интересно, у каждой из них были совершенно разные эмоции: кто-то смеялся, кто-то был крайне удивлен, а кто-то даже громко заявил, что режиссер – идиот! Со слов тех, кто уже вышел с проб, я узнала, что он молод, амбициозен и высокого самомнения. Хотя большинство из них такие. На то они же и режиссеры – главные в съемочном процессе.

Так я прождала до обеда, проголодалась и решила перекусить. Отойдя к окошку, я достала из сумочки бутерброд, сделанный мужем. Он положил его со словами: «Вдруг затянется, покушаешь „на скоряк“!» Едва я откусила от него небольшой кусочек, как, по закону подлости, меня позвали. «Да-да, я здесь», – откликнулась я, быстро завернула бутерброд обратно в фольгу, убрала его в сумку и, протерев рот платочком, побежала за ассистенткой режиссера.

Зайдя в кабинет, я заметила, что режиссер и впрямь был молодым – максимум лет тридцати. Симпатичный брюнет, плотного телосложения с большими карими глазами и серьезным взглядом. Рядом с ним стояла целая орда помощниц.

Мне указали на стул. Как только я села, режиссер улыбнулся и заговорил:

– У вас, по-моему, крошки над губой, аж целых две.

– Ой, простите! Я просто отходила пообедать, это все бутерброд, – мне стало неловко. Про себя я даже поругала мужа с его бутербродом. Зачем я вообще его взяла?

– А с чем был бутерброд, если не секрет? – вдруг спросил режиссер.

– Ничего существенного, – его вопрос удивил меня. – Обычный: две горбушечки хлеба с майонезом, долькой помидора, поджаренным кусочком куриного филе и, естественно, листиком салата,

– улыбнулась я.

– Ммм, звучит очень аппетитно! Любите мужа? Кем он работает?

– Ну, как сказать… привыкли друг к другу, наверное. С годами, сами понимаете, любовь как-то проходит. Быт, семья, дети, проблемы – все это выходит на первый план. Он тоже актер, правда, сейчас пока сидит дома. Уж такая профессия на сегодняшний день у нас. Впрочем… бывают и небольшие подработки… Не все актеры востребованы, – ответила я и подумала, зачем он задает мне вопросы, которые не касались кастинга.

– Ну, ничего. Еще все роли впереди, – улыбнулся он и несколько приказным тоном обратился к помощнице: – Дайте ей платье!

Все, до этого молча слушавшие наш разговор, разом зашевелились.

– Пройдите, пожалуйста, за стойку и переоденьтесь, я хочу посмотреть на вас в образе, – сказал он мне.

– Да, конечно, – ответила я и, встав со стула, прошла к ожидающей меня щупленькой девушке – художнику по костюмам. Я сняла с себя вещи, после чего она помогла мне надеть платье через голову и, особо не церемонясь, так затянула на мне корсет, что у меня глаза из орбит чуть не выскочили. Несмотря на потрепанность и простоту ткани, платье было красивым, светло-голубым с небольшими рюшами и небольшим кринолином, как и подобало нарядам для низших слоев. Только знатные особы могли себе позволить платья с пышным кринолином из дорогих тканей.

– Платье вам маловато, – проговорила она полушепотом. – Ну ладно, его сегодня надевали лишь несколько актрис. Так что вам повезло! Остальные сходу не прошли… Так, надо поднять вам грудь, а то она у вас бесформенная.

– А что вы хотели, двоих родила! Не восемнадцать все-таки, – возмутилась я.

Но она не обратила внимания на мои слова и продолжала свою работу: – Вот, вставьте их, – сказала она, протянув мне две накладки.

Я подставила их, грудь сразу же поднялась. Да что там, она норовила выпрыгнуть из платья, декольте которого был уж слишком глубоким.

– Во! Уже другой вид! – также полушепотом проговорила она. – Шикардос! Идите. Едва я вышла из-за стойки, мне всучили тяжеленую корзину с яблоками. Признаться, я аж ошалела, там было, наверное, килограмм пять, как минимум. Режиссер подошел ко мне и, скрестив руки на груди, осмотрел с ног до головы:

– У вас красивая шея.

– Ой, спасибо, – засмущалась я.

– И морщинки на ней естественные, – добавил он, а потом внезапно достал из кармана маркер черного цвета и беспардонно поставил жирную точку на левой груди. Сделав шаг назад, он поднял палец вверх и сказал: – Родинка! По сюжету, у героини должна быть родинка на груди!

Я была удивлена, но не стала подавать виду.

–А теперь кричите во весь голос: «Яблоки, яблоки, спелые яблоки, покупайте яблоки»… и ходите, ходите по комнате! Представьте, Франция, восемнадцатый век, улица полная лавок, везде люди, торговцы и так далее.

– Во весь голос? – переспросила я.

– Конечно, во весь голос!

– Яблоки, яблоки, спелые яблоки, покупайте яблоки… – заголосила я.

Режиссер все это время стоял и смотрел, затем приблизился ко мне и вдруг, изменившись в лице, спросил: – Красавица, а почем яблочки? Может, угостишь? – сказал он, глядя на мою грудь и пресловутую «родинку».

Его глаза сверкали. Я поняла, что он вошел в роль, но не знала, как мне быть. Ответить? Но ведь у меня и текста не было! Нужно было что-то делать: либо импровизировать, либо попросить текст. Нет! Какая я актриса, если не могу войти в образ и придумать на ходу? Интуиция взяла свое:

– Такому красавчику мне и яблочка своего не жаль! Бери, угощайся, молодой человек! – сказав это, я не сдержалась и рассмеялась.

– Ничего смешного! Это кино, исторический сюжет, по которому продавщица яблок играет, если даже не ключевую роль, но существенную! – режиссер снова стал серьезным и, вернувшись в кресло, скомандовал. – Все, снимайте это тряпье. Можете идти. Мы вам позвоним.

– Хорошо, – ответила я и, наконец, поставила корзину на пол. «Интересно это был триумф или провал?» – подумала я, быстро снимая платье и переодеваясь в свое. Выходя в коридор, я заметила, что режиссер уже общался с другой претенденткой.

На улице шел снег. Я села на скамейку, вытащила из сумки недоеденный бутерброд и стала жевать его. Мимо меня шли люди, проезжали машины, останавливались автобусы, но я не обращала внимания на их мелькающие силуэты. Перед моими глазами все еще стоял образ режиссера с его быстрой сменой настроений, художника по костюмам, платья с чудовищно глубоким декольте, тяжелая корзина с яблоками и этот маркер, метка которого осталась на моей груди… Все это было как обычно: приходишь на кастинг, мечтаешь о роли, обнажаешь душу, выкладываешься по полной программе и ждешь благоволения судьбы. Надеешься, что тебя возьмут… Мои размышления прервала трель мобильного. Это был муж.

– Привет, ну ты где?

– На остановке сижу, жую твой бутерброд.

– Ну как? Все прошло нормально?

– Да, как сказать… Дома расскажу. Впрочем, как и обычно на всех этих кастингах. Правда, мне еще никогда на груди маркером родинки не рисовали, – засмеялась я то ли от отчаяния, то ли и вправду мне было смешно.

– Ого! Надеюсь без эксцессов?

– Ну, конечно, нет. Какие могут быть эксцессы, тем более на кастинге.

– Ну хорошо. Все, не сиди на холоде и дуй домой! Ты кушать, наверное, хочешь? А бутерброд – это не еда! Я достал из наших закромов прошлогоднюю перловку, решил приготовить рассольник. Как раз и огурчики соленые пригодились, а то стояли без дела в холодильнике. К твоему приходу все будет готово! Да и дети скоро придут со школы, покушаем вместе.

– Ура-а-а! Я обожаю твой рассольник! Зайду, куплю черного бородинского хлебушка и бутылочку вина.

– Ну купи! А ты деньги с собой взяла? – засмеялся он.

– Да, у меня на карте остались же те семьсот рублей.

– Слушай, а может без винца? С деньгами то итак не «фартит»! – Да фиг с ними! Есть повод!

– Да? Какой? Думаешь, возьмут на роль? – Может и возьмут, не знаю пока… А повод в другом.

– В чем же?

– В бутерброде!

– Да ладно, я же серьезно…

– И я серьезно! Во всем коридоре, среди всех претенденток, только у меня в сумке лежал бутерброд, сделанный мужем, наверное… Ты знаешь, вроде все как обычно, как у всех или никак у всех, но… что – то есть такого ценного в этом обычном завернутом в фольгу бутерброде. И это наверное внимание… Ну все! Остальное дома скажу! Ужасно хочу горячий рассольник с бокалом вина! Конечно, сочетание не ахти! Но по своему родное и теплое.

Мне еще хотелось сказать, что я люблю его, но передумала. Решила сделать это уже дома, глядя в глаза, а не так, по телефону. В душе, я сожалела о фразе, сказанной режиссеру, что любовь со временем уходит на второй план.

Через пару недель мне позвонила ассистентка режиссера и сообщила, что кастинг я не прошла, хотя была близка к победе. Ну что ж, я не отчаиваюсь, значит, это была не моя роль…

Васильевы

В Москве у меня были соседи – семья Васильевых. Супруги Олег Алексеевич и Надежда Константиновна были очень хорошими, порядочными и дружелюбными людьми, но, волею судьбы, глухонемыми. У них двое абсолютно здоровых детей – погодки Анна и Петр. Анне сейчас примерно лет двадцать, она учится на дизайнера. Девятнадцатилетний Петр служит в армии. Я знал их еще с малых лет. Конечно, научного термина «глухонемые» уже не существует. Тем более в XXI веке, когда люди, столкнувшиеся с такой проблемой, стараются решить ее с помощью специалистов: посещают дефектологов и логопедов, чтобы развивать речь, приобретают специальные аппараты. Но в семье Васильевых не особо уделяли этому внимание. Они лишь знали язык жестов. А вот их дети, как рассказывали соседи, научились разговаривать в детском саду и общаясь с дворовыми ребятами. Вообще Анна и Петр всегда были очень умными и сообразительными. В них была какая-то природная чистота, отличающая их от многих сверстников. Никогда не забуду один день. Это был 2008 год. Осень выдалась очень холодной. Выходя утром из подъезда, я заметил Олега Алексеевича, сидящего на скамейке с закрытыми глазами. Он прижимал ладонь к сердцу, а десятилетняя Анечка и девятилетний Петя усердно махали тетрадками перед его лицом.

– Что случилось? – спросил я, быстро подойдя к ним.

– Сердце! – ответила Анечка, посмотрев на меня совершенно взрослым взглядом. Она достала из внутреннего кармана отцовской куртки валокордин и всунула ему таблетку.

Олег Алексеевич приоткрыл глаза, слегка улыбнулся, заметив меня, и протянул руку для приветствия. Я пожал ее, наблюдая за тем, как он принял таблетку и вновь прикрыл глаза.

– Все будет хорошо, папочка! Нам еще в школу, а тебе на работу! – Аня «заговорила» с ним жестами, на что Олег Алексеевич обнял ее и пустил слезу. К их объятиям присоединился и Петька. Не описать словами всю любовь, которая царила в их сердцах по отношению друг к другу в те минуты. От этой трогательности и трепетности у меня самого защемило сердце.

– Может скорую? Или в больницу отвезти? – обратился я к детям.

– Нет, сейчас все пройдет. Но, наверное, ему сегодня на работу нельзя, пускай побудет дома, с нами. Мама уже на работе, – уверенно проговорила Анна. – Вы не поможете нам донести его?

– Естественно, – ответил я, приподнимая соседа и кладя его руки себе на плечи. Мне стало чуть неловко, от того что я сам не додумался до этого. Поднявшись на нужный этаж, мы вошли в квартиру и прошли в зал. Я помог Олегу Алексеевичу снять плащ, а затем уложил его на диван.

– Петька, ставь чайник! Я заварю ромашку, а папе надо отдохнуть! – скомандовала Аня, накрывая отца одеялом. – Спасибо Вам большое! – обратилась она ко мне.

– Может чем-нибудь помочь?

– Нет, мы справимся. Скоро он поправится! – Выздоравливайте, Олег Алексеевич, – сказал я, пожимаю руку соседу. В ответ он кивнул. Выходя из зала в прихожую, на стене у двери я заметил стикер ярко-желтого цвета. На нем было написано: «Мы с папой вас любим! (Числа не помню) 2008 года». Чуть ниже была надпись, сделанная детским почерком: «Мы вас тоже!». Я улыбнулся и почему-то запомнил этот момент.

Спустя годы у Олега Алексеевича на работе вновь случился сердечный приступ. На этот раз все было серьезно – инфаркт. Мы с соседом, заядлым шахматистом Николаевичем, решили проведать его. В больнице нас к нему не пустили, так как он находился в реанимации. В коридоре, обняв повзрослевшего Петю, сидела Надежда Константиновна. Мы поздоровались, справились о здоровье Олега Алексеевича. Она лишь пожала плечами. Чуть поодаль от них, прислонившись к стене, с толстыми журналами и тетрадками в руках стояла Анна. Я подошел к ней.

– Ань, все будет хорошо! Он поправится. Поверь! – я попытался утешить ее.

– Вы знаете, вот в эти тетрадки я всю жизнь собирала и вклеивала бумажки и стикеры со словами любви. Родители писали их нам с самого рождения. Вот, посмотрите, – проговорила она с грустью и передала мне одну из тетрадей со старой синей обложкой.

Я открыл ее и был шокирован. На первой странице были слова: «Мы любим тебя. 24 июля 1998 года». Пролистывая дальше, я видел схожие тексты и очередность дат. Начиная с самого начала и до конца, тетрадь были исписана словами любви.

– Это написал папа… в день, когда я родилась. С тех пор он завел традицию, которую они с мамой по сей день не отменяют, – пояснила Аня, вручая мне очередной журнал. В нем я обнаружил множество аккуратно приклеенных желтых, зеленых, оранжевых стикеров со словами: «Мы любим вас!» и «Мы вас тоже!». – Они не могли сказать нам вслух, что любят нас, поэтому писали. И неважно, что я, будучи младенцем, естественно, не могла прочесть это. Важно, что все записи сохранились. Жаль, что мы не всегда писали ответы на них. Но я обязательно напишу… Обязательно! Я так хочу, чтобы папа выздоровел! Встал на ноги! – отчаянно сказала она. Я постарался успокоить ее.

Но, к сожалению, Олег Алексеевич так и не оклемался. Царствие ему небесное. Хороший был человек. Надежда Константиновна после смерти мужа продала квартиру, и они переехали к ее пожилой матери в Орехово-Зуево. Я не знаю, почему было принято такое решение, но, тем не менее, так случилось. Дальнейшая судьба Васильевых мне была не известна. Пока в один из летних дней я случайно не встретил Петьку во дворе. Он сидел на скамейке, как когда-то в детстве. Я был рад его видеть. Оказалось, что он был здесь неподалеку у друга детства и решил немного посидеть в некогда родном дворике. Я присоединился к нему, справился о здоровье Надежды Константиновны и Ани. У нее все было хорошо. Она разводит пчел, занимается домом и огородом. Анечка учится в Национальном институте моды, а сам Петр собирается служить на флоте.

– Скучаешь по вашей квартире? – спросил я его.

– Да, – кивнул он. – Но вот Анька скучает больше всех. Иногда она приезжает, смотрит издалека на окна нашей квартиры и возвращается обратно. Потом весь вечер сидит грустная. Говорит, что когда-нибудь выкупит квартиру обратно, слишком дорога она для нее. Ведь здесь когда-то жил наш отец. Я тоже часто вспоминаю, как он игрался с нами вот в этой древней, как мир, песочнице, как он водил нас в магазин за домом, как писал на листочках, что любит нас.

– Кстати, о стикерах… они сохранились?

– Конечно! Аня их бережно хранит в шкафу. Иногда часами перелистывает странички в тетрадях… – сказав это, он замолчал. – Значит, в море идешь служить? – я постарался отвлечь его от темы, которая приобретала грустный оттенок. – Да, хочу в море! Потом поступлю в морское училище, этого хотел отец. Пускай сбудутся его мечты.

– Пускай… – с улыбкой ответил я.

Мы попрощались. Петр пошел своей дорогой – долгой дорогой жизни. Я не знаю, увидимся ли мы еще с ним, Анечкой или с Надеждой Константиновной. Но, как бы там ни было… Это история маленькой семьи из огромного мегаполиса под названием Москва. Семьи, в которой на протяжении всей жизни родители не могли произнести вслух заветное «люблю», но делились своими чувствами через буквы… Таких семей, на самом деле, немало. Где искренняя любовь, забота друг о друге и тепло торжествуют над материальными ценностями, где люди стремятся вернуться в родной дом, где хранят воспоминания как самый драгоценный клад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.