От судьбы не убежишь
Татьяна Вебер

© Татьяна Вебер, 2018

ISBN 978-5-4493-1510-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

А я ещё не летняя совсем

А я ещё не летняя совсем.
А я ещё укутана в былое —
Морозное и чуточку смешное
с синичками на шерстяном боку.
А я с зимой проститься не могу.
Вон на ветвях проклюнулись листочки,
А я ещё упрятана в носочки,
Ещё в кармане каждом по платочку —
Один – на всякий, а другой – не впрок,
Весь от капели ледяной промок,
Которая то там то тут то там.

А здесь весна и всякое такое!..
Все предаются чувствам и мечтам…

И он мне говорит: «Раздеться стоит.
Почувствовать как солнышко печёт.»
И трогает так нежно за плечо.
И я хочу, чтоб трогал он ещё
И стягиваю с плеч всё шерстяное.

Каменный мёд

Прости меня, пожалуйста, прости!
Я разучилась кружева плести.
Я только гнёзда вью.
Я только – вьюн.
Мой нрав на первый взгляд, лишь, лёгок, юн.
Я – плющ, лианы, магнетичный Каа,
Удушливая липкая строка.
Я, если, мёд – из каменной гряды.
Мне если нужен кто, то только ты.

Мой мужчина

Есть ты – мой Мужчина и… все остальные —
интеллектуалы и мышцы стальные.
Они хороши для других. Априори,
меня, ты, волнуешь… заводишь, как море,
лишь голосом вкрадчивым, с пол-оборота:
Сбежишь на полчасика раньше, с работы?!
И… к чёрту все КЗоТы! Законы к едрене!
Твой тембр равнозначен торнадо по силе —
срывает мне крышу и… кошку на шпиле
дразнит и… бесстыдно разводит колени…

Войди в меня

Войди в меня, как входят в дом лучи
тепла и света, нежности и неги.
Найди всего одну из ста причин,
Чтоб семя уронить, пустить побеги…

Всего одну, такую, чтоб из ста
Была чиста, слепа и неизбежна.
Всего одну, но чтоб была проста.
Проста до гениальности, коне [ш] но.

Чин-Чин

Чин-чин!
А  за  любовь с тобой  не  станем
Ни  говорить, ни  пить, ни умирать.
Мы станем  жить  несчастливо местами,
Местами счастливо, а, впрочем, наплевать,
Как это называют в умных книжках
По  психологии  и  где-то там ещё…
Давай, леща поймаем на мормышку
И с чешуёй в  духовке запечём.

Быть

Быть выше… быть тоньше…
Вещицей  слоновой  костИ —
Священной фигуркой…
опиумной трубкой…

Других, много дольше,
в твоей обретаться горстИ
игральною  фишкой…
домашней голубкой…

Из белого снега,
из белого пуха  плести
корзину с дарами…
кармический  парус…

И лаской, и негой,
обкатывать боль…  Растить
на клумбах цветы…
 в постели упругий фаллос…

память живёт

А память живёт внутри – то птичкой, то мячиком,
то солнечным зайчиком, то серебристым карасиком,
пойманным на удочку осенью,
портфелями, что под окнами школы бросили,
 «Можно поцеловать тебя в губы?»
Зачем он спрашивал…
«любовной трясучкой»…  Нирваной… гранжевым
бурым пятнышком, лампами,
с загребущими ярыми лапами,
которые, выскабливают до донышка
плоскодонку, пребывающую в душевной коме,
а после – плыви судёнышко…
Плыви и помни!

не пишу тебе здесь

Не пишу тебе здесь. А в родных палестинах
на салфетках, манжетах, на зеркале  в ванной, помадой
я писать не устану…
И полусладко, и  винно
к Мысу Доброй Надежды, бутылочную армаду,
этим утром рождественским бросить в морские
глубины!..
Но я  есть государство без  выхода  к океану.

я плоха

Я плоха. Мне пора на плаху.
Я надену твою рубаху,
златорукий и мудрый асура,
свою рыжую шевелюру
на колени твои пристрою.
Примешь ты меня, нынче, такою —
не приглаженною, ершистой?
Ты – корабль, я – берег скалистый,
ни причал и ни гавань.
Слышишь, словно в тигле шипит во мне идиш,
по-кошачьи шипит и скребётся.
Та, другая, ушла, но вернётся,
под крыло, королевская пешка…
Ну, а эту казни, не мешкай.

Выходной

Слышите, кто-то плачет
Там, далеко…
Его обошла удача,
Ему не легко.
А здесь, сегодня, веселье-
Пир горой!
И там, и тут – воскресенье,
Выходной.

Стеклянная бабочка

Какой же ты занятный, не вычурный, не пафосный,
не гламурный – занятный…
Сколько же всего в тебе понамешано…
целые цивилизации уже открытые кем-то ранее
и благополучно существовавшие тысячелетия до нас,
без нас…   сиюминутно выдуманные тобой, заманчивые
и одновременно  пугающие потусторонние миры…
пьянящие мелочи, такие ощутимые и узнаваемые
на ощупь, на слух, на вкус…
Мелочи… всё состоит из мелочей… из этой назойливой
мошкары, любительницы приложиться к коктейлю
повседневности, к нежным венкам зарниц на запястьях
горизонта. Вот и ты, мой  седеющий мальчик, пей меня…
пей, как парное молоко… как «вино из одуванчиков» —
летнее, солнечное, ветреное… положи голову мне
на грудь, будь как дома…  как в своём лучшем
волшебном сне, который пробудившись забудешь…
но ещё долго будет преследовать янтарное послевкусие
литоринового моря…  детская улыбка, омытая слезой…

Медленно, медленно крылья сон  расправляет.
Ритмы уравновешены – альфа…  бета…
На запястье бабочки тень  мерцает
Греты.

Сотни пёстреньких кукушат

У тебя метражи, чертежи.
У меня миражи, миражи…
Луи  Армстронг…  Дассен…  Кенни Джи.
Я лечу над гнездом… Я во ржи…
Ты мобилен, практичен, умён.
У меня в голове сто имён…
Сто неродственных именин.
Двести глаз, ни один не любим
Кем-то близким, родным. Родных
Не случилось пока у них.
Их в угаре, в чаду, на бегу,
Словно яблоки на снегу.
Отсекли с пуповиной кров.
Сто сердечек и сто вихров.
Сотни сжатых в тоске кулачков.
Сотни спёкшихся мозжечков.
У тебя метражи, чертежи.
У меня миражи… миражи…
В голове сиротливо молчат
Сотни пёстреньких кукушат.

Пуля тихо поёт

     Пуля тихо поёт: – «Усни…»
Поцелуем впиваясь в плечо.

     И  целуя  купюры, мясник
Напевает: – «Ещё! Ещё
Пищу пороху и ножу!
Вот растерзанный, выноси!
Не дрожу и не дорожу,

     их, сермяжных, полно на Руси.
     А у них и плечей, и ртов,
     тихих воинов шахматных – рать,
     в тараканьей тьме городов,
     что на картах не отыскать».

     А у нас поцелуи сладки,
     Мир не делится. Мир  ничей.
     И  впиваются  ноготки
в пантеоны  нагих плечей.

Мышь

     Всё опять так нескладно вышло —
     потоптались и… разбежались.
     Ты в берлогу залёг. Я, мышью,
     юркну в норку, меня заждАлись…
     Стану грызть мышатам орешки,
     щёлкать семечки, шлёпать попы,
     развлекать, сочиняя потешки
     И… с ума сходить от икоты.

тот самый

     Я так устала быть Вашей Мартой, Мюнхгаузен…
Но Вы так красивы, когда сочиняет историю очередную, правдивую,

     про волоокую диву, в лебяжьей кофточке.
     Вы говорите ей: «Плыви, плыви лодочка!.. покачивая бортиками
в джинсовых шортиках.»
И она плывёт, покорная, лебедь белая. И она плывёт то смелая, то несмелая…
И она рада Вам, как солнышку ясному, И штормтрап  поблёскивает балясинами…

И Вы  сочиняете очередную, правдивую самую, Про медвежью, заснеженную, обетованную…
Дураки да дороги, две мысли негожие
и Вы лжёте. Выдумываете хорошее…
И кружите, кружите вальсами-мантрами, Вашу глупенькую влюблённую Марту.

воображариум

     Фонтанируя рыжими дредами,
     Спит исключительно с мозгоедами,
     В доме её, сегодня, обедали —
     Кант и Лист.
     Её многобайтовый воображариум,
     Как аквариум в аквариуме…
     Его, для неё, еженощно затаривает
Финансист.

     Она ж наблюдает, пепельно-серыми, За саламандрово-сиреневыми,
     Которые, прыгают между коленями
     Вверх – вниз.

а вам а вам

     а вам а вам в безудержной погоне
     за власть комфорт и лавровый венок
     вам слушать стоны ампельных бегоний
     сочувствие отряхивая с ног

      а вам а вам не знающим участья
      толкущим в ступе гаревую стынь
      багрово крякать от чужого счастья
      и разговляться от чужих святынь

     а вам а вам стреляющим в затылки
     не видеть глаз танцующей беды
     всю жизнь писать фальшивые картинки
     и оставлять кровавые следы

     а вам а вам не знающим пощады
     чей взгляд замылил золочённый нимб
     из тел живых построить баррикады
     из мёртвых тел ступени на Олимп

коридоры памяти

     Брить в коридорах памяти шею отцу,
     с мамой на злом морозе бельё от верёвки
     отдирать и жевать бедный хлеб – мацу
     настоящего, на городской парковке.

     Воздух морозный и сладковат дымок…
     Тоненькой веточки вишни шампур обуглен…
А по весне берёзовый каплет сок в вёдра детсадовские… Не найдёшь, не гугли.

     Мама не понимала, за что ТАК с ней.
     Папа не понимая, за что же с ним ТАК…
     Горькую пил и теряя крепость корней,
     превращался в тлеющий древний свиток.

     К лету восьмого он догорел совсем.
     Степь, его колыбель и его смотритель,
     распахнула рот земляной и вен
     жёлтые глины обвили его обитель.

     Брить в коридорах памяти шею отца
     и перегаром дышать и, глядя на сына,
     понимать: «Как похож на него с лица…
     И… на изнанке света всё те же мины».

кому-то мышь, кому-то слон

    Кому-то мышь, кому-то слон…