# Авернское озеро

Юлия Александровна Лавряшина

Денису очень повезло в этой жизни: он красивый юноша, многие женщины влюбляются в него, его отец богат, и кажется, что Денис делает только то, что хочет. Но за внешним благополучием скрывается море проблем. Мачеха приглашает в дом психиатра – негласно последить за пасынком. Между врачом, прагматичной молодой женщиной, и ее пациентом вспыхивает любовь. Они уже не могут друг без друга, но будет ли им хорошо вместе?

> Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


> © Лавряшина Ю., 2018

> © Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

## Часть первая

### Глава 1

Когда она только начала спускаться к пляжу по нескончаемой перекрестной лестнице, налетел встречный ветер. Как бы Соня ни поворачивалась, он яростно дул ей в лицо, словно пытался отогнать от того места, куда ей необходимо было попасть. Но Соня была не из тех, кто, покоряясь стихии, ломает собственные планы. Собрав разметавшиеся волосы, она подумала, что выглядит сейчас как молодая ведьма, и в то же мгновение поймала внимательный ясный взгляд снизу. От волнения она не успела разглядеть лица, знакомого лишь по фотографии, но, хотя человек на пляже тотчас отвернулся, у Сони даже не возникло сомнений, что это именно он. Тот, кто ей нужен.

Как и предполагалось, он был в компании, состав которой оказался идеален: три девушки и три парня. Соня мимолетно затосковала – ей никогда не нравилось протискиваться сквозь толпу. Плетеная корзина с большим ярким полотенцем и бутылкой минеральной воды шершаво терлась о ногу, будто ласковая корова без устали гладила ее языком. Соня спохватилась, что кожа может покраснеть, и взяла корзину другой рукой. В ее задачу входило выглядеть сегодня безупречно.

Уже на берегу, неслышно ступая по разбитым бетонным плитам, она все не могла решиться: подобраться к этой компании поближе или, напротив, занять позицию стороннего наблюдателя. Но рассудив, что каждый наблюдатель рискует остаться в этой роли на всю жизнь, широким взмахом расстелила полотенце на сухих, отвратительно скребущих ноги камнях. Когда Соня скинула юбку, один из компании оглянулся, и хотя глаза его прятались за темными очками, ее кожа невольно съежилась под этим взглядом. Это рассердило Соню. Она-то была уверена, что давно научилась высушивать мужские взгляды, как холодные капли после купания. Снимая майку, Соня отвернулась, но все время, пока собирала на затылке непослушные волосы, чужое тепло скользило между лопатками, заставляя поводить плечами. Но, повернувшись так резко, что нога больно провалилась между камнями, она едва не ахнула от разочарования. Никто и не смотрел на нее. Тот, кого она только что собиралась как следует отбрить, словно мальчишка скакал по пляжу, боксируя с приятелем, и, казалось, никого больше не замечал на свете. Обмякнув, Соня вдруг почувствовала себя старой, уже неспособной так дурачиться и хохотать во весь голос. Но, вспомнив, что и в пятнадцать лет не умела этого, успокоилась.

Соня улеглась на живот и, уткнувшись в согнутый локоть, стала сквозь полуопущенные ресницы наблюдать за теми двумя. Остальные ее не интересовали: фон редко привлекает внимание. Лишь на миг Соня перевела взгляд на них и задумалась, что может заставить человека смириться с такой ролью? В голове возникла песенка, с утра звучавшая на «Русском радио»: «Это любовь. Это точно! Это любовь. Ну да, конечно!» Соня сердито мотнула головой. При чем здесь любовь?! У этого парня есть деньги, вот все и крутятся возле него. Ей предстояло сделать шаг и влиться в этот плотный хоровод…

Что-то ударило сзади, мгновенно разогнав Сонину дремоту. Не вставая, она оттолкнула прижавшийся к боку шершавый мяч и снова закрыла глаза, пытаясь усмирить предательское дрожание век. Это была единственная вещь, с которой ей никак не удавалось справиться. Остальное было натренировано и отлажено, как хороший механизм. Но это нервное трепетание ресниц всегда выдавало Соню, когда ей хотелось притвориться спящей. С самого детства, когда они с родителями спали в одной комнате.

На лицо легла тень, и Соня снисходительно хмыкнула про себя: прибежали извиняться. Но могло выйти и по-другому… Она незаметно нащупала сухой, неприятный на ощупь камень и зажала в руке – совершенно бессмысленный жест, и Соня это понимала, ведь камешек был слишком мелким, чтобы справиться с теми, кто попал в нее волейбольным мячом. Она стиснула кулак и, открыв глаза, перевернулась на спину.

Заслонивший солнце парень, тот самый, что обернулся, когда она раздевалась, присел, расставив крепкие загорелые колени, и его смеющийся взгляд быстро метнулся от ее лица к груди и обратно.

– Ух ты! – вырвалось у Сони, и совсем как в сказке Каверина, у нее с размаху куда-то ухнуло сердце. Даже в детстве она не верила в сказки, но эти читала, потому что в них все было почти как в жизни, и все же случались чудеса.

– Что-что? – переспросил он и чуть склонил голову, отчего Соне опять захотелось вскрикнуть: «Ух ты!», потому что сердце снова бешено забилось. Пока на нем были темные очки, она ничего не разглядела. Но теперь он сидел так близко, что Соня узнала бы его и на ощупь. Человек из ее забытых фантазий…

– Извини, я нечаянно в тебя попал, честное слово. – Голос у него был таким, что у любой женщины похолодели бы пальцы.

Собрав все мужество, Соня сухо ответила:

– Ничего. Не такой уж и сильный у вас удар.

– Почему ты говоришь мне «вы»? – удивился он.

– Разве мы знакомы?

– А что мешает нам познакомиться?

Его тонкие губы, в уголках которых таилась усмешка, вынуждавшая каждого улыбнуться в ответ, медленно растянулись, и между ровными зубами проглянула щербинка. «Диастема, – хладнокровно отметила Соня. – Говорят, это примета лгунов». Устремленные на нее узкие, сложенные лукавыми треугольниками глаза вспыхнули серым искристым светом. Прямые брови нависали над ними так низко, что издали сливались в одно темное, живое, затягивающее пятно, от которого невозможно было оторваться. Соня попробовала – и не смогла. Нос у него был узкий, прямой и чуть вздернутый, по нему хотелось провести кончиком пальца. Широкое в верхней части лицо стремительно суживалось к одновременно упрямому и нежному подбородку, выбритому так гладко, словно и щетина-то на нем еще не росла. Темно-русые волосы, не слишком густые, были зачесаны назад в лучших традициях американских гангстеров и русских бизнесменов. На пляже он собрал их в хвостик, придав своему облику оттенок богемности, но несколько коротких прядей выбились и смешно топорщились за ушами. В широком разлете его плеч чувствовалась безудержная вольная сила. На левом кожа покраснела от солнца, и оно стало похоже на спелое эдемское яблоко.

– Ваша компания скучает без вас, – сказала Соня, стараясь глядеть на реку, в мутном течении которой то и дело поблескивало солнце.

Словно подтверждая Сонины слова, черноволосая девушка пронзительно крикнула:

– Дэник, мы уходим. Ты с нами?

– Нет, – отозвался он, не обернувшись. – Я остаюсь.

Соня с сомнением повторила:

– Дэник. Что это за имя?

– Это она меня так зовет, – пояснил он с видимой неохотой. – Вообще-то, мое имя – Денис. Денис Зимин.

Соне ничего не оставалось, как назвать себя. Ей всегда был неприятен этот момент, потому что собственное имя казалось невероятно глупым. В самом деле, как человек может зваться соней?

– Жену Толстого тоже так звали, – зачем-то добавила она.

– Правда? Я не знал…

– Вы не учились в школе?

– Ты. Пожалуйста, говори мне: ты. Так привычнее.

– Кому как. Наверное, у меня слишком хорошее воспитание.

Порыв ветра взлохматил выбившиеся пряди. Зимин откинул их, и Соня уловила запах жаркого пота. Ей захотелось втянуть его изо всех сил, но она была не из тех, кто охотно идет навстречу собственным желаниям. Но от этого парня исходила какая-то «бесшабашная сексуальность», которой было сложно сопротивляться.

– Да уж, – невесело усмехнулся Денис и отер влажное лицо, – с воспитанием у меня не очень… В общем-то, с определенного момента у меня и не было никакого воспитания. Но я ведь уже не маленький, теперь я сам себя воспитываю.

В груди возникло нечто похожее на жалость, но Соня сразу спохватилась: стоит один раз кого-нибудь пожалеть… Все, чего можно добиться в жизни, зиждется на отрицании жалости к любому человеку. Кроме родителей, конечно… Она не забывала делать такую оговорку, чтобы однажды не упустить это из виду.

Пытаясь рассеять случайную слабость, Соня огляделась и с удивлением заметила:

– Смотрите-ка, а один из ваших друзей все еще здесь.

Денис присел на край ее полотенца и тихо сказал:

– А он и не уйдет. Он на работе.

– Как это? Он что – спасатель?

– Вроде того. Это мой телохранитель.

– Кто?!

– Телохранитель. Ну человек, который меня охраняет, – запинаясь, пояснил он.

– Да я знаю, кто такие телохранители! А… вы? Кто вы? А! – у нее расширились глаза. – Зимин… Вы – банкир?

Он испуганно вздрогнул:

– Нет. Упаси бог… Я всего лишь его сын.

– Сын… Что же вы здесь делаете?

Он удивленно заморгал, сдвинув темные брови. Потом осторожно произнес:

– А вы считаете, что я веду себя… неприлично?

– Нет, что вы! А почему вдруг на «вы»?

– Сам не знаю. Вы так странно отреагировали. Мне стало как-то не по себе. Почему я не могу здесь находиться?

> «О господи, почему мне так жаль его?!»

– Ты можешь находиться где угодно, – как можно мягче произнесла Соня. – Действительно глупо, что я так перепугалась.

Денис осторожно стянул с волос резинку и откинулся на полотенце.

– Ты не кажешься трусихой…

– Когда-то я даже прыгала с парашютом.

– Нет, правда? – он закинул руку и прикрылся от солнца. На пушистых волосках под мышкой вспыхнули быстрые искры. Соню потянуло поймать их ладонью, но она даже не шелохнулась.

– Правда. Это было давно, еще в школе. Я воспитывала характер.

– И как?

– Удалось.

– Почему я не додумался до такого? – с сожалением сказал Денис. – Высоты я не боюсь, но воспитать характер мне бы не помешало.

«С такими деньгами можно обойтись и без характера», – хотелось ей съязвить, но обижать его раньше времени было нельзя. Соня решила, что это всегда успеется.

– Я еще не встречал девушек, умеющих летать… А теперь ты чем занимаешься? Укрощаешь тигров? – спросил он, выглядывая из-под руки.

– Все гораздо прозаичнее. Я – врач. Работаю в частной клинике.

Денис негромко присвистнул:

– Ничего себе! Тогда действительно надо обращаться на «вы». И по имени-отчеству.

– Нет уж, теперь не надо. Я уже освоилась. А ты, конечно, не заканчивал института?

– Почему – конечно? Я выгляжу идиотом?

«Вот дура!» – наспех обругала себя Соня и как можно убедительнее произнесла:

– Нет, ты выглядишь слишком юно.

– И совсем я не выгляжу юно, – уголки его губ превратились в две грустные ямки. – А как раз на свой двадцать один год.

– Я думала, ты моложе, – продолжала настаивать Соня.

– Совсем не то ты думала…

Денис сел рядом с ней и опустил голову так, что волосы рассыпались, полуприкрыв лицо. Соня крепко зажала ладони между колен, потому что ее тянуло заправить своенравные пряди за уши.

– Ты думала: везет же этому болвану! Ни учиться не надо, ни работать. Ведь по всему видно, что папочка его любит. Телохранителя приставил… Такому здоровяку еще и телохранителя!

Соня жалобно возразила:

– Я не думала этого.

– Конечно, думала. И ты во многом права. Я хотел поступить в институт, стать зоологом.

– Почему же не поступил?

– Отец сказал, что зоолог – это не профессия. Смешно тратить на это нервы и время. Он хотел, чтобы я выучился на экономиста. В результате я не стал ни тем, ни другим. Потом он открыл для меня магазин автомобильных запчастей. Но меня это нисколько не интересует. Вообще-то, всем там заправляет мой дядя, а я так… Сбоку припеку. Мне даже не обязательно появляться там каждый день.

– Ты – откровенный человек, – с недоверием заметила Соня и подумала, что ей самой и в голову бы не пришло исповедоваться перед первым встречным. Наверное, родители не зря забили тревогу, с этим мальчиком определенно что-то не так.

Денис резко повернул к ней встревоженное лицо:

– По-твоему, откровенный значит ненормальный?

– Думаешь, я устанавливаю диагноз? Я не психиатр, успокойся. Я – кардиолог. Вот если б у тебя было что-нибудь с сердцем…

– С сердцем у меня все в порядке, – безразлично отозвался он.

– Откуда ты знаешь? Иногда человек и не подозревает…

– До сих пор я его не чувствовал, значит, все в порядке. Разве не так?

– Это слишком упрощенно.

– Вот-вот, – подхватил он с тревогой, – отец тоже всегда говорит, что я вижу мир простым, как детский кубик. Но это не так. Я все понимаю, честное слово!

«Не хватало, чтоб он сейчас еще заплакал! – испугалась Соня. – Совсем ребенок…» И добавила, подражая Денису:

– Честное слово! Он так и будет там сидеть? – Она взглянула на телохранителя, который не спускал с них глаз.

– А что? Пусть сидит. Он тебя раздражает?

– Я не привыкла находиться под наблюдением.

– Он все равно не уйдет, – вздохнул Денис. – Его нанял отец, а не я. Если он меня чересчур утомляет, я просто от него сбегаю. Но, в общем, я привык к нему, он хороший парень. Мы друзья. Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

И, не дожидаясь согласия, окликнул:

– Андрей, я хочу тебя представить.

Когда телохранитель поднялся, Соня непроизвольно отшатнулась – так дохнуло от него неприязнью. А в ней самой тут же всколыхнулось отвращение к его рыжеватым крупным кудрям, ровному чуткому носу, бледным широким губам и отчужденному взгляду профессионального соглядатая. Потому что Соня с детства была приучена давать сдачи. Даже когда на нее только собирались напасть.

– Думаешь, мне было скучно одному? – спросил телохранитель, усаживаясь напротив Дениса.

– Ему не бывает скучно, – кивнул Зимин. – Он – счастливый человек.

Соня могла бы поспорить, что временами Денис ненавидит своего вынужденного друга, но, поскольку спорить было не с кем, она ограничилась замечанием, что каждый счастлив по-своему. Денис взглянул на нее с интересом и спросил, что делает счастливой такую девушку, как она. То, как он это произнес, уважительно выделив слово «такую», было несколько старомодно и так наивно, что Сонино сердце опять предательски дрогнуло.

– Сейчас уже ничего, – откровенно сказала она. – А раньше те самые прыжки… Но я уже давно не занимаюсь этим.

По реке с треском промчалась моторка, разгоняя волны.

– Что? – переспросила Соня, оторвав взгляд от реки. – Я не расслышала, что ты сказал?

– Нет, ничего. – Денис мотнул головой, и непослушные волосы опять упали на лицо.

Но ей не послышалось, он что-то сказал. И оттого, что эти слова были перекрыты шумом мотора, они наполнились тем особым смыслом, который всегда чудится в том, что нам не суждено узнать.

Она взглянула на Андрея, но тот, как Медный Всадник, был исполнен невозмутимости.

– Вас подвезти? – обратился он к Соне, поймав ее взгляд. – Мы на машине.

Она хотела было ответить, что пока не собиралась уходить, что у нее отпуск и можно валяться на пляже хоть до заката, что с завтрашнего дня синоптики обещают дождь, но вместо всего этого сказала:

– Да, подвезите меня, если не трудно.

Денис озабоченно огляделся:

– Я где-то разулся… Ты не видел?

– Там, на траве. Принести?

– Издеваешься? Я еще могу передвигаться.

Когда он отошел, Андрей пробормотал:

– Все прошло как по маслу. Уверен, что он ничего не заподозрил.

– Значит, вы меня узнали? Как?

– Нина Викторовна хорошо вас описала.

– Могу себе представить… Но как вы подстроили, чтобы Денис меня заметил?

– А это уж не моя заслуга. Вас нельзя не заметить. Денис бы уж точно не прошел мимо.

– Он – бабник?

Андрей холодно переспросил:

– Как вы сказали?

Соне пришлось сменить тон:

– Он много времени тратит на женщин?

– Не без этого…

– Конечно, с таким-то телом!

– Красавчик, правда? – Он вдруг по-свойски подмигнул. – Но вы на работе, не забывайте.

– Вы бы лучше за него побеспокоились. – Его слова задели Соню.

– А за него беспокоиться нечего, – спокойно возразил Андрей. – Вы – психиатр, все в ваших руках. Даже если он увлечется… А он, уж конечно, увлечется! То все равно это у него ненадолго. Он никого дольше недели не выдерживает.

– Меня это устраивает, я не хочу никаких осложнений.

– В каком смысле – осложнений?

Но не успела Соня и рта раскрыть, как светлые глаза охранника вспыхнули сигнальным огнем: стоп! Она оглянулась и с трудом перевела дыхание. Смотреть на Дениса, не замирая, ей еще только предстояло научиться. «Красавчик, – повторила она про себя. – Глупое слово, но он и вправду – красавчик!»

– Еле нашел, – смущенно признался Денис. – Начисто забыл, где их оставил, никакой памяти… Ну что? А ты еще не готова?

– Готова. – Соня поспешно запахнула желтую юбку и подхватила корзину. – Вот и все.

Андрей настороженно огляделся, но никому на пляже не было до них дела. Случайные облака уже тяжелели, подтверждая прогноз синоптиков, и Соня с досадой подумала, как это некстати. Дождь способен остудить и более пылкий интерес, чем виделся ей в глазах Дениса.

– В этом наряде ты похожа на солнечного зайчика. – Он придержал ее за руку. – Я не говорил тебе? Ты очень красивая.

### Глава 2

Когда Соне было шестнадцать, отчим привел ее в свой центр пластической хирургии и целое утро демонстрировал коллегам лицо приемной дочери.

«Смотрите, – грозно говорил Валерий Ильич, приподнимая согнутым пальцем ее подбородок. – Вот как должна выглядеть женщина! Видите, какая идеальная форма носа? А разрез глаз? А подбородок? Я уже не говорю об ушах…»

Медсестры разглядывали Соню с завистью, а она ежилась, будто ее разделывали хирургическим скальпелем на глазах у кровожадных зрителей.

«Не понимаю! – рассердился отчим, когда, вернувшись домой, Соня разразилась слезами. – Ты должна гордиться своей внешностью, а не шарахаться от зеркала, как черт от ладана».

Он не понимал, а Соня не умела толком объяснить, почему собственная красота внушает ей суеверный страх. Все прочитанные Соней в школе великие романы в один голос убеждали, что красивая женщина обречена на самые гнусные несчастья, какие только существуют в природе. И это ощущение обреченности давило на плечи, заставляя сутулиться и волочить ноги, чтобы перестать быть красавицей и таким образом обмануть судьбу.

Признаться в этом отчиму Соня боялась, заранее зная, что он в ответ разразится смехом и потом до скончания века будет подтрунивать над ней. Любые, с его точки зрения, отклонения в развитии дочери Валерий Ильич был склонен рассматривать как зарождающуюся болезнь. «Да она же потенциальная шизофреничка!» – однажды воскликнул он с отцовской тревогой и тайным злорадством врача в голосе. В тот же вечер Соня твердо решила стать психиатром и навсегда отмести столь страшные подозрения. На месяц она добровольно заточила себя в комнате, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам, и вырвала у преподавателей пятерки буквально зубами, уже окрепшими для долгой и жестокой битвы. Разговора о тайной поддержке в семье не затевалось, но Соня была уверена, что ее подстрахуют, и это ничуть не оскорбляло. Потому что это был как раз тот случай, когда цель оправдывала средства.

Как и в истории с Зимиными. В той частной клинике, куда Соню после института пристроил отчим, среди больных не встречались тети Маши с улицы, а сплошь одни Зимины. Ее пациенты были в основном женами состоятельных людей. До работы в клинике Соне и в голову не приходило, что в их маленьком городе столько богатых. Соня выполняла функции психоаналитика, но в случае необходимости применяла и медикаментозное лечение. Кабинет ее больше походил на сад, но Соня не помнила и половины названий тех растений, что разводила тихая угловатая медсестра. Когда-то она, конечно, знала их (это было в те далекие времена, когда она зубрила биологию, готовясь в институт). Но поскольку Соня придерживалась правила не засорять мозг лишней информацией, то без сожаления вычеркнула из памяти ненужные слова. Однако против самих цветов Соня ничего не имела, полагая, что, попадая в обстановку бурного цветения жизни, пациент легче перестраивается на более радостное мироощущение. Особенно это помогало, когда встречались по-настоящему трудные случаи.

Нина Викторовна Зимина насторожила ее сразу. Многие больные поначалу относились к молодому врачу с недоверием, однако Зимина следила за Соней уж как-то особенно подозрительно, будто вербовала на работу в ФСБ. Что в конце концов оказалось недалеко от истины. Все разговоры о ночных кошмарах были блефом, приманкой, тестом на профпригодность. Но это стало ясно, лишь когда Зимина решительно выложила все карты на стол. Соня даже внутренне не возмутилась – у каждого своя игра. Пока Зимина, постукивая алыми ногтями, рассказывала о своем великовозрастном пасынке, Соня пристально наблюдала за ее мимикой. Ни разу высокомерные губы не изогнулись уголками вверх, а едва заметная бороздка между бровями не разгладилась. Но Соня не торопилась делать выводы. Отношения мачехи со взрослым приемным сыном никогда не бывают однозначными. Уж она-то знала это… История болезни Дениса Зимина заинтересовала ее сразу.

– Поет? – удивленно перебила Соня. – И хорошо поет?

Яркие ногти блеснули в воздухе кровавыми брызгами.

– При чем тут хорошо поет или нет? – раздраженно отозвалась Нина Викторовна. – Он же во сне поет, понимаете? Забирается на крышу нашего коттеджа и поет. Как настоящий лунатик!

С трудом сдержав смех, Соня пробормотала:

– Впервые слышу, чтобы лунатик пел.

– Вам это кажется забавным?

– Случай неординарный. А днем он тоже поет? Чем он вообще занимается?

– Ничем, – отрезала Зимина. – Баклуши бьет, а муж его только поощряет. Он очень боится, чтобы мальчик не сорвался, как его мать когда-то. Психически, я имею в виду. Я вам не говорила? Она ведь отравилась. Выпила целую кучу таблеток…

– Из-за чего? – осторожно поинтересовалась Соня, почуяв неладное.

– Из-за меня, – с вызовом ответила Зимина. – Но Денис этого не знает. Какое-то время после похорон мы с Павлом еще скрывали наши отношения. Я появилась гораздо позднее.

– Сколько ему тогда было?

– Денису? Не помню. Кажется, тринадцать.

– До смерти матери он пел, вы не знаете?

– Может быть. – Она нахмурилась. – Он ведь учился в музыкальной школе. На скрипочке играл.

– Вы не любите музыку?

– Это не мужское занятие.

– Понятно. После смерти матери он прервал обучение?

– Да. Мы как-то не сразу вспомнили про эти уроки. Павел решил не настаивать.

– Значит, потом он стал петь во сне? Когда это случилось впервые?

– Уже после окончания школы. Это-то и странно. Обычно всякие фокусы мальчишки выкидывают в переходном возрасте. Но в Денисе вообще осталось много детского.

– Вы считаете, он инфантилен для своего возраста?

– О да. – Она быстро закивала. – Знаете, какую он хотел выбрать себе специальность? Зоолог! Можете представить? Ему, видите ли, хотелось возиться со всякими зверюшками! Ну разве это занятие для мужчины? Тем более из нашей семьи…

Соня ненадолго задумалась.

– А что он поет? Это песни? Я имею в виду, со словами? Или просто мелодии?

– Песни, – подтвердила Зимина и замялась. – Но я ни одной из них не слышала раньше. Может, он их выдумывает? Он поет только на английском. Денис ведь окончил лингвистическую гимназию. Надо признать, у него неплохо получается. Может, ему стоит продолжить обучение музыке? Это все же лучше, чем зоология. И музыка ведь не перегрузит его мозг?

– А что сам Денис думает по этому поводу? – спросила Соня.

– Ничего не думает. Он вообще не подозревает об этих ночных концертах.

– Почему вы так считаете?

Она коротко засмеялась:

– А мы устроили ему проверку. Когда у мужа был день рождения, я попросила Дениса пропеть поздравительную песенку, когда я внесу торт со свечами. Так он ответил, что после того, как в тринадцать лет у него началась ломка голоса, ни разу не пробовал петь и боится, что это выйдет слишком смешно.

Соня с сомнением забарабанила пальцами.

– Все это довольно странно. Обычно при сомнамбулизме люди совершают обычные для них действия – перекладывают вещи, ходят знакомым путем. Это явление потому и относится к разряду автоматизмов. Значит, говорите, во время бодрствования он никогда не поет?

– Нет. Но он ведь и на крышу днем ни разу не лазил.

– А у вас есть общие дети? – вспомнила Соня.

– Что? А, нет. Я пыталась забеременеть, но из этого ничего не вышло.

«Значит, вопрос о дележе имущества между будущими наследниками отпадает», – отметила Соня и мягко произнесла:

– Сочувствую. Вы пробовали лечиться?

Зимина махнула рукой:

– Уже поздно. Я боюсь рожать в таком возрасте.

– Ну что вы! Какой там возраст! Вам непременно нужно попробовать. В нашей клинике…

– Так что вы думаете насчет Дениса? – нетерпеливо перебила Зимина.

– Заочно трудно сказать. Приводите, я побеседую с ним, понаблюдаю.

– Нет, нет! – испугалась Нина Викторовна. – Вы не поняли! Если он только заподозрит, что мы считаем его больным… Я даже представить боюсь, что он может выкинуть.

– Как же вы хотите его лечить, не приводя в клинику?

На секунду Зимина замялась, переведя взгляд на мелкие листья лимонного деревца, потом несколько агрессивно произнесла:

– Вы знаете, что мой муж располагает определенными средствами. Он заплатит, сколько вы скажете. В разумных пределах, разумеется. Но мы хотели просить вас проделать все так, чтобы Денис ни в коем случае не догадался, что вы – психиатр. Случайное знакомство… Если он увидит вас, то обязательно увлечется, вы в его вкусе. Правда, ненадолго. Неделя-другая, но вам ведь этого хватит, чтобы все выяснить для себя? Как вы на это смотрите?

Соня сдержанно ответила:

– Это неожиданно. Мне еще никогда не делали таких предложений. Но это… даже заманчиво. Мне нужно продумать условия нашего контракта.

Красивое лицо Зиминой обмякло и неожиданно постарело. Соне уже не раз приходилось замечать, что некоторые женщины хорошеют от злости.

– Слава богу! – с облегчением выдохнула Нина Викторовна. – Я знала, что вы – нормальный, современный человек.

– Стараюсь, – скромно ответила Соня.

– Только, – опять замялась Зимина, – я хотела вас предупредить. Вы ведь не замужем? Понимаете, мой пасынок – очень привлекательный юноша. Классической красотой он не обладает, но в нем есть нечто такое, что буквально сводит женщин с ума.

Соня посмотрела на нее с интересом, но перебить не решилась.

– От него просто веет сексуальностью, вы меня понимаете? Если б вы знали, сколько девочек рыдало у меня на плече! Он бывает с ними очень ласков. Даже чересчур. Каждую боготворит, как принцессу, а через неделю разочаровывается и теряет к ней всякий интерес. Это ведь тоже ненормально, правда?

– О, если начать лечить всех мужчин, страдающих этим недугом!..

Зимина согласно закивала:

– Верно, верно, это все ерунда. В конце концов, молодость должна перебеситься, разве не так? Я всего лишь хотела предупредить об этой его особенности, чтобы вы были готовы и не потеряли голову.

Соня усмехнулась:

– Как раз насчет этого можете быть спокойны. Среди моих пациентов бывали весьма интересные мужчины. Но на свете не может быть человека, ради которого я стала бы рисковать своей работой. К тому же, честно говоря, я не люблю юнцов.

Не скрывая радости, Зимина оживленно воскликнула:

– Ну и прекрасно! Значит, все пройдет как по маслу!

### Глава 3

«Все прошло как по маслу» – эта фраза из уст мрачного телохранителя прозвучала как пароль.

Но Денис Зимин оказался не так предсказуем. Его мачеха сулила положение принцессы, и Соня настроилась на обкатанную временем программу: обед в ресторане, а то и ужин, шампанское на природе, долгое прощание на заднем сиденье машины, которая уже к следующему вечеру сменилась бы просторным гостиничным номером…

Денис одним махом уничтожил нарисованный Соней лубок. Когда они втроем поднялись с пляжа к набережной, он заговорщицки хлопнул своего телохранителя по плечу:

– Слушай, давай съездим… Ну ты знаешь куда, – и повернувшись к Соне, добавил: – Я хочу, чтобы ты все обо мне знала.

– Зачем? – вырвалось у нее.

– Я хочу, чтобы ты мне доверяла.

– Ты часто повторяешь: я хочу.

– А я и делаю, что хочу. Ты поедешь со мной? Это недалеко.

– А не опасно? – на всякий случай спросила Соня, хотя знала, что на этот вопрос всегда отвечают отрицательно.

Денис через плечо удивленно глянул на приятеля, и оба снисходительно засмеялись.

– Не опасно, – заверил телохранитель. – Это я тебе говорю как профессионал.

– А ты профессионал?

– Я занимаюсь этим десятый год.

– Ладно. – У нее было как-то неспокойно на душе. – Вы умеете уговаривать.

С легким смешком Андрей заметил:

– Да мы не особенно и старались.

Подходя к голубого цвета «Вольво», Соня с удовольствием представила, как сейчас охранник засуетится, бросится открывать перед хозяином дверцу, и спесь разом слетит с его невозмутимой физиономии. Но ничего подобного не произошло. Он уселся за руль, перегнувшись, поднял сзади защелку и больше не двинулся с места. Денис сам открыл дверцу и пристукнул босыми пятками, сделав галантный жест:

– Прошу!

Соня с удовольствием нырнула в уютную прохладу. Когда машина мягко тронулась, ей захотелось откинуть голову, закрыть глаза и погрузиться в состояние блаженного покоя…

Покачивая головой в такт какой-то мелодии, звучавшей в его голове, Денис мельком улыбнулся ей и перевел взгляд за окно. Его крупные пальцы теребили отвороты шортов, и Соня с недоверием подумала: «Стесняется он, что ли? Быть не может… С его-то опытом романтических похождений?»

Уловив, что на него смотрят, Денис нехотя повернул голову, чуть склонив ее к плечу, и в его лице проступило что-то умоляющее, отчего Соня едва удержалась, чтобы не погладить загорелую, слегка впалую щеку.

– Куда же мы едем? – сердито встряхнувшись, спросила она.

– Не бойся, я не страшнее прыжка с парашютом. Завидую, мне всегда хотелось полетать…

– Я не летала. Я падала вниз.

– Но ведь при этом возникало ощущение полета? Пусть и вниз. А может, мне еще не поздно записаться в секцию парашютистов?

– И не думай! – отрезал Андрей, взглянув на них через зеркало. – Твой папаша снимет головы нам обоим.

Денис выпучил глаза и надул щеки так, что на коже выступили детские тонкие прожилки. С шумом выпустив воздух, он пожаловался:

– И вот так во всем. Ни черта нельзя!

– Кое-что тебе можно, – напомнила Соня. – Не работать по-настоящему, не трястись над каждой копейкой…

Денис сделал нетерпеливый жест:

– Не надо напоминать, какой я бездельник! Я и без того постоянно помню об этом.

– Ты не бездельник, – возразил Андрей, – просто твое главное дело никем не оплачивается.

Соня заинтересовалась:

– Какое дело?

Денис загадочно пообещал:

– Сейчас увидишь…

Измученный жарой и пылью центр города остался позади. Они свернули в район, в просторечье именуемый «Шанхаем». Он был старым и низкорослым, как бредущий к концу жизни китаец. Среди одноэтажных домиков с серыми крышами и унылой череды бараков «Вольво» проплывала диковинной блестящей рыбой. Возле одного из домишек без ставень, но с высоким крыльцом, выкрашенным в дикий фиолетовый цвет, машина остановилась и удивленно замолчала. Быстро взглянув на Соню, Денис смущенно произнес:

– Вот мы и приехали. Ты не боишься запылить туфли?

– Не такая уж я и неженка! Пошли, не беспокойся.

Он ловко выскочил из машины и подал ей руку. Ладонь у него была широкой и мягкой. Соня содрогнулась, явственно ощутив, как она прижимается к ее животу. «Я перегрелась! – возмутилась она про себя. – Мерещится черт знает что!»

– Пойдем, – сказал он, не выпуская ее руки. – Только ничего не бойся.

– А что здесь? Притон наркоманов?

Но Денис лишь покачал головой и снова загадочно улыбнулся. Он завел ее в маленький палисадник, за которым оказалась большая огороженная площадка, в разных углах которой виднелись самодельные спортивные снаряды – бревна, наклонные лестницы, барьеры.

– Это клуб собаководства? – догадалась Соня.

– Не совсем. Это приют. Что ты так смотришь? Приют для бездомных животных. Мои родители о нем не знают, смотри не проговорись! Мы его создали вместе с… Кое с кем. Сейчас я тебя познакомлю. В основном все сделала она, потому что у нее вообще все лучше получается. Она очень талантливый человек, ты потом в этом убедишься. И вообще, и дом этот ее, и все постройки. Ее Анной зовут. Аннушка. Мы с детства дружим, я ведь раньше здесь жил, неподалеку. У нас обоих овчарки были, мы их вместе на поле тренировали. Вон там. – Он обернулся и, прикрыв глаза рукой от солнца, указал на уходящий в бесконечность просвет между соседними домами. – Только Аннушкина собака была поопытнее, да и сама она тоже… А мы с моим псом оба еще были щенками. Я за Аннушкой ходил раскрыв рот. Она от всех отличалась, даже поступать собиралась не куда-нибудь, а в Литинститут. Она ведь стихи пишет. Я ни минуты не сомневался, что она поступит.

– И поступила?

– Нет. – Денис нахмурился и сразу стал старше. – Но я об этом не знал. Мы уже переехали, я ее несколько лет не видел. А с год назад она зашла в мой магазин, и я случайно там оказался.

– Она водит машину? – с уважением спросила Соня. Ей нравились самостоятельные, сильные женщины.

Он сдержанно кивнул.

– Водит. Только не свою. Она работает водителем такси.

– Кем?!

– Тише! – Денис испуганно огляделся. – Она ведь где-то здесь.

– Она в сарае, – раздался низкий надтреснутый голос.

То, как выглядела подруга Дениса Зимина, разрушало все заготовленные представления о нем. К ним вышла далеко не юная, низкорослая, рано раздавшаяся женщина с круглым простоватым лицом. Громко шмыгнув носом, Аннушка поправила заляпанные очки, и от ее одежды терпко пахнуло.

«Надеюсь, она не станет протягивать мне руку», – с опаской подумала Соня и на всякий случай незаметно отступила за спину Дениса.

Но Аннушка только кивнула – не слишком приветливо, как показалось Соне, – и заговорила с Денисом о каком-то Карате, у которого третий день был понос.

– Ему надо поголодать, – озабоченно настаивал Денис, не давая ей договорить. – Зачем ты опять дала ему каши? Я уже договорился с одной дамочкой, она собиралась завтра за ним приехать…

– Хорош он будет после голодовки! – не соглашалась Анна. – Тощего точно никто не возьмет.

– Лучше тощий, чем больной. Вон, смотри, – дернул он Соню. – Ему, чтобы отощать, надо минимум месяц не есть.

Из соседней секции длинного сарая не спеша вышел полосатый кот и, переваливаясь, как одышливый старик, направился к кустам. В кончике темного хвоста билось раздражение.

– Ну-ка, ну-ка! – загорелся Денис. – Пошли же, посмотрим, что у него там.

Он потащил Соню за собой следом, и они втроем, вытянув шеи, стали наблюдать за испражнениями кота, присевшего под низкими запылившимися ветвями. Его желтые глаза затуманились.

– С каким презрением он на нас смотрит! – сказала Соня.

– Нет, – возразил Денис, – это от наслаждения.

Когда кот отступил, несколько раз лениво скребанув сухую землю, Денис стремительно склонился над маленькой кучкой и, завопив: «Ура!», подпрыгнул. Кот шарахнулся в сторону и поспешно забрался на дерево. Ненадежная ветка опасливо приняла его увесистое тело. Свесившийся хвост словно вычерчивал в воздухе ругательства.

Денис нетерпеливо потянул ее за руку.

– Пойдем, я покажу тебе своих лучших друзей.

Его лучшие друзья жили в другом сарае. Внутри оказалось прохладнее, чем во дворе, потому собаки здесь и прятались. Едва Денис приоткрыл дверь, как они разом вскочили и, отталкивая друг друга, с визгом бросились к нему.

– Не бойся! – успел крикнуть он Соне, со смехом отбиваясь.

Прижавшись к стене, она с изумлением разглядывала собак сквозь мутную пелену опускающегося пуха и пыли. Сделать это было довольно сложно, потому что собаки без конца перескакивали друг через друга и подпрыгивали, норовя лизнуть Дениса в лицо. Худой черный доберман с воплями бился об пол в припадке счастья.

– На моей могиле напишут: «Любимец женщин и собак!»

– Меня они так никогда не встречают. – Аннушка неслышно остановилась позади Сони. – Но их можно понять, Дэнька и сам любит их больше… А я почему-то все время помню, как собаки разделались с Актеоном.

«Черт бы тебя побрал! – рассердилась Соня. – Откуда мне знать, кто такой этот Актеон?!»

– Чем же он вам помогает?

– А он не помогает мне. Мы все делаем поровну – чистим сараи, достаем корм животным, моем их, лечим. Дэнька еще и хозяев им подыскивает. Вы слышали, что на Западе стало модно держать в богатых домах дворняжек? Денис пытается внедрить эту моду у нас.

– И получается?

– С переменным успехом. Иной раз и за месяц никого не пристроишь… Особенно с собаками трудно. Кошку он отмоет хорошенько, бантик повяжет и дарит какой-нибудь девушке.

– И они берут?

– Да разве ж ему можно отказать? – удивилась Аннушка. – Он уже десятка три пристроил.

Соня слегка присвистнула:

– Силен!

– А, – спохватилась Анна, – вы, наверное, не то подумали. Это чаще всего совершенно незнакомые девушки.

– Да вы не беспокойтесь. – Соня хотела было по привычке успокаивающе коснуться ее руки, но передумала. – Я Денису тоже совершенно посторонний человек. Даже не знаю, зачем он притащил меня сюда. Попытается кота всучить?

Темное широкое лицо Аннушки повернулось так медленно, будто с трудом отворилась старая дубовая дверь. В усталом взгляде было столько молчаливого понимания, что Соня вдруг почувствовала себя пациентом, пришедшим на прием к опытному врачу.

– Он еще никого сюда не приводил, – задумчиво сказала Анна. – Кроме Андрея, конечно. Да и он редко заглядывает.

Кое-как отбившись от собак, Денис проворно выскочил наружу, сквозь пелену пыли сверкнув шаловливой улыбкой. Вся стая с восторженным лаем рванулась за ним следом.

– Пойдемте, – позвала Анна. – Здесь пахнет псиной.

«Не то слово, – незаметно поморщилась Соня. – Как тут вообще можно долго находиться? Странный парень, очень странный…»

Когда она выбралась из полутемного сарая, Денис уже валялся на траве, лениво отпихивая то одну, то другую собаку. Устремив на Соню шальной взгляд, он беззаботно сказал:

– Когда отец все же выгонит меня из дома, я поселюсь с ними в этом сарае.

Не желая подыгрывать, Соня строго напомнила:

– Цивилизованные люди не живут вместе с животными.

– Слышишь, Аннушка? Оказывается, я – нецивилизованный человек. В общем-то, я и раньше это подозревал.

– Тебя действительно так тянет к собакам или ты меня разыгрываешь?

Он наконец поднялся и серьезно сказал:

– Только с животными человек и показывает свое истинное лицо. Перед ними ему не надо казаться ни умнее, ни тоньше, чем он есть на самом деле. Собака или любит тебя, или ненавидит. Ее невозможно обмануть, как невозможно и вынудить полюбить. Но можно заставить бояться себя.

– Тебя они, похоже, не боятся.

– И слава богу!

– А почему ты решил, что отец может тебя выгнать? – осторожно спросила Соня.

Денис поцеловал добермана в лоб и, выразительно проведя ладонями по майке, оттянул концы шортов:

– Посмотри на меня. Разве я похож на сына банкира?

– Да не очень…

– Вот и он так считает. Я знаю, что в глубине души он меня стыдится, потому и заботится, как о слабоумном. «Отдыхай, сынок! Гуляй, пока я жив, еще наработаешься…» – пробасил он. – Правда, в последнее время ему вдруг приспичило мной гордиться. А нечем…

– А если б он узнал, как ты возишься со всеми этими животными?

– …то приехал бы на своем «Мерседесе» и лично перестрелял всех к чертовой матери! – подхватила Аннушка. – Нет уж, лучше не рисковать. Он до сих пор Дэньке простить не может, что тот не выучился на экономиста. Все, что хоть как-то связано с зоологией, доводит его прямо до бешенства! Дэнька поэтому и домой-то никого из собак взять не может.

– У, пора идти! – воскликнул Денис, поглядев на часы. – Аннушка, ты сегодня без меня справишься?

Он ласково поправил ее тусклые растрепанные волосы. То, как выглядела женщина, похоже, не могло заставить его вести себя с ней по-другому. «Я всегда делаю, что хочу», – вспомнилось Соне, и она попыталась угадать, чего же это капризное дитя захочет дальше?

### Глава 4

Они сидели в пустом зале ресторана, за угловым столиком возле окна. Соня выбрала место, с которого была видна набережная, по-летнему многолюдная. Так она обеспечила себе возможность куда-нибудь отвести глаза, если Денис будет, как только что в машине, смотреть на нее уж слишком пристально. В его узких, будто постоянно прищуренных глазах поблескивало радостное изумление. Оно обжигало Соню и заставляло без конца теребить под столом салфетку. И в то же время Денис, не умолкая, рассказывал то забавные, то грустные истории о своих собаках. Соню все это сбивало с толку. Едва она успевала сосредоточиться на том, что Денис говорил, как его проникающий в душу взгляд отвлекал ее. Тут же безнадежно путались мысли, нить повествования ускользала, и Соня оказывалась в глупейшем положении. Оставалось утешать себя тем, что, кроме нее самой, этого никто не замечает.

Им принесли холодный свекольник, который Денис самоуверенно заказал для всех, и Соня с облегчением вздохнула, решив, что сейчас он наконец-то замолчит и не нужно будет раздваиваться, пытаясь одновременно понять его речь и следить за его взглядом.

– У нас будет домашний обед. Ужасно вкусно! – Он перегнулся через стол и шепнул: – Хочешь, я буду сам готовить тебе такой свекольник? Я умею.

– Тебе захотелось поиграть в повара?

– Поиграть? Ты думаешь, я только и делаю, что играю?

– А разве не этим занимаются дети богатых родителей? Все эти животные, для чего они тебе? Это ведь тоже своего рода игрушки.

Денис откинулся так резко, что бордовая жидкость захлестнула белый островок сметаны. Опустив голову, отчего прямые волосы нехотя упали на лицо, он отрывисто сказал:

– Живое существо не может быть игрушкой.

– Еще как может! Уж мне-то известно, сколько людей попадает в больницу оттого, что кто-то просто поиграл их жизнью.

– Ты имеешь в виду жестокие игры. Но в нашем приюте животные не видят жестокости.

– На какие средства они содержатся?

– На мои доходы от магазина. Хоть с горем пополам, но я все же веду там дела. К тому же у нас не так много постояльцев бывает одновременно. Я тебе еще не показал наши «люксы». Некоторые оставляют у нас собак на время отпусков, за плату, естественно. Но с ними только Аннушка работает, я боюсь привязаться к чужой собаке.

– Ты боишься, что она привяжется к тебе, – поправил Андрей. – Дэнька для животных как магнит. Они влюбляются в него с первого взгляда. Не знаю, почему…

Денис неловко усмехнулся:

– Наверное, чувствуют, что в прошлой жизни я был кем-то из них. Может быть, голубем.

– Почему именно голубем? – удивилась Соня.

– А почему бы и нет? Мне нравятся голуби. Ты не поверишь, но было время, когда мой отец держал голубятню. Это было хорошее время…

Уловив в его голосе печаль, Соня поспешила вернуться к началу разговора.

– Неужели тебе больше не на что тратить деньги? Ты часто бываешь за границей?

– Был несколько раз с родителями, – безразлично ответил он. – Ну и что? Ты пытаешься упрекнуть меня этим? Странная ты девушка, Соня. С тобой себя чувствуешь, как с общественным обвинителем. Надо все время держать ухо востро.

Осуждающий взгляд Андрея скользнул по ее щеке холодком. С другой стороны, пробиваясь сквозь витражи, припекало солнце. Витражи были сделаны в духе времени: маковки маленьких церквушек чередовались с остроконечными шлемами русских витязей; в длинном хороводе плыли девушки в русских сарафанах; горели костры и звезды. В радужном свете витражей пустые столики ожидали посетителей, и яркий свекольник бледнел от расплывавшейся в нем сметаны.

– Я тебя не обвиняю, – смягчилась Соня. – Наверное, во мне заговорила банальная обывательская зависть. Я еще ни разу не была за границей.

Денис рассеянно ответил:

– Ничего, я свожу тебя, куда захочешь.

– Мы успеем до полуночи?

Он встрепенулся:

– Почему до полуночи?

– От сказочных принцев надо убегать в полночь.

– Так то от принцев. – Он покачал головой. – А я скорее нищий, по ошибке попавший во дворец. У меня и психология нищего. Я никак не могу научиться быть богатым. Я был уже почти взрослым, когда у отца появились большие деньги, а до этого… Ну ты видела, как мы жили. Мне до сих пор жалко тратиться на всякую ерунду.

– А этот обед? – не удержалась Соня. – По-твоему, нельзя было обойтись без ресторана?

Денис вскинул руки и испуганно воскликнул:

– Ну что ты! Должен же я был пустить тебе пыль в глаза!

Она не выдержала и рассмеялась, покосившись на Андрея. Но его бледные губы даже не дрогнули, словно он поставил перед собой задачу слиться с интерьером зала.

– Ты ешь, – посоветовал ему Денис, заметив Сонин взгляд. – Тебе надо подкрепляться, пока ты еще не бесплотный ангел-хранитель. И не ходи за мной. Я сейчас…

Он выбрался из-за стола, оставив нетронутый свекольник, и, легко пробежав по пустому залу, скрылся в проеме, ведущем на кухню. Проводив его глазами, Андрей с упреком сказал:

– Ты ведешь себя неправильно. Зачем ты нападаешь на него?

Соня предостерегающе подняла палец.

– Не пытайся меня учить. Я выбрала абсолютно правильную тактику. Твой приятель слишком избалован, так? Значит, чтобы он запомнил меня хоть на день, нужно погладить его против шерсти. Это прописная истина.

– Не перестарайся. Ему не нравятся строптивые девушки.

– Значит, будем использовать кнут и пряник. Это сочетание всегда подогревает интерес.

– Дэнька – не дурак, – предупредил он. – Когда с ним неискренни, он сразу это чувствует.

– А кто тебе сказал, что я неискренна?

Андрей громко поболтал ложкой и сурово сказал:

– Не верю я всем этим психоаналитикам, психологам, психиатрам… Психо – это ведь душа? Насколько я понимаю, каждая душа неповторима. Как же можно делать какие-то обобщения?

– О нет, – вздохнула Соня. – Разочарую тебя. Все мы до смешного похожи в своих проявлениях.

– Только не Дэнька!

Соня одобрительно заметила:

– Ты хорошо к нему относишься. Это здорово. Но я пока не заметила в нем ничего исключительного.

Андрей поднял на нее светлые невозмутимые глаза. В них не было ни осуждения, ни симпатии.

– Заметила! Только боишься в этом признаться.

– Чего же мне-то бояться?!

Но ответить Андрей не успел, потому что в зал опять ворвался Денис с бутылкой шампанского в одной руке и гитарой в другой и безудержно завопил:

– К черту обед! К черту свекольник! Я объявляю праздничный ужин. И пусть кто-нибудь попробует доказать, что сейчас не вечер!

Соня с надеждой спросила:

– Ты собираешься спеть мне серенаду?

Он воздел занятые руки:

– О, если б я умел петь! Увы, я могу только пригласить тебя на танец. Обещаю, что будет приятно… А играть для нас будет мой друг. Костик, где же ты?

Он нетерпеливо обернулся и подозвал худенького парнишку, почти мальчика, одетого, как и Денис, совсем не для ресторана – в полосатую майку и оборванные выше колен джинсы.

– Рекомендую, – официально произнес Денис. – Мой друг – Константин. Лучший гитарист в нашем городе.

– Где их всего пятеро, – съязвил Андрей.

– Шестеро, – невозмутимо поправил музыкант.

– Сейчас Костя сыграет для нас, но сначала…

Одним движением он сорвал с бутылки серебристую фольгу. Мятым осенним листом она медленно опустилась на стол. Не сводя с Сони глаз, Денис стал не спеша поворачивать закрученную проволоку. И в его взгляде, и в плавном движении руки, и в возникшем напряжении воздуха было что-то завораживающее, и когда Денис заговорил, его слова зазвучали как заклинание:

Давай станцуем при луне,
Когда придет Иван-Купала,
Чтоб ночь напрасно не пропала,
Ведь вновь не я вернусь во сне
В твой темный дом с лесного бала.
Свирель поймает легкий свет
И нам споет о новолунье
И о растаявшем июне,
В котором ночь как детский след

Иль быстрый взгляд лесной колдуньи,
Что заплутала, на беду,
В трех соснах. Мы напрасно ждали
И стылых лилий обрывали
Ресницы на пустом пруду.
И ничего не нагадали…

Соня боялась шелохнуться или глубже вздохнуть, чтобы не разрушить возникшего вокруг нее и в ней самой. Но тут пробка с шумом выскочила, и все разом вспенилось, вскипело, взбурлило, зазвенели бокалы, которые услужливо принес официант, в общий хор влились гитарные переборы, – и все это каким-то чудом звучало не как нелепая какофония в разгар летнего дня, а складывалось в новую, неожиданную для Сони восторженную мелодию. Сама не заметив, как это произошло, она впала в пьянящее состояние эйфории, и дело было вовсе не в шампанском с жары, а в том неподвластном объяснению сумасшедшем обаянии, которое распространялось от этого юного, по ее меркам, человека. В том, как Денис улыбался, будто вовлекая в опасную и увлекательную игру, в том, как он пил вино, по-гусарски отставив локоть и дунув «Серко в морду», в том, как он, мягко отступая, потянул Соню за собой, а потом вдруг так прижал, что у нее враз ослабели ноги, – проявлялась природная магия его тела, сквозь силу которого предстояло пробиться к душе. Они танцевали среди бела дня одни в безлюдном зале, свободные от чьего-либо внимания – Андрей пристально разглядывал что-то за окном, а гитарист, прикрыв веки, погрузился в свою музыку, чуть слышно подпевая слабым голосом. Соня слегка отклонилась и сказала:

– Если б я увидела такую картинку со стороны, то решила бы, что два пьяных чудика совсем потеряли над собой контроль.

Неправильные треугольники его глаз насмешливо сузились:

– А мы разве не потеряли над собой контроль?

– Не думаю, чтоб я была на это способна, – откровенно призналась она.

– Ты себя плохо знаешь. Хотя бы раз в жизни это случается с каждым.

– Это касается слабовольных людей. Я немало потрудилась, закаляя свою волю.

Денис шарахнулся:

– Как страшно! Я сейчас заплачу.

– Неужели тебя пугают сильные люди?

– Еще как! Все несчастья в мире от сильных людей.

– Спорная философия. Неужели лучше быть слабым и опуститься, как твоя Аннушка?

Теперь отстранился он.

– С чего ты взяла, что Аннушка опустилась? Она – талантливый человек. Мне до нее расти и расти.

– Но мне показалось, что животные предпочитают общаться с тобой.

– Я не про животных. Тебе не понравились ее стихи?

– Это она написала?

– Она. Я помню наизусть все ее стихи. Я заполняю ими собственную бездарность.

Помедлив, Соня все же спросила:

– А вдруг ты просто не знаешь о каком-нибудь своем скрытом таланте?

– Если бы, – вздохнул Денис. – Но у меня нет и скрытых талантов. Так противно ощущать себя посредственностью.

– Ты – необычный человек. Мужчинам более свойственно при первом знакомстве распускать хвост, а ты пытаешься сровнять себя с землей.

Денис вдруг запротестовал:

– Ну уж нет! Во мне много замечательного, ты еще убедишься. Но самое главное – со мной приятно танцевать.

Он нахально улыбнулся и безо всякого перехода опустился на колени, умоляюще подняв к ней лицо. Гитара затихла, хотя Денис не подавал никаких знаков. «Спасибо», – шепнул он, и впервые за этот день Соня сделала то, чего ей действительно хотелось – боязливо провела рукой по его гладким волосам и теплой щеке.

Денис поднялся и, глядя на нее исподлобья, произнес тоном гипнотизера:

– Сегодня я буду сниться тебе всю ночь. Хочешь ты того или нет.

И он действительно ей приснился…


А утро взорвалось восторгом. Он был алого цвета и пах влажной свежестью. Вслед за букетом вплыло восторженное лицо матери, с почтительной осторожностью державшей розы за длинные стебли. С замиранием в голосе она произнесла:

– Смотри, что тебе принесли, пока ты спала… Кстати, почему ты не пошла на работу?

– Разве я не говорила? Я взяла отпуск. Кто их принес?

– Какой-то милый мальчик. Он назвался Денисом, а фамилию почему-то не сказал. Ты его знаешь?

– Знаю.

– Очень милый мальчик, – с нежностью повторила мать. – Ты только посмотри, какая красота!

Тамара Андреевна торжественно приблизилась к постели дочери и положила розы прямо на простыню.

– Они же мокрые! – сердито воскликнула Соня и подхватила цветы. – Смотри, все намочила.

– В тебе нет ни капли романтики, – с сожалением заметила мать. – Если б мне ранним утром принесли такие розы, я была бы счастлива исколоться о них в кровь.

Соня строго посмотрела на нее.

– Мама, я хочу, чтобы ты имела в виду. Ни эти цветы, ни этот милый мальчик ничего для меня не значат. Это пациент, понимаешь? Его родители попросили меня незаметно понаблюдать за ним. Так, чтобы он ни о чем не догадался. Поэтому не возлагай никаких надежд. И никому ни слова!

Тамара Андреевна нехотя переложила букет на стол и осторожно присела на край постели, машинально накручивая на палец выбивающиеся завитки на шее. Эту привычку Соня знала с самого детства, и почему-то она удивительно трогала ее.

– Значит, он болен? – сочувственно протянула мать. – То-то он показался мне каким-то грустным. Такой очаровательный мальчик!

– А какие у него плечи!

– Соня! Как ты можешь? Это же твой пациент.

– Но я ведь живой человек! Его тело вызывает у меня восхищение. И как у врача тоже. Что в этом плохого? Я умею держать себя в руках, не беспокойся. Он был не в шортах?

– Нет, в джинсах.

– Жаль. Ты бы видела, какие у него ноги… Почему самые роскошные мужики на поверку или шизофреники, или гомосексуалисты?! Невольно впадешь в отчаяние!

– Соня, эта работа делает из тебя циника, – предупредила Тамара Андреевна.

– Иначе в наше время нельзя. Лучше быть циником, чем наивным простачком. Съедят. Думаешь, мне легко сохранять за собой место в этой клинике?

– В каком смысле? – мать вздрогнула.

– В любом. Наверное, розы пора поставить в вазу? Ты не помнишь, что бросают в воду, чтобы цветы дольше стояли? Аспирин?

Мать грустно покачала головой.

– Кусочек сахара. Ты и к цветам относишься как врач.

– Я и есть врач. В первую очередь.

– А в какую очередь ты – женщина? В десятую?

Собрав цветы, она хотела было выйти из комнаты, но на пороге обернулась и скороговоркой выпалила:

– Сонечка, мне страшно за тебя! Не знаю, почему. Что-то недоброе ты затеяла. Может, тебе отказаться, пока не поздно?

– Нет, – Соня открыто взглянула матери в глаза, – ни за что. Если отступишь от задуманного раз, потом будешь пятиться всю жизнь.

### Глава 5

Еще ни разу день не тянулся для Сони с такой тоскливой бесконечностью. Она перечитала накопившиеся газеты, теперь их было не так уж и много, помогла матери с обедом, сыграла с отчимом в шахматы и не заметила проигрыша, а день никак не мог разразиться звонком. Этот своенравный парень мешал ее планам, из-за него срывалась выгодная сделка. Соня швырнула на кровать приготовленную сумочку и бросилась к телефону. Но, сняв трубку, остановилась: «Он заставляет меня нервничать. Это недопустимо. Я решила, что все и впрямь пройдет как по маслу, но у него может быть своя тактика. Ведь чем-то он берет всех этих женщин…»

Ей тут же представились его крепкая и в то же время изящная шея, развернутые плечи, руки, от одного вида которых бросало в озноб… Мышцы его нельзя было назвать рельефными, но во всем теле чувствовалась такая сила, которой не хотелось сопротивляться. И, несмотря на это, Денис был до обидного слаб…

Собравшись, Соня перевела дыхание и пробежала пальцами по кнопкам с легко запомнившимися цифрами. К телефону подошла Зимина. Внятно назвавшись, Соня спросила:

– Где он? Куда он пропал?

Последовала тягучая пауза, видимо, Нина Викторовна проверяла, не слышен ли их разговор. Потом Соня услышала приглушенный голос:

– Он дома. Заперся в своей комнате. Я думала, вы договорились на вечер.

– Он передал мне утром цветы и пропал.

– Какие именно цветы?

– Розы. Вас интересует стоимость букета?

– Нет, нет. Ну что вы! Я лишь хотела узнать, не изменились ли его вкусы. Он всем всегда дарит розы.

«Она рассчитывала задеть мое самолюбие или полагает, что при данных обстоятельствах я не должна выделяться из общей массы?» Соня недовольно переложила трубку и продолжила:

– Что же делать? А если у него нет никаких планов на мой счет?

Немного помолчав, Зимина вздохнула:

– Боюсь, что наоборот. Я видела у него на столе фотографию матери.

– И о чем это говорит?

– Вы очень на нее похожи.

– Ах, вот как?! Почему же вы меня не предупредили?

– Разве это имеет значение?

– Все имеет значение. Любая мелочь.

– Об этом я не подумала, – холодно ответила Нина Викторовна.

– Меня ждут еще какие-нибудь неожиданности?

– Н-не знаю. Денис – мальчик труднопредсказуемый.

– Ну хорошо, а что мне сейчас делать? Он не давал мне своего номера, я не могу позвонить ему первой.

– Я понимаю. Наверное, придется ждать. Знаете, он сильно не в духе. С ним это случается крайне редко. Вы не обидели его вчера?

– Нет, я вела себя очень ровно.

– Может, это его и ранило? Он ведь избалованный мальчик. Вы не должны выбивать его из колеи, вдруг болезнь начнет прогрессировать?

– Прикажете повиснуть у него на шее?

– Смотрите не перегните палку, – угрожающе предупредила Зимина. – Вдруг ваше сходство с его матерью и без того потрясло мальчика?

– Почему вы все время зовете его мальчиком? Он производит впечатление…

Зимина прервала ее:

– Я знаю, какое он производит впечатление. Но в душе он совсем еще ребенок. Я бы не доверила его вам, если б вы не пользовались репутацией хорошего специалиста.

– Спасибо, но мне уже известно, какой репутацией я пользуюсь.

– Ох, он вышел. Прощайте, – отрывисто произнесла Нина Викторовна и бросила трубку.

Соня с удивлением прислушалась к неожиданному, взахлеб, сердцебиению. Весь день ее тревожили подозрения в начинающейся тахикардии, потому что сердце то и дело сбивалось и отстукивало какие-то туземные ритмы, словно кричало о чем-то, а Соня не знала этой звуковой азбуки.

«Он вышел, – думала она, пытаясь сосредоточиться на дыхательной гимнастике. – Он идет ко мне. Он не должен обмануться в своих ожиданиях. А я не должна выделяться из общей массы. Но тогда все должно быть как всегда и со всеми. Все. Разве меня это пугает?»

– Что ты мечешься, как тигр по клетке? – недовольно спросил отчим, опустив газету. – У тебя неприятности? Что-нибудь на работе?

– Почему обязательно на работе? – раздраженно ответила Соня, удержавшись за ручку балконной двери.

Седые брови отчима приподнялись от удивления.

– Ты завела роман?

– Да какой там роман?! Разве у меня есть время на романы? Да и с кем их заводить?

Валерий Ильич невозмутимо указал верхним краем газеты на цветы, красовавшиеся на столе. Их яркие вытянутые бутоны подрагивали от сквозняка, и в полированной глади стола колебалось темное пятно. Соне захотелось прижаться лицом к прохладным лепесткам, но так делали героини мелодрам, и это всегда смешило ее. Раньше смешило. Когда никто не дарил ей розы целыми охапками.

– Очевидно, с тем, кто притащил этот букет, – неодобрительно продолжил отчим. – Лучше бы он подарил одну розу. Это дешевле и элегантнее.

– Он поступил так, как ему захотелось, – с неожиданной обидой ответила Соня.

– Он что, всегда так поступает?

– Всегда.

– Он ненормальный?

– Вы его еще не видели, а уже пытаетесь ставить диагноз.

– Нормальный человек не бросается следом за своими желаниями.

Соня усмехнулась:

– Тогда я – самый нормальный человек на свете. Я никогда не следую своим желаниям.

Но Валерий Ильич был непреклонен:

– Это тоже ненормально. Во всем должна быть разумная середина. Я каждый день доказываю это женщинам, желающим купить у меня двадцать-тридцать лет своей жизни.

– И на чем же вы заканчиваете торг?

– На десяти-пятнадцати годах, не больше. Иначе это будет не только смешно, но и отвратительно.

– Разве молодость может быть отвратительна?

Как всегда, Соня была согласна с отчимом, просто сейчас ей было необходимо поспорить. Невозможно ведь провести целый день, с подозрением следя за стрелкой часов…

– Молодость хороша в свое время, – наставительно произнес Валерий Ильич, и она так и скривилась, поразившись, как ему удается при его-то таланте не замечать произносимых банальностей. Раньше и она не замечала этого.

– А кто знает это время? – спросила Соня из необходимости поддержать разговор, который вдруг перестал ее интересовать. – Мне двадцать пять. Это еще молодость?

– В сравнении со мной – почти юность! А сколько этому, садоводу-любителю?

– Двадцать один. – Она с любопытством отметила, как подпрыгнули лохматые брови. – Это тоже отвратительно?

Отчим оглядел ее с нескрываемым сожалением. Его жалость всегда была с оттенком презрения, и вместо нее Соня предпочла бы хорошую порку.

– Когда женщина начинает засматриваться на мальчиков, это первый признак старения.

С трудом выбравшись из кресла, он бросил на него газету, хмуро посмотрел на розы и выглянул в окно. Смерив его беспристрастным взглядом, Соня нашла, что отчим стал совсем уж мелковат и откровенно плешив. Ей пришло в голову, что если Денис появится здесь со своими роскошными плечами и магнетическим лицом, то отчим совсем съежится от такого соседства, а его беспокойная желчь разольется с такой мощью, что захлестнет и телохранителя. Ей уже слышался язвительный тонкий голос: «Где ты нашла такого секс-болвана? У тебя что, возрастные изменения?»

Она решительно тряхнула головой и, подойдя к окну, встала рядом с отчимом. Даже про себя Соня никогда не называла его отцом, тем более – папой. Но это вовсе не значило, что в их отношениях присутствовала хоть малейшая натянутость. С самого детства Соня была приучена благоговеть перед ним, потому что мать часто с придыханием повторяла: «Это такой талант! Мы с тобой – счастливые женщины. О таком мужчине, как он, можно только мечтать». Хотя Тамара Андреевна не произносила этого вслух, подразумевалось, что Сонин отец был человеком совсем другого сорта. Она не тосковала по нему, потому что совсем не помнила. После развода отец уехал на Дальний Восток (мать усмехалась: дальше некуда!), и Соня ни разу его больше не видела. И все же Валерия Ильича она никогда не звала «папой». Почему-то Соне это казалось противоестественным. И не ласкалась, опасаясь, что он инстинктивно отстранится, а она потом не сможет простить…

Когда же в ее душе возникала внезапная нежность к нему, Соня начинала вести себя грубовато, чтобы заранее оправдать его возможную холодность.

– Ох, Валерий Ильич, – она без труда обхватила его одной рукой за шею, потому что была повыше, – нам ли с вами говорить о старости?

Отчим прикинулся обиженным:

– А при чем тут я? Мы говорим о тебе. Ты замуж-то не собираешься?

– Таких талантов, как вы, в этом городе больше нет…

– Талант, талант! В юности меня очень занимало это понятие, ведь я хотел стать художником.

– Вы им и стали. Пластическая хирургия – это тоже искусство.

– Но я хотел быть художником, – упрямо повторил он. – Самое трудное, самое болезненное – это определить меру собственной одаренности. Насколько ты соответствуешь делу, которому собираешься посвятить жизнь? И никто тебе не сможет помочь в этом, потому что он и сам не Леонардо, значит, ему не дано судить. Если тебя ругают, ты ощетиниваешься, не можешь поверить, начинаешь искать того, кто похвалит. А услышишь похвалу, сомневаешься еще больше, опасаясь, что это из жалости, из человеколюбия.

– И какой же вы нашли выход?

Валерий Ильич по-стариковски поджал губы.

– Я прислушался к себе. В каждом человеке, если он, конечно, психически здоров и не одержим манией величия, есть внутренний камертон, точнее которого не найти. Все дело только в том, чтобы не побояться к нему прислушаться.

– И вы оставили живопись…

– Я оказался не таким уж и трусом. – Он неловко усмехнулся.

Затаив дыхание, Соня быстро произнесла:

– Врач должен быть храбрым, правда? Я тоже пошла на некоторый риск с этим парнем, что принес розы.

– С этим цветочником?

– Он не цветочник. У него свой магазин автомобильных запчастей.

– Прекрасно! Он обеспечит тебе возможность написать диссертацию, ты ведь собираешься…

– Вы меня выпихиваете замуж? Нет, дорогой Валерий Ильич, ничего не выйдет. Он не станет зарабатывать для меня. Он – мой пациент.

Стараясь не волноваться, Соня вкратце передала историю Зимина, с опаской наблюдая, как наливается угрюмостью лицо отчима. Но когда дело хотя бы косвенно касалось медицины, Валерий Ильич проявлял чудеса терпеливости. Выслушав Соню, он лишь подергал носом, тяжеловатым для мелкого лица, и укоризненно произнес:

– Нехорошее дело. Так нельзя, дочка.

На Сониной памяти было всего два-три случая, когда он называл ее дочкой. Ей сразу стало не по себе и захотелось убедить его, что этот рассказ – всего лишь шутка. Глупая, вульгарная шутка! Но он бы уже не поверил…

Расхаживая по комнате, то и дело цепляясь взглядом за пламенеющий букет, Валерий Ильич снова заговорил:

– Душа человека – слишком хрупкий сосуд, чтобы врач позволял себе жонглировать им. Это куда опаснее, чем фокусы, которые я проделываю с лицами. Человек способен выжить, даже когда обожжено до девяноста процентов его кожи. Но если сгорела душа…

Звонок не позволил ему закончить. Испуганно взглянув на Соню, отчим скрылся в кабинете, а она все не могла оторвать взгляда от неба, светлеющего к горизонту, на котором уродливым зигзагом чернела засохшая береза. Погибшая много лет назад, она до сих пор упрямо и воинственно топорщила мертвые ветви. И Соня привыкла к этому противоестественному соседству, как привыкла к своей кровати, что одно время с каждым годом становилась для нее все короче, а потом вдруг перестала уменьшаться, и к старому секретеру, который угрожающе скрипел, когда она слишком наваливалась на крышку, и к пожелтевшему глобусу на книжном шкафу.

Все, что окружало в этот миг Соню, было давно знакомо и привычно, кроме этого оглушительного звонка, что раздавался уже в третий раз. Ей вдруг захотелось убежать в свою комнату, закрыть и дверь, и уши и громко запеть какую-нибудь детскую песенку, слова которой произносишь уже машинально, не задумываясь о смысле. Они сумели бы заглушить этот звонок.

Соня поправила волосы и пошла к двери.

### Глава 6

– Ух ты…

Нет, на этот раз Соня не произнесла этого вслух, но в груди точно так же, как вчера, что-то оборвалось и, пронзив живот, налилось теплой болью. Одним взглядом она охватила его целиком: зыбкое пространство узких глаз, детский подбородок, стройную шею, крепкие ноги… До сих пор Соня была уверена, что таких мужчин не бывает на свете. И была права. Потому что Денис Зимин не был мужчиной. Он был больным человеком. Совсем юным человеком.

Излишне вежливо пригласив его войти, Соня чуть слышно перевела дыхание и еще раз напомнила себе, что была предупреждена о его воздействии на женщин. Глупо попасться в капкан, который видишь за сто метров. Самонадеянность помешала удержать себя в руках в тот самый момент, когда Денис разбудил ее на пляже. Какая-то часть ее души ускользнула из-под холодного контроля мозга и теперь словно жила своей жизнью. Вновь подчинить душу рассудку оказалось сейчас затруднительно, однако поставить непроницаемую защиту было Соне пока под силу. Как-никак она имела диплом психиатра…

– Спасибо за цветы, – сказала она, потому что Денис молчал и улыбался. В полумраке прихожей его улыбка мерцала, как светлячок в ладони.

«Теперь Драгунский, – поймала себя Соня. – Почему, когда я вижу его, мне на ум приходят детские истории? Ах да… Его же зовут Денис».

– Что ж, проходи, – неуверенно предложила она. – А где твой ангел-хранитель? Сидит на лестнице?

Он сразу пришел в себя. Светлячок растворился во тьме, оставив невидимый грустный след. Денис медленно провел рукой по зачесанным назад волосам и неохотно подтвердил:

– Да, он там. Я не буду проходить. Я хотел пригласить тебя…

– В ресторан? – простонала Соня. Воспоминания об этом месте весь день маячили на задворках сознания. Вчера за обедом она целиком попала во власть Дениса и напрочь забыла о собственной цели.

– Нет-нет, – выпалил он, уловив ее внутреннее сопротивление. – Мы пойдем с тобой… А я не скажу тебе, куда мы пойдем!

– В твой приют?

– Нет, я был там утром. Карата забрали.

– Хорошо, – неуверенно сказала Соня и деловито осведомилась: – Форма одежды?

– Удобная. В чем тебе удобнее всего?

– В штанах… В брюках, я хотела сказать.

– Ну и прекрасно! Ничего, что я тоже в штанах?

Когда она, переодевшись, вышла, Денис с Андреем играли возле дерева в «ножички». Осторожно прикрыв дверь подъезда, Соня какое-то время постояла, не шевелясь и пристально наблюдая за ними. Все выглядело так, будто отзывчивый отец играет с непоседливым сыном. Жесты Андрея были неторопливы и обстоятельны, а с лица не сходила ироническая усмешка. Денис же горячился, промахивался и ругался. Нож плохо слушался его, и Денис безбожно проигрывал.

Андрей заметил ее первым и, забрав нож, аккуратно вытер лезвие вялым лопухом. Подскочив, Денис бросился к ней, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы.

– Ты видела? Я почти выиграл! – возбужденно заговорил он, потом отступил, откинул голову и, прищурившись, произнес тоном довольного работой художника: – Какая ты красивая! Я просто не знаю, что сказать!

– Ты уже все сказал. – Она похлопала его по руке, и ее тут же кольнуло чувство вины, какое она всегда испытывала, если приходилось обманывать мать.

Расслабленные мышцы живо откликнулись на ее прикосновение. Денис замер, губы его распахнулись, а ресницы смущенно захлопали, будто она была первой женщиной, дотронувшейся до него. Соня с отчаянием подумала: «Как же ему это удается?! Прямо святая невинность… Потому все и зовут его мальчиком».

Андрей держался поодаль, рассеянно поглядывая по сторонам. Никогда прежде Соне не приходилось видеть вживую человека с телохранителем, но теперь она находила, что выглядит это довольно буднично. Просто робкий парень позвал с собой друга, чтобы прогуляться с девушкой. В школьные годы мальчишки часто так делали… Она пытливо всмотрелась в лицо Дениса: кто же ты все-таки? Простодушный ребенок или тертый хитрец?

У нее была неделя, чтобы выяснить это.

– У вас хороший дом, – одобрительно отозвался Денис и, задрав голову, мечтательно добавил: – Голуби летают…

– Им чем-то приглянулся наш двор, – усмехнулась Соня. – Они всегда слетаются сюда целыми стаями. Гадят ужасно!

Не опуская головы, Денис сказал:

– Люблю голубей… Я говорил тебе, что когда-то мой отец разводил турманов? Знаешь? Они еще кувыркаются в полете.

– Сколько тебе тогда было?

Он неуверенно дернул плечом:

– Лет десять. От меня на голубятне толку немного было, но мне там жутко нравилось. Мама рассказывала, что у многих народов голубь считался священной птицей.

Соня решилась:

– А чем занимается твоя мама?

Его глаза резко сузились и превратились в две пулеметные щели. Тщательно процеживая слова, Денис спросил:

– Разве я не говорил тебе? Она умерла.

– Нет, ты не говорил мне. Извини. Я не знала.

– А мне казалось, ты знаешь…

– Откуда?

– Мне казалось, ты все обо мне знаешь…

Испуг накрыл ее жаркой волной: что ему известно? Вдруг его мачеха проболталась? Или он подслушал? С него станется… Соня виновато улыбнулась:

– Пока нет, но мне хочется узнать.

Он отцепил пришпиленные к майке темные очки и отгородился от нее. Соня еще не встречала человека, который настолько менялся бы, пряча глаза.

– Ну что, пойдем? – отрывисто спросил он и коротко свистнул Андрею.

– Ты подзываешь его, как собаку…

– Телохранитель и должен быть собакой. Но это ничего не значит, я люблю собак. Правда, голубей я люблю больше. Они тоже служат человеку, но в них есть гордость. Они сродни соколам, только никого не убивают. А ты знаешь, что еще ни одному охотнику не удалось приучить сокола приносить добычу к его ногам?

– Может, дело просто в недостатке интеллекта у птиц?

– Нет, – быстро откликнулся Денис. – Дело совсем в другом. Жаль, если ты этого не понимаешь…

– Иллюзия может нравиться, но это не значит, что она соответствует действительности.

Он внезапно остановился и обеими руками приподнял Сонино лицо:

– Тебе не скучно жить без иллюзий?

Ее мысли вдруг наполнились веселым покоем, словно от теплых рук Дениса исходила та особая энергетика, что излечивает уже потерявших веру.

– Отпусти меня, – жалобно попросила она. – Люди смотрят…

Он с удивлением повторил:

– Люди смотрят? Понятно…

Его руки разжались, и Соня едва удержала голову.

«К концу дня он поймет, что мое сходство с его матерью – такая же иллюзия. Если он потеряет ко мне интерес так быстро, то я не успею его разгадать. Но что во мне может удержать такого человека, как он?» – в панике думала Соня, шагая рядом с ним по улице, называвшейся наивно и радостно – Весенняя. Разозлившись на себя, она заговорила:

– А я тоже кое-что вспомнила о голубях. Моя бабушка говорила, что будто бы после смерти Христа собрались голуби и печально ворковали: «Умер, умер», – а воробьи скакали рядом и чирикали: «Жив!»

– Ну и что? – Его красивый рот недовольно искривился. – Хочешь сказать, что эти птицы – прирожденные пессимисты? Что они готовы тотчас поверить в худшее? Почему же тогда именно голубь олицетворяет Святой Дух?

– Я… я не знаю. Я над этим не думала.

– Хотя в чем-то ты права, – неожиданно смягчился Денис. – С чего бы голубю быть оптимистом? Никого из представителей птичьего рода не убивали в таком количестве, как голубей. Я читал, что в Америке только за десять лет в конце прошлого века были убиты миллионы странствующих голубей. Можешь себе представить? Миллионы! А вот когда их всех перебили, тогда установили мемориальную доску. Это человек умеет. Сначала убить, а потом поставить шикарный памятник.

– Ты говоришь о…

Он не дал ей договорить:

– О голубях. Разве ты не слушала?

– Нет, я все слышала.

– Погода хорошая! – Он с наслаждением втянул воздух. – А ведь обещали дождь. Человек не может не солгать, даже составляя прогноз погоды.

– Ошибиться, – поправила Соня. – Неужели ты думаешь, что синоптики сознательно нас обманывают?

– В том-то и дело, что бессознательно. В этом-то вся и беда.

– На самом деле ложь не так уж страшна, – взвешивая каждое слово, предположила Соня. – Я не имею в виду какую-нибудь глобальную, политическую ложь. Но на бытовом уровне иногда проще утаить правду, и никому это не приносит вреда.

Денис снял очки, но взгляд его остался непроницаемым. Покосившись на шагающего позади Андрея, он негромко спросил:

– А если бы ты выяснила, что у твоего больного неизлечимый порок сердца и операция уже не поможет… А он не догадывается об этом и собирается, допустим, жениться. Ты бы солгала ему или сказала правду?