Андрей Томилов.
Последний костер

Этого не может быть

Часть I

Деревня Верхнее Мартыново, это исконно русское поселение, сибирское. Глухая Сибирь, далекая. И от власти далекая, и от Бога. Издревле пробивались тамошние людишки промыслами разными, да хозяйством своим.

Однако, лет десять назад, власть вспомнила о них. Пароходишко тогда баржу притянул в деревню. Забрали, почитай, большую часть мужиков, да выбирали какие покрепче, побычистее. Погрузили на ту баржу и увезли вниз по течению, в никуда. Баржа набок накренилась, как мужики столпились на жен своих, да на ребятишек в последний раз глянуть. Охнула ближайшая тайга, как бабы заголосили. С тех пор ни слуху, ни духу о тех мужичках.

Поговаривали, правда, будто японец зарился на берега Рассейские. Вот его и уехали воевать мартыновцы, а так ли на самом деле, никто не знает. А деревня как будто откупилась теми людишками от властей, никто больше не беспокоил. Уже другие мужики, крепкие, да бычистые ходили по своей земле уверенно и весело.

Ни одна дорога не проходила вблизи деревни, лишь зимник, петляя по Киренге от одного заснеженного берега к другому, прокатывался Низовской улицей.

Красивые санки, запряженные, иногда, тройкой, будили звоном бубенцов аккурат полдеревни. Верхняя улица не могла слышать и видеть проносившихся кибиток, и обыватели тамошние были этим немало огорчены. Узнавали они о проезжающих санках лишь от пацанов, разносивших эту радостную новость.

Высыпали все, и стар и мал, на сугробы, на заборы, на другие возвышения, чтобы хоть глянуть в сторону Низовской, где так лихо катила кибитка. И порой, не увидев даже самих санок, люди как-то душевно отмякали, успокаивались: значит, где-то есть большие города, большая жизнь. Значит, все нормально, все идет своим чередом, как свыше поставлено, и не забыты они, мартыновцы, коль мимо них кто-то значимый не по безделице катит.

Мефодий жил с самого края. Не то чтобы особняком, но как-то в пол оборота ко всей улице. Домишко оконцами скорее к реке тянулся, чем в улицу. И хоть и мутны были стекла, а охотничий глаз далеко примечал кибитку, и хозяин, невольно улыбаясь, начинал неторопливо натягивать олочи¹.

Акулина, или вернее сказать, Акулька, как звали ее все соседи, да и сам Мефодий, тоже накидывала на себя зипунишко и начинала торопить Ванятку, который как обычно в одной рубашонке возился за печкой:

– Ванятка, бросай ты свое ружьишко-то, гости к нам, побёгли глядеть.

Ванятка, а ему пятый покатил ноне, не мог пока проникнуться родительской радостью, но все равно бросал вырубленную тятькой из цельной деревины винтовищу, с которой он только что подкрадывался к зверю, привычно смахивал сопли на левый, уже залоснившийся рукав рубашонки, и начинал шарить под порогом хоть какие-нибудь обувки. Можно было еще из окна глядеть на реку и выйти на мороз лишь в последний момент, но нет, так не делали. Выходили и ждали у прясла².

Когда же, наконец, повозка лихо влетала в улицу и, обдав Мефодия и семейство его снежной пылью, проносилась мимо, у Ванятки губы уже были синими и неудержимо тряслись. Акулька тоже промерзала, – до самых нутрей, – но признавалась в этом неохотно, боялась испортить радость мужа.

А тот был на какой-то невообразимой высоте, на такой, что даже дух захватывало: живут людишки-то, значит, вона, как живут-то.

Посмотришь на него и подумаешь, что это он только что так лихо и красиво промчался на тройке по родной деревне, а из сапог хромовых бархатные портянки свисают, как у тех золотошников, что когда-то в детстве довелось видеть Мефодию. По нескольку раз за зиму выходили так всей деревней встречать гостей.

И совсем неважно, что гости те, в большинстве случаев, даже не останавливались, уносились со своими снежными клубами в далекую неизвестность. Важно было знать, что и в этой далекой неизвестности, в той неведомой стороне – стране, тоже живут люди, конечно, получше живут, но это же даже хорошо. Ох, как хорошо.

Весной зимняя дорога начинала темнеть, раскисала, выпячивалась рваными клочками соломы. Мефодий в это время ходил смурной и в сторону реки старался не смотреть. Потом зимник вообще уносило ледоходом, и мужик снова начинал улыбаться, снова радовался жизни, трогал шершавой ладонью шесты, что стояли в углу, предвкушал скорую рыбалку.

Жили Мефодий с Акулькой не богато, но и нужды большой никогда не пытали. Молодость помогала и край богатейший. Хоть рыбу добывай, хоть зверей промышляй, всего вдоволь. Здоровьем Бог не обидел, страсть к охоте батяня привил. Не сиживали, в общем, голодом-то.

Ванятка родился к большой радости. Жалели лишь о том, что старики не дожили до внука, уж больно ждали. А померли, как ветром сдуло. Были, и нет уже. Так и объяснили тогда – поветрие. Кто его знает, может и поветрие, а, может, и какая другая болезнь приключилась.

В тот год многих стариков подобрала костлявая. Только к Рождеству прекратился мор, земля дюже крепко сковалась, – север. А то бы помаялись долбить могилки-то. Мефодий в ту осень хорошо поохотился, почти сорок пучков белки принес, да горноки были, да и мяса не малó добыл. С радостью шел домой, а там пустовато. Одна Акулька брюхатая сидит. Не получилось радости.

Да ладно хоть Бог уберег бабенку, с одной же посуды и ели, и пили, да все общее. А вот, поди ты, целехонька. Даже не хворала. Мефодий в ту зиму больше не ходил в лес, – жену караулил, попустился и мясом добытым, и плашником. Зато вон какого сына состерег. Сам роды принимал, не побежал за повитухой. Как уж получилось, а все свое. С молитвой да с любовью и управились.

А Акульку он и вправду любил. Не говорил об этом, конечно, а другой раз и гаркнет даже, если что не так, или замешкается, но любил. Пальцем тронуть, – упаси Боже. На охоту уходил по осени, сколько раз наказывал отцу беречь невестку. Хоть и так знал, что не обидят не в жизнь, а все наказывал. А вышло вот оно как. Да что теперь. Не воротишь. Лето в Мартынове – пора сытная. Только не ленись, маломальские сетёшки разбрось и все, с рыбой. А там и лучок на грядочке стрелку к солнышку потянул, глядишь и первый огурчик уже сорван.

Не один Мефодий в деревне охотник, есть мужики, но самый ловкий и богатый солонец у него. Только зазеленела травка, всё, потянулся мужичок с вечера в хребет.

Одному ему ведомы те потайные тропочки, что ведут на заветный солонец. Сразу после снега сходил туда, проверил всё, сидьбу подлатал. Теперь же вот шёл с надеждой. Да и не думал, что по-другому будет. Это быка, пантача, скараулить трудно, мастером быть надо, а яловую матушонку добыть, – дело плевое.

Не торопясь, шагал охотник по лесу, чтобы не потеть. Отец ещё так учил, а теперь уж как само собой. Не доходя лабаза, остановился, покурил ещё и уже окончательно вошёл в зону. Здесь ещё было одно правило, – надо дойти до лабаза, пока роса не упала, чтобы следа не оставить. Так все и получилось.

Залез легко, даже весело, затянул за веревку панягу и ружье-затворку. Расположился поудобнее, затих. Тайга притихла. Деревья стояли, как завороженные, то ли распарились за день и теперь ждали ночной прохлады, то ли просто притихли, чтобы охотник мог услышать тот единственный звук крадущегося на солонец зверя.

Мефодий вспомнил как он, ещё молодым парнем, озорства ради, притащил с собой на солонец Акульку. Ему нравилось смотреть на неё в сумерках, различать, как она вздрагивает от каждого постороннего звука, как всё ближе прижимается к нему, пытаясь унять эту нервную дрожь во всём теле. А в лесу тогда было душно,– перед дождем поднялись тучи комаров, мошки.

Приятного было мало. Зверь не шёл, перед сменой погоды он вообще на солонец идёт плохо, неохотно.

Лес наполнялся темнотой, казалось, что кругом ожили и начали медленно двигаться причудливые тени. Акулька устала от комаров, от мошки, от напряжения. Она свернулась клубочком и стала засыпать. Поза была неудобная и юная охотница начала похрапывать. Мефодий тихо пощелкал пальцем по носику подруги, и та встрепенулась, открыла глаза:

– Что случилось?

– Тихо, тихо. Все хорошо.

Он уже слышал, что к солонцу пробирается какой-то зверь и знал, что если тот чуть-чуть замешкается, то уже стрелять будет невозможно – стемнеет. Но матушонка не обнаружила ничего подозрительного и бодро вышагнула на чистинку. Охотник уже поднимал ружье, когда рядом снова раздался храп. Изюбриха резко развернулась, прозвучал выстрел.

Акулька чуть тогда не слетела с лабаза, ладно Мефодий удержал ее. Утром они нашли и под нудным дождиком разделали зверя. Промокли до нитки, но было так весело, хохотали над собой, не переставая. Потом нагрузились мясом и, счастливые, зашагали домой.

Мефодий стряхнул воспоминания, лег на живот, поближе пододвинул ружьё и стал смотреть на солонец. Вода в яме была мутной, – это говорило о том, что зверь ходил сюда часто. Вот в стороне что-то прошелестело, – из-за куста выкатился серый комок – заяц. Следом прошелестел второй. Оба подкатились к самой грязи и начали лизать её.

Прошло сколько-то времени. Потянуло прохладой. Зайцы, вдруг, как по команде, сделали стойку на задних лапах и навострили уши в одну сторону. Оттуда, как тень, появилась косуля. Зайцы брызнули в разные стороны.

Не останавливаясь, видимо, никого не опасаясь, козочка прошла к солонцу и сразу стала лизать грязь, быстро-быстро тряся головой. На боках у нее еще сохранилась зимняя шерсть, блеклая и неестественная.

Охотник лежал на лабазе, затаив дыхание. Хотелось курить. На лес опускались густые сумерки, по распадку плавился, цеплялся за кусты и траву густой туман. Где-то в недрах этого тумана тихо шуршал стылый ключ. И чем гуще становились сумерки, тем слышнее становился ручеёк.

Мошка жгла лицо и шею, но шевельнуться, провести ладонью по бороде нельзя, – где-то недалеко топтались матки, – изюбрихи. Мефодий знал об этом, слышал их, чувствовал. Он непроизвольно раздувал ноздри и медленно втягивал в себя сырой предночной воздух, – пытался уловить запах выжидаемой жертвы. Козочка тоже учуяла зверей более высокого ранга и тенью исчезла в наваливающейся темноте.

Мефодий изготовился к стрельбе. Он знал, что сейчас они появятся:

– Матки же, у них ума не хватит темноты ждать. Другое дело бык.

Да, пантача взять куда труднее. Тот вдесятеро осторожнее. Темнá ждет вдалеке от солонца, только потом, еле двигаясь, пробирается к заветному лакомству. И то не сразу лезет в грязь, а подойдет под лабаз и стоит какое-то время, прислушивается. А над ним мошки, комара, – тучи! И все они на охотника бездвижного наваливаются. Не выдержал, шевельнул рукой, и всё, как не было пантача.

Даже не увидел Мефодий, как три матки оказались на солонце, в самом центре. Да и не мудрено, – тени лесные уже смешались местами с теменью подположной. Есть такое понятие, – под пологом леса всегда темнее, даже в солнечный день, а уж ночью…

Заметил движение, когда одна матка голову подняла. Тут как просветление в глазах случилось, сразу всех увидел, – стоят, жуют, в самом центре. В крайнюю стволом навел, под лопатку, – молодая коровёнка. Разорвалась тайга от выстрела пополам. Даже туман, кажется, дернулся и присел на мгновение, потом снова поплыл, поплыл вслед за улетающим эхом, вслед за удаляющимся треском сучьев под копытами насмерть перепуганных зверей.

Мефодий послушал далекое эхо выстрела и мельком подумал, что завтра будет хороший день, чистое эхо. В грязи уже затихала матушонка.

– Ну, вот и славно, вот и опять с мясом. Слава тебе, Господи.

Часть II

Мартыновское лето короткое. Быстро прокатывается, хоть и буйно, – на то и север.

Пронеслось и это, с его заботами огородными, сенокосом и заготовками на зиму. Полетели листочки желтые с березок, осинник раскрасил свои платьица в пурпурные цвета. Воды в речке поубавилось до нижней отметки. Мужики колдобились с осенними заездками.

У Мефодия душу поджимать стало. Как вроде кто-то большой и сильный с боков сожмет, аж дух остановится, потом опять отпустит. Это каждую осень так, когда лес цвести начинает. В предчувствии охоты это, дух – то захватывает.

Ещё совсем юнцом пристрастился он к тайге. Отец с дедом пристрастили. Ох, знатные таёжники были. Плашники держали самые длинные, да мяса поболе других добывали. А дед, тот вообще охотник. Он по молодости в якутах жил, рассказывал, как на соболей хаживал. Вот зверь-то ценный.

Мефодий еще летом нащипал лучины и аккуратно развесил ее пучками под тесовым навесом – для полной просушки. Теперь же собрал и сносил домой, сложил за печь. Одну лучинку выдернул, вставил в держак и, улыбаясь, запалил. Хорошо горела лучинка, без треска и не коптила. Ладно будет вечерять Акулька, в тепле и свете. А керосин дорогой, его только на праздники.

…Перед самым ледоставом Мефодий, как и другие заречные охотники, добром всё уложил в лодку, – скарб, припасы, одёжку, в нос усадил и привязал накоротко рослого кобеля, поцеловал жену и Ванятку. Чуть задержался, окинул взглядом Низовскую улицу, осенил себя крестом и взялся за шест.

От резких и сильных толчков лодка легко скользила по мелководью, навстречу остывающим струям горной реки.

Отмахав верст десять, Мефодий добрался до устья своей речки – Черепанихи. Небольшая речка, но страсть как заломная. На каждом повороте набито деревьев выше дома, и старых, совсем трухлявых, и совсем свежих, только что вывернутых с корнем.

На чуточном костерке взбодрил чайку, погрел кишки, отвалился на камешник отдохнуть, на обеденном, ещё ласковом солнышке. По Черепанихе подниматься было куда труднее, чем по Киренге. Часто приходилось выпрыгивать в ледяную воду и проводить лодку вброд, с трудом удерживая её, груженую, на упругих, прозрачных струях. В подперекатных ямах шарахались в разные стороны от лодки покатные¹ харюза и важно отходили ленки.

Зимовьё стояло на высоком берегу и слеповато посматривало на реку малюсеньким оконцем сквозь поднявшийся чуть не до самой крыши осот и бурьян. Мефодий обошёл вокруг зимовья, убедился, что всё в порядке, и стал выгружаться.

Зимовья, это и второе, в самой вершине реки, рубили ещё отец с дедом. Зимовья были крепкие, добротные, но построены на старый, кержацкий манер, – без дверей. Вместо двери делали лаз, – в нижнем венце вырез. Попасть внутрь можно было только ползком.

Изнутри лаз закладывался обрубком бревна, прикрывался какой-нито тряпкой и всё. На все четыре стороны рубились бойницы, маленькие дыры, в которые можно было просунуть ружьё. Всё это делалось лишь с одной целью, уберечься от этой пакости, – от медведя.

Медведь в этих краях был единственным неприятным сюжетом в жизни таежников. Били, конечно, они их и с удовольствием били. Вон у Мефодия отец, почти что сорок штук взял за свою жизнь. Да и сам Мефодий уже трижды испытал удачу. Но это одно дело, когда ты сам охотишься на него. А если он начнет на тебя охотиться, да еще не днем, а ночью, да не приведи Господь.

А случаи такие были, и не раз. Вот и строили зимовья добротные, надёжные, пусть даже не совсем удобные. Да и привык уже охотник к своим зимовьям, сроднился с ними, тянуло сюда по осени так, что сил никаких не было. Любил.

Начало сезона проходило в обычных заботах. Нужно занести кое-какие харчишки в дальнее зимовьё, рыбки поймать, дровишек наготовить, плашник поправить. Между делом стрелял белок, через день по одной, определял скоро ли выкуняет, когда плашник поднимать.

Снежок уже раза два выпадал и снова таял. Но зима все-таки брала своё, подмораживало, в тени забелели проплешины. Начались работы на путиках.

Однажды встретил след волка, похоже, тот прошёл поперёк участка ночью. Шёл, не останавливаясь, широкой рысью. Проводив след до реки, где серый без задержки, через залом, ушёл за границу участка, Мефодий повернул в обратную сторону, направился к зимовью.

След волка невольно напомнил ему события двухлетней давности. Тоже была осень, только поздняя и более слякотная. Белка была совсем не выходная, работы никакой. Решил тогда Мефодий сходить к соседу, – друзья они были. Да и приглашал тот его давно уже. А тут и повод был, бражка подошла, ядреная получилась. Собак хотел было оставить, привязать к зимовью, потом передумал: вдруг разгуляюсь.

Раненько утром загрузил жбанчик на панягу, гаркнул собак и ломанул прямо от зимовья в хребет. На участке у друга он не бывал никогда, но по рассказам того представлял, где примерно искать зимовье.

– Да и что там искать-то, в лесу же, не в городе, это там блудануть можно запросто, а здесь тайга, – считай дом родной.

Перевалил хребет, скатился в чужую сторону, прошёл распадком и уже стал подниматься в другой хребет, когда недалече враз забухали собаки.

– Однако сохатку приперли, – решил охотник.

Скинув панягу с бочонком, Мефодий легко перепрыгивал через колоды. Не добегая собак, поостерегся, ружье приготовил.

Матуха стояла возле вывороченного ветром дерева, прижимаясь задом к корню. Иногда кидалась вперед, но здесь же отступала от наседавших собак и занимала прежнее место. Охотник легко подкрался и с одного выстрела свалил сохатого. Собаки здесь же кинулись в сторону и заорали снова. Там оказался бычок, ненан. Пришлось и его добыть.

Обрабатывать, делать лабаз, затаскивать туда мясо, – работы много, на весь день. Надо было вернуться в свое зимовье, а Мефодий всё–таки пошёл дальше. Да ещё кусок мяса прихватил с собой, да печёнку, на закусь. Погода снова испортилась, пошел снег с ветром, быстро вечерело.

Выйдя в пойму ключа, где по предположению должно быть зимовье, охотник поправил за спиной увесистую поклажу и направился вниз по течению.

Кобель вдруг насторожился, поднял шерсть на загривке торчмя и, напружинившись, пристроился за хозяином. Сучонка же, как бежала далеко впереди, так и прибежала прямо в пасть волкам. Она даже не успела развернуться, лишь истошно заорала, когда с трех сторон на неё набросились волки.

Душераздирающий крик погибающей собаки резко оборвался. Мефодий всё понял. Он прибавил ходу, но не для того чтобы спасать собачку, ей уже ничем не поможешь, а лишь для того, чтобы хоть найти место, где она погибла, пока ещё не совсем стемнело. Кобель шагал сзади, не отставая ни на шаг.

Спутанные следы волков уходили чуть в сторону, по ним и пошел Мефодий, и вскоре вышел к месту трагедии. На взбитом снегу остались пятна крови, да кое-где валялись клочки шерсти. Он стоял и смотрел на место страшной расправы, когда за спиной, кажется, совсем рядом, раздался надсадный, хриплый волчий вой.

Здесь же, с боков враз завыли ещё два волка, только без хрипотцы. По спине пробежали мурашки. Кобель прижимался к ногам и мешал шагать, потихоньку ворчал. Мефодий навел ружьё в сторону замолкающего воя, оттянул затвор и выстрелил. Пламя, вылетевшее из ствола, ослепило, а эхо, дюже короткое, указало на то, что ветер стих и началась ночь.

Немного постояв в тишине, охотник перезарядил ружье и направился в сторону предполагаемого зимовья. Волки снова завели свои песни, правда, не близко. Продвигаться вперёд стало труднее, обступила темнота, сучки лезли в лицо, навалилась усталость. С темнотой волки осмелели и запели поближе, со всех сторон.

– Окольцевали, сволочи, – ворчал охотник и стрелял по сторонам. Но выстрелы уже не отгоняли так далеко хищников. Они, конечно, отскакивали, но здесь же возвращались и начинали круговую перекличку. С каждым разом круг, в центре которого находился охотник с собакой, становился все меньше, голоса перекликающихся волков раздавались естественнее, а порой было слышно лязганье зубов.

Наконец ноги нашли то, что уже давно ждали, искали и уже стали терять надежду.

Ноги охотника ощутили тропу. Давно никто по ней не ходил, но это была тропа, которая обязательно должна привести к спасительному жилью. Мефодий уже в который раз пнул путающегося в ногах кобеля и торопливо зашагал. Надеялся он только на ноги, – они должны нести его по тропинке и не потерять ее, не сбиться в кромешной тьме.

Волки взлаивали и выли где-то совсем рядом. В стороне подвывали молодые. В другой стороне уже разодрались между собой.

– Меня не поделили, что ли, – ворчал Мефодий и на ходу стрелял в ту сторону. Казалось, темнее ночи в жизни не было, как не было тяжелее паняги и длиннее тропы.

В кармане брякали последние три патрона, а спина холодела от предчувствия удара сильных звериных лап. Воображение рисовало огромные клыки, которые вот-вот вопьются в шею, кровь на снегу… Невозможно было отогнать эти видения.

Внезапно тайга расступилась, и на образовавшейся поляне он увидел нечто темное и приземистое – зимовье.

Зимовье было с дверями. Охотник с ходу ввалился туда, в темный, холодный проем, вместе с панягой, ружьем и собакой. Уже лежа на полу, он стащил с себя панягу, прихлопнул дверь и снова вытянулся в темноте чужого жилища. Лежал так некоторое время, без движения. Волки вокруг зимовья устроили настоящий концерт. Один завывал, его поддерживали двое, потом подключались ещё и ещё.

– Ну, теперь-то хоть сколько пойте, не возьмёте.

Всю ночь Мефодий слушал концерт. И даже усталость, помноженная на три кружки браги, не смогли сбороть его, уснул лишь с рассветом.

Часть III

Охота в этом году большого прибытка не обещала. Белки было маловато, а на проходную надежды и вовсе не было, тайга была пустой. Ни ягод, ни ореха не уродила.

При первых заморозках Мефодий уже встречал в рогульках кустов повешенных бурундучков. Старики баяли, что это они от безвыходья вешаются, кормов не наготовили вот и покончили с собой. Мефодий же думал, что бурундуки, ослабленные бескормицей, просто коченели на холоде и, падая, попадали головой в развилку. Силы выбраться не было, и они погибали. Казалось, что сами повешались.

Кто его знает, может и так, а может и по-другому, но то, что тайга пуста и голодна, – это ясно. А говорят, что и далеко за пределами волости и во всем сибирском крае бескормица.

Два дня назад, обходя путики, Мефодий встретил след бродячего, – шатуна значит.

Сначала один, а версты через четыре другой. Направление их было на закат. А следышек узенький, аж страшно. Значит голоднющий медведь идёт. Когда идёт жирный зверина, след у него круглый, сальный. Пятка от сала широкая. И ноги ставит в раскорячку, видно сразу, что сыт и жирён. А эти, что городские собаки, худющие, готовы сожрать всё, что попадёт на глаза.

А где-то через неделю, после того как следы встретил, пришла беда.

Ну, беда всякая бывает, может, эту и бедой не назовёшь, живой же остался, только побелела борода, да и чуб тоже, за одну ноченьку побелела, за одну.

Может и не беда, но вспоминалось об этом трудно, с сильным перехватом в горле. Как будто какой комок там вставал.

Спал Мефодий в тепле, широко раскинувшись на нарах. Каменка сохраняла тепло всю ночь даже в сильные морозы, а уж осенью и вообще никакой заботы, протопил с вечера и полёживай, думки разные гоняй, дом вспоминай, дремли, если хочешь, спи в свое удовольствие.

Спал беззаботно. В дальнем углу от каменки, на тонкой деревянной спице сушились белочки, полтора десятка. Хоть понемногу, но прибывала пушнина.

Под нарами подергивал лапами во снах своих, охотничий кобель. Чайник медный на столе стоял, не остыл еще толком, долго тепло держал. Все тихо было и вдруг зимовье содрогнулось от удара какого-то, как будто кто сутунком в

стену бахнул.

Мефодий подскочил, сел на нарах и спросонья не мог понять, что случилось. Кобель вылез из-под нар и заворчал, а потом и вовсе залаял.

Цыкнув на кобеля, Мефодий стал раздувать огонь. Кобель обиженно сунулся в дальний угол, но ворчать не перестал, шерсть на загривке поднялась.

Когда малый фитилек в жирничке бледно осветил жилище, в оконце влетела растопыренная лапа медведя, вместе с рёвом, вместе со звоном разбитого драгоценного стёклышка.

Лапа казалась колючей, бешено вращаясь, она моментально смела со стола всё, что там было. Чайник, падая, издал надрывно булькающий звук и закатился в угол к кобелю. Тот отскочил в сторону и залаял.

Мефодий схватил затворку и лихорадочно пытался загнать перекосившийся патрон в патронник. В конце концов, ему удалось зарядить ружье, но выстрелить не успел. Лапа так же быстро исчезла, как и появилась. Медведь рыкал уже где-то с другой стороны зимовья, рвал когтями и зубами стену. Потом, как-то сразу, он оказался на крыше.

Затрещали под ударами его лап дранощепины, посыпалась с потолка земля. Кобель снова ярился, лаял, кидался от одной стены к другой. Мефодий нервничал, ладони вспотели и стали липкими. Лай кобеля не позволял точно определить место нахождения медведя. Стоял невообразимый шум, грохот, треск ломаемых досок, медвежий рык и собачий лай.

Лампадка разгорелась, набрала силу и позволила охотнику вовремя заметить, как медведь выворотил первое бревно потолочного наката и, столкнув его вниз, стал выворачивать второе бревно.

Мефодий изловил момент, сунул ствол в ребра разбойнику и нажал спуск. Выстрел грохнул глухо, но ёмко. Медведь заорал, повалился с потолка и, падая, увлек за собой уже вывернутое второе бревно. Было слышно, как он шабаркается за стеной и дико орет.

Потом на мгновение затих и снова полез наверх.

Мефодий передернул затвор и выбирал момент для верного выстрела. Вражина ярился, хватался когтями за внутреннюю часть стены, а зубами грыз третье накатное бревно потолка. В зимовье густо стояла пыль, обвалившаяся с потолка, но башку медведя Мефодий разглядел и в упор влепил пулю почти в ухо.

Медведь слетел с зимовья, как подкошенный, но не успел охотник перезарядить ружье, как тот снова был наверху, пытался протиснуться в образовавшуюся щель.

– Да ты что, заговоренный что ли?

Уже трясущимися руками мужик наставил ружье в шею зверя и снова выстрелил. Тот опять слетел с зимовья, как будто его чем-то сильно толкнули. Но рёв за стеной не прекратился. Кобель кидался на стену, лаял, путался под ногами, – мешался. А с улицы доносился непонятный шум, возня, рычание медведя.

Мгновение спустя, тот снова оказался на крыше и, открыв пасть, орал и блестел маленькими глазками, заглядывая в дыру. Как будто его и не стреляли уже трижды. Мефодий мельком глянул в передний угол зимовья, где обычно стоял образок Спасителя и перекрестился кулаком, в котором был зажат дымящийся патрон.

– Говорила ведь, говорила Акулька взять образок, нет, взбрело в башку, что надломить можно в буторе охотницком. Дурак! Стоял бы образок-то, глядишь, и слетел бы наговор-то.

Охотник изловчился и выстрелил прямо в пасть пролезающему в дыру медведю. Тот охнул, обвис, из горла хлынула кровь. Кобель пытался допрыгнуть до медведя. Горячая кровь лилась прямо на собаку и разлеталась во все стороны. Медведь начал конвульсивно дергаться и сползать назад. Вот он совсем вывалился и… как мертвый упал за стену.

Мефодий еще раз перекрестился и, размазав по лицу пот, кровь, грязь, стал искать на стене патронташ, чтобы снова зарядить ружье. Кобель на мгновенье замолчал, и стало слышно, как под окном рычит, и давится, видимо своей кровью, шатун.

– Да какой же ты дюжий, точно с заговором, – зло шептал охотник.

В это время в окно резко влетела лапа медведя и ухватила край стола. Столешница была крепкая, дедовская, но лапа с ней справилась. Раздался треск, и остатки стола улетели в сторону. Мефодий ткнул стволом в оконце и выстрелил.

– Осподи! – пялился он на пустой угол, – Осподи! Да делай же что-нибудь. Надумал душу забирать, так забирай, не мучь только.

Глазищи охотника, казалось, вот-вот вывалятся из орбит. Он хрипел и рычал не хуже зверя. Кажется, уже не сознавал где он и что творит. Лицо, все в крови и грязи с бешеным блеском белков глаз, выражало какую-то отрешенность. Он мотался по зимовью в ожидании неизбежного конца. Медведь опять был наверху и яростно грыз бревно.

Мефодий коротким движением руки отбросил к стене затворку и тяжело опустился на нары. Руки повисли вдоль тела и перестали дрожать. Подкатило безразличие. Кобель прыгал на медведя, пытающего пролезть в увеличившуюся дыру потолка. Мефодий безвольно смотрел на происходящее. Потом тяжело поднялся, взял у каменки топор и, взмахнув на всю длину рук, снес пол черепа свесившемуся в дыру медведю. Тот задергался, захрипел и, как густой кисель, «вылился» в зимовьё и развалился чуть не по всему полу. Кобель налетел на него и стал рвать, давясь шерстью.

– Вот что тебе, паря, нужно было, вот. От ружья, видно, заговор-то был, не от топора.

Раскинув руки, Мефодий повалился на запылённые, перевёрнутые нары. Все тело мелко дрожало, а где-то между лопатками натянулась судорога. Далеко-далеко, в каких-то розовых лучах, наполненных дивными цветами, беззвучно смеялась и манила к себе Акулька. Подол её сарафана оттягивался куда-то в сторону и Мефодий знал, что там Ванятка. Какие они далёкие.

Очнулся он от тишины, какой-то щемящей и холодной. Встал, потрогал ногой худого до невозможности медведя. Кобель опять заворчал, вылез из-под нар и подошёл к хозяину.

Мало-мало заделав дыру в потолке, заткнув каким-то тряпьём оконце, Мефодий растопил каменку. Долго сидел, уставившись на огонь. Нашёл в углу чайник и, черпанув из бадейки воды, сунул его на огонь. До самого рассвета пил чай и курил. Ловил себя на том, что время от времени бросал взгляд в передний, пустой угол. Не было там образка, первый раз за все годы не было.

Утром, вынырнув из лаза на улицу, Мефодий остолбенел. В разных местах вокруг зимовья в скрюченных, неестественных позах валялись пять окровавленных медведей. Весь снег в округе был красным.

– Не бывает такого, не бывает, не бывает, – повторял и повторял охотник, попеременно подходя к каждому медведю и осеняя себя крестом.

Часть IV

Верхнее Мартыново потому и Верхнее, что двумя верстами ниже по течению, на другом берегу, стоит Нижнее Мартыново. И живут там такие же людишки, такие же мартынята бегают летом по берегу с удочками. Кстати говоря, и рыбаки в той деревне не хуже, чем в Верхней. И охотники есть. Не все конечно, но есть. В тот знаменитый, а вернее сказать, в памятный, в медвежий год на трех охотников в Нижней деревне стало меньше. Не повезло. А вот в Верхней все вернулись с промысла целехонькие. Хохочут. А другим способом и не спрятать свою растерянность и испуг. Не все на следующую осень пойдут на хоту. И ещё много лет будут вспоминать за чаркой, как читинский голодный медведь шёл.

Поднапугал он тогда многих охотничков. Да и в деревнях-то покоя не было. Многие стайки со скотом порасковыряли шатуны.

Но Мефодий охоту не бросил. Пока ноги носили, топтал путики, промышлял. О ночи той бедовой никому в подробностях не рассказывал, только сыну, Ваньше. И то, только тогда рассказал, когда не один год вместе белковали, когда окреп уже Ваньша-то.

Акулька долго тайком плакала после того злосчастного сезона, когда вне всяких сроков явился домой Мефодий. Стариком явился. Седые волосы дыбором торчат. Борода белехонькая в разные стороны, а в глазах блеск звериный. Ну, лешак лешаком. Долго не могла пообвыкнуться с его сединой, с переменой не только внешней, но и внутренней, молчуном стал мужик, молился подолгу. Но всё-таки свыклась, – свой же.

Хищники

Охотиться Юра начал уже в зрелые годы. Ему исполнилось тридцать два, когда он устроился на работу в Казачинский коопзверопромхоз. Устроился рабочим, но почти сразу был переведен штатным охотником.

Конечно, ружьё у него было и раньше, – уток иногда стрелял, но чтобы штатным охотником, – не думал. Директор уговорил, – ему человека надо было отправить на курсы рыбака-профессионала, а ехать в Иркутск на месяц никто из охотников не хотел.

Юра согласился, – хоть какое-то разнообразие в жизни. Да и рыбалку он любил, отдавался этому занятию самозабвенно и без остатка. А здесь предлагают стать профессиональным рыбаком.

– Правда, называться будешь штатным охотником, но это, как говорится, “хоть горшком назови, только в печь не ставь”, – пояснил директор.

Время учебы пролетело незаметно. Стал работать бригадиром на Ближнем озере. Рыбачили в основном сетями, весной только неводом, до нереста. План был небольшой, – шесть тонн соровой рыбы. Но и это налагало определенную ответственность. С каждым центнером не поедешь в поселок, значит надо путёвый ледник, рыбу почистить и посолить по совести, чтобы потом не краснеть. Сети, опять же, починить, лодки, моторы, вообще, хозяйство приличное. По-другому Юра и не хотел.

Не ошибся в этом плане директор, по месту пришёлся бригадир. Крутился нормально, везде успевал. И бракованной рыбы в том году не было, и скандалов с рыбаками.

Так и пролетело лето, в хлопотах и заботах. Зашуговало уже, когда лодки в промхозовскую ограду затаскивали, да невод с сетями в складе развешивали.

Охотники густым роем толпились по всем кабинетам промхоза. Особенно, у начальника участка и охотоведа, – получали наряд-задания, оружие, спецодежду и кое-какие продукты, под пушнину. Гомон в коридоре стоял с утра и до позднего вечера. Начальник участка делал вид, что не замечает всё более веселых и развязных разговоров штатников, а потом и сам присоединялся к их компании, оставляя недописанные договора на завтра. Охотники угощали.

Юра не знал, куда бы себя деть. Было какое-то чувство неловкости, неполноценности даже. Все нужны, все при деле, а он нет, вроде и не нужен больше. Это угнетало.

Дождавшись директора, он попросил разрешения и вошёл в кабинет. Вопрос был один: – что дальше?

– Отдыхай, пока, – сказал директор, – потом что-нибудь придумаем. Может, сети садить будешь, да и старые ремонтировать надо. Могу на зиму на пилораму определить.

Но Юра настроился на другое:

– Может, стоит попробовать себя на промысле, – какой он, хлеб охотничий?

Директор возражать не стал, но сразу твёрдо заявил:

– В тайгу на пушнину пока не пущу, сам не сумеешь, а свободного напарника нет. Эту зиму оленевать будешь, в Ханде. Там и с охотниками притрёшься, и понюхаешь тот самый хлеб. Так что, пока отдыхай, а охотовед освободится, оформите разрешение на карабин.

…После ноябрьских праздников Юру, действительно, завезли в Хандинские калтуса, в зимовьё, которое стояло прямо на берегу реки и называлось «Прохор».

Зимовьё было старое, даже древнее. Но место было красивое, берег возвышался, в стороне шумел светлый сосновый бор. Видимо не одно поколение эвенков пользовалось этим зимовьём, об этом говорил и тот факт, что дров поблизости вообще не было. Их нужно было пилить в полукилометре и возить к зимовью на нартах.

Здесь начинался пологий подъём на хребёт, выгоревший лет пять назад. Тогда засуха была страшная, леса горели по всей Сибири, порой дышать было трудно, – такой плотный был дым. После той засухи в Хандинских озёрах, да и в самой реке, воды убавилось вдвое. Года два потом рыбы не было, едва покушать себе добывали. И вот теперь сухие стволы, результат давнего пожара, представляли собой завидные дрова.

В зимовье никто не жил и Юра обустроился по-хозяйски. Два дня ушло на заготовку дров, кое-какой мелкий ремонт.

Пока занимался домашними делами, постоянно поглядывал через реку. Там начинался широченный калтус, – чистота, разрезающий пойму реки поперёк до самого хребта. Этот хребёт является пограничным с Жигаловским районом. Именно там, в чёрных тайгах, охотились сейчас эвенки, гоняли соболей, потом спустятся сюда, оленевать.

Калтус притягивал взгляд, гипнотизировал своей открытостью. Только по самому берегу Ханды, да по ключу, который впадал как раз напротив зимовья, стеной стоял метельник да ерник. Заросли этого кустарника местами были такими плотными, что если в нескольких шагах трактор поставить, то и не увидишь. Так охотники шутят. А калтус был чистым, оленей заметишь сразу.

Несколько дней ходил охотник по этому калтусу, да и на соседние вылезал, ноги выворачивал по кочкам, но толку не было. Следы оленей попадали, в другой раз почти свежие, но самих зверей не видел.

Только через неделю, возвращаясь под вечер в зимовьё, Юра, как обычно, бросил взгляд на калтус – олени. Сразу их увидел, четырёх, они копытили, добывая ягель из-под снега. Быстро вернувшись в лес, Юра стал огибать чистоту по краю, не показываясь и всё приближаясь к оленям. Расстояние до них было около трехсот – четырехсот метров, – ещё пока точно не научился определять.

В руках винтовка «трёхлинейка». Охотовед сказал, что она лучше любого карабина, можно стрелять хоть на километр, но чёрт его знает, что-то у большинства охотников карабины. Правда, три раза он выстрелил в доску, на сто шагов. Все три пули попали в цель, понравилось.

И теперь, когда он уже пробирался на опушку, готовя для работы винтовку, он и не думал, что может промазать. В голову лезли дурацкие мысли о том, что уже вечереет, – не успеет дотемна ободрать. Тем более, что навыка нет, один раз только помогал соседу обдирать возле стайки бычка, да и то, поддатые были.

Выбравшись на край калтуса, он вновь увидел оленей, но теперь они были на одной линии с ним, не такие, какими он их увидел оттуда, сверху. Показалось, что они дальше. Двинув планку прицела на пятьсот, Юра прицелился в ближнего и выстрелил.

Олени вскинули головы, но не поняли, откуда донесло звук, стояли в напряжении. Передернув затвор, Юра ещё раз выстрелил. Весь табунок бросился от него. Вспомнил, что стрелять надо с упора, кинулся к ближнему дереву, на ходу передёргивая затвор. Прижавшись к дереву, прицелился в мелькающие зады удаляющихся оленей, снова выстрелил. Олени, как по команде, остановились, повернулись боком. Снова выстрел, олени кинулись в обратную сторону, прямо на охотника.

Это уже потом ему расскажут, что стрелял он с большим перебором расстояния, что пули ушли верхом, не причинив никому вреда, а, ударившись о стволы деревьев на той стороне калтуса, испугали оленей и заставили повернуть назад.

Он лихорадочно зарядил винтовку, не отрывая взгляда от приближающегося снежного облака. Мелькали ноги, волнами поднимались и опускались спины. Различался горячий пар, вырывающийся из ноздрей и открытых ртов, уже слышно, как хрустят и щелкают копыта. Не выбрав конкретной цели, выстрелил в кучу. Гонка даже не замедлилась, только чуть в сторону подались, теперь стало видно всех. Прицелившись в переднего, выстрелил, здесь же вспомнил, что у него прицел на пятьсот. Передернул затвор, схватился за планку и уже краем глаза увидел, как олени исчезали в лесу. Всё. Медленно опустился на снег, стащил шапку, стал дрожащими руками искать сигареты.

Прошло ещё несколько дней. Погода стояла мягкая, морозы ещё не начинались, но и больших оттепелей уже не случалось. В обеденные часы пригревало, и Юра старался найти к этому времени живописное местечко и садился отдохнуть. Подставлял лицо солнышку.

Уже три оленя было разделано и зарыто снегом, как охотовед советовал, и гильзы винтовочные на веточке повесил, чтобы ни волк, ни росомаха не напакостили. Настроение поднялось, в себя поверил, да и в оружие. Побывал уже на всех ближайших калтусах, стал уходить подальше.

…Особых причин задерживаться в тот день не было, просто не торопился, шёл потихоньку, по сторонам поглядывал. Завечерял. К зимовью свернул и сразу услышал, как ведром кто-то брякает:

– Во, блин, гости у меня, а я тащусь еле-еле.

И уже совсем близко подошёл, когда что-то заставило насторожиться, потом уже понял что, – свет в окошке не горел.

Но в зимовье кто-то был, слышался шум, вроде вздохи, урчание. Юра шагнул в сторону от тропинки и присел за высокий, старый пень. Винтовку стащил и тихо оттянул затвор, патрон уже сидел в патроннике. Ведро, видимо, по полу каталось, брякало. Двери были открыты, висели на одной петле, а что внутри – не видно, сумерки уже.

Посидев за пеньком и послушав, понял, что в зимовье какой-то зверь, но какой? Для медведя вроде бы поздно уже – вторая половина ноября. Но решил поостеречься. Ещё посидел. В зимовье кто-то чавкал.

– Что он там жрёт?

Никто не выходил, быстро темнело.

– Замерзнешь тут, возле пенька, уж лучше воевать, пока светло.

Приготовившись и набрав полную грудь воздуха, хозяин зимовья хрипло крикнул:

– Эй, выходи!

В зимовье так охнуло, что чуть винтовка из рук не выпала, машинально бросил взгляд куда-то вверх, куда улетело в стылом воздухе это рявканье. Стало тихо, медведь, а это был он, затаился.

– Но он-то в зимовье, а я у пенька, а уже звёзды появляются. – Выходи, сказал! – В ответ только стекла из оконца брызнули, что-то затрещало внутри, доски какие-то лопались. – Вот скотина, – подумал охотник, – мало того, что продукты сожрал, наверное, так ещё и ломает что-то.

Нижние венцы зимовья были совсем гнилые, пулю они не задержат, правда и убить не убьёшь, но как-то выгонять надо. Прицелившись прямо под окошком, выстрелил. Заорал медведь благим матом, заходило ходуном зимовьишко. Можно было только представлять, что там творилось. А наружу не выходил. Маленько затихать стал, ещё раз выстрелил Юра, и снова дикий вопль, рёв. Огромный зверина вихрем вылетел из зимовья и, не останавливаясь, не смолкая, со всего маху влетел в прибрежный ерник, только кусты затрещали.      И снова всё смолкло. Далеко в хребте потухло эхо. Тускло, холодным блеском проявились звезды.

В зимовье было всё смешано. Около дюжины банок «сгущёнки» были изжёваны, полувыдавлены, полувыбежали. Мука покрывала всё: нары, пол, стол, стены. Вся одежда, постель, были на полу, всё изорвано, нары наполовину сломаны. В довершение, всё было залито кровью, даже все стены были в крови.

Заткнув окно рваной телогрейкой, и мало-мало пристроив дверь, хозяин стал наводить порядок, хоть что-то выбрать, что ещё можно использовать. А сохранилось совсем мало, главное, это полностью уничтожены сигареты и чай. Видимо придется сворачиваться, заканчивать промысел.

Утром Юра осмотрел место боевых действий. Картина удручающая, – медведь был ранен и, видимо, серьёзно, так как с обеих сторон от следа было много крови.

– Откуда он только взялся на мою голову, – ворчал охотник.

Оставлять шатуна, да ещё раненого, дело негодное, это грозит большими неприятностями. Надо идти по следу. Понимая, что очень рискует, – без собаки, без опыта, один, – Юра всё-таки решил добирать медведя, в душе надеясь, что тот где-то околел и его нужно только найти. Собирался очень серьезно, не торопился. Вспоминались разные истории на тему, но ничего утешительного в голову не приходило.

Хорошо бы напарника для такого необычного дела, но соседние участки были пусты, – все эвенки на соболёвке.

По мере возможности привёл в порядок зимовьё. На клочке бумаги написал записку о том, что идёт преследовать раненого медведя. Положил её посреди стола. Ещё раз огляделся, проверил патроны, нож, машинально погладил рукой винтовку. Надо идти.

Винтовку не повесил на плечо, так и понес в руке.

Прыжки медведя были размашистые и какие-то расхлябанные. Как будто он запинался за свои же ноги и едва удерживался, чтобы не упасть. Эти размышления радовали, вселяли надежду на легкий исход.

Но вот впереди встали стеной заросли. По берегу Ханды кустарник был до того плотным, что местами без топора даже немыслимо было туда соваться. Медведь же прошёл сквозь них, как шило в сено.

Юра остановился, пытаясь хоть что-то разглядеть впереди. Огромные кочки, сплошь заросшие метельником, тальником, всё это переплетено красноталом. В любом месте медведь мог подкараулить и легко расправиться.

– Бесполезно, по следу идти просто нереально, невозможно.

Убедившись в этом, молодой охотник решил действовать по-другому. Он пересек полосу кустарника и вышел на край калтуса. Зная примерно направление движения медведя, он пошёл параллельно по чистому месту. Пройдя таким образом метров триста, он нашёл место, где лента кустарника сужалась, можно было выйти на ключ, не продираясь сквозь непролазную стену. Так Юра и сделал, – свернул к ключу. Ещё издали он увидел след, по обе стороны которого было множество бисера алого цвета.

Охотник вновь вернулся на край калтуса и пошёл дальше, в одном направлении с медведем. Через какое-то время он вновь свернул к ключу и убедился, что медведь не отстал, а всё так же двигался вперёд, правда, уже шагом. На своем пути он старался выбирать более урёмные места, труднопроходимые.

Несколько раз таким образом охотник проверял след медведя и уходил всё дальше от зимовья, вверх по ключу. Калтус кончился, идти пришлось по листвяжнику, а потом и вообще начались заросли мелкого ельника. След медведя запетлял среди ёлочек, увешанных длинным мхом. Далее пяти метров перед собой увидеть было ничего невозможно.

Юра стал продвигаться ещё осторожнее. Винтовку держал наготове, нервы были натянуты. Любой шорох от взлетевшей птички вызывал судорожное вздрагивание. Зрение и слух обострились до предела. По спине бежали струйки холодного пота.

По следам было видно, что медведь уже несколько раз останавливался. И тогда по обе стороны от стоянки можно было увидеть углубления, куда сбегали капельки крови.

– Может, он всё-таки издох, ведь столько крови потерял, – предполагал охотник.

Но след продолжал петлять, а ельник не кончался.

Осторожно, шаг за шагом, ощупывая глазами каждое подозрительное место, охотник продвигался вперёд. От напряжения сводило лопатки, а глаза начинали слезиться. Торопливо смахнув слезинки, Юра здесь же оглядывался во все стороны, боясь упустить малейшее движение. Он слышал о том, что раненый медведь делает большой круг и ложится на свой след, караулить преследователя. Но сам никогда с этим не сталкивался, как это выглядит на практике – не представлял. Да и вообще, с медведем он впервые встретился.

– Эх, напарника бы, хоть бы просто для поддержания духа.

Ожидал постоянно, с самого начала ожидал этого момента, а когда увидел всплывающего медведя, вздрогнул всем телом, так вздрогнул, что шапка слетела и, не задев плеча, в снег упала.

Медведь вылетел, казалось, совсем с чистого места, там и прятаться негде было. Открытая пасть, обрамлённая кровавыми сосульками и кровавым же снегом, издавала жуткий рёв, но Юра в первый момент не услышал этого рёва, мелькнула мысль о том, как зловонна эта пасть. Облако снежной пыли взметнулось над медведем. Лес вздрогнул от охлаждающего душу рёва раненого зверя. Каждое дерево замерло в ожидании развязки.

Юра не успел бы выстрелить второй раз. Слишком близко был медведь. Он и первый-то раз выстрелил машинально, от пояса.

Но винтовка сделала своё дело, да и повезло здорово. Пуля угодила прямо в пасть и развалила шейные позвонки на мелкие косточки. Это уже в мертвого он расстрелял всю обойму, а потом ещё долго пинал его мягким ичигом и надрывно всхлипывал, преодолевая спазмы горла. Было неловко, казалось, что кто-то может увидеть. Он оглядывался по сторонам, быстро смахивал непрошеную слезу.

…Прошло семь лет. Юра стал настоящим охотником. Он и молодых обучал уже, и в передовиках хаживал. Промхоз по некоторым причинам пришлось сменить. Теперь он работал штатным охотником Мамского коопзверопромхоза, совсем на севере. Участок свой имел в верховьях реки Тары.

Хрустальной чистоты вода, пологие горные склоны, покрытые крупными россыпями. Ближе к вершинам гор появляется кедровый стланик. Местами он опоясывает вершину горы как кружевной воротник. В те годы, когда стланик дает урожай орешка, – вся живность окрестных тайг собирается под его пологом, – лакомиться великолепным кормом, нагуливать жир на зиму. Особенно любят эти орешки соболь и медведь. Дивно их собирается тогда в горах.

Любит Юра свой участок, обустроил тайгу за последние годы, – три зимовья поставил, путики прорубил, ловушек понастроил.

Летом всегда рыбачил на участке, в своем базовом зимовье жил. Напарника постоянного так и не завел. Брал с собой любителя одного на месяц, а так всё один.

В этот раз он тоже был один, рыбачил. Два бочонка отборных хариусов и ленков уже стояли на льду в погребке. Работа была неспешная, нетрудная, для души. Между делом наготовил дров на зиму во всех зимовьях, ловушки подновил, ещё изладил несколько.

Собирался на вечернюю зорьку – «помушкетёрить», – харюзов потаскать, когда услышал снизу мотор.

– Странно, кто бы это? – удивился Юра.

Гости в этих местах – большая редкость. Река была с норовом, не каждого пускала через свои перекаты, да заломы.

Собака радостно повиливала хвостом, чувствуя новых людей, втягивала влажным носом речной воздух.

Когда лодка вынырнула из-за ближайшего мыса, Юра приложил к глазам бинокль и ещё больше удивился, – в лодке сидели четыре человека. В этих местах принято ездить по двое, – один в носу, один в корме. Редко можно увидеть троих, – одного везут пассажиром, он обычно бездействует. А если уж четверо в одной лодке, это вообще ненормально, что-то случилось, наверное.

Охотник подошёл к своей лодке и бросил на карабин телогрейку, – неизвестно кто едет. Правда, документы на оружие у него были в порядке, но, как говорится, – бережёного Бог бережёт.

Когда лодка подошла ближе, он узнал её, – Петровича лодка-то. Петрович тоже штатником работает, а летом тоже рыбачит. Только рыбачит-то он совсем на другой реке. Встречаются они лишь в промхозе, Юра не был ни разу на участке у Петровича, да и тот сюда никогда не ездил.

Лодка шаркнулась о песок, мотор заглох. Люди были незнакомые, в руках у переднего двустволка. Не поздоровались. Это насторожило, но уже просто машинально Юра спросил:

– А где Петрович?

– А ты здесь с кем? – вопросом ответил передний.

– Я один, с собакой вон, – кивнул в сторону Юра.

– Это хорошо, что один, греха меньше будет, а оружие есть?

– Нет, зачем оно, лето же.

– Ты простачком не прикидывайся, лучше по-хорошему отдай, а то больно будет.

Собака заворчала, услышав грубый разговор, опустила хвост и отошла в сторону, жадно принюхиваясь к прибывшим.

– В зимовье надо глянуть, покарауль его пока, – это подал голос второй из вышедших.

Двое пошли в зимовьё, моторист ещё возился в лодке, выкидывал на берег вещички. А вещичек было подозрительно мало. Зачем-то снял мотор и вытащил его на берег, пробурчал:

– В лодке надо глянуть.

Юра подал голос:

– Да вы что, мужики, офонарели, что ли? Что случилось-то?

– Заткнись и не дергайся, – ответили гости.

Собака, чувствуя недоброжелательность, отошла подальше и залаяла. Моторист побрел к Юриной лодке, перешагнул через борт, пнул ведро, в котором был приготовлен тузлук для харюзов. Прошёл к мотору, похлопал его по колпаку:

– Послужит, почти новый, да и лодка хорошая, ту можно утопить, а лучше сжечь.

От зимовья возвращались двое:

– Жил он здесь один, а ружья не видно, он рыбак, вот рыбобилет выписан.

Юра окончательно всё понял и начал потихоньку отходить в сторону своей лодки, где в носу под телогрейкой лежал СКС.

– Я же тебя предупредил, – стой здесь и не дергайся, – сказал тот, что с ружьём, – а то больно сделаю.

Моторист позвал остальных, и они все вместе выдернули «свою» лодку на косу.

– Дальше путешествовать будем на той лодке, – сказал моторист, обливая «свою» бензином.

Раздался хлопок, пламя взлетело высоко, языки огня заплясали по всей лодке.

Собака завыла.

– Ну, бля, ты ещё тут будешь душу рвать, – это хозяин ружья ругнулся на собаку, прицелился и выстрелил.

Та упала на бок, закрутилась, заскулила.

– Ты, что делаешь, козёл! – заорал Юра и кинулся к стрелявшему.

Тот резко развернулся и выстрелил под ноги Юре. Дробь и мелкие камни рикошетом больно секанули по коленям. Юра понял, что ружьё не заряжено и, развернувшись, бегом бросился к лодке. Выхватив карабин, он вновь развернулся и увидел, как мужик, который стрелял в него, уже захлопывает заряженное ружьё.

Раздумывать времени не было. Вскинув карабин к плечу, он сразу свалил стрелявшего. Пуля попала тому в грудь. Упавшее ружьё здесь же подхватил моторист. Двое других бежали к Юре, может, они решили, что у него одностволка и торопились не дать ему перезарядить. Но они ошиблись, в магазине оставалось ещё девять патронов. И даже затвор передёргивать не надо, – карабин был полуавтоматический.

Почти в упор он их расстрелял, мужики упали друг на друга.

В это время моторист разобрался с ружьём и выстрелил, но промазал. Юра не стал ждать второго выстрела и всадил пулю в лицо мотористу.

Всё стихло. Только трещала, догорая, лодка, да потихоньку скулила собака. Юра подошёл, она уже ничего не чувствовала, поскуливала в агонии.

И снова охотника душили спазмы, и к глазам подкатывало что-то горячее. И снова он оглядывался по сторонам, боясь, что кто-нибудь увидит, как сотрясаются его плечи от судорожных всхлипываний. Оглядывался и старался удержать этот хрип в себе, и не мог.

Опустившись на закровеневшие колени, он вздрагивал плечами. Или от жалости к себе, или собаку жалко… Сумерки сгущались.

Таймыр

Часть I

На полуострове Таймыр, недалеко от Норильска, открывался новый госпромхоз. Государственное промыслово-охотничье хозяйство. Название он получил сразу и навсегда «Таймырский». Там и раньше были всевозможные охотничьи конторы, занимавшиеся заготовкой дикой пушнины. Но теперь… госпромхоз, – государственное хозяйство. Деньжат на открытие ввалили прилично.

Основное направление деятельности создаваемого предприятия – заготовка мяса дикого северного оленя, а сопутствующие отрасли – это и пушнина, и рыбалка, и звероводство, и сувенирные цеха, и прочее.

Студенты-охотоведы пронюхали где-то информацию об этом событии на полуострове и решили, что путёвой презентации без них не получится.

Желающих хлебнуть тундровой романтики на отстреле диких северных оленей набралось шестнадцать человек. Досрочно сдали сессию, утвердили бригадира, которым вновь был избран Петя, пошили единую униформу, чтобы больше походить на организованную группу, типа стройотряда, и двинулись на штурм пространств, времён и мнений.

В Норильск прилетели без приключений и задержки. Но сразу после самолета были вынуждены подыскивать место, где можно переждать почти семь часов, – электричка до города будет только поздно вечером. Зала ожидания, как токового, в порту не было, – так себе, забегаловка.

И вообще, аэродром был на половину военным, – рядом с гражданскими самолетами стояли истребители. Благо, погода была прекрасная, ярко светило солнце, легкий ветерок отгонял назойливую мошку. Мы расположились здесь же, за ограждениями, развалившись на рюкзаках.

Но размориться под лучами заполярного солнышка не успели. Появился пухлый, грузинской наружности, человек. Он предложил, а вернее попросил, помочь разгрузить самолет с яблоками. Расчёт натурой. Мы с удовольствием согласились. Самолёт был большой, настоящий. Под окнами кабины пилотов большими буквами и цифрами было выведено: ИЛ-18. Но студенты работать умели. Не прошло и часа, как все вернулись к своим рюкзакам, каждый принес коробку яблок, – натура.

Яблоки были огромные, удивительно красивые и до одури ароматные. Коробки быстро опустошались под натиском тренированных зубов и желудков. Яблоки были прохладными, и их было приятно даже держать в руках. Уже стали наедаться, когда снова появился дядя в кепке.

– Ето ви самолеты разгружаете?

Все молча перевели взгляд на бригадира. Тот ответил вопросом:

– А что там у вас?

– Пэрсики, дарагой, пэрсики.

И снова ИЛ-18 забитый коробками под самый потолок, и снова каждому по коробке удивительно сочных и мохнатых персиков. О, это было объедение. Когда издалека донесся голос: «Гдэ здэсь грузчики?», – все только охнули. Уже не то, что работать, уже шевелиться не хотелось, все валялись, объевшись персиками. Но бугор нашёл в себе силы, поднялся и пошёл навстречу разыскивающему грузчиков человеку. Они о чем-то поговорили, и Петя с улыбкой вернулся к бригаде:

– Будем кушать виноград.

В электричку, которая состояла из двух вагонов, охотоведы сгрузили около тридцати коробок с фруктами, закинули рюкзаки и ввалились сами. Все выглядели изрядно уставшими, помалкивали. По вагону резко запахло яблоками и виноградом. Петя ещё нашёл в себе силы, чтобы вытащить из коробки янтарную, как будто налитую солнцем, гроздь винограда и, отрывая по одной ягоде, начал есть.

– Смешно получается, – самых южных фруктов мы досыта наелись на самом крайнем севере.

Кто-то из ребят угощал виноградом детей, кто-то вообще предложил раздать всё пассажирам электрички, – куда нам эти коробки. Так и сделали, себе оставили совсем немного. Позднее встречали в Норильске те самые яблоки, персики, виноград, – поражались высокими ценами севера.

На электричке доехали до города, дотащились по пустым улицам до автовокзала и стали тарабанить в закрытую дверь. Вышел человек и заспанным голосом спросил:

– Что надо? Ночь на дворе, что ломитесь?

– Какая ночь, дядя, солнышко во всю светит.

– Здесь летом солнышко всегда светит, что теперь совсем не спать, значит?

Только тут все поняли, что сейчас действительно ночь. Поэтому и улица пустынна, поэтому мы еле тащимся. Скинули рюкзаки к стене вокзала и развалились на прогретый солнцем асфальт, все быстро уснули.

Часть II

Начали просыпаться и будить друг друга, когда вокруг было уже много народа и шныряли туда-сюда машины и автобусы. Солнышко светило также тепло и радостно, только было чуть выше и гораздо правее. Начался новый день.

Поселок Валёк, где находился госпромхоз, встретил нас унылой пустынностью. Это даже не посёлок вовсе был, а лишь большая контора, какие-то складские помещения и, чуть в стороне – «Яранга». «Яранга» – это ресторан. Кому он здесь нужен и почему именно здесь, за восемнадцать километров от города?

Но вскоре мы поняли, почему и кому. Ближе к вечеру здесь собиралось довольно много респектабельной публики. Многие приезжали на своих машинах, а многие со своими водителями. Ресторан грохотал музыкой, песнями и плясками. Днем же все было прилично и тихо. Даже можно было зайти и не очень дорого покушать.

Бригаду охотоведов приняли в госпромхозе радостно. Даже как-то неестественно радостно. Все, начиная от сторожа и до директора, пожимали нам руки и смотрели в глаза проникновенно, как на спасителей, или как на спасателей.

И это действительно было так, но поняли это мы чуть позже. А пока мы лишь улыбались всем в ответ и ждали, когда бригадир подпишет договор, в котором должно быть четко оговорено наше участие, всей бригадой, непосредственно на промысле дикого северного оленя. И договор такой действительно был подписан, и всё в нем было понятно и просто, и мы радовались, что всё так хорошо складывается.

Согласно договора, бригада студентов-охотоведов из шестнадцати человек временно зачислялась в штат госпромхоза, и с открытием сезона охоты будет завезена на северный участок реки Пясина, где будет заниматься отстрелом и разделывать оленей, согласно выданным лицензиям. Госпромхоз брал на себя все заботы и затраты по заброске охотников и вывозке продукции, а также обеспечивал бригаду лодками, моторами, продуктами и т.д. А до начала охотничьего сезона, – это около двух недель, бригада обязуется выполнять разные работы по хозяйству по указанию директора.

Вот тут то мы и вляпались.

Из бригады охотоведов было создано три похоронные группы. Работа этих групп заключалась в следующем. Город Норильск стоит в тундре, с одной стороны к городу идет железная дорога из Талнаха, – когда-то знаменитой комсомольской стройки, с другой стороны, из Дудинки, тянется газопровод. Трубы газопровода располагаются на высоте одного метра от земли. И вот в этот конус с севера идут стада оленей. Многовековые миграционные пути пролегали здесь. Олени здесь шли, когда города и в помине не было, и дороги с газопроводом тоже. Вот и сейчас они шли этим привычным путем, осенью – на юг, весной – на север. Некоторые, конечно, переходят через железнодорожное полотно, другие проходят через газопровод, по специальным воротам, а большое количество идет прямо в город.

Да, да, преодолевая страх, следуя вековому инстинкту, отрешенно бредут отдельными группами по городским улицам и дворам.

В городах, естественно, есть охотники. Так называемые охотники. Вот они в азарте, в пылу страсти, загоняют вымученных животных в подъезды, в кладовые, в гаражи, режут их там (называется охотой). Кто-то берет мясо, – редко кто, а в основном вырезают язык, снимают камаса. Всё. Остальное здесь же бросают, и это всё лежит и разлагается, тепло же ещё, хоть и осень. Вот и создавались госпромхозом похоронные команды для сбора по городу останков оленей, вывоза их за город и сжигания. Были случаи, когда протухших оленей приходилось стаскивать с площадки пятого этажа. Такая работа студентам явно не нравилась. Но договор – есть договор. Ближе к осени миграция усилилась, олень пошёл плотнее. Один раз в день останавливался весь транспорт в городе, прекращали работу предприятия, и все выходили на улицы, чтобы выгонять из города оленей. Позднее такую операцию стали проводить два раза в день.

Что было положительное в работе похоронных групп, так это то, что вечерами давали спирт, – руки мыть. Это правильно. Это по душе.

Часть III

Завезли бригаду охотоведов в тундру на барже.

Когда проплывали по озеру Пясина, поднялся шторм. Это было серьезное испытание. Правда, от ребят ничего не зависело, они просто были пассажирами. Баржа болталась на тросу за малым рыболовным сейнером (МРС) как воздушный змей на нитке. Если кто и не страдал морской болезнью, то в этой ситуации застрадал. Все, как есть, переблевались и повымазались в этой блевотине с головы до ног, так как занимались этим непристойным делом, исключительно лежа, не поднимая головы.

Даже на четвереньках было удержаться невозможно, такая была болтанка. Когда же все внутренности были вывернуты на два раза и завязаны морским узлом, просто лежали и до боли орбит пялили друг на друга глаза, судорожно всхлипывали. Видимо жалели, что всё так быстро выблевалось.

Когда вышли с озера, болтанка прекратилась и все повылезали на верхнюю палубу. Были бледные, с дрожащими руками, но с огромным желанием жить дальше. Начали замечать взлетающих уток, перебегающих по тундре зайцев, которых было множество, перепархивающих тундровых куропаток. Вдалеке проплывали косяки гусей, прижимаясь от ветра к самой земле.

Кстати, о малочисленности видов в экстремальных зонах земли.

Действительно, в тундре разнообразие диких животных не богатое. Зато численность особей этих видов существенно отличается от благополучных регионов. Так, например, численность того же зайца беляка в таёжной зоне составляет два-три штуки на километр, а в тундре их на той же площади можно обнаружить до десяти. Но в тайге можно встретить другие виды, – соболь, колонок, норка, белка и прочие, которых нет в тундре. Конечно, по годам эти показатели колеблются, но значительное превышение количества особей одного вида в экстремальных зонах сохраняется.

Выгружались на пустынный берег быстро и весело. МРС дал прощальный гудок и, развернувшись почти на месте, потащил облегченную баржу в обратный путь. Шустро поставили пару десятиместных палаток, у одной из них уже горел костер с огромным котлом воды.

Валеру назначили поваром, – он в армии хлеборезом служил. Своим назначением он был крайне не доволен, но дисциплина в бригаде была строгой, – решения бригадира обсуждению не подлежали.

Несколько дней ушло на обустройство лагеря и строительство вешалóв – складов, где хранятся туши мяса. Всё это было устроено добротно, на совесть. Чуть поодаль, в отвесном берегу, вырыли приямок, – до мерзлоты, для того, чтобы туда ставить бочки с присоленными внутренностями – печень, сердце, легкие, почки. А совсем в стороне еще один приямок, – туда будем сваливать кишки.

Когда все подготовительные работы были закончены, бригадир произвел следующие назначения: стрелки – три человека, мотористы – три человека. Это вообще счастливчики. Остальные будут работать на таборе – обдирать добытых оленей.

Назавтра началась первая охота. Заключалась она в следующем: стрелок с мотористом уезжали вверх по реке, делали там себе скрадок, как-то маскировали лодку и сидели, ждали.

Сидеть нужно было тихо и без движения. Олени сплошным потоком шли по противоположному берегу вдоль реки. Но вот какая-то группа откалывалась от общего стада и заходила в воду. Долго стояли и смотрели, прислушивались, – нет ли какой опасности, и если не обнаруживали ничего подозрительного, – начинали переплывать.

Допустив переплывающих оленей до середины реки, стрелок и моторист бросались в лодку, быстро заводили мотор и кидались в погоню за успевшими развернуться и улепетывающими оленями. Моторист кружил оленей, не давая им возможности выбраться на берег, а стрелок… на то он и стрелок – стрелял. Стрелял дробью за ухо. Убитые олени не тонут, как, например, медведь. У них волосы пустотелые и этого воздуха хватает вполне, чтобы держать тушу на поверхности. Мертвых оленей подтаскивали друг к другу, связывали веревками и отпускали вниз по течению. Там, на таборе, их ловили, вытаскивали на берег и разделывали.

Конечно, это тоже не охота, это, скорее, заготовка мяса; но азарт! Иногда, если табунок был приличный, стволы ружья раскалялись от выстрелов до такой степени, что обжигали руку, и тогда приходилось опускать их в воду, чтобы охладить, и снова стрелять, стрелять, стрелять.

Часто стрелки менялись, – всем хотелось попробовать, хотелось взбодрить кровь. Ружья с собой все привезли, все стреляли, – кто уток, кто зайцев. Ради интереса как-то сделали загон возле табора. Это когда одна группа охотников загоняет, а другая стреляет то, что на них загнали. Так четверо стрелков навалили полтора десятка зайцев. Кому-то удавалось по гусям сдуплетить. Валера только не мог никак поохотиться, повар наш, всё случая не было. Но однажды ребята для него устроили охоту.

Прибегает один на кухню и громким шепотом, с видом заговорщика:

– Валерка, за вешалами олень ходит, дай пулю, или картечь.

Тот естественно глаза выпучил:

– Я сам, сам убью!

Схватил ружье и бегом на берег. А за палатками уже зрители сгрудились, – ждут зрелища. Валерка выскочил на берег, увидел, что за складом точно олень стоит, не очень большой, но олень же. Отпрянул назад, пригнулся и к складу, на ходу заряжая ружьё, не обращая внимания на вываливающиеся из карманов патроны. Трясущимися руками наконец-то зарядил, – волновался очень.

– Ползком, ползком, – донесся громкий шёпот из-за палаток.

Валерка брякнулся на пузо зашабаркал двустволкой по камням. Подобравшись к складу, он отдышался, приготовился и выглянул из-за угла, – олень стоял метрах в сорока. Вскинув ружье, охотник классически прицелился, затаил дыхание и выстрелил. Пуля прошла под брюхом оленя, шлепнулась об камни, выбив облачко пыли. Олень дернулся, но не побежал. Второй пулей ему шаркнуло по хребту. Он присел, прогнулся и кинулся в сторону. Валера торопливо доставал из кармана патроны, выкидывал на землю пустые гильзы, заряжал и уже снова целился… когда увидел, что олень не убегает, а от его рывков за ним натягивается тонкая веревка. Олень был привязан за заднюю ногу.

Валера встал, оглянулся по сторонам и заметил катающихся от смеха друзей. Хотел, было, обидеться, но не смог, сам расхохотался, закинул на плечо ружье:

– Ну, черти, накормлю я вас, – пригрозил он и зашагал в сторону столовой.

Часть IV

Быстро наступила осень. По утрам появлялись забереги, а в лодке лед не таял до обеда. Замерзли тихие заливы, а по реке иногда пробрасывало шугу. Вертолет вывез первую сотню заготовленных оленей. У ребят появилась новая забава – занимались подлёдной рыбалкой. Осторожно выползали на тонкий лед залива, ножом долбили лунку и начинали таскать отменных харюзов.

Да, это была незабываемая рыбалка, – отдельные рыбины достигали полутора килограммов веса. И поймать их можно было очень много. От шума шуги рыба сбивалась в заливы и стояла сплошной массой. Мормышку невозможно было опустить до дна.

С верховьев реки к нам на табор приезжали местные охотники. У них в этих местах были заказные тóни, – места где они рыбачили неводами. Рыбачили они серьезно. Заготавливали рыбу на зиму, на долгую полярную зиму. И себе кушать нужно, да и собак кормить. В каждой семье было как минимум по три собачьих упряжки, а в упряжке шесть-семь собак. Вот и считайте, сколько нужно рыбы и мяса, чтобы прокормить такую ораву. Кроме рыбы местным жителям разрешалось заготовить пятьдесят оленей на семью.

Так вот о рыбалке. Неводом рыбаки ловили в основном муксуна, стерлядь, сига, хариуса, а если попадался налим, его отбрасывали подальше от воды. Мы были удивлены, тем более что отбрасывали они его с брезгливостью. Объясняли это тем, что только, мол, воду поганит. Вот так. А ведь многие очень считают, что налим, – это деликатес, особенно его печень – мáкса. Некоторые налимы были огромных размеров, и тогда их не отбрасывали, а просто откатывали как брёвна. Да, была рыбка в северных реках.

Ближе к ледоставу оленей становилось меньше и меньше. Но зато шли одни быки, отборные стада. Матки, особенно с телятами, прошли первыми. И теперь над каждым табуном оленей раскачивался густой лес настоящих рогов, не то, что у маток.

Вертолет прилетал раз в три-четыре дня: привозил хлеб, кое-какие продукты, курево, забирал мясо. Но как-то случилась плохая погода, и вертолета не было больше недели, потом прошло ещё несколько дней. Бригада подъела не только хлеб и макароны, но и выкурила последние папиросы. Начали нервничать. Кушать приходилось одно мясо, – уже не лезло в рот. Хотелось курить. И вообще, устали уже.

Как-то сидели в палатке, жевали мясо, когда услышали выписывающий круги вертолет. Хотели кинуться встречать, но проявили сдержанность – мы его дольше ждали, – подождет. Но вертолет нас ждать не стал. Показалось, что он не садился вовсе, может снизился только. Когда все высыпали из палатки, он уже далеко над тундрой махал своим огромным винтом и наверняка не слышал, какими словами его называли.

– Что за шутки, знают же, что у нас кончились все продукты, даже чай, – возмущался бригадир, прохаживаясь между нахохлившимися парнями.

Особенно страдали курильщики. Прошло ещё три дня.

Стороной летел пограничный вертолет. Решили его тормознуть. Была такая договоренность, что если какое-то ЧП, – три красных ракеты и погранцы сядут. Точно, только ракеты взмыли, вертолет резко изменил курс и без захода стал снижаться на площадку. Всей толпой кинулись к нему. Когда выбежали на площадку, увидели мешки:

– Черт возьми, это же наш вертолет снизился, выбросил наши продукты и умотал, – торопился видимо. А мы, долбаки, даже не сходили на площадку, не посмотрели.

Пограничники плюхнулись рядом с мешками, выпрыгнувший майор озабочено спросил:

– Что случилось?

Петя ничего лучшего не придумал и брякнул:

– У вас закурить не найдется, у нас кончилось.

Майор смерил его взглядом с ног до головы, весь побагровел, слов ему явно не хватало:

– Да вы что, одурели совсем?!

Он запрыгнул обратно, обороты двигателя увеличились, колеса стали отрываться от земли. В этот момент открылась форточка и из нее вылетела пачка «Беломора». Она была не полная, даже меньше половины. Но ценная.

Часть V

Работа подходила к концу. Лишь редкие табунки оленей проскакивали теперь. За весь день можно было увидеть пять-семь штук. Да и лицензии уже закончились. На вешалах болтались более восьми сотен тушек оленей. Вертолет прилетал за мясом почти каждый день. Познакомились с соседней бригадой. Они тоже сворачивали все работы, ожидали скорого свидания с городом и, главное, с Бахусом.

Дело в том, что ребята были бичами. Нутро у них горело по спиртному так, что было слышно, как потрескивает в ушах, а из носу дым выскакивал. Правда, и среди них попадались бичи культурные. Один там был такой, – Борис. Разговаривает чинно так, без матюгов, уверяет, что имеет образование. Может и врет, конечно, но как начнет рассказывать, – хочется верить.

– Получу расчет за работу, первое дело приоденусь. Надоело в рванье, – людей стыдно, да и зима впереди, в сапогах-то не больно побегаешь. Может быть, к жене слетаю, – если простит, примет, – всё, завязываю крепко-накрепко! Дети же растут. Им отец нужен.

Правильно рассуждает, трезво. Может и правда одумается.

Вывозили нас огромным вертолетом МИ-6, это тот, что с крылышками. Загрузили в него оставшиеся двести голов оленей, закатали бочки с внутренностями, загрузили три лодки с моторами, свои шмотки с палатками и спальниками, да и сами уместились. Думали, не поднимет, нет, поднапрягся, засвистел турбинами, раскрутил свои мотовила так, что тундра не то что задрожала, а как-то прогнулась даже, – и покатил. Удивительная техника.

Когда ходили по тундре, – встречали огромные рваные овраги, удивительно прямые. Не могли понять, что это такое. Вот и с вертолета особенно хорошо видны эти следы, – уходят к горизонту, не видно, откуда берут свое начало. Только непонятно, чьи это следы. Как будто внеземные цивилизации привозили сюда свою технику невиданных размеров и рвали и резали нашу бедную тундру. Что же за техника могла оставить эти следы – шириной несколько десятков метров?

Оказалось все проще и прозаичнее. Это геологи много лет назад ездили на тяжёлых вездеходах. Гусеницами нарушился верхний слой, – мох не мог удерживать летнее тепло, и солнышко растапливало вечную мерзлоту. Растаявшая водичка образовала ручеёк. Тот промывал себе русло, по которому весной неслись всё более бурные потоки. Так и образовывались огромные овраги, да и продолжают образовываться до сих пор.

И вот, когда нас привезли в Валёк, мы увидели плоды своего труда. Огромные штабеля мяса лежали со всех сторон вертолетной площадки. Трудно сказать, сколько там было оленей, но конечно, не пять и не десять тысяч, а гораздо больше. Ведь на промысле было задействовано около двадцати бригад.

Мы слышали, что промхоз не смог заключить договор с материком, и поэтому мясо оказалось невостребованным. А наоборот, ещё с материка в Норильск везли свинину и говядину. В столовой можно было взять свиную котлету за восемьдесят копеек, или олений шницель, превосходящий эту котлетку размерами в три раза, за пять копеек.

Но мы не вникали в экономическую сторону вопроса. Жалко, конечно, было смотреть на горы мяса, никому не нужного. Получается, что зря старались. Но директор, в частной беседе с охотоведами, убедил, что на следующий год всё будет обосновано результатами этого сезона, и никуда они не денутся, – подпишут договор. Да и это мясо в дело пустим, в крайнем случае – на зверофермы.

Еще пара дней ушла на получение заработка и, вообще, на всё – про всё. Перед самым отъездом встретился Борис, – бич из соседней бригады, – с трясущимися руками и синюшным цветом лица. Он обрадовался знакомым лицам, подскочил, поздоровался:

– Слышь, закурить дайте.

– Ты что, Боря, с таких-то заработков побираешься, или ещё не получил деньги?

– Получил паря, два дня в «Яранге» пол шампанским мыли.

– Ты же завязать хотел, приодеться, костюмчик там, шубу…

– А, рукавицы вот купил, перезимуем как-нибудь, а дети… зачем я им такой.

Бич, он и в Африке бич…

Хозяин тайги

Тигр находится под охраной закона. Да, это нужно. Да, это необходимо. Всех, живущих на этой планете, нужно охранять, оберегать, создавать условия для жизни. В том числе и для человека. И для тигра.

Много споров идет в научном мире о тигре. Спорят практики, которые сами много сезонов находились в поле, непосредственно наблюдали жизнь этой кошки, и спорят теоретики, которые даже порой в зоопарке-то не были. Но еще неизвестно, кто из них отстаивает более правильную сторону вопроса. Активно включаются в эту дискуссию и охотоведы. Конечно, большинство из них, и даже абсолютное большинство за то, что тигра надо охранять всеми силами и возможностями, не взирая на то, что он неимоверный проглот, – в день ему нужно не менее пяти килограммов мяса, а в месяц? а в год?! И нужно учесть, что они редко по одному живут, в основном семьями. Да охотничьи угодья, современные угодья, просто не смогут их прокормить, они же сами себя заморят голодом, или дальше пойдут, в другие угодья.

Со стороны профессиональных охотников проблема охраны тигра смотрится несколько по-другому. Тигр – это проблема. С давних времен эта кошка использовалась восточными лекарями для изготовления различных лекарств. Очень дорогих лекарств. В дело шла практически вся тушка зверя, начиная от очень целебного и вкуснейшего мяса и заканчивая особо ценными усами, которые настаивали на спиртах и их производных. Лекарства готовились и из всех внутренних органов. Использовалось все, вплоть до содержимого кишечника, вплоть до когтей.

Конечно, охота на тигра велась повсеместно, круглогодично и полностью бесконтрольно. Естественно, его выбили. Может еще, и болезнь какая помогла.

Да, когда все это осознали, когда спохватились… чуть не опоздали. Наложили полнейший запрет, занесли во все самые красные книги, установили особый статус и приняли еще множество мер по охране вымирающего вида. Добросовестно охраняли несколько десятков лет. И теперь продолжаем охранять, вот только энтузиастов этого дела поубавилось. И тому есть объективные причины.

За годы спокойной и безбедной жизни кошечка расплодилась. Хорошо расплодилась. В виде исключения из охранных правил стали иногда разрешать отлов молодых тигров для зоопарка. По несколько штук в году. Да и не каждый год.

А они все плодятся, расширяют ареал, увеличивается численность. А запреты продолжают действовать. Строгие запреты, штрафом не отделаешься. Охотникам мешать начал. Зверя изводит, – ох и прожорлив, скотина, да и вообще, работать в тайге не дает, – в спину дышит. Охотники этого не любят.

Женя Ерёмин охотился из родного дома. В том смысле, что базовым зимовьем у него был старый родительский дом. Да, да, именно здесь, на живописном берегу таежной реки, стоит дом, – пятистенник. А когда-то, лет тридцать назад, здесь была деревня, – Юмо. Большая деревня, богатая.

Колхоз был. Имел тот колхоз приличные земли, хлеб растил. В пойме реки накашивали столько сена, что и себе хватало и плотами возили по осени в райцентр, – продавали. Потом началось укрупнение колхозов, совхозы стали организовывать. Переселили всех на центральную усадьбу – в Бичевую. А деревня таежная, с юрким и быстрым, как хариус, удэгейским названием Юмо, бросилась. Отец Женькин уезжать не стал, перешел работать в заготконтору, – кое-какую пушнину добывал, иногда, если подфартит, сдавал мясо. Летом рыбачил.

Больно было глядеть, как разваливается и умирает ещё совсем недавно такая живая и веселая деревня. Брошенные поля дурбенели, – зарастали всякой нечистью, покосы пойменные и вольные выпаса затягивались кустарником и кочкарем. Подгнивали и разваливались мосты на дорогах, когда-то связывающих деревню с миром.

Женя был с детства инвалидом, – правая рука была заметно короче левой, поэтому в армию не пошел, а сразу после школы с удовольствием надел на плечи охотничий рюкзак и старое, видавшее виды, ружье. Увечье не мешало таежной работе.

Отец часто прихварывал, к непогоде у него всегда болели фронтовые раны. Через два охотничьих сезона Женя остался один. Чему-то успел от отца научиться, что-то сам допетрил, докумекал, да и друзья были, – подсказывали.

Через несколько лет он уже стал заметным охотником. Не первым еще, но уже хорошо добывал. И пушнины сдавал прилично, да и мяса, – по десятку кабанов валил каждый сезон. Уважительно здоровались с ним пожилые охотники.

Любил свой участок парень, и летом, при любом удобном случае всегда туда наведывался. Благо что недалеко, – на моторке минут сорок езды. Протока тихая, в стороне от основного русла, всегда была с рыбой. Сети ставил прямо под окнами и, сидя за столом, чаевничая долгими летними вечерами, наблюдал, как дергаются поплава сетей, – радовался попадающей рыбке.

А ближе к осени, в конце августа – начале сентября, привозил сюда жену, – женщину тихую характером, но очень проворную на дело. Она и ягод наберет, и с орехом пособит, а главное, помогает в рыбалке запретной. В это время на икромет поднимается кета, и заготавливал её Женя прилично.

Бочки с рыбой и бочата с икрой перевозили домой ночью, выбирая более темную и падерную. Чтобы, не дай Бог, кто встретился и рассекретил. Это была глубокая Женина тайна. Посвящен в эту тайну был лишь старший брат. Это он помогал на своей машине вывозить рыбу и икру в Хабаровск и там сбывать. Правда, нужно отдать должное, Женя с братом делился щедро, даже излишне щедро, и никогда об этом не жалел.

Дом отцовский, как мог, поддерживал. Старый, конечно, дом, сыпался вовсю, но стоял еще. От других деревенских домов одни ямы остались, бурьяном поросшие. И украшением всего дома была печь, русская печь, со всеми положенными наворотами, – голбчик, приступочка, лавочка, лежанка и прочее. Она по праву занимала почти полдома.

Будучи на промысле, Женя протапливал ее, – иногда для того, чтобы хлеба постряпать, а чаще просто для тепла, для души. Затопит и сядет перед ней, смотрит на огонь, как завороженный, мог так сидеть долго, пока огонь совсем не уляжется, не спрячется в раскаленные угли. Свод печи становился светлым, отбеливался от жара, красивел.

Любил в такие вечера до одури напиться чаю со смородинником, да с лимонником и развалиться на теплой печке. Вот уж действительно, – благодать.

В вершине дальнего ключа построил Женя зимовье. Чтобы полнее участок обрабатывать. Зимовье ладное получилось, теплое, просторное, и вода круглый год рядом, а это немалая вещица в жизни таежной. Вроде бы все нормально, а вот не любил там ночевать. Вообще не любил тот ключ. Какое-то урёмное место, смурное.

И соболь там всегда держался, и кабана можно было без труда особого спромышлять, а вот не лежало сердце к зимовью. Все, думал, свыкнется, а оно не свыкалось уже сколько лет.

Вот там, в деревне, хорошо, в бывшей деревне. В любую сторону по путику бежишь – душа поет. Наверное, это от простору, от неба огромного. Ведь там, в ключе, неба почти нет. Деревья его напрочь закрывают. Поэтому под любым предлогом, которые сам же и находил, охотник оставался на лишний денек в доме, на высоком берегу реки.

Специально соболевать с собаками Женя не ходил, по крайней мере, до этого года. Он капканил. Собаки знали каждый его капкан, каждую ловушку и обходили их далеко стороной. Это специальная выучка должна быть, чтобы собаки не мешали капканить.

Когда молодая собака впервые попадает в тайгу, на охоту, она, конечно, не знает, что такое капкан, для каких он целей, и что приманка возле капкана, такая запашистая и аппетитная, не для нее.

Охотник делает недалеко от зимовья ловушку, такую же, какие у него на путике, вешает такую же приманку и ставит несколько капканчиков. Правда, капканы стараются выбрать послабее, чтобы не очень больно было лапу. Любопытная молодая собачка обязательно попадет в капкан, а то и в два сразу. Да еще хозяин на крик попавшей в беду придет с хорошим прутиком. Несколько таких уроков и собаки далеко обходят ловушки, не мешают работать, а если в стороне кого-то прижмут, охотник с удовольствием сходит к ним, разберется.

Все бы ничего, все ладно, но последние годы стали излишне неосторожными тигры. Это если мягко очень выразиться. А если сказать более откровенно, так они просто наглеть начали.

В прошлом году один путик на полсотни капканов пришлось вообще закрыть. Тигрица там с котенком шастала. Ну и пусть бы они там жили, не трогает их никто. По правде если, то конечно, соседство не из приятных, но терпеть можно бы, так нет, пакостить начали. Сначала прошли по всему путику и порушили половину ловушек. Чего они им помешали? А на следующем обходе обнаружил, что двух соболей испаскудили. Те, видимо, не так давно попали, живые еще были, ну а эти и рады стараться, – изжамкали, изорвали в клочья и бросили здесь же, недалеко. Ну не сволочи? Закрыл Женя тот путик и не ходил туда до конца сезона. Правда и тигрица в других местах не показывалась.

А в этом году вообще удивительная вещь приключилась, которая обидела Женю до невозможности и разозлила до беспредела.

Сезон налаживался хороший, «хлебный». Зверька прилично в таёжках лазило. Правда в капканы шел неохотно, – сытый был, – орехи уродились и ягода всякая. Особенно лимонника дивно наплодило. Куда ни глянь, везде можно остановить глаз на гроздьях алого, и особенно яркого на фоне снега, лимонника. А в пойме было полно черемухи. Женя сам не мог оторваться от такого таежного угощения, – лакомства. На диво вкусна ягода по предзимью, а тут уже середина ноября.

Так вот, соболек был сыт и по этой причине ленив и беспечен. Напорется на дурнинушку ягоды и, далеко не уходя, спит в ближайших колодах да дуплянках. Собачки и поналадились выискивать таких лежебок. Ловко у них это получалось, весело.

Сучка, правда, не больно помогала, – стара, так, за компанию по кустам лазит, не усердствует. А кобель в силу вошел, азартен до неприличия, аж трясется, как след учует. Считай, за полмесяца наковырял он больше трех десятков. Это не шутка, не каждый охотник и за сезон столько берет.

Хозяин боялся сглазить кобеля и посему сильно не хвалил, а когда подачку давал, ну пряник там, или кусочек сахару, то обязательно сам сперва откусит, или хотя бы замуслит для виду. Шутя хлопал по носу рукавицей, а кобель радовался, начинал высоко прыгать, старался лизнуть в лицо. Понимал, стервец, что его любят.

И в тот день все так же было, все как всегда, как в последние дни.

Пораньше, далеко потемну еще, поднялся, собрался, позавтракал наспех, все в окошко выглядывал, – не светает. Опять в пойму скатились, и почти сразу собака залаяла. А еще утро только занялось, зорька еще горела. Женя пробрался к кобелю, – плохо в пойме ходить, – заломно, кустарнику много, да еще лианами переплетен, не продерешься. Но от удачи уходить не хотелось, не шел охотник в хребты, понял что зверек в пойме жирует. Даже путики дальние бросил, уже недели две не ходил туда, не проверял.

Кобель лаял на темную, пикой взлетевшую в поднебесье, ель. Что-либо рассмотреть там было невозможно. Охотник решил ждать рассвета, – устроился недалеко на валёжине. Ичигом смахнул снег, подстелил суконные рукавицы и сел, закурил. Сучка свернулась клубочком возле ног. Кобель успокоился и уже не бегал кругами, а сидел чуть в стороне и размеренно взлаивал, не сводя глаз с дерева.

Прошло минут тридцать, в тайге посветлело, но зверька не было видно. Женя встал, хотел двинуться вокруг дерева, высматривать. В этот момент как будто молния блеснула, – с противоположной стороны к кобелю летел тигр.

Собака тоже заметила движение и невольно кинулась в сторону охотника. Тот машинально выстрелил вверх.

Все замерли. Тигр замер в неестественной позе, почти в прыжке, собака остановилась вполоборота к нападающему, в полном замешательстве: – ясно, что надо убегать, но рядом хозяин, он стреляет. А хозяин тоже замер в ожидании: что же будет дальше, стоит ли переламывать ружье, чтобы заменить пустой патрон, или пока потерпеть с одним зарядом в стволе.

Замешательство длилось какое-то мгновение, но Жене показалось, что даже ноги затекли в такой позе, струйка пота образовалась где-то на шее и как будто пересекла всю спину, скатилась куда-то в штаны. Даже успел подумать: что же солнышко так долго не поднимается?

Но все это только показалось. Тигр плавно изменил позу, встал почти боком к охотнику и приподнял верхнюю губу, – показал клыки.

– Ну, наглец, завалить тебя, что ли? – пронеслось в голове охотника. Но мысль была расплывчатая, не сформированная. Так глубоко сидело в голове вбитое туда годами: тигр под охраной закона!

В следующее мгновение "хозяин тайги" исчез.

Исчез так же быстро, как и возник, – не стало его просто и все, ни ветка не хрустнула, ни кусты не зашевелились. Кобель подошел к охотнику и виновато повиливал хвостом, заглядывал в глаза. Соболя больше не лаял. У Жени вдруг появился какой-то мандраж, – затряслись руки, да и ноги тоже. Он беспрестанно оглядывался по сторонам, пнул собаку, хотя раньше никогда не позволял себе этого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.