Крымские легенды и сказания

© А.В. Севостьянов. Составление, редактирование. 2014.

© ООО «Остеон-Пресс», 2014

* * *

Предисловие

Таврида – древнее название полуострова Крым (последнее наименование – более позднего происхождения и ведет свое начало от татар). Древнейшая история Тавриды носит чисто легендарный характер. Название Тавриды произошло, вероятно, от народа тавров, первым царем которого Геродот называет Тоаса, жившего за 1250 лет до Р. Х. Кроме тавров, в Тавриде жили киммерийцы, которые основали здесь царство Киммерийского Босфора. Ок. VIII в. до Р. Х. киммерийцы были изгнаны перешедшими через Дон с востока скифами. Около VII в. на северном берегу Черного моря стали основываться греческие колонии. Это утвердило здесь греческое влияние, которому поддались и скифы. Из греческих колоний в Крыму особенно выделялись Херсонес и Пантикапея, которые образовали собой два греческих города-республики. Они были покорены в первой половине I-го века до Р. Х. Митридатом, царем понтийским, и Пантикапея сделалась столицей Босфорского царства. Со времени Помпея Босфорское царство стало зависеть от Рима. О дальнейшей истории Тавриды не имеется достоверных сведений. Во время великого переселения народов в Тавриде перебывало много народов. В III веке по Р. Х. полуостров заняли готы; нападали на него гунны; в VII и VIII вв. Тавридой владели хазары; заходили сюда печенеги и половцы, которые вели с Тавридой довольно обширную торговлю, между прочим рабами. Посредниками в этой торговле являлись преимущественно генуэзские колонии, которые стали распространяться в Крыму с XII века. После завоевания Батыем Русской земли и основания Золотой орды Таврида подпала под власть татар. В XVII веке начинаются походы русских на территорию Крыма, и его имя навеки становится связанным с Россией.

Крым по праву считается одним из красивейших уголков России. И чуть ли не каждый камень здесь овеян поэтическим сказанием. Это неслучайно. На протяжении многих веков крымскую землю потрясали бурные исторические события, оставившие на ней неизгладимые следы. Народ связал эти события с многочисленными памятниками материальной и духовной культуры, имеющимися в Крыму, и своеобразно отразил в различных поэтических произведениях.

Понт Аксинский и Понт Эвксинский

Черное море занимает площадь 442 тыс. кв. километров, наибольшая глубина равна 2.245 метрам. Море почти на 90 % безжизненно, так как на глубинах, превышающих 150–200 метров, вода сильно насыщена сероводородом, который убивает почти все живые организмы.

В древности местные племена называли море Темарунда, что в переводе означает «Темная пучина». Древние греки сначала дали морю название Понт Аксинский – «Негостеприимный». Но после основания и расцвета греческих колоний его стали называть Эвксинский – «Гостеприимный».

Давно это было. Так давно, что даже счёт времени шёл в обратную сторону. Жило в Тавриде гордое и миролюбивое племя горцев. Жили тихо и мирно. Ни на кого не нападали, и на них никто не нападал. Возделывали землю и растили детей. Умные руки горцев научились выращивать на склонах гор душистый сладкий виноград и розы. Неподатлива горная гряда, но горцы – народ терпеливый и трудолюбивый. С берега моря в корзинах приносили они землю и засыпали ею расщелины. И добрели горы, покрытые виноградными лозами, фруктовыми деревьями, кизиловыми и ореховыми кустарниками.

В горных лесах водилось много дичи, а горцы были меткими стрелками. Но они не злоупотребляли оружием и натягивали тетиву лука только тогда, когда им нужна была пища. Селение горцев богатело с каждым годом… Прослышали о Тавриде в далёкой Элладе, и задумали греки покорить эту богатую землю.

У берегов Тавриды появилось множество кораблей. В них сидели вооруженные эллины. Они хотели под покровом ночи подойти к берегу и напасть на спящих горцев. Но море вдруг засветилось голубоватым пламенем, и горцы увидели пришельцев. Греческие корабли шли словно по серебру. Весла разбрызгивали воду, и брызги мерцали, как звёзды на небе. Даже пена у берегов светилась голубым мёртвым свечением.

Всполошилось селение горцев. Женщины и дети спрятались в пещеры, а мужчины приготовились отразить натиск. Они поняли, что битва будет не на жизнь, а на смерть: греков было бессчетное множество.

Но тут словно тучи закрыли звёзды. Это гигантские орлы-грифы взлетели со скал и устремились к морю. Распластав огромные крылья, орлы стали кружить над греческими судами. В испуге закричали эллины и закрыли головы щитами. Но тут раздался грозный клекот грифа-предводителя, и птицы своими железными клювами стали долбить деревянные щиты, обтянутые кожей.

Обрадовались горцы, увидев поддержку с неба, и начали сталкивать в воду огромные валуны.

Взбунтовалось море, заштормило, поднялись огромные волны. Такие огромные, что солёные брызги, пробив мрак ночи, добрались до солнца и вызвали дождь. Над морем стоял сплошной стон и грохот.

В страхе повернули эллины свои корабли обратно. Но мало кто возвратился к своим берегам.

С тех пор греки стали называть это море Понтом Аксинским – Негостеприимным морем. И наказали детям своим, чтоб никогда не поднимали оружия против жителей Тавриды и никогда не пытались пройти по Понту Аксинскому.

Мало ли, много ли прошло времени с тех пор, только снова стало тянуть греков на солнечные берега богатой Тавриды. Но они хорошо помнили наказ своих предков, и не тысячи кораблей вышли в Понт Аксинский, а всего лишь пять. И сидели в них не вооруженные воины, а мирные послы с богатыми дарами для горцев.

И договорились горцы с греками, и поклялись, что никогда не поднимут оружия друг против друга.

С тех пор и поселились эллины вдали от Эллады и счастливо зажили под солнцем Тавриды. Стали они выращивать виноград и розы. Вели торговлю с горцами и удивлялись: почему такое ласковое море названо Аксинским – Негостеприимным?

Нет, это доброе и гостеприимное море. И назвали греки море Понтом Эвксинским – Гостеприимным морем…

Так и повелось с тех пор. Кто идет к Черному морю с открытым сердцем и мирным флагом, оно всегда гостеприимное – Понт Эвксинский. А для врагов наших – Понт Аксинский. Негостеприимное.

Скалы-близнецы у Гурзуфа

Скалы-островки стоят в некотором отдалении от берега моря напротив Артека.

Давным-давно на вершине Медведь-горы стоял величественный замок. Жили в нем братья-близнецы Петр и Георгий. Жили они дружно, в бою рядом сражались, защищая друг друга. Был у князей верный слуга – старый Нимфолис. Однажды подарил Нимфолис братьям по перламутровому ларцу и сказал:

– Вы постигнете тайну живущего, узнаете, как устроен мир. Но помните, никогда не пользуйтесь этим даром с корыстной целью! Только для радости познания.

В одном ларце был костяной жезл с надписью: «Подними его – и расступится море, опусти его – узнаешь обо всем, что есть в пучине», а в другом ларце – два серебряных крыла, тоже с надписью: «Привяжи их – и понесут тебя, куда захочешь, узнаешь там все, что пожелаешь».

Интересно зажили братья, стали мир узнавать…

Но вот услыхали братья, что есть у одного князя две сестры – красавицы, девушки-близнецы.

Братьям бы пойти с миром да лаской, заслужить любовь и уважение, а они по-другому сделали, по-плохому. Силой привезли сестер в свой замок, а насилие и любовь вместе никогда не уживутся. А в «клетке» омертвела душа у сестер и ничего в ней не осталось, кроме презрения и ненависти к братьям.

А братья хотели любой ценой купить любовь красавиц. И решили они удивить сестер подарками Нимфолиса.

– Он нас не осудит, – сказал Георгий. – Ведь он знает, как нужна нам дружба этих женщин. Нет, не ради корысти, а ради счастья решаем мы воспользоваться подарками старого слуги.

На другой день подвязал Георгий коню крылья, уселись на коня братья с сестрами и поднялись ввысь. Вдруг раздался голос старого Нимфолиса:

– Назад!

Задрожал Георгий, побледнел первый раз в жизни и повернул коня.

А сестры заговорили насмешливо и дерзко:

– Не поднял нас до солнца, бежал, как трусливый заяц.

На другой день запряг Петр в колесницу коней и повез сестер и брата к бурному морю. Поднял жезл, расступилась пучина и понеслись они по дну вглубь. Недалеко еще отъехали от берега, как явился к Петру незримый для красавиц Нимфолис и сказал:

– Петр, с нечистым замыслом опустился ты в глубину. Приказываю тебе вернуться, если не хочешь погибнуть сам и погубить всех.

Ничего не ответил Петр, хлестнул быстрых коней. Разгневался Царь пучин, грянул трезубцем один раз – и убил братьев, грянул второй – и убил сестер. Но не погибли они. Всплыли их тела, соединились навеки в камне.

И люди увидели в море скалы-близнецы Адалары. Повествуют эти скалы о том, как скорбно кончаются попытки взять что-либо силой от души человеческой.

Гурзуфские шутники, наследники знаменитого балаклавского юмориста и любителя розыгрышей начала XX в. Саши Аргириди, воспетого в рассказе А. И. Куприна «Листигоны», объясняют происхождение названия Адалары несколько иначе, рассказывая легенду, которая не претендует на историческую достоверность.

Согласно этой легенде, в начале XX в. в Гурзуфе проездом побывала одна богатая американка. На нее очень большое впечатление произвели гурзуфские скалы-островки, и она пожелала проплыть к ним на лодке. Местные рыбаки согласились выполнить ее желание. Когда они уже подплывали к островкам, на море вдруг неожиданно поднялся шторм. Лодку сильно раскачивало, и в какой-то миг из рук американки в море упала ее сумочка, в которой находилась большая сумма денег. В отчаянии дама громко воскликнула: «Ай, доллары!», причем сделала ударение на втором слоге. А сумочка с долларами так и утонула в море. Сколько ни ныряли рыбаки, но не смогли ее достать. С тех пор прошло много лет, а эту сумочку так никому не удалось найти, хотя немало удальцов пытались это сделать. Лишь изредка море выносит на берег напротив Адалар долларовые купюры. С тех пор островки так и называются – Ай-Долары. Кстати, в книге «Топонимия Крыма» название Ай-Долары является вторым после Адалары вариантом наименования двух скалистых островков в Гурзуфском заливе.

Легенда о Медведь-горе

Аю-даг (Медведь-гора) находится на Южном берегу Крыма, к востоку от Гурзуфа. Высота горы составляет 565 метров, длина 2,5 километра, возраст ~ 161 млн. лет. По происхождению Аю-даг «неудавшийся вулкан» – лакколит. Некогда магма поднялась из недр земли, но не нашла выхода и застыла в виде огромною купола. Осадочные породы со временем выветрились, и купол обнажился. Гора сложена из диорита. Сходство её с медведем, который, словно охваченный жаждой, припал к морю, чтобы напиться издавна вызывало удивление и породило много легенд.

В отдалённые времена на самом берегу моря поселилось стадо огромных зверей. Управлял им вожак – старый и грозный медведь. Однажды возвратились медведи из набега и обнаружили на берегу обломки корабля.

Среди них лежал свёрток. Старый вожак развернул его и увидел маленькую девочку. Девочка стала жить среди медведей.

Шли годы, она росла и превратилась в красивую девушку.

Однажды недалеко от медвежьего логова прибило к берегу челн с молодым красивым юношей. Буря долго носила его челн по волнам, пока не выбросила на крымский берег. Девушка перенесла юношу в укромное место. Много раз приносила она юноше еду и питьё. Юноша рассказывал ей, как живут люди в его родных краях. Девушка пела для него свои любимые песни. И в эти дни вошла пылкая любовь в сердца обоих…

Юноша уже окреп, он смастерил мачту, сделал парус – влюблённые решили покинуть медвежий берег. Вот уже между челном и береговыми скалами легла широкая голубая гладь…

Тут вернулись на берег из далекого похода медведи и не обнаружили девушку. Вожак посмотрел на море и яростно взревел. Он опустил огромную пасть в голубую влагу и с силой стал втягивать воду. Его примеру последовали остальные. Течение увлекало челн обратно к берегу.

И девушка запела. Как только донесся до зверей её голос, они подняли головы от воды и заслушались. Лишь старый вожак продолжал своё дело. Еще глубже погрузил он передние лапы и морду в холодные волны. Бурлило море у его пасти, вливаясь в неё широкими потоками.

Заклинала в песне девушка все силы земные и небесные стать на защиту её первой, чистой любви. Умоляла она старого медведя пощадить юношу. И так горяча была мольба девушки, что страшный зверь перестал тянуть в себя воду. Но не захотел он оставлять берега, продолжал лежать, всматриваясь вдаль, где исчезал челн с существом, к которому он привязался.

И лежит старый медведь на берегу уже тысячи лет. Окаменело его могучее тело. Мощные бока превратились в отвесные пропасти, высокая спина стала вершиной горы, достигающей облаков, голова сделалась острой скалой, густая шерсть обратилась в дремучий лес. Старый вожак-медведь стал Медведь-горою.

Медведь-гора в преданиях

В древности южный берег Крыма был покрыт дремучим лесом, а в том лесу жили люди. Тяжело было им жить среди суровой, дикой природы. На каждом шагу их подстерегала опасность. И люди в страхе обращались к богу, моля о защите и помощи.

Шли годы. Люди расчищали дремучий лес, освобождали от камней склоны гор, возделывали землю, сажали деревья и виноградники. Отступили перед человеком лесные дебри, покорились горы, стало ласковее море. И почувствовали тогда люди свою силу и перестали поклоняться своему богу.

Узнал об этом бог и страшно разгневался. Полетел он на север, где лежал великий медведь, огромными льдами и крепкими цепями скованный. Раздвинул бог огромные льды, снял с медведя крепкие цепи и велел плыть в южную страну, чтобы наказать непокорных.

Обрадовался медведь свободе и поплыл по морям и океанам. В том месте, где лежала деревня Форос, приблизился он к крымскому берегу, вышел из глубоких вод и поднялся на сушу. И был он так громаден, тяжел и страшен, будто необъятная грозная гора, а густая шерсть на нем была, как дремучий лес.

Могучие лапы медведя ступили грузно на крымскую землю, и мощная спина его достигла облаков. И поднялись от выхода медведя из воды такие волны, что несколько деревень было смыто.

Вышел из воды великий медведь и двинулся вдоль берега. Своей грузной тяжестью он все разрушал на своем пути. Страшные лапы его раздавливали все, что под них попадало. Острые могучие когти взрывали землю огромными бороздами, оставляя после себя ряды глубоких оврагов и ущелий. Под тяжестью медвежьего тепа поползла земля со склонов крымских гор, обнажились твердые каменные недра. Но и камень не устоял перед небывалым грузом, и разрушились с грохотом скалы и целые горы, рассыпая далеко вокруг себя груды осколков.

На том месте, где ныне простирается город Ялта, великий медведь пустил в ход всю свою силу. Он нажимал могучими боками, ударял тяжелыми лапами, разъяренно выл и все раздирал неумолимыми когтями. И отодвинулись высокие горы дальше от берега, образовались глубокие долины и широкие котловины там, где прежде были высокие холмы и пологие скалы.

Так добрался великий медведь до того места, где глазам его открылась цветущая Партенитская долина, ласкающая взор невысокими холмами, роскошными садами и виноградниками, сочной зеленью лугов, сверкающими на солнце водопадами.

Поглядел медведь на красивую долину и увидел, что нет лучшего места в Крыму, а может быть, и на всей земле.

И дрогнуло свирепое сердце медведя. Нет, не будет он больше разрушать этот чудесный край. Он сам останется здесь жить, чтобы вечно любоваться прекрасной природой, дышать горным воздухом, купаться в теплых водах Черного моря. Он не желает больше возвращаться на север, где его ждет неволя в ледовом логове.

Зевнул медведь пересохшей пастью так, что горы задрожали, и сполз к морю воды напиться. Опустился он на колени, погрузил в голубую влагу свою страшную пасть и стал долго и жадно пить. Грозно бурлило море у жаждущей пасти, высокие волны ходили по всему побережью от тяжелого дыхания зверя.

Увидел бог, что медведь перестал слушаться его, и произнес слова заклинания:

– Оставайся же навеки на этом месте.

И стало каменеть огромное тело медведя. Могучие бока превратились в страшные отвесные кручи, высокая спина стала округлой вершиной горы, голова сделалась острой скалой над морской пучиной, густая шерсть обратилась в непроходимую дубовую чащу.

Великий медведь стал Медведь-горой. Лишь Черное море продолжало бурлить около пасти медведя, как будто он все еще пил воду.

Источник: Дюличев В.П. «Рассказы по истории Крыма», Симферополь, 2005.

Камни мать и дочь

В обрывах второй горной гряды Крыма часто встречаются причудливые скалы, напоминающие своими формами окаменевших людей или животных. Эти скалы возникли в результате выветривания мягких пород – меловых и третичных известняков. Народная фантазия создала вокруг таких столбов выветривания занимательные легенды. Скалы, упоминаемые в легенде, находятся в долине реки Качи недалеко от Бахчисарая.

Над долиной Качи возвышаются причудливые камни. Посмотришь – не человек высекал, как же получились такие?

И вот что рассказывают о них.

Жила в деревне девушка, звали ее Зюлейка. Хорошая девушка. Всем она вышла: и красотой, и сердцем, и умом ясным. О хорошем незачем долго рассказывать, хорошее само о себе говорит.

О глазах можно сказать – красивые глаза. А какие красивые? А вот какие: если на базаре на какого-нибудь мужчину посмотрит, драка начинается.

Каждый говорит: на меня посмотрела. Так дерутся – ни купить, ни продать ничего нельзя. Зюлейка поэтому и на базар не часто ходила: боялась.

А что сказать о ее губах… Кто видел вишню, когда она зреет, не тогда, когда уже темная, а когда зреет, тот и видел губы Зюлейки.

А что сказать о ее щеках… Идет она по дороге, а куст шиповника, что цветет, весь от зависти померкнет, чахнуть начинает.

А что сказать о ее ресницах… Если на ресницы пшеницу насыпать, а Зюлейка глаза поднимет, на голову зерна взлетят.

А косы у Зюлейки черные, мягкие, длинные. А вся Зюлейка высокая, тонкая, но крепкая.

Жила Зюлейка вдвоем с матерью, бедною вдовою. Вместе с матерью холсты ткала. Холсты длинные-предлинные: вдоль пойдешь – устанешь; и тонкие-тонкие: лицо вытрешь – будто лучом света коснешься.

Много надо холста ткать, чтобы жить. Много надо белить полотна в речке. А воды где взять? Воды в Каче мало, день бежит – два дня не показывается. Зюлейка была хитрая. Песню запоет – вода остановится, слушает, как девушка поет. А внизу все ругаются – воды нет.

А она поет да белит, поет да белит, кончит – домой пойдет. Воде стоять больше нечего, скорее побежит дальше, все ломает на своем пути, ничего ее не удержит. Люди говорят – наводнение. Неправда, это Зюлейка кончила песни петь. Вся вода, что слушала ее, заторопилась дальше своей дорогой.

В долине, недалеко от Зюлейки, жил грозный Топал-бей. Его мрачный замок стоял на скале, охраняла его свирепая стража. Но ничем не был так страшен бей, как своими двумя сыновьями.

Когда родились они, бабка, которая принимала, застонала, пожалела бедную мать:

– Что у тебя случилось, словами не рассказать! У тебя два мальчика родились. Радоваться надо, только ты плачь: у обоих сердца нет.

Мать засмеялась. Чтобы ее дети остались без сердца? А она зачем?

– Я возьму свое сердце, отдам по половине. Материнское сердце не такое, как у всех, одного на двоих хватит.

Так и сделала. Да ошиблась мать. Плохими росли дети – жадными, ленивыми, лукавыми.

Кто больше всех дрался? Дети бея. Кто больше всех пакостил? Дети бея. А мать их баловала. Самые лучшие шубы, самые лучшие шапки, самые лучшие сапоги – все для них. А им все мало.

Подросли братья, бей послал их в кровавые набеги.

Несколько лет носились они по далеким краям, домой не возвращались. Только караваны с награбленным добром отцу посылали, отцовское сердце радовали.

Приехали, наконец, домой сыновья Топал-бея. Затрепетало все кругом в страхе. Темными ночами рыскали братья по деревням, врывались в дома поселян, уносили с собой все дорогое, уводили девушек. И ни одна из них не выходила живой из замка Топал-бея.

Однажды ехали братья с охоты через деревню Зюлейки, увидели ее, и решил каждый: моя будет!

– Молчи ты, кривоногий! – закричал один.

– Ну и что? – ответил второй. – Зато я на два крика раньше тебя родился.

Разъярились братья, кинулись, как звери, друг на друга. Да отошли вовремя. И сказал один другому: кто раньше схватит ее, того и будет.

Отправились оба в деревню девушки. Шли не так, как хороший человек ходит. Хороший человек идет – поет: пусть все люди о нем знают. А эти, как воры, ползли, чтоб никто не видел.

Пришли к хижине Зюлейки. Слышит девушка: в окно лезут. Она матери крикнула и в дверь выбежала. Ей бы по деревне бежать, а она по дороге бежит, и мать за нею.

Наконец устала Зюлейка, говорит матери:

– Ой, мама, боюсь. Нет спасения нам! Догонят.

– Беги, доченька, беги, родимая, не останавливайся.

Бежит Зюлейка, ноги совсем устали. А братья близко, вот они уже за спиной, оба схватили разом, с двух сторон тянут, рвут девушку. Закричала она:

– Не хочу быть в руках злого человека. Пусть лучше камнем на дороге лягу. И вам, проклятым, окаменеть за ваше зло.

И такую силу имело слово девушки, чистой души, что стала она в землю врастать, камнем становиться. И два брата возле нее легли обломками скал.

А мать за ними бежала, сердце в груди держала, чтоб не вырвалось. Подбежала, увидела, как Зюлейка и братья-звери в камень одеваются, сказала:

– Хочу всю жизнь на этот камень смотреть, дочку свою видеть.

И такую силу имело слово матери, что как упала она на землю, так и стала камнем.

Так и стоят они до сих пор в долине Качи.

А все сказанное – одна правда. Люди часто подходят к камням, прислушиваются. И тот, у кого сердце чистое, слышит, как мать плачет…

Живые скалы (Бахчисарай)

Любовь матери родиться раньше ребёнка, и когда умрёт мать – всё ещё живёт. Посмотрим.

В деревне у нас жила Земинэ, и у неё была дочь Шерифэ.

– Мама, я боюсь чего-то, – сказала раз Шерифэ.

– Коркма, балам. Не бойся, дитя.

А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать её волосы в мелкие косички; шептала ласковое слово.

– Сивгили, кимитли, когинайм. Любимое, бесценное дитятко моё.

Ласка матери, как ветерок в душный день, как пригрев Солнца в ненастье. Вспомни мать, если нет её уже на свете, и облегчиться тяжесть сердца.

– Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел.

– Эх, Шерифэ, часто, кажется так. Зачем дурно думать. Лучше хорошо думать.

– Мама, соседка говорила: от Топал-бея он. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Возьмёт бей девушку.

– Коркма, эвледым. Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея. Молодого, красивого найду.

Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом. Зашла за угол.

– Слышал, говоришь смешно ты. Ай, как смешно! Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо. Когда богатый будет, тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, баклаву делать будешь. Вот как думаю.

Рассердилась Земинэ.

– Уходи и не смей больше приходить!

– Не приду, сам придёт.

Перепрыгнул Мустафа через плетень, не видно стало в темноте. Плакала Шерифэ, прижалась к матери.

– Ах, боюсь, мама!

– Коркма, балам. Придёт Топал-бей, убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя.

Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать её голову, заснула Шерифэ. Только неспокойно спала. Сон видела, будто бегут они по скалам, и гонится за ними Топал-бей, и обернулись они в скалы. Хоть светила Луна, пробежал мимо Топал-бей. Под утро сон видела. Если под утро сон видеть – скоро сбывается. А Луну видишь во сне – всегда выходит, как приснилось. Так случилось и с Шерифэ.

Пришла утром сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась сваха.

– Эй, гордая. Плакать будешь.

А на другой день к вечеру приехал Топал-бей с Мустафой к Земинэ.

– Если будет кричать, заткни её глотку.

Коршун, когда падает на цыплёнка, не боится курицы. Хоть мать, а нечем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашёл их Топал-бей дома. От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой-бей, куда убежали женщины, поскакал за ними.

– Вот скачет Топал-бей. Что будем делать? – испугалась Шерифэ. Вспомнила Земинэ сон дочери.

– Хоть бы так и случилось.

И только подумала – сама, и дочь, стали, как скалы, в двух шагах одна от другой. Подскакал Топал-бей к ним, стал искать.

– Лучше выходите; не вам со мной спорить.

Напрасно сказал так Хромой-бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя – твёрже камня бывает. Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины. Одна бежит, а другая присела. Подъехал ближе – скалы. Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Десять пар буйволов – большая сила.

Задели люди скалы арканом, стали погонять буйволов: – Ги!

Тянули буйволы, не двигались скалы.

– Погоняй хорошенько! – кричал Топал-бей и, чтобы лучше погоняли, бил людей нагайкой. – Залым адам, злой человек, – думали люди и ударили по буйволам кольями. Рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нём.

– Вай, вай, анам. Мах ву алуерум. Пропадаю, мамочка.

И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы: – Коркма, балам. Я с тобой, ничего не бойся.

Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самому не окаменеть.

Долго потом не ходили туда, а когда как-то пришлось пойти, увидели, что остались скалы на месте. И стоят они и теперь там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно – убежали из них женщины или навсегда остались в скалах.

Эх, Топал-бей, хершей сатын алымаз. Не всякую вещь купишь, не всё возьмёшь силой!..

Золотой пляж

Золотой пляж находится западнее Ялты. Это одно из лучших мест для купания на Южном берегу Крыма. Пляж протянулся на 400 метров в длину и 70 метров в ширину, это естественное хранилище гальки. Одинаковая по размеру галька гладко вылизана прибоем. Рассказывают, что спрос на мелкую гальку некогда был велик и купцы получали немалые прибыли от её продажи. Отсюда и название пляжа – Золотой. Есть и другое объяснение названия пляжа. Во время турецкого владычества в Крыму местное население страдало от непосильных поборов и произвола чиновников. Об этом и рассказывает легенда.

У берегов неспокойного моря-великана, у гор, покрытых зелёной пеной трав, жили люди. Славился этот южный край волшебной красотой природы, несметными богатствами, но люди здесь жили бедно и были несчастны. Вот уже долгие годы они томились под гнетом турецких захватчиков.

Особенно много страданий подневольным доставлял правитель Ялты Амет-ага. Он грабил их, подвергал невыносимым пыткам, убивал. От стона страдальцев темнело море и дрожали в гневе горы.

Но близок, близок час расплаты над жестоким Амет-агою! С севера по степям Украины идёт большое войско, вооружённое мечами обоюдоострыми, фузеями воронеными, пушками литыми. То Россия-матушка послала в Таврию своих солдат русоголовых, чтобы они изгнали оттуда турок поганых.

Весть о приближении русских так ошарашила Амет-агу, словно на его голову большой камень свалился. Упал он на колени и, подняв руки к небу, стал молиться аллаху, взывая о помощи. Но небо равнодушно смотрело на него холодными звёздами, и суровые скалы, наклонившись над морем, зловеще молчали. А с Сивашей уже слышна была песня русских.

Тогда спохватился Амет-ага и стал собираться в дорогу. Утром к берегу моря, где стоял корабль, потянулась вереница рабов.

Целый день рабы носили на корабль награбленное богатство ненасытного Амет-аги – ковры узоров невиданных, сундуки с золотыми монетами, драгоценностями. Целый день на берегу были слышны окрики слуг и свист нагаек. И если какой-либо раб в изнеможении падал с тяжёлой ношей, над ним тотчас же заносился кинжал, и прибрежный песок обагрялся кровью невинной жертвы.

Вечером, одевшись желтыми парусами, корабль Амет-аги покинул опасный берег. А вслед ему неслись стоны и проклятия ограбленных, обездоленных людей.

Опасаясь людского гнева, Амет-ага торопился в открытое море, не подозревая, что его там ожидает. Он не видел, как небо нахмурило свои большие тучи-брови, как вспенилось, негодуя, море. Он понял всё только тогда, когда грянул гром и корабль, словно подбитую птицу, бросило с волны на волну, когда ветер запел в мачтах, предвещая беглецам гибель в морской пучине.

В оглушительном рёве волн не слышно было воплей утопающих. И когда молния разрезала чёрный покров неба и на миг осветила бушующее море, на его поверхности плавали лишь обломки корабля.

Ни жестокого Амет-аги, ни его алчной жены Ходжавы, ни многочисленных сундуков с драгоценностями как не бывало.

Прогнали русские турок из Крыма, освободили от вековечного ига живших там людей. Пришли однажды люди к морю и увидели: в лучах восходящего солнца песчаный берег блестел, будто его усеяли золотыми монетами.

– Смотрите, что это? – спрашивали люди друг друга. – Ведь раньше такого не было.

Из толпы вышел мудрый старик и ответил всем: – Да, действительно, раньше такого не было. Это море возвратило нам богатства, отнятые у нас Амет-агой. Море размельчило драгоценности на крохотные крупинки и пересыпало ими песок. Оттого он и блестит, как золотой.

С тех пор люди и называют этот берег не иначе, как Золотым пляжем.

Скала Дива, Монах и Кошка

Зимой 1931 года во время сильного шторма верхняя часть скалы Монах была разрушена прибоем, и теперь от Монаха остались лишь бесформенные обломки. На вершину скалы Дива можно подняться по лестнице.

В те далекие времена Южный берег был покрыт дремучим лесом, но селения уже соединились узкими тропинками.

Среди безлюдных скал Симеиза поселился отшельник. Много страшного было занесено в книгу дней этого человека. Он долгие годы огнем и мечем, разорял города, жег селения, усеивая свой путь трупами беззащитных стариков, женщин и детей. Особенно много было на его совести девушек: их захватывал он и себе на утеху, и для продажи в неволю.

Ужасные видения долго мучили этого человека. Миновали годы. В конце концов, люди забыли прошлое отшельника. В народе прослыл он мудрым. Многое из своей жизни забыл и сам старик. И стал считать, что никаких преступлений не совершал, никакого раскаяния перед людьми испытывать не должен.

Дьявол и злой дух не могли спокойно относиться к незаслуженной славе старика. Ведь он был им сродни – грабитель и убийца. Им стало обидно.

Начали они искать какую-нибудь старую склонность в старике. И нашли… Обернулся дьявол кошкой. В ненастную ночь стал проситься в пещеру отшельника.

Сжалился старик, пустил кошку в тепло. И прижилась кошка в пещере. Но однажды разъярился старик, схватил кошку за хвост и вышвырнул из пещеры… Засмеялись дьявол и злой дух от удовольствия: заставили отшельника показать свою истинную душу.

Наступила очередь злого духа. Обернулся он красивой девушкой. И когда однажды старик закинул сеть в море, злой дух юркнул в нее. Вытащил отшельник сеть на берег, а в ней не рыба, а девушка. Вздохнула красавица, вскинула руки на плечи старика и крепко поцеловала его. Проснулось в отшельнике прошлое. Жадно привлек он красавицу к себе…

Опять засмеялись дьявол и злой дух. Но не стерпели добрые силы надругательства над тем, что свято для рода человеческого: над семейным очагом и чистой любовью. И в наказание превратили всех трех в камень…

И с той поры стоит у моря скала Дива, не спускает глаз с нее скала Монах, а за ними, словно сторожит их, гора Кошка.

Гора-кузнец

Демерджи (Кузнец) – одна из красивейших гор Крыма, расположена близ Алушты, хорошо видна с троллейбусной трассы. Высота горы 1.356 м. Сложена гора известняками и конгломератами. Миллионы лет назад на морском дне накапливались в разные периоды то известняковые иглы, то галька, песок, глина. Эти осадки уплотнялись, пропитывались минеральными солями и превращались в камень. После поднятия Демерджи из воды за дело взялись ветер, солнце, вода. Именно они создали тот силуэт, которым привлекает гора. Каменные истуканы, фантастические чудовища, сказочные птицы и звери – перед вами знаменитая Долина привидений. На южной оконечности высится скала, похожая своими очертаниями на женскую голову, хотя вблизи она напоминает скорее голову сфинкса.

Демерджи – самая красивая гора в Крыму. Её греческое название – Фунна (дымящаяся). Сколько часов имеет день, столько раз меняется ее цвет. А на ее склонах, словно часовые, застыли огромные каменные изваяния. Веками стоят они неподвижно на своих постах, охраняя покой Демерджи. Кто они? Когда появились там? Об этом рассказывает легенда.

Однажды на крымскую землю хлынули орды кочевников. Как огненная лава, растекались они по степи, сжигая селения, убивая жителей.

Все дальше и дальше продвигались кочевники в глубь полуострова, пока не достигли гор. Возле высокой горы, вершина которой была окутана дымом, они остановились. Местные жители называли эту гору Фунной – Дымящейся.

– Лучший горн где найдешь? Тут будем ковать оружие, – сказал старший военачальник.

Он подозвал к себе одного из своих приближенных. Был тот высок, широкогруд, имел длинную черную бороду, глаза большие, красивые, а взгляд – страшный.

Сказал военачальник несколько слов чернобородому, тот кивнул головой и с отрядом спустился в селение. Отобрав самых сильных мужчин, он повел их на вершину Фунны. Там на самой вершине чернобородый устроил гигантскую кузницу. Целыми днями оттуда валил дым, плясало пламя, слышался звон железа и стук молотов.

С той поры у завоевателей появилось много оружия. И потому, что чернобородый обладал какой-то тайной силой, сталь с горы Фунны была такая крепкая, что рубила любую другую.

Пылавшее на горе пламя сушило землю. Иссякали родники, мелели речки, перестал родить виноград, чахли сады. Гибли от непосильного труда и голода люди.

Собрались старейшины нескольких деревень, чтобы обдумать, как потушить адскую кузницу. Самых уважаемых послали они к кузнецу – просить его уйти с горы. Долго их не было, и вдруг доставили с Фунны еще горячий кувшин с пеплом и остатками костей.

Хорошо поняли в селении, что хотел сказать им кузнец.

Тогда одна девушка – Марией звали ее – решила поговорить с властелином огня. Чуть заметными тропками, таясь от стражи, добралась она до кузницы. Мрачную картину увидела Мария. Под навесом клокотали огнем десятки горнов, гудели меха, искры разлетались яркими снопами. У наковален стояли полуголые люди, били молотами по раскаленному железу.

Мария подошла к чернобородому.

– Слушай меня, чужестранец, – сказала она, – уходи с горы, не губи наших людей.

Засмеялся кузнец.

– Нет, не уйду я. И тебя здесь оставлю. Ты будешь моей.

И он протянул руки к девушке. Оттолкнула она его с безумной силой. Упал он возле горна, опалил волосы, одежду. В неудержимой злобе схватил только что откованный кинжал – и пала Мария мертвой к его ногам.

Старая седая гора не выдержала такого злодейства. Дрогнула она от основания до вершины и еще сильнее задышала огнем. Разверзлась земля и поглотила кузницу вместе с людьми.

Когда потухло пламя, улеглись обломки скал, жители окрестных селений увидели необычайное зрелище: на склоне горы высились причудливые каменные изваяния. А на самой вершине появилась скала, очертаниями своими похожая на женскую голову. Она напоминала всем о девушке Марии – последней жертве жестокого кузнеца.

С тех пор успокоилась Фунна, не стало видно огня над ее вершиной, и люди назвали ее другим именем – Демерджи, что значит кузнец.

Демерджи – Гора-кузнец

В далекие времена хлынули на Крымскую землю орды завоевателей-кочевников. Не покорились пришельцам крымские жители, немало истребили они незваных гостей. И чем дальше в глубь полуострова двигались завоеватели, тем больше нужды в оружии испытывали они.

И дошли они до горы, которую местные люди звали Фунна – Дымящаяся. Славились окрестные жители кузнечным искусством.

– Тут будем ковать себе оружие! – сказал старший военачальник. С той поры начали получать завоеватели новое оружие, которое ковал на вершине горы чернобородый человек, кузнец, обладавший какой-то тайной силой.

Обезлюдели окрестные поселения. Самые сильные мужчины были уведены в кузницу, где, закованные в цепи, работали до изнеможения. Гибли они от непосильного труда, голода и лишений.

Приближался конец всему живому вокруг горы: иссякали родники, перестал родиться виноград, чахли плодовые деревья.

Тогда одна девушка – Мария – решила поговорить с господином огня.

– Слушай меня, чужой человек, не губи ты людей, уходи отсюда.

– Нет, не уйду я. И тебя здесь оставлю. Ты будешь моей…

Он протянул руку к девушке. Оттолкнула она его с безумной силой.

Упал он возле горна, опалил волосы, одежду. В неудержимой злобе схватил только что откованный кинжал – и пала Мария бездыханным трупом к его ногам.

Старая седая гора не выдержала такого злодейства. Дрогнула от основания до вершины, шире раскрылось жерло горы, и провалились в его раскаленную глубину чернобородый вместе с его помощниками-пришельцами.

Когда потухло пламя, улеглась пыль, на склоне горы стали видны каменные изваяния – то были уродливые подобия кузнеца и его подручных. А на самом высоком месте горы появилась скала, похожая на женскую голову. Она напоминала всем о девушке Марии – последней жертве жестокого кузнеца.

И от тех времен потухла Фунна, было забыто и давнее имя горы – Дымящаяся. Но запомнил народ все пережитое и закрепил за горой новое имя – Демерджи, что значит «кузнец».

Легенда о золотой колыбели (Крестовая гора)

Крестовая гора расположена вблизи Алупки. Она окружена сосновым лесом, среди которого видны живописные нагромождения скал, упавших некогда с Ай-Петри. В древние времена здесь находилось таврское поселение и могильник. Гору опоясывает оборонительная стена циклопической кладки, ныне сильно разрушенная.

В очень давние времена, когда не создал еще Аллах великого прародителя всех людей Адама, изгнанника дженетта, на свете жили какие-то древние не то люди, не то духи по названию джинтайфасы.

Были разные джинны. Одни были правоверными, другие неправоверными, не признававшими единого Аллаха, создателя всех миров.

По эту сторону крымских гор, вдоль всего побережья жили аллаховы джинны. Они были верны заветам единого Аллаха и его пророка, произносили по правилам молитвы и пять раз в день восхваляли его премудрость. По ту сторону крымских гор, внутри страны, жили неправоверные джинны. Они не признавали заветов Аллаха, не творили его молитв и подчинялись врагу Аллаха – великому бесу Иблису, которого сделали своим богом и учение которого выполняли.

Аллаховы джинны, живя на побережье Крыма, сажали сады, разводили виноград, сеяли хлеб и просо, пряли лен. Иблисовы же джинны, живя в диких горных лесах, пасли стада на редких лугах, охотились на козлов и оленей, выжигали уголь.

Каждая группа джиннов имела своего властителя, своего хана. Не было согласия между джиннами Аллаха и джиннами Иблиса. Часто шли между ними войны и распри. Они отнимали друг у друга пашни, леса и пастбища, угоняли скот, не давали производить сельские работы. Из-за этих стычек зарождались кровавые военные походы, разорялись и сжигались деревни, много джиннов убивалось и уводилось в позорное рабство. Ненавидели аллаховы джинны иблисовых, а иблисовы – аллаховых. Ненавидели и их ханы друг друга и всегда были полны жаждой мести за прошлые обиды.

Но чаще побеждали иблисовы джинны, так как они были смелы, подвижны, жестоки, неустрашимы, выносливы, закаляясь на охоте и пасьбе скота, а джинны-земледельцы были робки, боялись уходить от своих хижин и пастбищ, плохо владели оружием, не привыкли к военным хитростям и жестокостям.

У хана иблисовых джиннов был сын-наследник, юноша редкой красоты, смелый, страстный и настойчивый. Не знал он еще любви, так как не было в стране иблисовых джиннов девушки, достойной такого витязя. И жадно прислушивался он к рассказам о чужих красавицах.

Был у ханского сына дядька-воспитатель, невольник хана, который когда-то маленьким мальчиком был украден иблисовыми джиннами у аллаховых в лесу, когда собирал кизил. Он вырос в неволе, отличался умом и многими доблестями, в старости получил поручение воспитывать ханского сына, научил его разному искусству и стрельбе из лука, и метанию из пращи, и прыганью, и бегу. Очень полюбил старый раб своего воспитанника и рассказал ему, как живут другие джинны, какие у них витязи и девушки. Часто виделся старик тайком с другими невольниками своего племени и знал через них обо всем, что происходило на его родине.

Рассказывал старый дядька воспитаннику своему, что у хана аллаховых джиннов на морском берегу Крыма есть молодая дочь, такая красавица, что только о ней и поют соловьи той страны и далеко за ее пределы разносят сладостную славу о ее несравненной прелести. Велел молодой сын хана привести к себе тайно тех невольников, которые видели принцессу, и расспрашивал их обо всем, из чего слагается ее дивная красота, – и о коже лица, похожей на лепесток розы, и о тонких стрелках бровей, и о глазах, горящих, как звезды, и о губах, манящих, как черешня, и о мягких пленительных волосах.

Много рассказали невольники пылкому юноше, и так ясно представилась ему несравненная красота дочери южнобережного хана, что загорелось у него неукротимое желание хотя бы посмотреть на никогда не виданную им красоту, хотя бы услышать из уст благоухающее слово и сказать ей. Глубокая страсть разгорелась в его мужественном сердце, все мысли его наполнились думой о прекрасной, никогда не виданной им соседке. Перестала радовать его и охота со сверстниками на оленей и козлов на Яйле в дремучих горных лесах, и состязания в меткости стрельбы из лука в летящую птицу, и скачки на диких горных конях, и военные игры с мечом, копьем и щитом, и охота за пленниками с длинным арканом, и веселые пирушки у отцовского очага, и рассказы его старых воинов о давних походах, боях, победах, сказки старух о славных царских сыновьях в далеких странах. Стал сын хана мрачен и молчалив, погрузился в думы, отказывался от еды и питья, не находил покоя, молчал, не смея проронить слова о своей преступной страсти к дочери врага, размышлял без сна по ночам и тосковал так, что пожелтел, иссох и стал похож разве на тень свою. Так далеко завела его скрытая от всех любовь.

Глубоко печалился старый хан, глядя на скорбную перемену в любимом сыне. Настойчиво допытывался он от него о причине его тоски, но юноша молчал, как могила. Призывал хан искусных колдунов, чтобы его излечить, но те не находили никакой болезни, и тщетны были все их заклинания от дурного глаза. Старался хан развеселить сына плясками невольниц, шутками придворных насмешников, воинскими забавами, зурнами и сантырами. Но ничто не помогало, принц оставался мрачен и угрюм, и не мог отец разгадать тайны его печали.

Призывал тогда старый хан к себе верховного жреца Иблиса и поручил ему во что бы то ни стало узнать причину скорби сына. Тот стал следить за каждым его шагом, словом и вздохом, но ничего не мог заметить. Наконец, когда в одну ночь юноша забылся краткой дремотой, верховный жрец подкрался к нему, приник ухом к его шевелящимся устам и услышал явственное: «О, Зехра, Зехра!» и слова великой любви и печали.

Долго гадал хан со своим жрецом, о ком шептали ночью уста юноши, но не могли никак догадаться. Долго спрашивали они повсюду, но не нашлось во всем ханстве ни одной девушки по имени Зехра. Стали они тогда призывать гадателей и гадать на имя «Зехра». И догадался один из колдунов и указал, что Зехра живет по ту сторону гор на берегу великого моря. Опросили они пленников из аллаховых джиннов и узнали всю правду.

В старом хане тревога сменилась страшным гневом. Измену увидел он в преступной страсти сына, измену отцу, племени и его древнему богу Иблису. Он запретил сыну даже и помышлять о проклятой иноплеменнице, осыпал ее имя страшной бранью, грозил юноше заключением и отцовским проклятием и установил за ним строгий надзор. Одно упоминание об иноверном соседе-хане и его племени приводило старика в свирепую ярость.

Но не таково было твердое сердце юноши-принца, чтобы можно было угрозами изгнать из него черты любимой. Видя неукротимость гнева своего отца, он про себя твердо решил бежать тайком из пределов власти грозного отца и пробраться во что бы то ни стало за горы в приморскую страну аллаховых джиннов, к мечте своего сердца, чтобы хоть единый раз взглянуть на свой кумир и исцелить душу свою единым взглядом ее прекрасных глаз.

Долго, долго размышлял печальный юноша, как ему выполнить свое решение, как обмануть отца и поставленный им надзор. Никто не мог ему помочь в его планах, кроме его старого преданного слуги, дядьки, который вырастил его с малолетства и душу свою готов был положить, чтобы исполнить желание воспитанника. Старик достал тайком платье чабана и в одну темную грозовую ночь положил свернутое из соломы чучело на ложе принца, а сам с переодетым юношей проскользнул мимо дворцовой стражи, прокрался глухими мрачными переулками к городской стене, отыскал ему одному известный подземный ход, ведший из старого разрушенного подвала под стеною наружу – в ближайший лес, в скрытую пещеру. Только здесь беглецы остановились на минуту, чтобы вздохнуть, но тотчас же осторожно скользнули дальше по глухим лесам, по скалам и пропастям, без дорог и тропинок, по дебрям, куда не ступала нога путника, и где только горные козлы прыгали со скалы на скалу, не боясь стрелы охотника, да мрачный барсук копошился в расселинах, щелкая орехи.

Так бежали они всю ночь все выше и выше в горы и к рассвету поднялись на самую Яйлу. Пустынна была Яйла, служившая границей между обоими ханствами, страшились показываться сюда джинны и с той и с другой стороны, но все же побоялись беглецы дневного света, спрятались в мрачной пещере и дождались вечера. В темноте второй ночи они осторожно прокрались по опасным скалам и провалам Яйлы и скользнули в леса южного склона. Пробираясь между сторожевыми постами аллаховых джиннов, между стоянками охотников и кошами чабанов, остерегаясь их свирепых собак, спустились беглецы наутро к прибрежным скалам.

Трудно было бежать из отеческого дворца и родного племени, трудно было пробраться незамеченными через непроходимые горные леса в чужую, вражескую страну, но самое трудное было проникнуть во дворец правоверного и увидеть его зорко оберегаемую красавицу-дочку. Долго искал случая и измышлял ханский сын способы воплотить свою мечту, – ничего не помогало. Его прогоняла стража, рвали сторожевые собаки, высокие ограды и крепкие запоры преграждали ему путь.

Решили, наконец, беглецы придумать хитрость, чтобы, во что бы то ни стало пробраться во дворец и выполнить горячее, непреклонное желание юноши. Стал принц вместе со своим старым слугой разучивать неведомые им до сих пор священные песнопения. Долго учили и выучили их большое число. Тогда переоделись они в платье странствующих нищих-дервишей и стали ежедневно приходить к воротам ханского дворца и распевать священные гимны, восхваляя премудрость Аллаха и его халифа на земле, великого хана правоверных джиннов.

Прекрасный могучий голос молодого дервиша, страстные настойчивые мольбы, выражавшиеся в звуках его песен, нашли, наконец, дорогу к уху красавицы-принцессы. Она стала в обычный час приближаться к воротам и в открытом месте слушать прекрасные гимны дервишей. Наконец, красавица Зехра начала упрашивать старого хана, своего отца, разрешить святым дервишам в священные дни приходить в ее дворцовую молельню и оглашать ее песнопениями. Старого хана также глубокого растрогало прекрасное пение дервишей, и он допустил священных странников во внутренние части дворца, уступая просьбам красавицы-дочки.

Тут-то, в священной тишине храма Аллаха, впервые увидел переодетый принц-дервиш ту, о ком столько бессонных ночей мечтала его душа. Долго не мог он прийти в себя от трепета и изумления, ибо все его мечтания были лишь бледной тенью той красоты, которую он теперь видел перед собою наяву, и не было границ его восторгу. Но и сама принцесса Зехра скоро заметила, слушая дивные гимны, что не только звучным голосом обладает молодой дервиш, но и прекрасным, мужественным, гордым лицом, светящимися, смелыми, пылкими глазами и могучим, гибким, стройным станом, проступающим из-под нищенских дервишских одежд.

Прошло немного времени, и все чаще пели дервиши свои песнопения для красавицы-принцессы в молельне. И уже не только искусство пения показывал молодой дервиш во дворце, он участвовал в состязаниях в стрельбе из лука, и в метании копья, и в борьбе, и в верховой езде, и никто из правоверных юношей не мог сравниться с ним мужеством, силой и меткостью. И заподозрила красавица Зехра и ее отец, правоверный хан, что не нищий дервиш входит в их дворец, а какой-то пришлый витязь, покинувший свою землю.

Прошли месяц за месяцем, и пришел день, когда два любящих сердца открылись в преданности друг другу. Не было предела их блаженству, когда старый отец красавицы не нашел слов отказа на их мольбы и согласился сочетать их браком. Принц торжественно принял веру своей возлюбленной, веру единого Аллаха, сбросил притворные одежды дервиша, явился в настоящем виде витязя, но не открыл своего действительного происхождения.

Счастлив был безмерно и старый хан, когда его дочь, прекрасная Зехра, наградила его золотокудрым внуком. Очарованный дед подарил ей фамильную колыбель, в которой по наследству с давних веков укачивались все наследные принцы ханского рода правоверных джиннов. Была колыбель сделана из чистого золота со слоновой костью, вся сверкала драгоценностями и мастерством работы, а при качании сама собою издавала нежные колыбельные песни. Стала красавица Зехра укачивать своего прелестного младенца в золотой поющей песни колыбели.

Тем временем слух о браке ханской дочери с каким-то пришлым витязем, принявшим ее веру, дошел до края иблисовых джиннов по ту сторону Крымских гор. Давно уже хан тщетно искал своего исчезнувшего сына и никак не мог обнаружить его следов. Он пытал и казнил стражу, не уберегшую его, он призывал гадателей, но ничего не мог узнать. Наконец он решил, что беглый сын погиб в горах и лесах и что лучше ему, беглецу, умереть такою смертью, чем попасть в сети своей возлюбленной, дочери ненавистного хана приверженцев Аллаха. И утешал этим хан свою отцовскую скорбь.

Когда же дошла молва о браке при дворе хана аллаховых джиннов и о рождении наследного младенца, страшное подозрение закралось в душу старика. Он послал лазутчиков в ненавистную вражескую страну, чтобы они посмотрели на пришлого витязя, мужа принцессы. Лазутчики принесли весть, что это действительно сын хана, бежавший из отцовского дома и принявший ненавистную веру Аллаха.

Безмерна была ярость старого хана против беглеца и изменника-сына, бросившего родной край, свое племя, отца и его ханский трон, предавшегося кровным врагам, сочетавшегося мерзким браком с дочерью злейшего недруга, породившего с нею змеиное отродье и совершившего самое страшное дело: изменившего вере отцов, служению Иблису. Великим гневом и местью закипело сердце старика, и решил он уничтожить и отступника-сына и проклятое гнездо врага, совратившего его своим чародейством, и всю страну ненавистных правоверных джиннов. Уничтожить так, чтобы покончить с ними навеки.

Созвал хан всех своих вельмож и жрецов на Диван, клялся перед ними именем великого Иблиса отомстить врагу и потопить его в крови и просил всех помочь ему в этом священном деле. Жрецы и вельможи, почуяв добычу, еще больше разожгли его гнев и обещали дать всех своих воинов. Собралось в горах огромное войско последователей Иблиса и, подстрекаемое жрецами, припоминая древние обиды, возбуждаемое гневным мстительным ханом, ринулось через горы на вражескую землю.

Семь лет и семь зим длилась страшная война. Кровь лилась рекой, земля дрожала под копытами лошадей, воздух наполнялся свистом стрел. Яростно нападали на селения прибрежных джиннов свирепые пришельцы из-за гор. Не трусами показали себя и аллаховы джинны. Они выставили храброе войско и мужественно защищали свою землю и веру, свои хижины, жен, детей и стариков. Сам старый правоверный хан собирал отряды и направлял их навстречу врагам. Его мужественный зять стоял во главе войска, защищавшего его новую родину. Его видели в первых рядах, в самых опасных местах; как лев, бросался он вперед, увлекая за собою аллаховых воинов, и стремительно поражал приверженные Иблису войска своего отца, своих единоплеменников, бесстрашно защищая от них свою любовь, свою красавицу и своего сына. И его оружие сопровождала победа.

Но не везде и не всегда мог быть в первых рядах храбрый, бесстрашный предводитель, не все его воины были так же крепки сердцем, как он. Пока он побеждал в одном месте, – в других слабели его войска под напором разъяренных горцев и терпели поражения. Так случилось, что он отважно бросился с отборным отрядом на врагов, врезался в их ряды, сея вокруг себя ужас и смерть, проник далеко вглубь их войска, стараясь достигнуть отцовского стана, и не осмеливались враги приближаться под удары его стремительного меча. В это время в других местах поколебались и были обращены в бегство его отряды, сомкнулись за его спиной ряды врагов, и он с неустрашимой горстью храбрецов оказался окруженным и отрезанным в опасной горной теснине. С беззаветной храбростью защищался отряд, много врагов полегло к его ногам, но прибывали все новые и новые толпы, тучи стрел сыпались с соседних скал, огромные камни скатывались в теснину, и, наконец, метко пущенный чьей-то скрытой рукой камень из пращи попал отважному предводителю прямо в висок и поверг его мертвым на землю. То был камень из пращи его гневного и мстительного отца-хана. Лишенный любимого вождя, недолго мог сопротивляться весь отряд и был уничтожен до одного человека. Рядом с убитым витязем легло и изрубленное тело его воспитателя, старого раба.

Страх и ужас напал на всю землю аллаховых джиннов. Уже никто не думал о сопротивлении, думали лишь о бегстве и спасении. Ожесточенные воины приверженцев Иблиса хлынули безудержным потоком в беззащитную страну, жгли, грабили, убивали все, что попадалось на пути, камня на камне не оставляли от былых деревень, городов и храмов, в мрачную пустыню превратили цветущий Южный берег Крыма. Счастливым мог почитать себя тот, кто был уведен в тяжкое рабство: он сохранял, по крайней мере, свою жизнь. Остальные были до одного все перебиты.

Куда было спасаться? Не было аллаховых кораблей на морском просторе, крепости на горных скалах были уже разрушены врагами, а все пути и тропы из их прибрежной страны вели через горы в страну ненавистных врагов, иблисовых джиннов. Не было никому спасения.

Старый хан аллаховых джиннов долго защищался с дочерью и внуком в своем дворце, где ныне находится Алупка. Долго не могли взять его враги и придумали способ, чтобы уничтожить его совершенно. С самой горы Ай-Петри стали они сваливать огромные обломки скал; те со страшным грохотом и неудержимой силой катились вниз и падали прямо на дворец, разбивая его в осколки и щепки. Столько этих страшных скал посбрасывали враги, что и следа не осталось от ханского дворца, а на его месте образовалась огромная груда горных обломков, нагроможденных друг на друга в мрачном хаосе.

Старый хан, убитый горем и охваченный глубоким отчаянием, видя неминуемую гибель дворца, когда первые камни ринулись с Ай-Петри, бросился спасаться через последнее убежище – через потайной подземный ход, который вел из дворца в Алупке вверх в горы, в крепость Исар на горе, называемой теперь Крестовой. Он устремился по подземному ходу, увлекая за собой рыдавшую дочь, прекрасную Зехру, и маленького внука. Из всех своих былых богатств и сокровищ они захватили с собой только одну, самую дорогую драгоценность – золотую поющую колыбель.

С великим трудом, и мукой поднялись они по мрачному длинному подземному ходу в крепость. Там вверху был выход в скрытую таинственную пещеру в расселине. Когда они подошли к нему, то с ужасом и отчаянием увидели, что их грозная крепость уже взята и разрушена врагами, что и на нее свалились могучие обломки скал с Ай-Петри и что расселина с пещерой завалены так, что выхода из них нет совсем.

Не могли их здесь найти свирепые враги, не могли их ни убить, ни увести в позорное рабство. Но могли ли они здесь найти спасение? Кругом лежала опустошенная разрушенная страна, наполненная трупами, среди которых рыскали озверевшие враги. Никто не мог их спасти, открыв выход из пещеры. Без всякой помощи и поддержки несчастные, претерпев страшные страдания, умерли с голоду у выхода из подземного хода.

Перед смертью старик-хан произнес над золотой колыбелью грозное заклинание, от которого она стала невидимой.

Предание говорит, что золотая колыбель эта еще и ныне хранится в мрачной пещере горы Исар.

Только иногда, во время сильной бури, когда вихрь проникает в заколдованное таинственное подземелье и раскачивает колыбель, она тихонько поет заунывную колыбельную песню.

Многие, очень многие с давних пор старались как-нибудь достать золотую колыбель в пещере на Крестовой горе, но всегда безуспешно. Многие поплатились жизнью за свои дерзкие попытки, срываясь со скал, другие, спасши свою жизнь, возвращались перепуганные, полубезумные, с искривленным навеки ртом, руками или ногами. Очень крепко была заколдована старым ханом золотая колыбель. Никому не дается она в руки, если тот не имеет нужного талисмана.

А талисман может открыться только тому, в ком горит такая же могучая беззаветная любовь, какую носил в себе отважный сын хана иблисовых джиннов, павший от руки собственного отца.

Примечания:

Дженнет – рай.

Зурна – духовой инструмент, прародитель гобоя.

Сантыр – струнный инструмент, подобие цимбал.

Яйла – плоская вершина горы, горное пастбище, характерна для Крымских гор.

Кош – стоянка пастушья, загон для скота.

Халиф – титул духовного главы мусульман, почитавшегося в качестве преемника Мухаммеда.

Исар – забор из камней. в данном случае – укрепление. Речь идет о Биюк-Исаре (биюк – большой), известном средневековом городоще на Крестовой горе близ Алупки

Текст печатается по изданию «Сказки и легенды Крыма», Малое предприятие «Дар», 1991.

Золотая россыпь у Чатыр-дага

Чатыр-даг (Шатер-гора) занимает пятое место среди горных вершин Крыма по высоте (1.525 м). Протяженность плоскогорья с севера на юг – 10 км, с запада на восток – 4 км. Вершина Чатыр-дага издали кажется совершенно ровной, поэтому гора носит название столовой. Древние греки называли ее Трапезус – «стол». А вот золота в горных породах Крыма нет, поэтому рассказы о золотых россыпях всего лишь вымысел. В легендах золото символизирует зло.

Всю жизнь провел в седле могущественный хан Гирей. Неутомим и ненасытен был он в кровавых набегах.

Прошло двадцать лет царствования хана, все он имел, что может желать человек, не было только у него наследника.

В иные минуты хан приходил в такую ярость, что приказывал рубить головы беям, которым судьба даровала сыновей, в дворцовых бассейнах топил своих жен, которых обвинял в бесплодии. Часто видели, как он в озлоблении рвал свою бороду, как в отчаянии молился аллаху. Придворные были в ужасе от жестокости своего господина, привозили к нему с разных концов света прославленных мудрецов, но ни один из них не мог излечить его.

Однажды хан, по обыкновению сумрачный, выходил из мечети. Его остановил старец, похожий на дервиша, и сказал:

– Государь! Я хочу помочь тебе избавиться от горя, и, кажется, сумею это сделать.

Гирей грозно посмотрел на ничтожного смертного, осмелившегося остановить хана, но старик не смутился.

Гирей приказал ему явиться вечером во дворец. В условленное время старик был введен в покои хана. Никто не знал, о чем они говорили наедине. Слугам было велено к полуночи приготовить двух оседланных коней, и ровно в двенадцать часов дервиш и хан выехали за город и поскакали к глухому ущелью, известному под именем Темного. Въехав в ущелье и сойдя с лошади, дервиш сказал:

– Хан, ты имеешь еще время раздумать и возвратиться домой. Решай!

– Делай со мной все, что надо, – ответил хан. Дервиш предложил идти за ним в темную расщелину. Некоторое время спустя хан выскочил оттуда бледный, трясущийся. Вслед за ним из пещеры вырвались смрадный дым и багровое пламя. Не переводя духа, хан вскочил на коня и что было силы рванул повод…

Девять месяцев спустя одна из жен хана родила сына; на лице ребенка лежал красный отсвет, словно оно было опалено огнем. С детских лет в мальчике открылся ужасный характер. Его могли упросить не капризничать, только пообещав показать казнь человека. На охоте он развлекался тем, что добивал раненых зверей. Старый хан все это видел и радовался: сын рос таким, каким он хотел видеть его, – человеком без сердца.

Наступило время умирать хану. Он позвал к себе юношу и рассказал ему историю его рождения. Закончил старый хан так:

– Я добыл тебе и жизнь, и исполнение самого сокровенного твоего желания. Своей кровью я скрепил договор с могучими духами. Когда ты после моей смерти вступишь на престол, то в полночь должен обязательно отправиться в Темное ущелье, чтобы поблагодарить дервиша за все, что он для нас сделал. И скажешь ему, что ты хочешь иметь, но только одно что-то, самое-самое главное для себя. Обдумай хорошенько, что ты намерен попросить, чтобы быть довольным всю свою жизнь.

Умер хан. В тот же день по решению Верховного дивана юноша вступил в управление ханством. В полночь молодой хан вскочил на коня и помчался к пещере.

У въезда в лес, за последней деревней, путь ему пересек старик-крестьянин, несший вязанку хвороста.

– Прочь с дороги! – крикнул хан и с такой силой хлестнул старика плетью, что тот упал, обливаясь кровью.

У входа в пещеру молодого хана встретил дервиш. Он взглянул на плеть, покрытую запекшейся кровью, и довольно усмехнулся.

– Ты приехал благодарить меня и просить исполнения желания? – спросил дервиш.

– Да.

– Я знаю твое желание. Ты хочешь, чтобы весь свет трепетал перед тобой, чтобы имя твое пугало людей. Ты хочешь сеять повсюду смерть и разрушения.

– Ты угадал, – ответил хан, боясь взглянуть в глаза старика, горевшие каким-то зловещим огнем.

– Я дам тебе столько золота, что ты сможешь вооружить огромную армию, какой нет ни у одного царя на свете. Взгляни вон туда, к Чатыр-дагу. Видишь трещину у подножия? Доберись до нее, отбрось несколько лопат земли, и под ней найдешь неистощимую россыпь золота. Она – твоя. Золото это будет служить тебе, помогать тебе сеять злые дела. С его помощью ты будешь целые страны превращать в бесплодные пустыни…

Сказав это, колдун исчез. Молодой хан нашел трещину у подножия Чатыр-дага, разгреб землю возле нее и действительно открыл там золотую россыпь. Набив золотом переметные сумки, он возвратился к себе во дворец.

И с той поры забыл о покое молодой хан. Он проводил годы в кровавых походах, как отец его, не оставляя ни на один день седла. Как смерч налетал он на мирные города и села, сеял пожары, убивал тысячи людей, и это было для него истинным наслаждением. Ему удалось вооружить армию, равной которой не было ни у одного царя на свете. Но хану и этого показалось мало. Часто он, никем не сопровождаемый, скакал глухой ночью в горы и возвращался оттуда к утру на взмыленном коне с переполненными сумками.

Задумал хан устроить набег на страны, лежащие к северу от Крыма. Его несметная конница двинулась в поход. Задрожала земля под десятками тысяч копыт. Запылали селения, полилась кровь, от стонов и криков людей содрогнулось небо. Бесконечные колонны пленных, обреченных на рабство, потянулись по пыльным дорогам.

Когда мимо пленных проезжал хан, все еще не насытившийся картинами смерти и разрушения, в одежде, обрызганной кровью невинных жертв, воины принуждали пленных падать ниц в дорожную пыль, а тех, кто ослушивался, убивали.

Но нашелся один смелый человек, который не пал ниц и, прежде чем был зарублен воинами хана, успел крикнуть:

– Погоди, злодей! Придет время – последняя капля крови твоих жертв переполнит чашу. И тогда жди возмездия!

Рассмеялся хан. Мало ли что вздумает сказать перед смертью обезумевший невольник?

В числе пленниц, угнанных в рабство ханскими войсками, была не старая еще женщина, имевшая двенадцатилетнюю дочь. Когда воины хана нагрянули в деревню, где жила эта женщина, ее дочь спряталась. Теперь несчастная мать мучилась мыслью о том, что дочь умрет от голода на пепелище деревни или будет растерзана зверями.

Но девочка не погибла. Она пошла по следам разбойничьей орды, питалась мясом павших лошадей, выпрашивала подаяние.

В Крыму девочка узнала, что многих пленников угнали в горные селения у Чатыр-дага. Девочка направилась туда, надеясь разыскать мать.

Несколько дней спустя во время сильной грозы хан, по своему обыкновению один, возвращался от золотой россыпи с сумками, полными золота. Он проезжал мимо девочки, укрывшейся под деревом у края дороги, и в этот момент из сумки выпал кусок драгоценного металла.

Девочка окликнула хана и подняла золото, чтобы отдать владельцу. И в этот миг она подумала: «Это может спасти мать».

– Господин! – сказала девочка. – У тебя много золота. Дай мне хоть маленький кусочек. Я выкуплю из неволи свою мать…

– Как ты осмелилась сказать мне это, дерзкая девчонка? – с яростью воскликнул хан, и его плеть со свистом, словно сабля, упала на девочку.

Страшно вскрикнула девочка, падая на землю, так вскрикнула, что небо откликнулось ей раскатами грома. Еще грознее засверкали молнии.

Но хан не обратил ни на что внимания. Он спрыгнул с коня, оттолкнул носком сапога лежавшую без чувств девочку и жадно схватил потерянный кусок золота. Капли крови ребенка, брызнувшие на это золото, обагрили пальцы хана.

И кто знает, которая из этих капель оказалась той последней, что переполнила чашу…

Положил хан окровавленное золото в сумку, и показалось ему, что мало он взял на этот раз из россыпи. Повернул коня и под завывание ветра, грохот грома и сверканье молний поскакал обратно к Чатыр-дагу.

Только разгреб хан землю и протянул руки к открывшимся его взору золотым слиткам, как раздался удар грома неимоверной силы. Задрожала земля. Из черных туч ударила молния и испепелила злодея. Еще раз ударила молния – и обрушился склон горы, погребая под собой дьяволово золотое гнездо.

И с той поры не стало в Крыму золота, с той поры кончился ханский род.

Тело последнего хана долго искали, но не нашли. И искали напрасно…

Так кончился ханский род (Хан Гирей)

Всю жизнь проводил в седле могущественный хан Гирей, неутомим и ненасытен был он в кровавых набегах.

Все имел хан, чего только может пожелать человек. Не имел только наследника. Кто завершит кровавые дела хана? Кто продолжит ханский род?

Часто видели, как хан Гирей в озлоблении рвал свою бороду, как в отчаянии молился аллаху. В иные минуты он приходил в такую ярость, что приказывал рубить головы беям, которым судьба даровала сыновей, в дворцовых бассейнах топил своих жен, которых обвинял в бесплодии.

Придворные были в ужасе от жестокости своего господина, призывали к нему отовсюду прославленных мудрецов, но никто не помог хану Гирею, не смог излечить его.

Однажды хан, по обыкновению мрачный выходил из мечети. Его остановил старец, похожий на дервиша, и сказал:

– Государь! Я хочу помочь тебе избавиться от горя и, кажется, сумею это сделать.

Гирей грозно посмотрел на ничтожного смертного, осмелившегося остановить хана. Но старик не смутился.

– Хорошо, – сказал хан, – вечером приходи во дворец.

В условленное время старик был введен в покои хана Гирея. Никто не знал, о чем говорили они наедине. Только слугам было велено к полуночи подготовить двух оседланных коней.

Ровно в двенадцать часов дервиш и хан выехали за город и поскакали. Въехав в ущелье, известное под названием Темного, они сошли с лошадей, и дервиш сказал:

– Хан, ты имеешь еще время раздумать и возвратиться домой. Решай!

– Делай со мной все, что надо, – приказал хан.

И они пошли в темную расщелину.

Через некоторое время хан выскочил оттуда бледный, трясущийся. Вслед за ним из пещеры вырвался смрадный дым и багровое пламя. Не переводя духа, хан вскочил на коня и что было силы рванул поводья…

Девять месяцев спустя одна из жен хана родила сына. На лице ребенка лежал красный отсвет, словно оно было опалено огнем. С детских лет в мальчике открылся ужасный характер. Его можно было упросить не капризничать, только пообещав показать казнь человека. На охоте он развлекался тем, что добивал раненых зверей.

Старый хан все это видел и радовался: сын рос таким, каким он хотел видеть его, – человеком без сердца.

Наступило время умирать хану. Он призвал к себе юношу и рассказал ему тайну его рождения. Закончил старый хан так:

– Я добыл тебе жизнь и исполнение самого сокровенного твоего желания. Своей кровью я скрепил договор с могучими духами. Когда ты после моей смерти вступишь на престол, то в полночь должен обязательно отправиться в Темное ущелье, чтобы поблагодарить дервиша за все, что он для нас сделал. И скажешь ему, что ты хочешь иметь, но только одно что-то, самое-самое главное для себя. Обдумай хорошенько, что ты намерен попросить, чтобы быть довольным всю свою жизнь.

Умер хан. В тот же день по решению верховного дивана юноша вступил в управление ханством. В полночь молодой хан вскочил на коня и помчался к Чатыр-Дагу.

У въезда в лес, за последней деревней, путь ему пересек старик-крестьянин, несший вязанку хвороста.

– Прочь с дороги! – крикнул хан и с такой силой хлестнул старика плетью, что тот упал, обливаясь кровью.

У входа в пещеру молодого хана встретил дервиш. Он взглянул на плеть, покрытую запекшейся кровью, и довольно усмехнулся.

– Ты приехал благодарить меня и просить исполнения желания? – спросил дервиш.

– Да.

– Я знаю твое желание. Ты хочешь, чтобы весь свет трепетал перед тобой, чтобы имя твое пугало людей. Ты хочешь сеять повсюду смерть и разрушения.

– Ты угадал, – ответил хан, боясь взглянуть в глаза старика, горевшие каким-то зловещим огнем.

– Я дам тебе столько золота, что ты можешь вооружить огромную армию, какой нет ни у одного царя на свете. Взгляни вон туда, к Чатыр-Дагу. Видишь трещину у подножия? Там ты найдешь неистощимую россыпь золота. Это золото – твое. Оно будет служить только тебе, помогать тебе сеять злые дела. С его помощью ты будешь целые страны превращать в бесплодные пустыни.

Сказав это, колдун исчез. Молодой хан нашел трещину у подножия Чатыр-Дага, разгреб землю возле нее и действительно открыл там золотую россыпь. Набив золотом переметные сумки, он возвратился к себе во дворец.

И с той поры не знал покоя молодой хан, Он проводил годы в кровавых походах, как отец его, не оставляя ни на один день седла. Как смерч, налетал он на мирные города и села, сеял пожары, убивал тысячи людей, и это было для него истинным наслаждением. Ему удалось вооружить армию, равной которой не было ни у одного царя на свете. Но хану и этого показалось мало. Часто он, никем не сопровождаемый, скакал глухой ночью в горы и возвращался оттуда к утру на взмыленном коне с переполненными сумками.

Задумал хан предпринять набег на страны, лежащие к северу от Крыма. Его несметная конница двинулась в поход. Задрожала земля под десятками тысяч копыт. Запылали селения, полилась реками кровь, от стонов и криков людей содрогнулось небо.

Бесконечные колонны пленных, обреченных на рабство, потянулись по пыльным дорогам.

Когда мимо пленных проезжал хан, воины принуждали пленных падать ниц в дорожную пыль, а тех, кто ослушивался, убивали.

Но нашелся один смелый человек, который не пал ниц и, прежде чем был зарублен воинами хана, успел крикнуть:

– Погоди, злодей! Придет время – последняя капля крови твоих жертв переполнит чашу. И тогда жди возмездия!..

Рассмеялся хан. Мало ли что вздумает сказать перед смертью обезумевший невольник?

В числе пленниц, угнанных в рабство, была одна женщина. Когда воины хана нагрянули в деревню, двенадцатилетняя ее дочь спряталась. Теперь несчастная мать мучилась мыслью о том, что дочь умрет от голода на пепелище или будет растерзана зверями. Но девочка не погибла. Она пошла по следам разбойничьей орды, питалась мясом павших лошадей, выпрашивала подаяние.

В Крыму девочка узнала, что многих пленников угнали в горные селения у Чатыр-Дага. Девочка направилась туда, надеясь разыскать свою мать.

Однажды во время сильной грозы хан, по своему обыкновению один, возвращался от золотой россыпи с сумками, полными золота. Он проезжал мимо девочки, укрывшейся под деревом у края дороги. В этот момент из сумки выпал кусок драгоценного металла. Девочка, подняв золото, чтобы отдать владельцу, подумала: «Вот кто может спасти мою мать».

– Господин! – окликнула хана девочка. – У тебя много золота. Дай мне хоть маленький кусочек. Я выкуплю из неволи свою мать…

– Как ты осмелилась сказать мне это, дерзкая девчонка? – с яростью воскликнул хан, и его плеть со свистом, словно сабля, упала на несчастную.

Страшно вскрикнула девочка, падая на землю. Так вскрикнула, что небо ответило ей раскатами грома. Еще грознее засверкали молнии.

Но хан не обратил на это внимания. Он спрыгнул с коня, оттолкнул носком сапога лежавшую без чувств девочку и жадно схватил кусок золота. Капли крови ребенка, брызнувшие на золото, обагрили пальцы хана.

И кто знает, которая из этих капель оказалась той последней, что переполнила чашу.

Положил хан окровавленное золото в сумку, и вдруг ему показалось, что на этот раз мало он набрал из россыпи. Повернул он коня и под завывание ветра, грохот грома и сверкание молнии поскакал обратно к Чатыр-Дагу.

Только разгреб хан землю и протянул руки к золотым слиткам, как раздался удар грома неимоверной силы. Задрожала земля. Из черных туч сверкнула молния и испепелила злодея. Еще раз сверкнула молния – и обрушился склон горы, погребая под собой дьяволово золотое гнездо.

И с той поры не стало в Крыму золота, с той поры кончился ханский род.

Легенда записана В. X. Кондораки («Легенды Крыма», М., 1883). Печатается в новой редакции по изданию: «Легенды Крыма», Крымиздат, Симферополь, 1959.

Пещера тысячеголовая на Чатыр-даге (Бинбаш-Коба)

Пещера Тысячеголовая (Бинбаш-Коба) – это карстовая пещера, расположенная на нижнем плато Чатыр-дага. Когда-то пещера была украшена сталактитами и сталагмитами. Сегодня о былом величии пещеры Тысячеголовой свидетельствуют «пеньки» и обломки сталактитов, покрывающих пол. Полукруглый зал пещеры украшен каскадными натеками, напоминающими водопады, и массивными колоннами, подпирающими свод. Свое название пещера получила потому, что в ней было найдено множество человеческих костей. Археологические исследования позволяют предположить, что в пещере находился средневековый могильник или святилище культа, связанного с человеческими жертвоприношениями.

Из всех горных великанов Крыма самый величественный – Чатыр-даг. Гордо вознес он свою вершину над степью, долинами, горными хребтами, берегом моря. Откуда ни посмотришь, кажется, будто гигантский шатер поставлен на поверхность полуострова.

В недрах горы скрыты подземные дворцы. Тому, кто проникает сюда по извилистым ходам, кажется при неверном свете фонарей и свечей, что каменные стены и потолки чудесно убраны лепными украшениями и хрусталем. Словно чей-то волшебный резец потрудился тут.

Местами сталактитовые украшения стен напоминают изящнейшее кружево самого причудливого рисунка. Кое-где с арок, разделяющих залы, свешиваются драпировки с густой бахромой из длинных и тонких сосулек сталактитов. На них дрожат и серебрятся прозрачные капли воды, просачивающиеся сквозь толщу горы и звонко падающие с высоты на сырой пол подземелья. Пламя свечей переливается миллионами блесток в этих трепещущих каплях, и кажется, будто бахрома состоит из алмазных нитей. В неровно колеблющемся свете по стенам ползут причудливые тени.

Много тайн хранят эти глубокие пещеры, много преданий связано с ними. Вот одно такое предание.

Было страшное время, когда на полуостров грянули дикие кочевники-завоеватели. Они разоряли города и селения, убивали жителей, порабощали их.

Спасая свою жизнь, жители уходили в леса и горы и скрывались там, в укромных местах.

Нападению кочевников подверглось и население цветущей Алуштинской долины. Большая группа поселян поднялась на Чатыр-даг и поспешила спрятаться в одной из пещер. Она была очень удобна. Утесы и каменные глыбы, густой кустарник и деревья прикрывали вход – незаметную узкую щель. Дальше шла длинная, извилистая нора, по ней человек мог проникнуть в пещеру только ползком. Затем ход расширялся и приводил в обширное помещение, способное вместить множество людей. В этом убежище можно было считать себя в безопасности.

В кустах у входа беглецы выставили стражу, чтобы враг не мог подойти незамеченным к пещере.

Боясь попасть в руки кочевников, люди редко выходили из пещеры. Вскоре они стали терпеть мучения от голода и особенно от жажды. Вода, которую по каплям собирали со стен, не могла напоить массу людей.

Тогда одна смелая девушка решила найти источник где-либо вне пещеры. Однажды лунной ночью она вышла наружу и неподалеку от убежища нашла меж бесплодных скал небольшую полянку, заросшую чудесными цветами. Среди цветов скрывался родник с кристально чистой водой.

За водой к роднику нельзя было послать много людей: может быть, поблизости притаились вражеские лазутчики, К источнику по ночам ходила только девушка, набирала полные сосуды воды и относила их в пещеру.

– Если я попаду в руки врагов, – говорила девушка, – я буду молчать, как эти скалы, пусть даже меня разорвут на куски…

Любовались смелой самоотверженной девушкой седые утесы, зеленые деревья, шелковистая травка просилась ей под ноги, чудесные цветы шептали: «Мы украсим твой путь, храбрая девушка».

И там, где ступали ее ноги, где падали на землю из сосудов капли воды, – вырастали цветы дивной красоты…

Между тем отряд кочевников пришел на нижнее плато Чатыр-дага. Стали вести поиски беглецов, однако убежища их не находили.

Но вот кто-то из воинов увидел цепочку ярких цветов, пролегшую от родника куда-то в заросли, к нагромождению каменных глыб. Пошли вражеские воины по этой цепочке и заметили вход в пещеру, увидели следы многих людей на влажной земле у входа. Догадался предводитель отряда, где скрываются беглецы.

Жестоки были завоеватели, никого не привыкли они щадить, Велел предводитель отряда набрать побольше хвороста и сухой травы. Завалили воины выход из пещеры, развели огонь. А второго выхода не было. Потек внутрь густой удушливый дым, и погибли от него в страшных мучениях все беглецы – мужчины, женщины и дети…

Многими десятилетиями позже зашли какие-то смельчаки в эту пещеру-могилу и увидели, что весь ее пол покрыт людскими костями, черепа погибших смотрели на смельчаков темными пустыми глазницами.

Не было уже в те дни и чудесных цветов: их вытоптали кони кочевников. Иссяк родник: даже вода ушла в глубь земли от жестоких завоевателей.

Люди, побывавшие в пещере-могиле, потрясенные, спустились в долину и поведали всем об увиденном.

Народная молва исчисляет погибших в тысячу человек, отчего и названа пещера Тысячеголовой.

Кара-Даг – Чёрная гора

Кара-Даг (Черная гора) – горный массив вулканического происхождения, расположен на выступе береговой линии между Отузской и Коктебельской долинами. Его общая площадь 2,8 тыс. га. Это лишь небольшой обломок гигантского вулкана, основная часть которого вместе с жерлом миллионы лет назад скрылась в глубине моря. Ветер и солнце довершили облик Кара-Дага, который издали, напоминает огромный сказочный замок, да и вблизи чарует своей величественной красотой и оригинальностью форм.

Донеслась из ущелья девичья песня, высокой нотой прорезала воздух, на мгновение оборвалась и тут же, подхваченная многими голосами, разлилась по прекрасной Отузской долине.

Это девушки идут домой с виноградников. Спешат, словно быстрые сумерки подгоняют их, с опаской поглядывают на Кара-Даг – Черную гору, которая зловеще нависла над долиной, закрыв собой небо. Там, в недрах горы, обитает страшное чудовище – одноглазый великан-людоед.

Днем великан спит, но даже его мирный храп, похожий на отдаленные раскаты грома, пугает жителей окрестных селений. Повернется великан во сне – вся гора дрожит до основания, а вздохнет – из отверстия на ее вершине пар клубами валит.

Поздним вечером, когда стемнеет, великан просыпается и вылезает из своего логова. Угрожающе сверкая своим единственным глазом, он начинает оглушительно реветь, так что громовое эхо далеко перекатывается по Крымским горам и замирает где-то на Аи-Петри.

Тогда в страхе прятались все – дети, старики, женщины, прятались, где только кто мог, а мужчины, чтобы задобрить чудовище, отводили к подножию Черной горы быка или пару овец. Великан мгновенно замолкал и успокаивался до следующего вечера.

Но осенью, когда вслед за листопадом наступал месяц свадеб, великан требовал большой жертвы. Он ревел и ревел, не переставая, целую ночь. От рева его дрожали окна в селении и потухал огонь в очагах. Он хватал огромные камни и сбрасывал их в долину. Камни, скатываясь по склону горы, сметали все на своем пути, засыпали виноградники, разрушали дома.

Напуганные до смерти люди выбирали тогда одну из невест, приводили ее на Кара-Даг и связанную оставляли на высокой скале…

Много лет властвовал великан над Отузской долиной, много жертв погубил, много горя людям принес. И люди, проклиная свою тяжелую судьбу, терпели великана, и никто не знал, как избавиться от него.

Но вот нашелся один юноша, сильный и смелый, словно горный орел.

– Надо убить великана, – сказал юноша.

– Сами знаем, что надо убить, – ответили ему мужчины-односельчане. – Но как это сделать?

– Надо всем нам вооружиться, взобраться на Черную гору, спрятаться недалеко от выхода и ждать, когда проснется великан. А как только высунет он свою голову, тут и забросать его стрелами.

Посмеялись мужчины над юношей:

– Что значит молодо-зелено! Да ведь великан, как гора, а мы, как мыши перед ним. Что ему наши стрелы сделают? Нос поцарапают и только. Он нас одним взмахом сметет с вершины. Мы погибнем, и семьи наши погибнут.

– Что ж, если вы боитесь, тогда я сам влезу на Черную гору и убью великана, – сказал юноша.

– Зря бахвалишься, только народ смешишь.

– Клянусь, что убью великана, – упрямо повторил юноша и стал дожидаться месяца свадеб.

Дождавшись, он отправился на Кара-Даг к великану.

Солнце зашло, с гор в долину спустились сумерки. На темно-синем небе появилась луна. В селении постепенно затихли людские голоса, там и сям вспыхивали вечерние огоньки.

«Красиво как у нас здесь, – думал юноша, оглядываясь вокруг. – И жить очень хочется! Но лучше погибнуть, чем терпеть ненасытное чудовище. Завтра потребует оно очередную жертву, и, может быть, жребий выпадет на мою дорогую Эльбис».

Вспомнил юноша свою возлюбленную, присел на камень и, мечтательно глядя на море, запел старинную песенку:

Любовь – это птичка весны,
Пришла ей пора прилететь,
Спросил я старуху-гречанку,
Как птичку любви мне поймать?
Гречанка ответила так:
«Глазами ты птичку лови.
Она на уста упадет
И в сердце проникнет твое…»

– Ха-ха-ха! – раздался над головой юноши такой громкий смех, что его услышали, наверное, чабаны на Перекопе. – Однако ты неплохо поешь. Мне нравится.

Юноша задрал вверх голову и увидел на вершине Кара-Дага горящий, как яркая звезда, глаз великана.

– А, это ты, сосед, – не испугался юноша, – рад тебя видеть.

– Спой мне еще свою песенку, – пророкотал великан. – У меня весеннее настроение. Я тоже хочу, чтобы ко мне птичка любви прилетела…

– Значит, ты хочешь увидеть птичку любви?! – обрадовался юноша. – Ты ее увидишь, даю тебе слово, только тебе придется потерпеть до завтра. А завтра я приведу ту, которая посылает любовь.

Следующим вечером в то же время юноша снова отправился на Кара-Даг, но уже не один, а вместе со своей суженой, красавицей Эльбис.

Увидев на вершине Черной горы огромного великана, силуэт которого четко вырисовывался на звездном небе, Эльбис в ужасе остановилась. Но, взглянув на своего любимого, поборола страх и отважно шагнула навстречу опасности. Она взошла на высокую скалу, ту самую, на которой великану приносили в жертву девушек, и громко произнесла;

– Эй, великан, я пришла! Я принесла птичку любви! Посмотри на меня: нравлюсь ли я тебе? Если нравлюсь, то открой пошире глаза и гляди внимательно сюда. Я выпущу птичку любви.

Красота Эльбис была настолько ослепительна, что великан от изумления широко раскрыл свой единственный глаз. А девушка – она была достойной парой своему возлюбленному – взяла лук, натянула тугую тетиву и пустила в светящийся глаз великана ядовитую стрелу.

Взвыл от невыносимой боли великан и рванулся было к смельчакам, чтобы раздавить их, но, ничего не видя, споткнулся о камень и сорвался в свою глубокую нору.

То ли великан при падении поломал себе руки и ноги, то ли отверстие завалилось, только остался он в горе и не мог уже выбраться наружу, чтобы отомстить людям. В каменной ловушке он корчился от боли и ревел от бешенства. Он напрягал все свои силы, пытаясь развалить Черную гору, отчего гора шевелилась, как живая. Громадные камни, а то и целые утесы откалывались от нее и с шумом падали в море. От гневного дыхания великана плавилась земля и сквозь образовавшиеся трещины стекала со склонов огненными потоками.

Целую ночь над Кара-Дагом стоял беспрерывный гул, целую ночь вершина его извергала огонь, дым и пепел. Черная зловещая туча заволокла все небо, сверкали молнии, беспрерывно гремел гром. Весь Крымский полуостров трясся, как в лихорадке, а море, вздымая свои волны-горы, с яростью наскакивало на берег, словно хотело поглотить сушу.

На рассвете над Отузской долиной выпал дождь и все утихло. Вышли люди из своих убежищ, посмотрели в ту сторону, где вчера еще было логово великана, и в удивлении замерли. Черной горы больше не существовало. Она раз валилась до основания, похоронив под собой великана. А на том месте поднялись высоко к небу новые утесы, зубчатые хребты, причудливой формы скалы, напоминающие диких зверей. Море уже больше не сердилось, а ласково обмывало отвесные стены торчащих из воды скал, заливало многочисленные бухточки и пещеры и что-то радостно бормотало.

Люди ходили по берегу, собирали разноцветные камешки и любовались дикой красотой мертвого царства великана.

Эчки-даг – Козья гора

Эчки-даг – горный массив Главной гряды (688 м над уровнем моря), расположен между Солнечной Долиной и Щебетовкой. На нем выделяются три вершины: Куш-Кая, Эчки-даг и Чал-Кая. Скалы массива в основном сложены мощными рифовыми известняками. Пласты их в результате тектонических движений оказались изогнутыми в складку. Куш-Кая и Чал-Кая – приподнятые края, «крылья» этой складки. Сохранились сведения о бездонном провале, который называли «Ухо земли». После долгих поисков спелеологи нашли его: это вертикальный, очень узкий и извилистый ход глубиной 26 метров.

Али, красавец Али, тебя еще помнит наша деревня, и рассказ о тебе, передаваясь из уст в уста, дошел до дней, когда Яйла услышала гудок автомобиля, и выше ее гор, сильнее птицы, взвился бесстрашный человек.

Не знаю, обогнал бы ты их на своем скакуне, но ты мог скорее загнать любимого коня и погубить себя, чем поступиться славой первого джигита.

Быстрее ветра носил горный конь своего хозяина, и завидовала отузская молодежь, глядя, как гарцевал Али, сверкая блестящим набором, и как без промаха бил он любую птицу на лету.

Недаром считался Али первым стрелком на всю долину и никогда не возвращался домой с пустой сумкой.

Трепетали дикие козы, когда на вершинах Эчкидага, из-за неприступных скал, появлялся Али с карабином на плече.

Только ни разу не тронула рука благородного охотника газели, которая кормила дитя. Ибо благородство Али касалось не только человека.

И вот как-то, когда в горах заблеяли молодые козочки, зашел Али в саклю Урмие.

Урмие, молодая вдова, уснащавшая себя пряным ткна лишь для него одного, требовала за это, чтобы он беспрекословно исполнял все ее причуды. Она лукаво посмотрела на Али, как делала всегда, когда хотела попросить что-нибудь исключительное.

– Принеси мне завтра караджа.

– Нельзя. Не время бить коз. Только начали кормить, ведь знаешь, – заметил Али, удивившись странной просьбе.

– А я хочу. Для меня мог бы сделать.

– Не могу.

– Ну так уходи. О чем нам разговаривать?

Пожал плечами Али, не ожидал этого, повернулся к двери.

– Глупая баба.

– К глупой зачем ходишь. Сеит-Мемет не говорит так. Не принесешь ты, принесет другой, а караджа будет. Как знаешь!

Вернулся Али домой, прилег и задумался. В лесу рокотал соловей, в виноградниках звенели цикады, по небу бегали одна к другой в гости яркие звезды. Никто не спал, не мог заснуть и Али. Клял Урмие, знал, что дурной, неладный она человек, а тянуло к ней, тянуло, как пчелу на сладкий цветок.

– Не ты, принесет другой.

Неправда, никто не принесет раньше. Али поднялся. Начинало светать. Розовая заря ласкала землю первым поцелуем.

Али ушел в горы по знакомой ему прямой тропе. Близко Эчкидаг. Уже поднялся ловкий охотник на одну из его вершин, у другой теперь много диких коз, караджа. Нужно пройти Хулах-Иернын – Ухо земли. Так наши татары называют провал между двумя вершинами Эчкидага. Глубокий провал с откосной подземной пещерой, конца которой никто не знает. Говорят, доходит пещерная щель до самого сердца земли; будто хочет земля знать, что на ней делается: лучше ли живут люди, чем прежде, или по-прежнему вздорят, жадничают, убивают и себя и других.

Подошел Али к провалу и увидел старого, старого старика с длинной белой бородой, такой длинной, что конец уходил в провал.

– Здравствуй, Али, – окликнул его старик. – Что так рано коз стрелять пришел?

– Так, нужно.

– Все равно не убьешь ни одной.

Подошел ближе Али, исчез в провале старик.

– Ты кто будешь?

Не ответил старик, только сорвавшиеся камни полетели в провал; слушал, слушал Али и не мог услышать, где они остановились. Оглянулся на гору. Стоит стройная коза, на него смотрит, уши наставила.

Прицелился Али и вдруг видит, что у козы кто-то сидит и доит ее; какая-то женщина, будто знакомая. Точно покойная его сестра.

Опустил он быстро карабин, протер глаза. Коза стоит на месте, никого подле нее нет.

Прицелился вновь, и опять у козы женщина. Оглянулась даже на Али. Побледнел Али. Узнал мать такой, какой помнил ее в детстве.

Покачала головой мать. Опустил Али карабин.

– Аналэ, матушка родная!

Пронеслась по тропинке под скалой пыль. Стоит опять коза одна, не шевелится.

– Сплю я, что ли, – подумал Али, и прицелился в третий раз.

Коза одна, только в двух шагах от нее ягненок. Причудилось, значит, все, и навел Али карабин, чтобы вернее, без промаха, убить животное прямо в сердце.

Хотел нажать на курок, как увидел, что коза кормит ребенка, дочку Урмие, которую любил и баловал Али как свою дочь.

Задрожал Али, похолодел весь. Чуть не убил маленькую Урмие.

Обезумев от ужаса, упал на землю и долго ли лежал не помнил потом.

С тех пор исчез из деревни Али. Подумали, что упал со скалы и убился. Долго искали – не нашли. Тогда решили, что попал он в Хулах-Иернын, и нечего искать больше. Так прошло много лет.

Алиева Урмие стала дряхлой старухой, у маленькой Урмие родились дети и внуки; сошли в могилу сверстники джигита, и народившиеся поколения знали о нем только то, что дошло до них из уст отцов и где было столько же правды, сколько и народного вымысла.

И вот раз вернулся в деревню хаджи Асан, столетний старик, долгое время остававшийся в священной Мекке. Много рассказал своим Асан, много чудесного, но чудеснее всего было, что Асан сам, своими глазами видел и узнал Али.

В Стамбуле, в монастыре дервишей происходило торжественное служение. Были принцы, много франков и весь пашалык. Забило думбало, заиграли флейты и закружились в экстазе священной пляски-молитвы святые монахи. Но бешенее всех кружился один старик. Как горный вихрь, мелькал он в глазах восторженных зрителей, унося мысль их от земных помыслов, но силой всего своего существа отдававшийся страсти своего духа.

– Али, – воскликнул Асан, и, оглянувшись на него, остановившись на мгновение, дервиш снова бешеным порывом ушел в экстаз молитвы.

Курбан-кая – жертвенная скала

Курбан-кая, напоминающая издали сахарную голову, замыкает один из гребней в верхней части Отузской долины. Если подойти к скале по дороге, идущей через лес, то можно различить теневые очертания человеческой фигуры. Курбан-байрам – татарский праздник жертв, празднуется на 62-й день после рамазана. Праздник установлен в память жертвоприношения Авраама, он продолжается четыре дня. В первый день каждый зажиточный татарин должен заколоть курбанного барашка, принося таким образом жертву.

По долине отовсюду видна эта скала. Она отвернулась от деревни и склонилась к старокрымскому лесу. Точно задумалась.

А если подойти к ней на восходе солнца с той стороны, станет видно, как на скалу взбирается огромный человек, одной рукой ухватился за ее вершину, а другой упирается в расщелину, и весь прижался к серому камню, чтобы не свалиться в пропасть.

Говорят, то окаменелый пастух, чабан.

Так говорят, а правда ли, нет, кто знает.

Когда наступает праздник жертв, Курбан-байрам, наши старики смотрят на Курбан-кая и вспоминают о чабане.

Чабанов прежде много было; каждый зажиточный татарин имел свою отару. Только лучше Муслядиновой не было в долине, потому что чабаном у Муслядина был Усеин, а такого чабана не знали другого. Знал чабан Усеин каждую тропинку в горах, каждую прогалину в лесу, каждый ключ в лощине.

И Муслядин был так доволен им, что обещал ему свою дочь.

Но Эмнэ была одна у Муслядина, а, когда имеешь одну дочь, чего не сделаешь ради нее.

В сердце же Эмнэ жил давно другой, молодой Рефеджан, Арык-Рефеджан, как звали его в деревне за тонкий стан.

Узнал об этом чабан Усеин, разозлился на Рефеджана, а через неделю так случилось, что упал Рефеджан со скалы и разбился на месте.

Настал Курбан-байрам, принес чабан Усеин хозяину жертвенного барана и, когда рассказали ему, что убился Рефеджан, только усмехнулся.

– Каждому своя судьба.

И когда зарезал курбана, омыл в его крови руки, усмехнулся еще раз.

– От отцов дошло: кто сам упадет, тот не плачет.

Понравилось мудрое слово Муслядину, и подмигнул он чабану, когда проходила по двору Эмнэ.

Тогда послал чабан старуху, которая жила в доме, поговорить с Эмнэ.

– Хочет, чтобы ты полез на ту скалу, где убился Рефеджан. Влезешь, – пойдет за тебя, – сказала старуха.

Почесал голову Муслядин.

– Никто туда не мог влезть.

– А я влезу.

– Хвастаешь.

Обиделся чабан Усеин и поклялся:

– Если не влезу, пусть сам стану скалой.

И видела Эмнэ, как на закате солнца стал взбираться чабан по скале, как долез почти до самой вершины и как вдруг оторвался от нее огромный камень и в пыльной туче покатился вниз.

Пошли люди туда, думали, разбился чабан, но не нашли его, а когда на восходе солнца пришли снова, то увидели чабана, превратившегося в огромный камень.

Говорят, когда долез чабан до вершины скалы, то увидел тень Рефеджана и окаменел от страха.

И сказали наши татары, что на Курбан-байрам принес чабан сам себя в жертву Аллаху, и назвали скалу – Жертвенной скалой, Курбан-кая.

Так говорят, а правда ли, нет, – кто знает!

Скала «Деликли-Кая»

Деликли-Кая – щелистая скала, средняя из трех скал, составляющих группу Эльтигена (татар. «стекающиеся»). Находится в верхней части Козской долины, на пути из Отуз в Судак. Предполагают, что в древности долина была заселена греками, здесь были найдены остатки греческих церквей.

Разве есть на свете черешня вкуснее козской и где, найдется сари-армут более нежный и сочный!

Крыму не встретишь тоньше стана у юноши, и не знают другие земли девушек, которые умеют ходить так легко, как козские, по скалам и обрывам.

Смотрит поседевший Эльтиген на детей долины, на солнечном луче любуется ими, а когда к вечеру побежит от гор в деревне синяя тень, прислушивается к голосу стариков, которые собираются посидеть у кофейни.

– Лучше прежде было.

– Лучше было, – твердит девяностолетний Муслядин, сидя на корточках рядом с имамом.

– Когда нужно – дождь был; когда не нужно – не был; червяк лист не ел; пчелы – да, были; козы – да, были; по две пары буйволов у каждого было. Хорошо было.

Слушают Муслядина козские татары и вздыхают.

– Прежде лучше было.

В наступивших сумерках вспыхивают там и сям огоньки у курящих, и белесоватые клубы табачного дыма застилают по временам сосредоточенные, серьезные лица.

– Воды много было, – замечает кто-то.

– А? – не слышит его Муслядин.

– Дыры в Деликли-кая, говоришь, не было. Не было, не было, Потом сделалась, когда Кыз-буллаги открылся.

– Говори, – просит кефеджи, наклоняясь к самому уху старика. – Люди послушать хотят.

Сдвигает Муслядин на затылок тяжелую барашковую шапку, чтобы облегчить шишку, которая выросла над ухом, как арбуз на баштане.

Сверху, по шоссе над деревней, у Деликли-кая, звенит почтовый колокольчик.

Затих колокольчик, точно, чтобы не мешать Муслядину вести свой рассказ.

– Ну?

Слушали его не раз деревенские и все же хотят послушать. Хочется слушать о чудесном в этот тихий летний вечер, когда сошла на землю прохлада, а загоревшиеся на глубоком небе без числа звезды отвлекают мысль от забот трудового дня.

Не торопясь, с остановками, покуривая из длинной черешневой трубки, говорит Муслядин о том, что слышал от отца и деда.

Задумываются слушатели; увел их Муслядин в какой-то другой мир, и в воображении их незаметно оживают три серые скалы Эльтигена. Чудится, что в средней из них, Деликли-кая, нет больше сквозной щели, и живут в ней по-прежнему три сказочных духа. И каждый поет свою песню, а людям кажется, что шумит гора. Если гулко – ждут дождя, если стонет – бури. Предупреждают духи людей, потому что, как в давние времена, любят свою деревню.

Тогда прислушивались люди к голосу их и чтили своих покровителей.

Тогда духи приходили к людям и любили их. От любви росло блаженство духа, передавалось сердцу человека. Добрее делались люди.

Звенит снова почтовый колокольчик у Деликли-кая и, оторвав на минуту слушателей от мира грез, замирает где-то в лесной чаще.

Когда самому хорошо, хочешь, чтобы было и всем хорошо. Так устроена душа. И в былое время козские люди не пропускали нищего и странника, чтобы не приютить и не накормить его. А когда уходили вниз, в сады, на работу, оставляли кого-нибудь, чтобы было кому принять прохожего.

И вот как-то раз ушли все на работу; остались старухи и мальчуганы, да три девушки, которые спешили шить приданое, чтобы было готово к месяцу свадеб.

Было жарко, и девушки, захватив работу, ушли в лес искать прохлады. Притих Эльтиген. Покинули духи свои скалы, и, превратившись в нищих, подошли к девушкам.

Увидели девушки слепого, хромого и горбатого, поклонились им.

– Если голодны, накормим вас.

Под широким дубом, который стоит и теперь, развязали узелки с таранью, чесноком и лепешками и стали угощать бедняков.

– Кушайте.

Ели нищие, благодарили, а когда кончили, – в узелках не стало меньше.

– Кушайте хорошенько, – говорили девушки, и отдали нищим желтые сариармуты, которые оставили было для себя.

Улыбнулись странники.

– Велик Аллах в своих творениях. Да исполнит сердце вашё радостью.

И спросили странники девушек, нет ли у них каких-либо тайных желаний. Задуманное в хорошую минуту может исполниться.

– Подумайте.

Посмеялись между собою девушки, и одна сказала:

– Хотелось бы скорее дошить свое приданое.

– Вернешься домой и увидишь, что сбылось твое желание, – улыбнулся горбатый.

– А я бы, – захохотала другая, – хотела, чтобы бабушка на меня не ворчала.

– И это устроится, – кивнул головой хромой.

– Ну, а ты? – спросил слепой третью.

– Ты что бы хотела?

Задумалась третья.

– Все равно не сделаешь.

– Все-таки. Скажи.

И сказала девушка:

– Хотела бы, чтобы в горе открылся источник, чтобы бежала в деревню холодная ключевая вода; чтобы путник, испив воды, забывал усталость, а наши деревенские, когда настанет жара, освежаясь в источнике, славили милость Аллаха.

– Ну, а для себя чего хотела бы? – спросил слепой.

– А мне, мне ничего не надо. Все есть.

Открыл от удивления глаза слепой, и отразились в них глаза голубого неба.

– Скажи имя твое.

– Феррах-ханым, – отвечала девушка.

– Случится так, как пожелала, и имя твое долго будет помнить народ.

Повернулся слепой к Деликли-кая, высоко поднял свой посох и ударил им по утесу.

С громом треснула Деликли-кая, дождем посыпались каменные глыбы, темным облаком окуталась гора. А когда разошлось облако, увидели в ней сквозную щель и услышали, как вблизи зашумел падающий со скалы горный поток.

Добежали первые капли ручья до ног Феррах-ханым и омыли их.

А нищие исчезли, и поняли девушки, кто были они.

Сбылось слово нищего. Народ долго помнил Феррах-ханым, и когда она умерла, могилу ее огородили каменной стеной.

Лет шестьдесят назад Муслядин еще видел развалины этой стены и читал арабскую надпись на камне.

– Не прилепляйся к миру, он не вечен, один Аллах всегда жив и вечен.

* * *

Уже давно замолчал старый Муслядин, а никому из слушателей не хотелось уходить из мира сказки жизни. Поднялся, кряхтя, Муслядин, чтобы идти домой.

– Пора.

Поднялся и имам.

– Шумит Деликли-кая. Может быть, дождь будет.

– Нужен дождь, воды нет, – заметил кефеджи.

– Нужен, нужен, – поддержали его, поднимаясь, татары.

– Опять Феррах-ханым нужна, – улыбнулся молодой учитель.

Но на него строго посмотрели старики.

– Когда Феррах-ханым была – было много воды; теперь мало стало, хуже люди стали, хуже девушки стали.

Когда дурными станут – совсем высохнет Кызлар-хамамы.

Гора двух удодов – Опук

Гора Опук расположена на южной оконечности Керченского полуострова у самого моря. Ее Высота равна 180 м, это наивысшая точка в данной местности. Склоны горы Опук представляют сочетание ступенчатых уступов и крутых обрывов, расщелин и каменных россыпей. В V в. до н. э. у подошвы горы находилось греческое поселение – Киммерик, входившее в состав Боспорского царства. Здесь сохранились остатки строений, фундаменты домов и стены. На вершине горы также есть остатки сооружений.

В той местности, где сейчас высится гора Опук, было в древности большое богатое селение. Жили в нём кроткие, скромные и трудолюбивые люди, которые считали за тяжкое преступление угнетать кого-либо, не знали, что такое насилие.

Однажды недалеко от селения потонул во время бури какой-то корабль. Из всех находившихся на корабле спаслись только две женщины. Их подобрали добросердечные поселяне и приютили у себя.

Жители селения немедленно принялись за работу и в несколько дней выстроили женщинам дом, поставили в нём все, что полагается, подарили каждой по овце, стали заботиться о чужестранках, как о родных дочерях. Старшую звали именем, которое произносилось, как звук О, младшую – Пука. А так как они были неразлучны и всюду появлялись вместе, то их называли не иначе, как О-Пука.

Женщинам всё в селении казалось странным и удивительным. Попали они сюда из страны, где жители были жадны и завистливы, где каждый старался захватить себе побольше всяких ценностей – земли, скота, построек, где одолевали друг друга силой. Женщины знали только такую жизнь.

Прожив несколько месяцев тихо и скромно, они стали тяготиться таким необычайным для них порядком и начали мечтать о господстве над теми, кто их приютил. Это желание с каждым днём все сильнее и сильнее овладевало ими. И женщины мало-помалу начали приводить его в исполнение.

Действовали они осторожно и коварно. Они начали с того, что стали вмешиваться в семейную жизнь поселян, затем попробовали влиять на ведение общественных дел. В конце концов, они возбудили у некоторых жителей общины дотоле неведомые чувства – алчность, честолюбие. Приблизив к себе таких людей, женщины образовали из них свою свиту. Эта свита держала в страхе население. Все это напоминало чужеземным женщинам порядки их далекой страны.

Все стали замечать, как меркла, тускнела день ото дня красота чужестранок. И они заметили это. Тогда женщины принялись наряжаться в немыслимо пёстрые платья, которые называли мантиями, натирать себя благовонными мазями, румяниться, на головы надели особенные уборы, гордо именуя их коронами. Царицы, говорили они, должны быть нарядными.

Простосердечные поселяне молча сносили тяготы новой власти. Но О и Пуке казалось мало достигнутого, Они приказали изготовить и выставить на площади свои каменные изображения и требовали поклонения им, как богам. Слуги цариц согнали поселян, и те построили вблизи изваяний высокие кресла – троны. По утрам царицы усаживались на троны, а согнанный на площадь народ опускался перед ними на колени. Вид поверженных людей наполнял радостью сердца чужеземок. А в дни новолуния у каменных истуканов закалывали жертву – какое-либо животное.

Кротким жителям ничего не оставалось делать, как уходить из родных мест и искать прибежища у соседних народов. Пустел посёлок, становилась бесплодной земля, разрушались жилища.

Шел с востока в сторону посёлка странствующий мудрец. Всю жизнь посвятил он изучению жизни, помогал людям разумным словом. Горела в его сердце большая любовь к человеческому роду, и думал он только о том, чтобы сделать людей счастливыми.

Чем ближе подходил мудрый старец к посёлку скромных и кротких тружеников, тем больше узнавал об их ужасной судьбе. Ускорил шаг старый человек, догадывался, что нужно там его слово.

И вот он в посёлке. Со всех сторон идут к нему люди с жалобами.

– Когда от вас снова потребуют жертвоприношения? – спросил старец.

– Когда подойдет новолуние, – ответили ему.

– Я в тот день явлюсь к вам, и вы будете избавлены навсегда от злых существ.

День новолуния совпадал с годовщиной захвата власти чужеземками. Согнали всех взрослых и детей на площадь. Явились перед ними в нелепых пёстрых нарядах царицы. И вдруг, не ведая, что творится в душах собравшихся, О и Пука перед жертвоприношением сказали:

– Кто пожертвует собой для прославления нашего имени и великих дел?

При этих словах все оцепенели от ужаса. Молчали, опустив головы.

– В таком случае пусть решит жребий, кто достоин стать жертвой, – сказала старшая и велела молодым людям отойти от пожилых. – И вместо одной жертвы восславят нас две…

В эту минуту появился в толпе мудрый старец. Смело подошел он к тронам, снял с плеч котомку и громко сказал:

– Ничтожные существа! Эти люди дали вам приют и пищу. A вы, заражённые ненасытным властолюбием, поработили их. Вы заставили поклоняться своим изображениям, обездолили жизнь этих покорных людей, а теперь требуете их крови! Неблагодарные! Вы вообразили, что терпению этих тружеников не будет конца и что не найдется никого – кто сумел бы наказать вас. Ошибаетесь! – голос старика загремел.

– Это что за комар жужжит у наших ног? – крикнула, вскочив, младшая.

– А вот узнаешь! – повысил голос старик и обратился к поселянам. – Какому наказанию подвергнуть дерзких?

– Делай с ними, что хочешь, только избавь нас от этих хищных птиц! – закричал народ.

– Эй, воины! – позвала старшая, – Хватайте подлого старика!

– Не трогайтесь с места! – голос старца разнесся во круг громовыми раскатами. Подняв руки к потемневшему небу, старец произнёс: – Проклинаю вас, ничтожные твари, и да превратитесь вы в птиц, на которых вы похожи. А троны ваши да превратятся в скалу!

В этих словах будто соединились вся ненависть и презрение жителей поселка к наглым честолюбицам. Была в словах такая сила, что не успел старец замолкнуть, как заколыхалась земля и пред расступившимся народом поднялась из нее скала, на вершине которой сидели две птицы. У них были перья пёстрые, словно одежды исчезнувших женщин, а на головах поднимались гребни наподобие царских корон. Прижавшись друг к другу, птицы неистово кричали: – О-пук! О-пук!

Так кричат удоды, и печален их крик, как печальна судьба низвергнутых цариц, ожесточивших народ.

С той поры и называется эта скала горой Опук. Но ней постоянно живут два удода, две самки; живут они сотни лет, но не могут дать племени от себя, потому что потомству от существ, которыми они были когда-то, не должно быть места на земле.

А вскоре недалеко от берега, на том месте, где когда-то потонуло судно, поднялись со дна моря два больших камня, очертаниями похожие на корабли.

Эти камни-корабли напоминают жителям посёлка об опасности, какой грозит заморская страна. Пусть не забывают, что оттуда попасть могут к ним нелюди и принести злое горе.

Каменные парусники (Элькен-Кая)

Скалы-Корабли (Элькен-Кая) – название скал, расположенных в море в 4 километрах к югу от горы Опук. Свое название получили за поразительное сходство с кораблями, идущими под парусами. В прошлом скалы соединялись с берегом. Сложены Скалы-Корабли, как и гора Опук, меотическими рифовыми известняками, обладающими большой прочностью. Поэтому морю удалось создать в береговом обрыве лишь несколько глубоких гротов.

Поднимай парус, старый корабль, крепи снасти – будет шторм!

Много штормов пережил на своем веку старый Ерги Псарась, но впереди его ожидал самый свирепый, самый страшный шторм.

Давно уж не выходил Псарась в открытое море и жил себе в покое и довольстве. Его дворец считался самым красивым в Пантикапее, а его склады в гавани, содержащие различные товары, – самыми богатыми. Но неоценимым богатством своим Псарась считал своего красавца сына, один взгляд которого заставлял сильнее биться женские сердца.

Пора было выбирать для сына невесту, и отец выбрал. Он стал часто посылать сына в Кафу к одному купцу, у которого была красивая дочь. Но сын полюбил другую. Та, другая, жила в дальней деревне, куда сын Ерги Псарася ездил покупать пшеницу. Морщинки уже побежали по ее лицу, и голос уже не звучал по-девичьи. Но в глазах жил веселый смех, и каждое движение сулило радость.

Встретив её, юный Псарась почувствовал, как сильнее забилось его сердце, как опутали его цепи любви. А она, познавшая в прошлом и горечь и радость любви, поняла, что поздний призыв жизни сильнее смерти.

И думала несчастная женщина о своем мальчике, которого отняли у нее в давние дни, и вспоминала о муже-рыбаке, который бросил ее, так жестоко расправившись с нею. Его звали также Ерги, но он был беден, и ничего, кроме рыбачьей ладьи, у него не было.

Не делилась женщина своими скорбными думами с юношей, не хотела огорчать его, боялась затмить светлые минуты встречи. И без того печален был он, и часто слеза сбегала из его глаз. Она припадала к его устам в замирающем поцелуе, обвивала его тонкий стан нежною рукою и напевала старинную песню:

Любовь без горя, любовь без слез.
То же, что море без бурь и без гроз…

А между тем отец торопил сына с женитьбой. Новый корабль, предназначенный для такого случая, был уже готов. Ждали только попутного ветра, чтобы поднять паруса и ехать за невестой. Когда ветер зашумел от Камыш-Буруна, Ерги Псарась позвал к себе сына:

– Пора ехать в Кафу.

Хотел сказать что-то сын, да увидел суровое лицо отца, и замерло слово на его устах.

К ночи вышел корабль из гавани, и тотчас же к старику подошел слуга.

– Тебе от сына, – сказал он, подавая хозяину свиток. Развернул свиток Ерги Псарась и медленно прочел его. Если бы ураган, который поднялся в груди отца, мог вырваться на волю, он сровнял бы всю землю на своем пути от Пангикапея до Кафы. И если бы гора Митридат упала на старика, она не показалась бы ему более тяжелой, чем та правда, о которой он узнал из письма сына.

– Пусть будет трижды проклято имя этой женщины! – проговорил Ерги Псарась. – Пусть лучше погибнет сын от моей руки, чем он станет мужем своей матери!.. Поднимай паруса, старый корабль, служи последнюю службу!

И Ерги Псарась прокричал корабельщикам, чтобы готовились к отплытию.

– С ума сошел старик, – ворчали люди. – Шторм, какого еще не бывало, а корабль, словно решето…

Звякнули якоря, затрепетали на ветру паруса, и рванулось вперед старое судно. Как в былые времена, Ерги сам направлял его бег и забывал, что оба они – один дряхлее другого.

Гудел ураган, волны захлестывали борта, от ударов трещал корабельный корпус.

– В трюмах течь! – крикнул шкипер. Вздрогнул Ерги, но, заметив впереди мачтовый огонь другого корабля, велел прибавить парусов. Словно птица взлетел старый корабль и, прорезав несколько перекатов волны, ринулся в пучину.

Казалось, что он коснулся морского дна, а потом снова взлетел вверх и бросился на гребень огромной, как гора, волны.

В эту минуту Ерги Псарась увидел совсем рядом, в нескольких локтях от себя, свой новый корабль. Сквозь тучи на какое-то мгновение пробился свет луны, и отец увидел своего сына, узнал ту женщину с золотистыми волосами, которая была с ним. Пересиливая ураган, Ерги Псарась крикнул:

– Опомнись, сын: она твоя мать!..

Белая ослепительная молния разорвала черное небо, страшной силы удар потряс гору Опук-кая. Часть горы откололась, и тысячи обломков посыпались в воду, отчего море покрылось белой пеной. Налетел новый шквал, и оба корабля исчезли навсегда.

Услышал ли сын отца, понял ли свою роковую ошибку – никто не знает. Только на том месте, где произошла катастрофа, из воды поднялись две скалы, похожие на корабли с парусами. И кажется, что корабли несутся по морю и что один корабль вот-вот настигнет другой.

– Знать, не услышал сын своего отца, – говорили люди, указывая на скалы-корабли. – Видишь, до сих пор от него убегает.

О Семи колодезях (Едди-Куль)

Семь Колодезей – название посёлка на Керченском полуострове. Юго-западная часть Керченского полуострова бедна водой. Еще недавно воду здесь добывали с большим трудом. Однако в результате изысканий в районе Семи Колодезей найдены источники хорошей пресной воды, а также вода сюда поступает по Северо-Крымскому каналу. Сегодня на некогда пустынных склонах густо растёт молодой лес.

Жили когда-то в безводной керченской степи три чабана – отец и два сына.

Весной, когда шли дожди, степь оживала, овраги и долины наполнялись живительной влагой, ярко зеленели растения и тянулись к ласковому солнцу, пели птицы, радовались люди.

Но вот выше и выше поднималось солнце, всё жарче и жарче становились его лучи – наступало знойное лето с беспощадными суховеями. Тогда испарялась влага, высыхала и трескалась земля.

7 колодезей

Тогда умирали пожелтевшие растения:

– Пить!

Улетали прочь птицы:

– Пить!

В отчаяние приходили люди:

– Пить!

Однажды в небывало засушливое лето, когда запасы воды закончились, сидели чабаны в степи, словно скифские бабы, угрюмые и молчаливые. Надвигалась беда. Что делать? На север пойдёшь – море увидишь, на юг пойдёшь – тоже к морю попадёшь, везде вода. Но попробуй напиться её: солёная, горькая, к жизни непригодная.

– Не бывает так, чтобы под землёй не текла вода, – задумчиво проговорил отец. – Течёт она так, как течёт кровь в живом теле. И чтобы увидеть её, надо вырыть колодец.

– Что ты, отец, выдумываешь, – отозвались сыновья. – Если бы под землей была вода, она сама бы нашла ход на поверхность.

– Не всё само делается, – ответил отец, – Иногда и руки надобно приложить. Берите лопаты!

Чабаны сняли круг порыжевшего дёрна и врубились лопатами в щебенистую глину. Ни пылающее в бледном, выцветшем небе солнце, ни острая жажда не остановили людей. Гора красноватого грунта росла и росла, яма в толще земли углублялась и углублялась.

К вечеру чабаны врубились в землю почти в два человеческих роста, но воды не увидели. Не увидели они её и на второй вечер, на третий, на пятый, на седьмой…

– Ты, отец, плохое развлечение для нас выдумал, – начали роптать сыновья, – от работы жажда усиливается, а воды всё нет и нет.

– Не ради развлечения мы работаем, дети, а ради жизни на этой земле, – возразил уставшим голосом отец. Не смотря на преклонные годы свои, он работал не меньше сыновей. – Я верю в то, что вода под землей есть, я слышу её. Значит, мы не там копаем, где нужно, значит, надо копать в другом месте…

И чабаны начали рыть второй колодец. Но и за следующие семь дней они не докопались до воды.

За вторым появился третий колодец, потом четвертый, пятый, шестой. И ни в одном из них не было воды.

Роя седьмой колодец, отец и сыновья были настолько измучены, что даже не разговаривали между собой, а молча долбили и долбили сухую крымскую землю. Вечером они падали на комья глины, будто мёртвые. И только утренняя роса освежала их, и они снова брались за лопаты.

В последнюю ночь старый чабан уже не в силах был вылезти из колодца, откуда он подавал грунт наверх, и остался в нём ночевать. Подложив кулак под голову, он сразу же задремал.

И видит старик хороший сон. Ему снится вода. Чистая, прохладная, она наполнила все семь колодезей и разлилась по степи шумливыми ручьями. Ожила напоенная водой крымская степь, запела тысячами птичьих голосов. Сыновья, обливая друг друга водой, смеются, приговаривая:

– А прав был наш отец!

Проснулся ночью старый чабан, пошарил вокруг себя рукой, и лицо его просияло; земля была мокрая. «Близко вода! – подумал старик. – Завтра её увидят сыновья, вот обрадуются!.. Теперь и поспать можно со спокойной душой». И чабан уснул крепким, глубоким сном.

Назавтра один из сыновей опустил в колодец ведро, чтобы отец наполнил его грунтом. Но странно: ведро не ударилось о твёрдое дно, а плюхнулось на что-то упругое. Заглянул сын в колодец и увидел там небо и своё отражение.

– Вода!!! – что есть мочи закричал он.

Подбежал его брат, тоже заглянул в колодец и тоже закричал на всю степь:

– Вода!

Бросились братья ко второму колодцу, к третьему, к четвёртому – в них тоже была вода, Что за чудо? Все семь колодезей были наполнены чистой, прохладной водой.

И показалось молодым чабанам, что всё вокруг изменилось, повеселело. И солнце перестало так немилосердно жечь, и небо стало более голубым, приветливым, и подул свежий ветер, так что стало легче дышать.

– А где же наш отец? – удивились братья.

Они долго ходили по степи и звали отца.

Но тот не откликался.

Так до сих пор и не знают, куда исчез старый чабан. Люди говорят, что он превратился в родник, который и наполнил все семь колодезей живительной водой.

Об озёрах целебных

Гезлев (в русских источниках – Козлов) – древнее название Евпатории. Западнее Евпатории раскинулось густосолёное Мойнакское озеро, славящееся своими лечебными грязями. Другое целебное озеро расположено у города Саки. На дне этих озёр залегает слой грязи. О целебных свойствах маслянистой, иссиня-чёрной грязи известно уже давно, еще Плиний и Птоломей упоминали о земле в западной Таврии, «исцеляющей всякие раны».

В 1827 году евпаторийский уездный врач Оже вместе с другими медиками взял грязелечение под медицинский контроль и основал сакский курорт. Евпатория – более молодой курорт. Первая крохотная грязелечебница была построена у Мойнакского озера в 80-е годы XIX века.

Гей вы, кони сильные, кони казачьи! Летите быстрее стрел татарских острых, ветер обгоняйте! Несите невольников израненных к садам вишнёвым, родным зорям и водам днепровским…

Гей, на волю! На Украину родную!..

Мчат по степи крымской, палящим солнцем выжженной, казаки. А тревожные думы назад летят. Там, над Гезлевом, ещё пожар гудит, остыть не успели мёртвые побратимы. Много их полегло сегодня в городе печали, городе рабства.

Но ещё больше вырвалось на волю. Вот они рядом, на конях. Слабые, изголодавшиеся, как былинки на ветру, шатаются. Не верят ещё своему счастью.

Скачут кони… Скачут…

А долго ли выдержат бешеную гонку? Удастся ли от погони татарской скрыться? Скоро, ох скоро притомятся казачьи кони! А орда не дремлет…

– Сто-ой! – разнёсся над степью голос атамана.

Сгрудились казаки. Спрыгнул атаман с коня, к земле ухом припал. Слышит он, как гудит-стонет земля от дальнего топота конского…

И молвит атаман:

– Всем нам нету отсюда дороги, братья казаки. Отдайте лучших коней людям, нами спасённым. Пусть с проводниками мимо озёр соляных на Украину скачут. А мы тут останемся. Дорогу басурманам закроем.

То не чёрная туча по небу плывет, то ханское войско по степи скачет. У каждого всадника в поводу по три-четыре коня. Чтобы страху больше на врага навести, чтобы боялись все – то орда татарская летит! И кони свежие всегда под рукой – хоть от рассвета до рассвета скачи!

Как соколы камнем падают на добычу, так казаки из засады рванулись, острым ножом в войско басурманов врезались.

Засвистели сабли, запели смертельные песни стрелы татарские. Брызнула горячая кровь на землю.

За муки народные, за горе, что, как тяжёлая гора, висело над украинскими хатами, нещадно рубились казаки.

И дрогнули враги.

Но не знали храбрые воины, что на помощь татарам новый отряд спешил.

Прижала орда запорожцев к соляным озёрам. Здесь последний бой был. В топкой прибрежной грязи увязали кони, сбивались в кучу. Негде развернуться казакам, показать врагу свое уменье бранное. Позади – озёрная глубь…

Солнце покатилось к закату. Плакала вечерняя заря, кровавым светом заливая степь и озера. Белый туман опускался на землю, пряча от глаз страшную картину.

Лежат казаки на берегу соляного озера, руки белые в смертном сне разметав. Жупаны изодраны, саблями иссечены, лица в крови.

Не матери старые заплачут над ними горючими слезами – степные вороны закаркают. Не родные руки глаза им закроют – вороны выклюют.

И на рассвете, когда солнце бросило на землю первый тонкий луч, слетелись вороны. Закричали, крыльями замахали в радости – большая добыча досталась. Опустились стаей на поле битвы…

Да не удалось попировать вестникам смерти!

Стали вдруг оживать казаки. Тот рукой шевельнет, этот голову подымет, третий товарищу жалуется: «Ох и долго я спал, будто убитый…»

Удивляются воины: что же с ними случилось? Ведь и этот побратим был зарублен – сами видели! – и тот как подкошенный с коня упал…

Стали они присматриваться, вокруг всё примечать. И увидели, что там, где раны к чёрному береговому илу прикасались, – их как не было! Все затянулись, зарубцевались.

И поняли тогда казаки, что родная земля для своих детей – всегда мать. Никогда она их в горе-беде не оставит, не даст пропасть, на помощь придет!

Зашли воины в озеро, солёной водою умылись и в шапки, в бурдюки чудесной земли набрали.

Потом коней уцелевших разыскали, седла подтянули и в степи родные поскакали – понесли на Украину суровую весть о битве с ордой татарской и о целебной крымской земле.

Легенда записана Ю. Ярмышем. Впервые опубликована в сборнике «Легенды Крыма», Симферополь, 1961. Печатается по изданию: «Легенды Крыма», Симферополь, 1974.

Перекопский ров

Скифы пришли в Крым в VI I в. до н. э. из Азии. Они завоевали территории, ранее принадлежащие киммерийцам, а затем отправились на юг, где находились богатые государства Закавказья и Передней Азии (Урарту, Лидия, Мидия, Ассирия). Оставив семьи, имущество, стада в Крыму, скифские отряды воевали налегке, стремительно нападая на врага. Поход длился достаточно долго – от 20 до 60 лет. За это время скифское войско достигло Египта и Палестины. Однако завершение похода было неудачным. Потерпев поражение от Мидии и Нововавилонского царства, скифское войско вынуждено было вернуться в степи Причерноморья в начале VI в. до н. э. Но возвратившимся скифам, по свидетельству Геродота, пришлось сражаться со своими рабами.

Большинство исследователей признают, что ров, выкопанный рабами, не мог находиться на Перекопе. Возможно, он располагался на Акмонайском перешейке, на западной границе Керченского полуострова, только там можно прорыть ров от Меотиды (Арабатская стрелка) до Гаврских гор, которые начинались у современной Феодосии.

Более чем две тысячи лет тому назад на Крымском полуострове господствовали скифы – могучее и воинственное племя. Воспитанные в суровых условиях, скифы отличались выносливостью и душевной доблестью. Скифские воины, сильные и мужественные, готовы были в любую минуту сесть на коней и отправиться в поход на врага, угрожающего их отечеству.

В то далёкое время между скифами и египтянами разгорелся спор о том, кто из них является самым древним народом.

– Мы первые появились на земле, – хвалились египтяне. – От нас пошли все другие народы, в том числе и вы, скифы.

– Нет, мы самый древний народ, – возражали скифы. – На свете ещё никого не было, даже вас, египтян, а наши предки уже кочевали по просторным степям Скифии.

– Ну, это еще надо доказать, – говорили египтяне. – А вот мы вам докажем! В начале сотворения мира, когда одни страны пылали от нестерпимой жары, а другие, как ваша Скифия, покрывались льдом от ужасного холода, в Египте был климат умеренный. И если в других странах человек существовать не мог, пока не были найдены средства защиты от жары и холода, то в Египте ни зимние холода, ни летний зной не причиняли страданий его обитателям, а плодородная почва давала обильное количество пищи.

Итак, наша страна с полным правом может считаться родиной людей.

Посмеялись скифы над доказательствами египтян:

– Да разве ж это доказательства?! Ведь каждому ясно, что природа, распределив по странам света жару и холод, сразу же создала живые существа и растения, способные переносить тот или иной климат. Ваши растения, например, любят много тепла и не терпят холода, а наши вполне переносят зиму. Что касается плодородия ваших земель, то они не сразу стали плодородными. Потребовались много веков и труд многих поколений для сооружения плотин и оросительных каналов, после чего ваши поля стали давать урожай. А теперь выслушайте доказательства в нашу пользу. Если в мире, как утверждают некоторые мудрецы, первоначально господствовал огонь, то наша Скифия, вследствие зимних холодов, первой остыла и на её территории появились первые люди. А Египет долго после этого оставался в огне. Да и доселе он не остыл как следует и страдает от жары.

Если же земли, как утверждают другие мудрецы, некогда были затоплены, то прежде освободились от воды и высохли высокие места, а в низменностях вода стояла дольше всего. Как известно, Скифия лежит выше Египта, с её поверхности раньше схлынула вода и раньше появились живые существа…

Много лет продолжался этот спор между двумя древними народами. Наконец египтяне, не сумев убедить противника словом, решили доказать свою правоту мечом и объявили скифам войну.

Египетский царь Везосиз собрал великое войско и повёл его на Скифию, предварительно выслав туда своих послов. Послы предложили скифам сдаться без боя, выразить Везосизу, царю богатой и сильной страны, покорность и признать египтян самым древним народом. Скифы ответили египетским послам так:

– Царь столь богатой страны безрассудно, лишь по высокомерию своему начал войну с нищими, войну, которой ему следовало бы опасаться, так как исход её сомнителен, награды никакой, а вред очевиден. Скифы не станут дожидаться, когда к ним придет богатый противник, а сами поспешат навстречу добыче.

Дело не замедлило последовать за словами. Не успел египетский царь выслушать от своих послов дерзкий ответ скифов, как вдали показалось большое пыльное облако и послышался топот сотен тысяч конских копыт. Везосиз никак не ожидал, что скифы осмелятся первыми напасть на него, растерялся и, бросив войско со всем военным снаряжением, бежал.

Скифы, захватив обильную добычу, преследовали противника до самого Египта, и только болота не пустили их в эту южную богатую страну.

Окрыленные победой над египтянами, скифы не повернули сразу домой, а двинулись в поход по Средней Азии. Они покоряли одну страну за другой, накладывая в знак своей власти умеренную дань, и вскоре вся Азия сделалась скифскою данницею…

С тех пор, как скифские воины покинули свою родную Скифию, прошло ни много ни мало как двадцать лет. Скифские жены, истомившись от долгого ожидания и полагая, что мужья их все погибли в боях и больше не вернутся, вступили в брак со своими рабами. И когда жены услышали, что их мужья живы и вскоре вернутся домой, они пришли в неописуемый ужас. Что делать? Посоветовавшись между собой, они созвали всех рабов, и также сыновей своих, прижитых с рабами, и сказали:

– Нам всем угрожает гибель от рук мстителей. Мужья не простят измены ни нам, своим женам, ни вам, своим рабам, ни вам, незаконным детям. Поэтому защищайтесь как только можете!

И тогда рабы и их сыновья взяли в руки кирки и отправились туда, где узкая полоска земли соединяла Крымский полуостров с материком. Выкопав глубокий ров, они вооружились и засели там, решив погибнуть все до одного, но не пропустить мстителей.

Ничего этого не зная, скифские воины, гордые и счастливые от многочисленных побед, приближались к родной земле.

Они предвкушали радость встречи со своими матерями, женами, детьми, – и их возбужденные голоса разносились далеко по степи.

А вот и перешеек, то единственное место, по которому скифы могут перейти через солёные озёра на полуостров к себе домой. Но что это? Глубокий ров, которого раньше не было, преграждал им путь, а какие-то неизвестные люди угрожали им оружием! Разъярённые скифы навалились на неизвестных, и начался жестокий бой.

Двадцать дней на узком перешейке лилась кровь, двадцать дней подряд падали и умирали люди. Неизвестные дрались так отчаянно, словно защищали свою родную землю, и невозможно было их одолеть.

После двадцатидневной борьбы скифы отступили и удалились на совещание.

– Если так будет продолжаться и дальше, – сказали самые мудрые воины, – то никто из нас не увидит родины. Мы все погибнем здесь, у её порога. Надо узнать, кто они и чего от нас хотят.

И узнали скифы, что воюют они против своих рабов и сыновей своих жен, и поняли тогда, что силой оружия им не победить отчаявшихся, что надо действовать иначе.

Снова скифские воины двинулись на штурм рва, только в руках у них были не мечи и стрелы, а кнуты и розги. Приблизившись к защитникам, они неожиданно осыпали их ударами, и те, увидев кнут и услышав свист розог, из отважных воинов превратились в покорных рабов и, побросав оружие, в панике бежали…

Скифы после этого не засыпали ров, а наоборот, расширили, углубили его и рядом построили небольшое укрепление. Как опытные воины, они поняли, что ров может быть надёжной защитой от нападения врагов.

С тех незапамятных времён и существует Перекопский ров.

Легенда записана древними писателями Юнианом Юстином и Плинием Старшим (Латышев В.В. «Известия древних писателей греческих и латинских»). Печатается по изданию: «Легенды Крыма», Симферополь, 1974. Обработка Г. Тарана.

Окаменелый корабль

В Коктебельском заливе, между мысом Тапрак-кая и мысом Киик-Атлама, находятся подводные камни, которые местные жители называют «Окаменелым кораблем». Легенда об окаменелом корабле греческого происхождения, она связана с именем Святой Варвары. Св. Варвара (III век) действительно бежала от отца, который преследовал её за принятие христианства, но в Крыму никогда не была. Упоминание её имени в легенде говорит о популярности мученицы среди народов Крыма. Возможно, легенду можно отнести к началу XII века, когда мощи святой были перевезены из Византии в Киев.

Отлу-кая – небольшая гора по правую сторону шоссе из Коктебеля в Щебетовку (Отузы). По склону этой горы были разбросаны камни, напоминавшие издали стадо овец. Камни пошли на постройку шоссе, но местные жители до сих пор называют это место «Окаменелым стадом».

Взойдите на Отлукая и поглядите на Кохтебельский залив. Что за вид! Море синею эмалью врезалось в широкий, ласковый пляж и слилось на горизонте с лазурью южного неба. Как крыло чайки, бросившейся в волну, белеют паруса турецких филюг, и дымок парохода убегает за дальний мыс Киик-Атлама.

Ушли все, и только один парус застыл на месте. Дни и ночи, годы, сотни и тысячи лет он не движется с места.

Окаменел.

И моя мать рассказывала, бывало, в детстве, как это случилось.

Святая Варвара скрывалась в крымских горах. По пятам преследовал её старый отец, – Диоскур, и, наконец, почти нагнал у Сугдеи.

Но не настало ещё время Варваре принять мученический венец. Одна гречанка из Фул, небольшого городка между Кара-дагом и Отузами, узнав, что гонимая – христианка, приютила её у себя; укрыла на время от преследования. И случилось чудо. Сад гречанки, побитый морозом, вновь пышно зацвёл, а глухонемой её сын стал различать речь. Заговорили об этом кругом. Дошла весть и до язычника-отца. Догадался Диоскур, кто скрывается у гречанки, и ночью окружил её дом.

Как была, в одной рубашке, бросилась Варвара к окну, и, незамеченная преследователями, с именем Иисуса на устах, бросилась в колодец. Поддержали упавшую Божьи ангелы и отнесли подальше от Фул, к подножью Отлукая.

В эту ночь у Отлукая остановилась отара овец. Задремавший пастух, молодой тавр, был донельзя поражён, когда рядом с собой увидел какую-то полунагую девушку.

– Кто ты, зачем пришла сюда, как не тронули тебя мои овчарки?

И Варвара не скрыла от пастуха, кто она и почему бежала.

– Глупая ты, от своих богов отказываешься. Кто же поможет тебе в горе и беде? Нехорошее дело ты затеяла.

Но, заметив слезы на глазах девушки и как дрожит она от холода, пожалел её, завернул в свой чекмень.

– Ложись, спи до утра. Ничего не бойся.

Было доброе намерение у пастуха.

Прошептав святое слово, уснула Варвара под кустом карагача.

Раскинулись пышные волосы; разметалась вся; красавицей лежала.

И не выдержал пастух. Нехорошо поглядел на неё. Бросился к ней с недоброй мыслью, забыв долг гостеприимства. Бросился… и остолбенел, а за ним застыло и все стадо. Окаменели все. Только три овчарки, которые лежали у ног святой, остались, по назначению Божью, охранять её до утра.

С первым утренним лучом проснулась Варвара и не нашла ни пастуха, ни стада. Вокруг неё и по всему бугру, точно овцы, белели странные камни, и между ними один длинный, казалось, наблюдал за остальными. Жутко стало на душе у девушки. Точно случилось что. И побежала она вниз с горы, к морскому заливу. Впереди бежали три овчарки, указывая ей путь в деревню. Удивились в деревне, когда увидели собак без стада. Не знала ничего и Варвара.

Только потом догадались.

У деревни, в заливе, отстаивался сирийский корабль. Он привёз таврам разные товары и теперь ждал попутного ветра, чтобы вернуться домой.

Донёс ветерок до слуха Варвары родную сирийскую речь. Пошла она к корабленачальнику и стала просить взять её с собой. Нахмурился суровый сириец, но, поглядев на девушку-красавицу, улыбнулся. Недобрая мысль пробежала в голове.

– Хоть и нет у нас обычая возить с собой женщин, а тебя я возьму. Ливанская ты.

Радовалась Варвара, благодарила. Еще не было у неё дара предугадывать будущее.

Подул ветер от берега. Подняли паруса, и побежал корабль по морской волне.

Варвара зашла за мачту и сотворила крёстное знамение. Заметил это корабленачальник и опять нехорошо улыбнулся.

– Тем лучше!

А потом позвал девушку к себе, в каюту, и стал расспрашивать: как и что. Смутилась Варвара и не сказала правды. Жил в душе Иисус, а уста побоялись произнести Его имя язычнику. И потемнели небеса; с моря надвинулась зловещая, чёрная туча; недобрым отсветом блеснула далёкая зарница. Упала душа у Варвары. Поняла она гнев Божий. На коленях стала молить – простить её.

А навстречу неслась боевая триира, и скоро можно было различить седого старика начальствовавшего над нею. Узнала Варвара гневного отца; защемило сердце, и, сжав руки, стала призывать имя своего Господа. Подошёл к ней корабленачальник. Всё сказала ему Варвара и молила не выдавать отцу. Замучает её старик, убьет за то, что отступилась от веры отцов. Но, вместо ответа, сириец скрутил руки девушки и привязал косой к мачте, чтобы не бросилась в воду.

– Теперь моли своего Бога, пусть тебя Он выручает!

Сошлись корабли. Как зверь, прыгнул Диоскур на сирийский борт; схватил на руки дочь и швырнул её к подножью идола на своей триире.

– Молись ему!

А Варвара повторяла имя Иисуса.

– Молись ему! – И Диоскур ткнул ногой в прекрасное лицо дочери.

– За тебя молюсь моему Христу, – чуть слышно прошептала святая мученица и хотела послать благословение и злому сирийцу, но не увидела его.

Налетел бешеный шквал, обдал сирийский корабль пеной и точно белой корой покрыл его.

Налетел другой и на минуту не стало ничего видно. А когда спала волна, то на месте корабля выдвинулась из недр моря подводная скала, точно бывший корабль.

С тех пор прошли века. От камней Варварина стада немного осталось на прежнем месте. Новые люди повели по иному жизнь, и на новую дорогу пошли старые камни.

Только окаменелый корабль остался недвижим.

Не дошла до него очередь.

– Мама, – замечал я в детстве, – да ведь это просто подводная скала.

– Конечно, так, мой мальчик. Подводная скала для чужих, а для нас, здешних, это народный памятник христианке первых веков.

Окаменевшая бабка

Аутка – греческое поселение, ставшее частью Ялты.

Киримана – бабка-повитуха.

Панагия – Богородица.

В небольшом прорезе скалистых выступов против Крестовой горы, расположенной vis-a-vis с бывшим дворцом Верхней Ореанды, многие с особенным вниманием, останавливают взоры на колоссальном камне, имеющем сходство с фигурою пожилой женщины в чепце со старомодными рюшами. Некоторым кажется забавною эта игра природы. Но ауткинские старушки и теперь ещё, если им приходится проезжать мимо этого места, как только поравняются с каменною бабушкой, осеняют себя знамением креста и просят Бога о даровании покоя этому окаменевшему телу.

Вот что придумано обитателями Южного берега, по поводу сходства этого камня с пожилою женщиною:

В давно минувшее время на этом месте обитала известная во всём округе своим повивальным искусством пожилая бабка. Приобрёв славу и богатство, эта одинокая старуха до такой степени была алчна к серебру и золоту, что не иначе навещала больных, как отобрав предварительно все ценные вещи, если не оказывалось денег.

Народ проклинал её, но, при надобности, отдавал без возражения всё лучшее и дорогое, чтобы она поспешила на помощь к жене, дочери или внучке. И что же? Как только она переступала через порог дома, больная чувствовала себя вне всякой опасности, а после первых же прикосновений её рук появлялся на свет Божий прекрасный черноглазый ребенок.

Вот почему все, кому предстояла в будущем надобность в бабке, спешили заблаговременно расположить её к себе различного рода подарками.

В один вечер к старухе этой подъехал верхом молодой поселянин и постучал в железное кольцо у дверей.

– Кто там? – спросила она.

– Я, бабушка, приехал за вами из соседней Гаспры с просьбою пособить бедной жене моей, которая ужасно мучится со вчерашнего дня.

– А какое ты привез от неё вознаграждение за труд немощной вдове?

– Бабушка, мы так бедны, что нередко сидим без куска хлеба. Всё наше состояние заключается в одной лошадке и корове.

– Так вы желаете моих услуг без вознаграждения?

– Вас вознаградит за нас Спаситель мира.

– В таком случае, сынок мой, пусть и вам поможет тот же Спаситель, а не я, бедная вдова, добывающая свое дневное пропитание собственными руками.

Как ни просил её молодой человек пожалеть несчастную жену его, каких ни предлагал личных работ – всё было напрасно. С разбитым сердцем он возвратился домой и объявил родственникам жены, что никаким образом не мог возбудить сострадания у жадной кираманы. Прошёл ещё день. На страшные муки несчастной родильницы сбежались все деревенские старушки. Добрый священник открыл в храме царские врата и прислал к больной для возложения на неё свой пояс. Но, увы, ничто не помогало; нужны были искусственные средства и умение опытной женщины.

В таком безвыходном положении одна из старух, вынув из уха своего единственную золотую серьгу и положив её у ног страдалицы, обратилась к остальным присутствовавшим с предложением пожертвовать кто что может для спасения молодой женщины. Тронутые её доброжелательством, все поспешили выложить из карманов всё, что имели: кто медные деньги, кто игольник, кто напёрсток, бусы и тому подобное. Всё пожертвованное собрано было в узелок, и молодой человек вновь поскакал к бабке.

– Я привёз тебе вознаграждение, – сказал он, постучав в двери.

– А ну, посмотрим, в чём оно заключается? – ответила старуха, впуская гостя в хату.

Бедняк подал ей узелок. Бабка с жадностью развязала его и начала пересматривать каждую вещицу.

– Всё привезённое тобою, сынок мой, дрянь, ненужная мне. Между ними только и есть годного золотая серьга. Но где же её пара? Уж не потерял ли ты её дорогою?

– Нет, бабушка, мне дали её только одну.

– В таком случае тебе придется съездить за подружкою её. В противном случае, я не стану тревожить моих старых костей. На что мне одна серьга, и кто её купит у меня без пары?

Молодой человек не вытерпел и, бросившись к ногам её, начал рассказывать, каким образом собраны были эти вещи.

– До всего этого мне нет никакой надобности, сынок мой. Я скажу только, что не последую за тобою до того времени, пока ты не привезешь мне пару к этой серьге.

– Но несчастная жена моя до того времени может умереть!

– А мне какое дело. Все мы созданы для того, чтобы взглянуть только на мир земной. Ступай же, сынок мой, обратно в свою хату и не тревожь немощную старуху. Я тебе сказала уже, что не выйду за порог до тех пор, пока ты не привезешь другой серьги, а слёзы и просьбы людей на меня никогда не производят сострадания. Иди же, иди с Богом, – и она захлопнула за ним двери.

– О, Пресвятая Дева! – воскликнул поселянин и с рыданием пустился домой. Лишь только он передал жестокий ответ бабки, все находившиеся у одра умирающей молодой женщины схватились за волосы и как бы едиными устами вскрикнули:

– О, милосердная Панагия, обрати эту безжалостную женщину в каменную глыбу, чтобы дочери и внучки наши не заразились её алчностью!

– О, Владычица небесная, – произнесла и умирающая, подняв руки к святому лику, – предай её анафеме и сделай на веки вечные камнем проклятия на дороге проходящих!

С этими словами испустила последнее дыхание своё несчастная страдалица.

Но в ту же минуту до слуха присутствующих неясно долетел чей-то отчаянный крик, соединённый с гулом разрушенной скалы.

Все осенили себя крестом и послали узнать, что произошло. Посланные возвратились с известием, что на том месте, где стоял дом алчной бабки-повитухи, появилась каменная глыба, напоминающая очертаниями старуху.

Вот с того времени и стоит против Крестовой горы окаменевшее тело этой жадной и неумолимой старухи. Ни зверь, ни птица никогда не располагаются для отдыха на этой глыбе – и даже молния небесная не ударит в этот проклятый камень. А если запоздалый путник, по незнанию, остановится около него на ночлег – то до первых петухов в ушах его раздаются неизвестно откуда исходящие стоны старухи.

Безбожные сестры

По преданиям ауткинских греков, на месте теперешней Ореанды в давно минувшие времена существовало обширное поселение христианских рыбаков, к которому очень часто приходили из отдаленных стран мира купеческие суда за кефальною икрою и различного рода рыбою, искусно вяленною на солнце и просолённою в громадных глиняных амфорах.

Селение это, по рассказам одних, именовалось Ориа, а по другим – Фули или Фулля (гнезда). Оно имело укреплённый замок, куда при опасности скрывались жёны и дети, и обширный храм во имя св. Спиридона, великого покровителя греческих мореходов. К храму примыкала огромная роща масличных дерев, плоды которых ежегодно обязаны были все жители обоего пола, начиная с семилетнего возраста, своеручно собирать и выдавливать из них масло для тридцати трех лампад, неугасимо горящих пред ликом угодника Божьего. Кроме этого, каждая взрослая девица после обручения должна была принести в дар святому пару башмаков – чтобы он не оставался без обуви при постоянном движении по миру для подачи помощи мореплавателям. Башмаки эти складывались под престольною плитою, где, пролежавши сорок обеден, получали свойство исцелять от болезни и других недугов только тех, кто своеручно их делал.

Вот в этом-то благодатном селении жили две девицы, два чудных по красоте близнеца, которыми не могли налюбоваться ни местные жители, ни чужестранные купцы. Имена Патрицы и Христины фульских были знакомы всем черноморским торговцам. Все прославляли их красоту, а односельцы до того гордились их блистательною наружностью, что не позволяли им даже собирать своеручно маслины для святого покровителя селения.

Когда исполнилось обеим сестрам восемнадцать лет, архонт Фули созвал всех молодых людей и, угостив их по обыкновению сладким вином, заявил, что сегодня Патрице и Христине, которым он заменял родителей, предложено избрать себе новых покровителей – мужей.

У пылких юношей сильно забились сердца, и надежда на счастье казалась для всякого доступною. Бегом они возвратились домой, чтобы переодеться в праздничное платье и предстать на выбор славных сестер.

В назначенный час явились в священную масличную рощу Патрица и Христина, сопровождаемые всеми взрослыми подругами своими, державшими в руках небольшие венцы из виноградных лоз. Архонт и священник взяли их за руки и, заставив трижды поклониться группе молодых людей, подвели к самой древней из маслин, где они должны были, помолившись св. Спиридону, назвать поимённо тех, кому желали принадлежать.

– Кого ты думаешь выбрать? – спросила шёпотом Христина у сестры.

– Конечно, того, кого любила и люблю, – отвечала Патрица.

– А что, если он откажется от союза с тобою?

– Тогда я возненавижу его и возьму в мужья сына архонта нашего, который не раз уже подсылал ко мне свах и который сочтёт за счастье иметь меня хозяйкою в своем доме. Ну, а ты, Патрица?

– Я выберу Ликурга.

Такого рода вели разговор две сестры под деревом, где должны были с благоговением испрашивать благословение святого патрона своего.

Тем временем священник, окончив громогласную молитву, вместе с деревенским старшиною подошли к прекрасным сёстрам и потребовали назвать тех, которые удостоились их выбора. Гордые девицы произнесли сладкозвучные для них имена. После этого мудрый архонт возвратился на площадку свою и потребовал к себе Ликурга и Стефания, двух друзей по ремеслу, прозванных филоаделфи, – и громко произнес:

– Наш благословенный Богом покровитель и защитник внушил Патрице и Христине свою святую волю избрать вас в мужья и покровители. Отвечайте всенародно: принимаете ли вы такое благо за милость свыше или отвергаете его?

– Да будет воля Господня над нами, друзья.

– Аминь! – раздалось со всех сторон, и сотни виноградных венков полетели к ногам женихов и невест, тут же обручённых.

Затем, после обычных приветствий и поздравлений, архонт, назначив день бракосочетания, отпустил всех домой.

С этого счастливого дня Патрица и Христина, занятые ласками и услугами избранных женихов, никогда не думали о том, что обязаны принести в дар покровителю своему по паре шитых собственными руками башмаков. Однажды крёстная мать напомнила им об этом, но Патрица отвечала, что у святителя собралось такое количество обуви, что он не сносит её за сотню лет.

– А не обидится ли этим наш покровитель? – спросила старушка.

Невесты переглянулись с улыбкою.

– Признаться, у меня в настоящее время нет ни охоты, ни материалов, чтобы заняться шитьём башмаков, – сказала Христина. – Впрочем, я когда-нибудь исполню это странное обязательство, чтобы вы не вздумали вторично меня укорять.

– Не мое дело укорять вас, – заметила старуха, – но я обязана передать вам, что св. Спиридон никому не прощал неуважения к себе.

– Сказанное вами, может быть, и справедливо, – отвечала с неудовольствием Патрица, – но едва ли относится к нам, так как мы никогда не собирали даже маслин для лампад.

– И вы этим гордитесь? – заметила крестная мать. – Жаль мне вас, дети мои: горе лежит за вашими плечами, если вы не исполните с благоговением того, что считалось у наших предков священным долгом.

Три месяца спустя Ликург и Стефаний объявили невестам, что они окончательно приготовились к празднованию бракосочетания и что завтра намерены ехать в море, в надежде поймать к свадебному пиру сладкотелую муруну.

Сестры от радости захлопали в ладоши и обещали выйти на прибрежную скалу, чтобы любоваться действием женихов.

На следующий день Ликург и Стефаний, заметив подруг своих на возвышенности, быстро спустили лодку свою на воду и, затянув молодецкую песню, двинулись в синеву моря. Но не прошло и часа, как зеркальная поверхность моря начала колыхаться и щетиниться пенистыми валунами. У красавиц заныли сердца. Но разве женихам их впервые приходилось вести борьбу с разъярённым морем? Однако как они ни утешали себя этим, глаза их с ужасом следили за каждым движением лодки, которая то подымалась на значительную высоту с белоснежным валом, то исчезала в мрачной глубине ожесточённой стихии. Затем сестры видели, как их возлюбленные захватили крючьями веревку с приманками для рыбы, как отцепили от неё, без сомнения, великолепную рыбу и как мастерски повернули к берегу свою ладью. Еще час – и трепещущие сердца их переполнятся радостью! От избытка чувств сестры смеялись, и руки их как-то невольно подымались, чтобы показать друзьям белый платок. Вдруг из-за скалы вылетел страшный смерч. Море застонало, лодка завертелась и скрылась в мрачном урагане. Через минуту, когда страшилище пронеслось, нигде на всей поверхности воды не видно было ничего, за исключением лучезарного лика св. Спиридона, указывающего на свои голые ноги. Патрица и Христина в порыве отчаяния со страшным воплем закричали: «Так вот как ты мстишь бедным сиротам, святой покровитель людей! Отныне мы отвращаем наше лицо от тебя и клянемся нашею жизнью, что не допустим никого чтить твое имя. Да будет тебе ведомо, что и от храма твоего со священною рощею не останется и следов!».

Не успели несчастные произнести этих слов, как затрепетала под ними земля, рванул оглушительный ветер и дерзкие сёстры подняты были на воздух, откуда с быстротою молнии сброшены были в разъярённое море и там, где они погребены, чтобы людское милосердие не коснулось их грешных тел, – моментально выдвинулись две опасные скалы, названные рыболовами могилою безбожных сестёр. Скалы эти существуют по настоящее время, чтобы напоминать о ничтожестве их пред избранными Богом святыми угодниками.

Орлиный залёт

Орлиный залет – скала, находящаяся в нескольких километрах от села Соколиного. Скалы высятся у кромки Ай-Петринской яйлы и очертаниями напоминают распростертые крылья гигантской птицы. Рядом с Орлиным залетом находится гора Сююрю-Кая – известняковый массив, отделившийся от основной гряды и сползший в Коккозскую долину. Сююрю-Кая напоминает взлетающего орла.

Гордо подымают высокие горы свои вершины, словно им нет охоты глядеть вниз.

А внизу хорошо!

Торопливо бежит чистая весёлая вода реки Бельбек… А чего ей не веселиться? Её нельзя ударить, плюнуть ей в лицо, отнять детей, дом, жизнь. Нельзя остановить, нет на неё князя-злодея, нет плётки. Сама себе хозяйка! Сама может в гневе наказать любого князя, даже самого сильного. Весело ей глядеть, как тучный князь прыгает на одной ноге, стараясь быстро вскочить на коня и убежать, когда она разольёт свои воды широко по долинам. Куда и спесь девается. Внизу хорошо!

По берегам сады. Тропки лесные. И чего только не дарит земля людям – и не пересказать. Весело глядят на человека и круглые яблоки с красными щёчками, и прячущиеся в зелени ветвей груши, и украшение земли – тёмные вишни. Весело!

А почему же люди не радуются? Люди, что под властью князя живут, много сил отдали, чтобы вырастить всё это весёлое великолепие, а взять ни себе, ни детям нельзя: всё княжеское. Только труд – людской. Кому жаловаться, у кого защиты просить?

Молчат горы… Молчит река… Молчат люди…

Не молчит только князь Туган-бей. Только и слышно:

– Почему мало сделали?

– Почему мало собрали?

– Я вас, лодыри…

– Я вам, собачьи уши…

Словно в человеческой речи и слов других нет. Но пришло время. Горы в гневе тряслись, обрушивая в долины потоки камней. Угрюмо ворчал лес, шумя вершинами сосен. Гневно бормотала неведомые слова река.

Не понимали люди, о чём они говорят, на кого гневаются. Стали люди вслушиваться, о чём говорят камни, о чём шумит лес, что бормочет река. Не вдруг поняли. А когда поняли, гнев пришел в их сердца. Посветлели лица, прояснились глаза. Но страшно ещё было показывать свой гнев и радость.

А горы говорили:

– Эх, вы! Вас много, а он один. Смотрите, как он бежит прочь, когда я в гневе сыплю на него камни. Их много, а он один.

Лес шумел:

– Эх, вы! Вас много, а он один. Смотрите, как он бежит прочь, когда я в гневе валю на него деревья. Их много, а он один.

Речка бормотала:

– Эх, вы! Вас много, а он один. Слепые вы, что ли, не видите, как он трусливо бежит, когда в гневе я обрушиваю на него струи вод своих. Их много, а он один.

Горы любили людей. Их ласковые руки умело подбирали каменные россыпи, укладывая в стены домов-лачуг. Сколько прекрасных песен слышали камни, укрывая людей от стужи, ветра, дождей. Какие ласковые слова слушали камни из уст матерей, сколько влюбленных пряталось в тени каменных стен!

Но сколько горькой обиды слышали камни, сколько безутешных слёз падало на них. И великий гнев за человека подымался до самых вершин каменных. Горы снова и снова говорили людям:

– Вас много, а он один…

Лес любил людей. Их умелые руки из тёплой древесины делают много чудесных вещей. Люльку, в которой нежилось дитя, осторожно раскачивали бережные материнские руки, и дереву становилось весело. Тонкое веретено кружилось в девичьих руках, и нитка послушно обвивала дерево, и от этого весело было ему. Круглое колесо мельницы собирали из отдельных дощечек. Вот уж когда весело было!

Но сколько проклятий слышал лес, когда палку лесную брал в руки Туган-бей. Тогда удары сыпались на плечи людей. Горько было лесу. Не для этого растил деревья лес, не на горе, а на радость людям.

И гневно шумели высокие сосны людям:

– Вас много, а он один.

Река любила людей. Разве не она поила их, разве не она обмывала грязные ручонки детей? Разве не она давала людям прохладу в зной?

Что же они в гнев не войдут, как она, что же они не обрушат гнев на голову Туган-бея? Разве мало видела река горя людского? Разве не шептала она им:

– Вас много, а он один…

И всё лучше понимали люди, о чем говорят горы, лес, река. И всё светлее становились лица и яснее глаза у людей. И всё крепче сжимались губы, чтобы не выдать радости:

– Нас много, а он один…

Все поняли это, но не все знали, что делать дальше. Ещё трудно было решиться обрушить свой гнев на князя.

Но сильные духом люди всегда были на земле. Были они и на земле Туган-бея. И это не только храбрые юноши. Подымался великий гнев в кротких сердцах девушек. Разве не их тащил Туган-бей в свои покои? Разве не их Туган-бей лишал простых человеческих радостей?

Поняли храбрецы, о чём грохотали горы, шумел лес, бормотала река, и задумали убить князя.

Но земля родит не только цветы, а и крапиву, чтобы люди остерегались. Родит не только сладкие вишни, но и ядовитый сумах, чтобы люди береглись. Родит не только душистую, сладкую траву, но и подлый бурьян-сорняк, чтобы люди чистили землю, холили её.

Забыл человек об этом – земля напомнит. Жили в деревне чистые сердцем люди, украшение земли, но был и бурьян-сорняк. В три погибели сгибались перед Туган-беем. Руку, бившую их по лицу, лизали. Присматривались. Доносили. Оглядываясь, захлебываясь от злой радости они шепотом рассказывали князю, что задумали храбрецы убить его.

Испугался Туган-бей: один он, а их много. Ночью, как вор, никому не доверяя, поскакал он в Бахчисарай просить у хана помощи.

И дал хан воинов. Примчались, как волки зимой. Бешено рубили в деревне и старого и малого. Пьяные от крови, не щадили никого. В горы ушла горсточка уцелевших юношей и девушек, доверив свои жизни камням и лесу.

Но подлость за ними по тропам шла, грязной рукой путь воинам показывала. Вот-вот настигнет девушек.

И тогда решили: не дать себя схватить. Лучше с родных камней вниз головой броситься.

Горы пожалели их, помогли. Только ринулись девушки вниз, как почувствовали: не падают, а легко кружат над пропастью, крылья сильные у них, сердце крепкое, дух гордый. Орлицами стали!

А юноши подымались все выше, выше. Круче становилась тропа, меньше становилось сил. И поняли – не уйти. С тоской смотрели в небо, где плавными кругами летали большие сильные птицы.

В небо крикнули:

– Помогите!

Камнем вниз падали орлицы-девушки, в глаза юношам глядели с тоской, а помочь не могли.

Пожалели горы юношей. Силу почувствовав небывалую, взмыли юноши на могучих крыльях. Орлы!

В страхе кинулись воины к Туган-бею, – а над ними стая орлиная. Свист могучих крыльев резал воздух. Месть пришла неумолимая. От неё не уйдешь. Заклевали насмерть Туган-бея.

А птицы остались тут. Гордые, смелые, недосягаемые. В горах приветливых строили гнезда, растили детей – племя орлиное.

Прошли годы. Стала земля чистой, река весёлой, лес ласковым, горы спокойными. Свободная земля! И только орлы напоминают людям о том, что здесь произошло.

И слышат люди в клёкоте орлином:

– Помните, люди! Вас много, вас много… Бейтесь за счастье детей ваших.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.