# Клетка для сверчка

Анна Малышева

Александра Корзухина, художница, реставратор и продавец антиквариата, получает новый заказ. Ей поручают сопровождение аукциона, на который будет выставлена уникальная коллекция изделий из янтаря, копала, кораллов и редких пластиков. Коллекцию продает Ольга Исхакова, дочь известного московского ученого, убитого пятнадцать лет назад. Причиной его загадочной смерти были турецкие четки из оттоманского бакелита, с бусинами в виде сверчков, гвоздь нынешнего аукциона. Ольга рассчитывает оплатить свои огромные долги после их продажи.
…Но оказывается, четки со сверчками умеют убивать и сейчас.

## Глава 1

Телефон звонил долго, мучительно замирая и вновь воскресая где-то в складках одеяла. Александра, вырванная звонком из сна, ловила его вслепую, не открывая глаз. Наконец нашла, приложила к уху. Услышала незнакомый мужской голос.

– Да! – ответила она. Села и свободной рукой взъерошила коротко остриженные волосы, слежавшиеся за ночь. Сощурилась, ловя взглядом плывущие со сна предметы обстановки мансарды – умывальник в углу, допотопную, разрозненную мебель, маленькие тусклые окна, в которые неохотно просачивался утренний свет. – Да, слушаю!

– Это Александра Корзухина? – повторил мужчина. Его голос звучал с легким металлическим акцентом.

– Именно она, – подтвердила Александра, спуская босые ноги на обрывок старинного персидского ковра, служивший ей прикроватным ковриком. – С кем я говорю?

– Ох, простите! – засмеялся мужчина. – Забыл представиться. Эдгар Штромм. Вы слышали обо мне когда-нибудь?

Такие вопросы всегда ставили Александру в сложное положение. Сказать, что имя незнакомое? Можно обидеть некую знаменитость, известную в узких кругах. Если сказать обратное, легко попасть впросак в дальнейшем. Окончательно проснувшись, она встала и бросила взгляд на старый огромный фанерный чемодан, занимавший целый угол. Там хранилось наследство, доставшееся ей от покойной подруги Альбины, также торговавшей антиквариатом и живописью, – обширный и подробный архив коллекционеров и художников. «Эдгар Штромм там наверняка есть!» Пауза затягивалась.

– Не слышали! – сам себе ответил мужчина, как показалось Александре, даже с некоторым удовлетворением. – Да и не могли слышать, мы ходим разными дорожками, как говорится! Вы занимаетесь картинами, правильно мне сказали?

– Совершенно верно, – с облегчением ответила Александра, осознав, что собеседник не обиделся на ее неведение. – Но не только картинами. Я берусь за все. Времена нынче…

– Непростые, да, непростые времена, – опять довольно весело поддержал ее Эдгар Штромм. – Иначе, думаю, мы бы не встретились. Я занимаюсь только янтарем. Вы, как я думаю, нет, иначе я бы вас знал.

– Ах, вот что… – протянула Александра. – Действительно, это для меня terra inkognita[1].

– Ну а для меня это вся жизнь. – Теперь голос в телефоне звучал совершенно серьезно, без тени иронии. – Увлекся еще мальчишкой, и вот, дожил до седых волос… Ну, это лирика! Давайте ближе к делу. Я хочу вас ангажировать для одного предприятия. На днях состоится любопытный маленький аукцион. Янтарь, люцит и бакелит. Распродается уникальная коллекция.

– Я… – Александра растерялась. – Мне никогда не приходилось иметь дела с этими материалами…

– Знаю, знаю, – успокоил ее собеседник. – Но это как раз совершенно не важно. Вы будете представлять мои интересы в тех рамках, которые я вам обрисую, и только. Гонорар вас не разочарует. Что скажете?

Александра обвела взглядом мастерскую. Теперь, когда совсем рассвело и переулок под окном был полон звуков вскипающей утренней жизни, было особенно заметно убожество этой огромной чердачной комнаты с низким потолком, дощатыми щелястыми стенами, вздувшимся от сырости полом. Груды хлама по углам, подрамники, свернутые и порванные холсты, ящики с красками, кисти, невесть когда замоченные в большой банке с растворителем… Рабочий стол был удручающе пуст. На нем лежало лишь несколько книг и стояла кружка с недопитым кофе. У Александры уже месяц не было заказов на реставрацию, за это время ей удалось перепродать только небольшую коллекцию оловянных солдатиков, вполне заурядную. Она ничего не зарабатывала, а деньги были нужны, очень нужны. Особняк на Китай-городе, в мансарде которого она жила уже пятнадцать лет, шел под реконструкцию. То, чего так боялись населявшие его художники и скульпторы, произошло: всех выселили вместе со всем рабочим скарбом. Из мастерских уцелела только одна, та, где теперь оставалась Александра. Ее соседи разъехались, найдя себе новые помещения для работы. Александре съезжать было некуда и не на что.

– Давайте встретимся сегодня, – прервал молчание Эдгар Штромм. – Я чувствую, вы сомневаетесь. Не стоит! Я все объясню, и вы поймете, что вам совсем необязательно разбираться в янтаре и старых пластиках, чтобы сотрудничать со мной.

– Я не сомневаюсь! – поспешила заверить Александра. – Просто пытаюсь понять, что я обо всем этом знаю. И понимаю, что не знаю ничего!

Штромм рассмеялся в трубку. Его голос, когда он заговорил, звучал покровительственно:

– Я бы рад тоже ничего об этом не знать, поверьте! Давайте позавтракаем вместе? Я только с самолета и страшно голоден. Не рискую есть в самолетах, знаете ли…

– С удовольствием! – окончательно решилась Александра. – Куда мне подъехать? Где мы встречаемся?

– Никуда ехать не надо! – остановил ее Эдгар Штромм. – Я сижу в кафе, наискосок от вашего дома. Снаружи. Выйдите, посмотрите направо и увидите меня. Жду!

И не успела она опомниться, как разговор прервался. Александра еще несколько секунд смотрела на замолчавший телефон, как будто он мог дать ей недостающие сведения. «Этот Эдгар Штромм знает, где я живу, и не поленился подъехать к дому… Значит, я ему очень нужна». Далее теснились приятные мысли о гонораре, но им очень мешал вопрос, постоянно всплывающий, пока Александра умывалась, нетерпеливо подставляя ладони под тонкую струйку воды (воду на днях должны были отключить), одевалась и с волнением смотрелась перед выходом в зеркало. «Почему именно я?» – спрашивала она себя, запирая дверь мастерской и торопливо спускаясь по лестнице, будя каблуками гулкое эхо, какое живет только в пустых, брошенных домах. «Почему ему нужна именно я?»

* * *

Май только начался, и по утрам было еще свежо. Но в кафе наискось от дома Александры уже натянули тенты и поставили столики на улице. Штромма она увидела сразу – он был единственным посетителем. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не прикасался, пристально глядя на подходившую к нему женщину. Когда Александра приблизилась, Эдгар Штромм встал и слегка, как ей показалось – делано учтиво, поклонился.

– Рад видеть. – Он протянул руку, и Александра пожала ее. – И очень рад, что застал вас в Москве.

– Я тоже рада знакомству, – скованно ответила Александра и присела к столу. – Хорошо, если смогу помочь…

К ним вышел официант, Александра ткнула в меню, заказав кофе. Штромм продолжал пристально разглядывать ее, словно оценивая по частям, и это ее очень смущало.

– Кофе, и все? – спросил он. – Так дело не пойдет. Здесь несколько лет назад делали чудесные блинчики. У вас есть блинчики? – обратился Штромм к официанту. Получив положительный ответ, кивнул: – Мне и даме.

Когда официант удалился, Штромм продолжал, сверля Александру взглядом:

– А вот там, за углом, во времена моего детства была пирожковая. Я уж теперь и не знаю, были те пирожки за пять и десять копеек вкусными или нет, но воспоминания остались необыкновенные. Да… Время странная штука, правда? Прошлое всегда кажется нам или прекраснее, чем оно было, или ужаснее… Это еще Зигмунд Фрейд отмечал… И Марсель Пруст.

Александра вздохнула чуть глубже, откинулась на спинку плетеного стула, расправила плечи. Она переставала стесняться собеседника и теперь могла его разглядеть как следует.

Эдгар Штромм выглядел лет на пятьдесят с небольшим. Почему-то, говоря по телефону, Александра представляла его старше. Квадратное загорелое лицо, зачесанные назад седые, яркие до белизны волосы, маленькие голубые глаза, посаженные близко к переносице и словно слегка на разной высоте… Сухой тонкогубый рот, широкие плечи. Несмотря на прохладу и сырость (всю ночь шел дождь), Штромм снял вельветовый пиджак и бросил его на спинку свободного стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. В нем не было ничего неприятного или тревожащего, и все же Александра не могла избавиться от смутной тревоги. Слишком внезапно этот человек ворвался в ее жизнь.

– Вы москвич? – спросила она, стараясь отвлечься от неприятного ощущения. – Вы жили в этом районе?

– Да, коренной москвич, жил неподалеку, на Пречистенке. – Штромм почему-то хохотнул. – Но это было очень давно. Теперь я гражданин Евросоюза. Живу то в Польше, то в Германии. Собственно, везде живу.

И снова Александру задел его металлический, неискренний смех. «Он что-то скрывает! – думала женщина, следя за тем, как вернувшийся из кафе официант ловко сервирует перед ними завтрак, деликатно, чуть слышно постукивая посудой. – И кажется… нервничает больше, чем я!»

– Да что же мы смотрим на это великолепие, давайте есть! – воскликнул Штромм и взял вилку и нож. – Где я только ни бывал, где ни ел, а все-таки в Москве мне кажется вкуснее всего. Знаете, где родился, там и сгодился.

После этих слов он замолчал и казался целиком поглощенным едой. Александра ела медленно, без особой охоты, хотя была голодна. Дома еды не было, старенький холодильник давно сломался, она питалась всухомятку и от случая к случаю, на ходу. Перспектива вскоре потерять мастерскую, которая была для нее и домом, ввергла художницу в апатию. Она ощущала себя улиткой, лишенной раковины.

– Да! – внезапно громко воскликнул Штромм, и Александра вздрогнула, уронив вилку. – Что касается нашего дела. Я ведь вам ничего не сказал. Дело щекотливое, признаюсь. Пожалуй, даже дело чести.

Александра молча смотрела на него, ожидая продолжения. Штромм размазал вилкой джем по краю тарелки и резко отодвинул ее, словно решившись на что-то.

– Итак, на днях состоится маленький аукцион, – продолжал он. – Янтарь, копалы, люцит, бакелит. Распродается коллекция моего покойного друга. Продает его дочь. У нее сейчас стесненные обстоятельства. Да, собственно… – Штромм сделал паузу. – У Ольги всегда такие обстоятельства. Она не умеет обращаться с деньгами. Это взрослый ребенок.

– Что же требуется от меня? – осведомилась Александра.

– В данный момент – терпение, – шутливым тоном заметил мужчина. – Я пытаюсь донести до вас суть проблемы.

Александра, почувствовав неловкость, замолчала. Перед ней сидел клиент, на данный момент – единственный на горизонте. Экономический кризис не пощадил среду коллекционеров. Продавалась или самая ходовая дешевка, на которой нельзя было заработать, или редкости, которые в самом деле были уникальны, цена на них никогда не падала. Средний слой товара почти не двигался, а именно он кормил перекупщиков вроде Александры. Желающие отреставрировать картину тоже встречались не часто. Эдгар Штромм, кем бы он ни был, казался настоящим подарком судьбы.

– Вам доводилось иметь дело с коллекционерами янтаря и старых пластиков? – спросил Штромм, убедившись, что его внимательно слушают. – Вы говорили, что не знакомы с этой средой.

Александра отрицательно покачала головой.

– Это совершенно особенные люди, – Штромм улыбался, но его маленькие голубые глаза были холодны. – Они живут в замкнутом мире. В своей Янтарной комнате, если можно так выразиться. И выхода из нее нет. Кого однажды зачаровал янтарь, тот навсегда останется его рабом. Таким был и мой друг, чья коллекция выставлена на продажу. Наверняка вы не слышали его имени. Игорь Исхаков был настоящим фанатом янтаря.

Александра вновь покачала головой. Это имя она слышала впервые.

– Он собирал не только янтарь, он собирал также копал – это недозревший, молодой янтарь, а также старинные пластики, давно снятые с производства. Люцит, бакелит… У него в коллекции был уникальный резной целлулоид, он приобрел его в Париже, целый сундук разом. Продавала полусумасшедшая старушка, бывшая модель Коко Шанель. Да, конечно, во всех случаях, кроме янтаря, я говорю об изделиях, а не о кусках материала. Янтарь в его коллекции был и кусковой, необработанный. Но…

Штромм сделал паузу, словно готовясь к решительному шагу.

– Речь в нашем случае пойдет не о янтаре. Что вы знаете о таком материале, как бакелит?

Александра пожала плечами:

– Ничего, абсолютно. Это синтетика?

Штромм, усмехнувшись, потянулся к своему пиджаку, висевшему на спинке соседнего стула, порылся в карманах и бросил на стол перед Александрой два маленьких полупрозрачных кубика темно-медового цвета. На каждой грани кубиков виднелись белые точки, нанесенные краской, – от одной точки до шести.

– Игральные кости? – подняла брови Александра.

– Совершенно верно, это я вам показываю для примера. Игральные кости для настольных игр производства ГДР делались из бакелита. В наши дни бакелитовые аксессуары – чистый винтаж, все захватили банальные пластики. Такие кубики сейчас стоят на рынке около трехсот евро за штуку. В Германии на них настоящий бум уже несколько лет.

– Я понятия об этом не имела… – протянула женщина. – А кубики эти помню очень хорошо, если их намочить водой, они становятся очень красивыми, похожими на янтарь…

– Да-да, – рассмеялся Штромм. – А вообще, бакелит – это попросту термореактивная фенолформальдегидная смола. Звучит очень скучно, правда? Янтарь куда романтичнее, сколько с ним связано красивых легенд, сказок, суеверий…

Художница выжидательно помешивала ложечкой пену в остывшем кофе.

– Но представьте, этот скучный материал подделывают! – воскликнул Штромм, словно изумляясь собственным словам. – Существует такая штука, как фейкелит, поддельный бакелит. И на него тоже находятся охотники. Бусины из фейкелита, например, проходят все тесты на бакелит, но издают иной звук при соударении друг о друга. Но чтобы определить подделку, нужно быть специалистом.

– Каковым я не являюсь, – не выдержала Александра. Она терялась все больше. – Чем же я могу быть полезна?

– О, вы можете быть полезны и мне, и дочери Исхакова, – спокойно заверил ее собеседник. – Я же говорю, для меня это дело чести – помочь дочери покойного друга. Сама Ольга не в состоянии постоять за себя. Она не понимает, не видит, когда ее обирают. А на этот аукцион сбегутся самые зубастые хищники. Видите ли… Когда речь идет не о золоте, серебре, не о живописцах с громкими именами, когда критерий оценки размыт, очень легко сбить с толку человека, который в себе не уверен. И сбить цену вещам, которые он продает. На Ольгу легко нажать. Она сразу сдается. После смерти отца я пятнадцать лет опекал ее, помогал и советом, и деньгами… Но заменить ей отца не мог, сами понимаете, тем более что вскоре после гибели Игоря уехал из Москвы за границу. А мать существовала в ее жизни только номинально. У нее была другая семья. Практически с двенадцати лет Ольга росла одна, сама по себе, с няньками и гувернантками. Теперь ей двадцать семь…

Штромм глубоко вздохнул, сгреб со стола бакелитовые кубики, вновь бросил их, оценил результат, слегка сдвинув брови. Александра так же машинально произвела подсчет. «Шесть и два – восемь. А он интересный тип, этот Штромм с его кубиками!» Как правило, ее примиряли с малоприятными людьми странности, подмеченные в них.

– А все равно как двенадцать! – заключил Штромм. – Так вот, я хочу познакомить вас, ваша задача – поддержать ее на аукционе, не дать ее ограбить. Там обязательно будут сбивать цены. Не поднимать, а сбивать под всякими смехотворными предлогами. Ваша функция – руководить Ольгой. Вы должны быть ее представителем и немедленно снимать с торгов вещи, на которые будут снижать цены. Мы продадим их в другом месте, за настоящие деньги. Собственно, я с самого начала был против аукциона, но мне не удалось ее переубедить. Она вбила себе в голову, что сможет выручить хорошую сумму.

– Но почему вы думаете, что она будет слушаться меня? – воскликнула Александра. Такое предложение она получала впервые. Ей предлагали деньги за то, чтобы она снимала лоты с аукциона, а не приобретала их!

– Потому что я ей скажу, – просто ответил Штромм. – И она с радостью согласится, Ольга любит, чтобы ею руководили. Она боится принимать решения сама.

– Но почему вы сами не можете все это сделать?

– Меня не будет в Москве. Я уезжаю сегодня поздно вечером, срочные дела, их нельзя отменить. Аукцион послезавтра.

Александра поднесла к губам чашку с кофе и выпила его маленькими глотками, прикрыв глаза, обдумывая предложение. Штромм молча ждал. Внезапно налетевший сильный порыв ветра сморщил лужи на тротуаре, исказив отражение едва одетых зеленью ветвей старой липы рядом с кафе. Женщина поежилась, ставя на блюдце пустую чашку.

– Нам нужно многое успеть до вылета, – Штромм говорил так, будто она уже согласилась. – Съездить к Ольге, она живет за городом, в том самом доме, где пятнадцать лет назад трагически погиб ее отец. Согласитесь, душевного равновесия это ей не добавляет, но переехать пока нельзя – некуда. Дом заложен. Она вся в долгах. Все, что у нее есть на продажу, – это коллекция отца.

– А… Что случилось с ее отцом? – рискнула спросить Александра.

Вместо ответа Штромм сгреб игральные кубики, крепко сжал их в кулаке и осторожно выкатил на столешницу.

– Надо же, шесть и шесть – двенадцать, – пробормотал он. – Редко выпадает. Значит, мне повезет.

И, повысив голос, глядя прямо в глаза Александре, продолжал:

– С ним случилось то, что иногда случается с коллекционерами. Его убили из-за коллекции. И даже не из-за великолепной янтарной секции. Он погиб из-за пластика… Правда, очень редкого пластика, самого редкого на свете. Вы слышали когда-нибудь об оттоманском фатуране? Нет? Неудивительно. О нем мало кто имеет представление, а уж в руках держали и вовсе единицы, избранные счастливчики…

Резко стемнело, начал накрапывать дождь. Они сидели под тентом, но порывы ветра доносили до их столика мелкие, порошкообразные брызги. Внезапно Штромм встал, сгреб со стола кубики, достал из кармана пиджака бумажник и положил несколько купюр под блюдце:

– Сейчас у меня еще одна встреча, затем я за вами вернусь и поедем за город. Да, я же не назвал сумму гонорара!

Взяв бумажную салфетку из вазочки, он склонился и написал на ней цифры. Протянул Александре:

– Я ангажирую вас всего на один вечер! Надеюсь, сумма вас устроит, в противном случае я готов ее обсудить! Все, перезвоню!

Взяв пиджак со спинки стула, Эдгар Штромм вышел из-под навеса и двинулся в сторону Солянки, не обращая внимания на то, что дождь заметно усилился. Зонта у него не было. Штромм на ходу надел пиджак и показался еще шире в плечах. Александра смотрела ему вслед. Он шел спокойно, размеренной походкой человека, который точно знает, куда он направляется и что ему нужно. Затем Александра перевела взгляд на салфетку с цифрами…

За однодневное участие в аукционе ей предлагалась сумма, которая позволяла снять новую мастерскую на три месяца. Александра уже присмотрела вариант – перспектива переезда была слишком ясна. Помещение, где прежде тоже располагалась мастерская от Союза художников, нашлось совсем близко, через два переулка, на втором этаже старого деревянного оштукатуренного особняка конца девятнадцатого века. Там была даже ванна, что особенно пленило Александру. Художница могла бы внести плату за первый месяц, но хозяйка, сама вдова художника, хорошо знавшая эту публику, у которой сегодня в кармане густо, а завтра пусто, требовала предоплату за три. «Тем более, моя дорогая, вы сами сказали, что живете одна! – без смущения добавила осторожная хозяйка. – Ни мужа, ни друга, если что, материально поддержать вас некому. Нет, не обижайтесь, но предоплата за три месяца!»

Стас, бывший сосед Александры, скульптор, живший этажом ниже, недавно переехал вместе со своей прислугой и моделью Марьей Семеновной в Пушкино. Там у Марьи Семеновны оказались родственники, которые задешево сдали скульптору большой запущенный деревянный дом. Это вполне устроило беспечного «фавна», как он сам себя называл. Переезжая, он зашел к Александре и предложил небольшую сумму. Не взаймы, конечно, такого рыцарь и старый друг никогда бы себе не позволил, а без отдачи.

– Возьми, возьми, друг Александра, – говорил он смущенной художнице, сам заметно смущаясь. – Сколько раз ты меня выручала, когда Марья на опохмелку не давала… Я же не помню, возвращал или нет. Так что бери!

На лестнице стоял шум – волокли ящики, коробки, узлы с вещами, освобождая мастерскую скульптора. Слышался громкий голос Марьи Семеновны – старуха командовала грузчиками. Александра взяла тогда деньги. Она в самом деле часто совала беспутному соседу в минуту нужды мелкие купюры, возвращать которые тот благополучно забывал, когда его дела поправлялись. Но этой суммы не хватило бы, чтобы решить вопрос с арендой, кроме того, деньги тут же разошлись на другие нужды.

…И вот теперь вопрос с переездом был решен. Александра смотрела на салфетку с цифрами, и маленький клочок бумаги перевешивал все ее сомнения по поводу предстоящей авантюры. «Да, я ничего не знаю ни о янтаре, ни о старинных пластиках, как выражается этот Эдгар Штромм, – говорила она себе. – Но ведь я не должна ни реставрировать, ни давать экспертное заключение. Просто снимать с аукциона лоты, на которые сбивается цена. С согласия владелицы коллекции. Чисто механическая, пустячная задача. И это поможет мне переехать со всем своим барахлом, хотя бы на первые три месяца, в человеческие условия!»

– Еще кофе! – обратилась она к подошедшему официанту.

– Не желаете перейти в помещение? – спросил тот, начиная убирать со стола.

Дождь припустил вовсю. Александра покачала головой:

– Я посижу здесь.

Холодный ветер приятно освежал ее горевшие от волнения щеки. В ожидании кофе художница сидела, откинувшись на спинку стула, глядя на противоположную сторону переулка, на свой дом, на окна своей мансарды – маленькие, подслеповатые, темные. Паника, в которой она жила последние недели, постепенно утихала. Вопрос с переездом был решен. «Нужно сейчас же зайти к хозяйке, сказать, что я перееду на днях и заплачу за три месяца, как она хотела!» – размышляла Александра. Официант принес ей чашку капучино с пышной сливочной пеной, щелкнул зажигалкой, зажег свечу в стеклянном стакане на столике.

– Темно, как вечером, – улыбнулась ему Александра.

Она старалась растянуть спокойные минуты, каких в ее жизни было мало в последнее время. Пила кофе не торопясь, следя за тем, как пляшет язычок пламени в стеклянном плену, бегут ручьи вдоль тротуаров и зыбко отражаются в мокром асфальте красные габаритные огни машин, медленно проезжающих по переулку. Брызги дождя попадали прямо в ее кофе, буравя дырки в оседающей пене.

«Все это удивительно, и все это очень хорошо… Но почему я?» Она упорно прогоняла мысль, темную и беспокойную, как это мглистое утро, похожее на ранний вечер. «Почему ему понадобилась именно я?»

* * *

…Лесная дорога, по которой ехало такси, внезапно вильнула вправо и закончилась у решетчатых раздвижных ворот. Над воротами горел фонарь, освещая въездную площадку и начало асфальтированной дороги, уходящей в глубь коттеджного поселка. Вдали, за черной грядой елового леса, догорал ветреный яркий закат, медленно оседающий на краю золотистого неба, как слой малинового варенья в стакане чая. Александра, сидевшая на заднем сиденье, напрасно искала взглядом охранника. Сторожка у ворот пустовала, шлагбаум за оградой опущен.

Штромм обернулся с переднего сиденья:

– Вот мы и на месте, дальше несколько минут пешком. Прекрасная прогулка!

– А как мы попадем вовнутрь? – Александра оглядывала длинную решетчатую ограду, тянувшуюся вправо и влево от ворот. Ограда терялась в зарослях кустарника, подступившего вплотную к поселку.

– У меня есть ключ от калитки! – успокоил ее Штромм и обернулся к таксисту: – Значит, как договорились, вы ждете полчаса – и сразу в Шереметьево!

– Воля ваша! – ответил таксист. – Вы же за ожидание платите.

Штромм вышел первым и галантно распахнул дверцу перед Александрой. Он вел себя так, словно никуда не спешил, и некоторое время стоял перед воротами, с удовлетворением оглядываясь по сторонам. Казалось, ему было по душе полное безлюдье и тишина этого места.

– Чудесно! – резюмировал он, потягиваясь. – Жить бы и жить… А Ольга мечтает уехать отсюда. В сущности, ее можно понять… Она живет в доме, где убили ее отца.

Подойдя к воротам, он достал из кармана пиджака связку ключей, быстро, привычно выбрал один, магнитный, и приложил его к замку калитки. Низко заныл сигнал. Штромм поманил Александру и галантно впустил ее в калитку первой.

– Всего несколько минут пешком, – повторил он, закрывая за собой калитку. – Мне засиживаться некогда, около полуночи самолет, едва успеваю. Послушайте…

Штромм неожиданно взял Александру под руку, и она вздрогнула. Подобная фамильярность всегда ее настораживала, но Штромм как будто не вкладывал в свой жест никакого подтекста. Он вел Александру по аллее и говорил спокойно, со своим легким металлическим акцентом, придававшим его речи непререкаемый тон.

– Вы должны ей понравиться, понимаете меня? – Мужчина свернул на одну из боковых аллей, в конце Александра разглядела двухэтажный белый дом, полускрытый деревьями. В глубине сада горел фонарь. – Иначе она вам не доверится. Ольга – человек первого впечатления. Она не уверена в себе, легко идет на поводу, но уж если вы ей не понравитесь с первого взгляда, ничего не выйдет и слушаться она вас не будет. Это подросток. Женщина она только с виду. Мне кажется…

Штромм выпустил локоть Александры так же резко, как схватил его. Он повернулся к женщине и вглядывался в ее лицо, словно старался запомнить каждую черту. Этот сверлящий взгляд, который Александра уже отмечала у своего клиента, производил на нее гнетущее впечатление. Она отвела глаза.

– Мне кажется, – продолжал Штромм, – что в ту ночь, когда убили ее отца, убили и будущее Ольги. Ей так и осталось двенадцать лет. Нет, она адекватна, дееспособна, но ей нужно постоянное руководство. Пока я мог, я все делал для нее. Пятнадцать лет… Приезжал из любой точки мира по первому звонку. Своих детей мне Бог не дал, семьи у меня нет, так что, наверное, в какой-то мере она мне заменила дочь… Неизвестно еще, кто из нас кому должен быть благодарен!

Александра с молчаливым удивлением отметила, что на лице Штромма появилась язвительная улыбка, противоречившая его чувствительной тираде.

– Никаких указаний я вам давать не стану, – улыбка Штромма стала еще шире, что не сделало ее приятнее. – Здесь рецептов быть не может. Доверяю вашему знаменитому чутью.

– Да, кстати, о чутье… – медленно, словно просыпаясь от тяжелого сна, проговорила Александра. – Кто рекомендовал меня вам?

– Это давнее-давнее дело, – Штромм словно забыл улыбку на неподвижном лице. – У меня была старая добрая знакомая в Москве, она знала всех на свете. Я имею в виду тех, кто торгует антиквариатом, конечно. И как-то в разговоре она упомянула вас, сказала, что вы – самый честный человек в этой области. И потому никогда вам не стать богатой!

– Кто же эта ваша знакомая? – изумленно спросила художница.

– Альбина Гуляева. У нее когда-то был собственный магазин, но потом она стала сильно болеть, ноги отказывали, она больше не могла заниматься делами. Сейчас она уже в лучшем мире.

Штромм вздохнул, искренне или притворно – понять было невозможно. Александра не сводила с него глаз. Закат догорел, стремительно стемнело, и лицо ее спутника сделалось почти неразличимым.

– Альбина была небезгрешна, как все мы, но ее мнение для меня всегда много значило, – закончил Штромм. – Поэтому, когда мне понадобились услуги посредника, я вспомнил о вас.

– Альбина была моим лучшим другом, – проговорила Александра. – Мне было тяжело ее потерять.

– Я рад, что вы умеете дружить, – Штромм повернулся и взглянул на дом, белевший в конце аллеи. – В наше время это редкое качество, а Ольге очень нужны друзья.

И направился к дому, больше не делая попытки взять Александру под руку, за что она была ему благодарна. Хотя этот человек, внушавший ей больше опасений, чем доверия, и сослался на знакомство с Альбиной, художница не могла отделаться от тягостного ощущения. «У него жесткий взгляд, фальшивая улыбка… И все эти разговоры об опекаемых сиротах…» Александра понимала, что, возможно, несправедлива к человеку, сразу вызвавшему у нее безотчетную неприязнь, но ничего не могла с собой сделать. Эдгар Штромм не нравился ей, несмотря на то что спас ее от безденежья в самый критический момент.

* * *

Их ждали – по мере приближения к дому, белевшему в глубине темного, еще безлистного сада, Александра все яснее различала кого-то за калиткой. Фонарь освещал фигуру сзади, рисуя золотой контур вокруг головы, покатых плеч, обводя руку, лежавшую на перекладине калитки. В сумерках послышался низкий, теплый женский голос:

– Как вы поздно, дядя! Вам же в аэропорт!

– Успею, все успею, такси ждет за воротами! – Штромм быстро подошел к калитке и распахнул ее, жестом подзывая Александру: – Ну, дамы, знакомьтесь!

Он представил Александру хозяйке дома, и Ольга, судорожно кивнув, протянула руку:

– Я вас ждала!

Рука, которую пожала Александра, оказалась холодной, влажной, странно вялой, словно лишенной костей. Художница произнесла, стараясь попасть в приветливый тон Штромма:

– Очень рада! Надеюсь, смогу быть полезной.

– В дом, в дом! – Штромм торопил Ольгу, слегка хлопая ее по плечу, так что сползла вязаная шаль, в которую куталась молодая женщина. – И немедленно кофе! У нас не больше получаса, потом прыгаю в такси и улетаю!

Ольга направилась к крыльцу. Штромм, не глядя, привычным жестом запер изнутри калитку, вслепую найдя нужный ключ на связке.

– Не смущайтесь, – бросил он Александре, которая стояла рядом, не решаясь последовать за хозяйкой. – Она хорошая девочка, вы должны поладить!


…Художница опустилась в глубокое кресло, накрытое пледом, другим пледом хлопотавшая вокруг Ольга тут же накрыла колени Александры. Та, чувствуя неловкость, поблагодарила:

– Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста, здесь очень тепло!

– Нет-нет! – возразила Ольга. – Вы просто с улицы и еще не чувствуете, здесь вечерами сыро, а я поздно затопила. Отдыхайте!

Александра огляделась. В углу большой комнаты топилась высокая голландская печь, облицованная бледно-голубыми изразцами. Александра моментально оценила их – недавно ей случилось продавать старинные плитки, снятые с печей из снесенных домов. Такие плитки и старое литье ценились на рынке, любители с удовольствием платили хорошие деньги, чтобы облицевать ими свои новые печи и камины. Изразцы на здешней печи также были старые, явно русского происхождения, кустарно расписанные. «Конец девятнадцатого века или начало двадцатого, – определила про себя Александра. – А сам дом явно конца девяностых… Тогда такой декор был не в ходу, все строились «побогаче». Исхаков явно разбирался не только в янтаре и пластиках!» Вокруг черной чугунной дверцы изразцы растрескались и были подмазаны глиной. В щелях мелькал золотой огонь.

Стены большой полутемной гостиной были почти полностью скрыты под книжными полками и картинами, развешанными вплотную друг к другу, так что свободного места уже не оставалось. Картины, как навскидку определила Александра, ничего значительного не представляли. Это были обычные трофеи с европейских блошиных рынков и из антикварных магазинов. Зачастую рамка стоила дороже самого холста. Вдоль задней стены тянулась деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Наверху горел свет – верхние ступени были ярко освещены и казались облитыми желтым маслом.

Штромм расположился в кресле напротив Александры, возле самой печки. Вытянув ноги, прикрыв колени пледом, он помешивал ложечкой кофе, поданный Ольгой. Сама хозяйка не садилась – она хлопотала вокруг маленького круглого стола, покрытого желтой вязаной скатертью, расставляла на нем вазочки с печеньем, конфетами, пугливо звенела приборами и чашками, то и дело озабоченно приподнимала крышку пузатого кофейника и заглядывала вовнутрь, словно надеясь получить дельный совет. Над столом свисала лампа в фарфоровом белом абажуре, покрытом цветочной росписью. Мягкий свет лился на скатерть, на руки и лицо Ольги. Теперь Александра могла рассмотреть хозяйку дома.

Невысокого роста, чуть полноватая, миловидная, Ольга казалась младше своих лет. Штромм говорил, что его подопечная осталась подростком, и в самом деле – та походила на очень юную девушку. Иллюзию создавало выражение ее лица. Ольга смотрела по-детски открыто и в то же время робко, словно заранее извиняясь за глупость, которую может произнести. В ее улыбке, не размыкавшей припухших губ, было нечто виноватое. Глаза, большие, черные, миндалевидные, придавали ее лицу нежное, покорное выражение. Черные волосы свободно падали на плечи, обтянутые шалью, на смуглой округлой шее розовело коралловое ожерелье. Во всем ее облике было нечто домашнее, уютное, выпадавшее из времени. «Девушка из рассказа Чехова, – Александра улыбалась ей в ответ, ловя приветливый взгляд. – Удивительно, время совсем не властно над некоторыми типажами…»

– Времени мало, – говорил Штромм, – так что к делу. Аукцион послезавтра. Легко и приятно не будет, я тебе уже говорил сто раз, Оля.

Та, склонив голову, наливала кофе через ситечко. Молча, не глядя, подала чашку Штромму, так же молча, настороженно держась, принесла другую чашку Александре. Художница поблагодарила. Она видела, что девушка очень напряжена. Штромм продолжал:

– Ты человек взрослый, Оля, коллекция – твое законное наследство. Имеешь право распорядиться им, как хочешь. Но я не вижу смысла делать подарки людям, которые этого не заслуживают, в ущерб себе. Я еще раз предупреждаю: те начальные цены, которые я выставил на все лоты, не должны понижаться. Они и так смехотворно низкие. Я бы повысил, чтобы публика не наглела…

– Нет, дядя, нет! – вырвалось у девушки. Прикусив нижнюю губу, словно испугавшись собственной дерзости, она опустила глаза, вернувшись к столу.

– Нет так нет, твое решение, твое право, – Штромм раздраженно дернул плечом. – Знаешь, опыт показывает, что с нашим братом коллекционером церемониться нечего. Собака палку любит. Ставишь заниженную цену – навлекаешь на себя подозрения, что вещица с некрасивой историей, или подделка, или ты, прости, дура… Коллекция твоего отца уникальна, деточка. Он собирал ее по крохам, по всему миру. Подобных вещей нет ни у кого! Если бы не кризис… Сейчас ценится только дешевка.

Штромм вздохнул с неподдельной горечью. Александра, внутренне разделявшая его мнения и чувства, держалась отстраненно. Она полагала, что не стоит вмешиваться в разговор, показывая личную заинтересованность.

– Вот поэтому я пригласил Александру, – Штромм наклонился и поставил на приступок печи опустевшую чашку. – Надеюсь, вы найдете общий язык. Задачу я объяснил… Если вещи продадутся хотя бы за начальную цену, с небольшой символической прибавкой в один шаг, мы по законам аукциона не имеем права их снимать с торгов. Но если цену под разными предлогами начнут снижать, Александра должна вмешаться. Мы договорились об этом!

Художница кивнула. Она чувствовала себя очень неловко – хозяйка дома упорно смотрела в сторону, словно тяготясь ее присутствием. «Похоже, у меня не получилось завоевать ее доверие с первого взгляда, – думала Александра, созерцая свое зыбкое отражение в чашке с кофе. – Ситуация так себе! Меня навязывают в качестве оплаченного цербера вполне взрослому и дееспособному человеку!»

– Ты покажешь Александре коллекцию, все, что выставляешь на продажу, – продолжал Штромм, – надо, чтобы она хотя бы визуально знала, с чем будет иметь дело. На аукционе ты будешь вместе с ней. В самостоятельные переговоры ни с кем не вступай. Ерунды не слушай. Тебе там наговорят, я уж знаю, кто придет… Как жаль, что я не могу сам там быть!

Последнее восклицание вырвалось у него словно непроизвольно и прозвучало искренне. Ольга слегка повернула голову в его сторону, волосы упали ей на щеку, скрыв от Александры ее лицо.

– Ты никак не можешь остаться, дядя? – голос молодой женщины звучал глухо.

– На этот раз не могу. Ты сама знаешь, я всегда отменял ради тебя срочные дела. Но теперь у меня очень важная сделка, я ее долго готовил, клиент сомневается до сих пор… Если я все перенесу, он пойдет на попятную. Нет и нет. Справляйся сама, раз сама это затеяла. Решила играть во взрослые игры – играй. Александра тебе в помощь.

– Да… Конечно… – Ольга взглянула на художницу, ловившую каждое слово. – Спасибо вам, что согласились!

Александра сделала неопределенный жест, разведя руками:

– Спасибо вам, что пригласили…

Штромм внезапно, рывком поднялся из кресла, и комната сразу показалась меньше, потолок ниже. Невысокий, но крепкий, уверенный в каждом своем движении и слове, этот человек словно поглощал пространство вокруг себя.

– Мне пора ехать, – заявил он, обращаясь к Александре. – Но сперва я должен кое-что вам показать! Оля, открой-ка нам в кабинете отца шкаф, где лежат четки со сверчками.

В тишине пронзительно зазвенела чайная ложка – Ольга выпустила ее из пальцев и уронила на пол. Наклонилась, чтобы поднять, выпрямилась, раскрасневшись, убирая волосы со лба:

– Да, идемте, конечно… Это на втором этаже.

Ни на кого не глядя, она первая стала подниматься по лестнице. Штромм последовал за ней, жестом приглашая с собой Александру. Та поспешила присоединиться. На середине лестницы Штромм обернулся, склонился к художнице и негромко произнес:

– Из-за этих четок и убили Игоря. Сейчас вы увидите, какой может быть цена человеческой жизни.

## Глава 2

Воздух в кабинете покойного коллекционера был стылый, неподвижный, каким он бывает в нежилых комнатах, где не говорят, не смеются, не дышат люди. Лица Александры словно коснулась холодная влажноватая ладонь. Она передернула плечами, оглядываясь, в то время как Ольга возилась у самого дальнего шкафа, отпирая дверцу, а Штромм ходил из угла в угол, тут и там щелкая выключателями. По стенам и под потолком медленно, неохотно разгорались белые матовые плафоны, изливая приглушенный молочный свет.

К окну, закрытому снаружи ставнями, был придвинут большой письменный стол. Когда над ним засветилась большая лампа под белым абажуром, Александра разглядела сквозь оконные стекла, что ставни из листового железа заперты изнутри железными засовами. К столу было придвинуто потертое кожаное кресло. Рядом, в углу, втиснулась узкая кушетка, похожая на медицинскую. Остальную обстановку кабинета составляли шкафы самых разных размеров, явно собранные здесь не ради красоты и не в угоду определенному стилю. Преобладали грубые рыночные изделия пятидесятых годов двадцатого века – громоздкие, солидные, с застекленными дверцами, забранными изнутри белыми складчатыми занавесками. Все дверцы были снабжены замочными скважинами, как отметила Александра. Здесь не было ни одной картины, ни одной фотографии в рамке, ни единой личной вещи бывшего владельца – ничего, что говорило бы о его личности, прямо или косвенно. Комната была угрюма, безлика и напоминала запасник небольшого захудалого музея.

Ольга все еще не могла сладить с замком, слышалось тугое, раздражающее щелканье ключа, который проворачивался в скважине. Штромм подошел к девушке:

– Дай… Да это же совсем другой ключ! Вот этот – от шкафа! Что с тобой?

– Ничего… – тихо ответила та, отходя в сторону. – Не знаю. Погода, весна…

Штромм быстро взглянул на Александру, повернул в замке ключ, отворил дверцу. Художница приблизилась, бессознательно насторожившись, словно шкаф заключал в себе некую притаившуюся угрозу – вроде впавшей в зимнюю спячку гадюки.

Но ничего угрожающего она не увидела. На полках стояли картонные коробки с наклеенными этикетками, исписанными мелким аккуратным почерком – буква к букве. «Обычный шкаф коллекционера-барахольщика, – думала она, следя за тем, как Штромм проводит пальцем по этикеткам, вчитываясь в надписи. – Не сейф. Никакой сигнализации. Эту дверцу любой мальчишка сломает гвоздодером. Даже я сломаю. А четки, если верить Штромму, стоят огромных денег?»

– Вот!

Штромм расшатал одну из коробок в верхнем ряду, рывком достал ее, перенес на стол и снял крышку. Коробку он подвинул так, чтобы свет лампы падал прямо вовнутрь.

– Идите сюда, взгляните! – пригласил он Александру.

Художница подошла и вытянула шею, все еще держась настороже. Ольга осталась стоять в стороне. Она тоже не сводила напряженного взгляда с коробки, с того самого момента, как та была извлечена из шкафа.

На дне коробки обнаружился небольшой мешочек из белого хлопка. Штромм благоговейно извлек мешочек и взвесил его на ладони:

– Каждый раз волнуюсь, когда прикасаюсь к этому чуду… Александра, вас ждет удивительная встреча с оттоманским фатураном!

Он потянул завязку, раскрыл мешочек и осторожно вытряхнул в другую ладонь его содержимое. Кончиками пальцев взял четки за одну бусину и поднес их к лампе, так что они оказались просвеченными насквозь. На лице коллекционера застыло выражение религиозного экстаза. Резкие черты смягчились, сверлящие глаза заволокла водянистая мечтательная дымка.

– Вот, – выдохнул Штромм. – Полюбуйтесь… Потом вы сможете рассказывать, что видели оттоманский фатуран.

Александра смотрела на четки, стремясь запомнить каждую мелочь, как всегда, когда сталкивалась с незнакомым объектом в своей сфере деятельности. С первого взгляда изделие не поражало ни дороговизной материала, ни красотой исполнения, но привлекало своей безусловной необычностью. Массивные, размером со средний грецкий орех, бусины были нанизаны на черный шнурок, каждую бусину отделял от другой узелок. Такая низка «через узелок» была характерна для многих старых изделий – если четки или ожерелье случалось разорвать, бусины не рассыпались. Четки имели в длину по окружности не более пятидесяти сантиметров, как определила на глаз Александра. Их центром являлась более крупная бусина, которая закреплялась шелковой кистью, изрядно засаленной и неприглядной. Кисть, несомненно, была аутентичная, ровесница самих четок. Штромм держал четки прямо напротив лампы, так что Александра могла оценить их глубокий красновато-коричневый тон, в самом деле очень оригинальный и красивый. Это был тот самый глубокий теплый цвет глинтвейна, красного чая и гречишного меда, осенних листьев и кленовой патоки.

– Это сделал большой мастер, – тихо произнес Штромм. Его влюбленный взгляд, устремленный на четки, был нежен и почти робок. – Имя его неизвестно, конечно. Настоящие четки-komboloi, Александра, сделаны в Турции, в начале двадцатого века. Подлинным оттоманским фатураном можно называть только те четки, которые производились там до конца сороковых годов.

– Вы позволите? – тихо произнесла художница, протягивая руку. Ей показалось, что Штромм испытал секундное замешательство. Впрочем, он тут же подал ей четки:

– Конечно, возьмите, подержите. Ощутите их. Это незабываемое мистическое переживание, без преувеличений могу сказать. Знаете, я завидую религиозным людям, они обладают тем, что мне недоступно, – верой. Должно быть, это прекрасно – просто верить, не торгуясь со здравым смыслом, с действительностью… Верующие люди не боятся смерти, вы замечали это? Я не таков. Но когда я держу эти четки, то как будто верю во что-то…

Штромм говорил словно сам с собой, безотчетно улыбаясь и не сводя взгляда с объекта своего обожания. Александра осторожно взвесила четки в ладонях, подняла, взглянула на просвет. Вблизи обнаружилось, что каждая бусина была покрыта резьбой. Довольно примитивный геометрический рисунок, несколько сходящихся к центру борозд, повторялся из раза в раз.

– Резьба имитирует спинку сверчка, – улыбнулся Штромм, заметив, что Александра разглядывает самую крупную бусину, украшенную кистью. – Сверчок не только на Востоке, но и у славян считался проводником в мистический ночной мир. Он осуществлял связь с душами предков, с родовыми оберегами, с джиннами в этом случае. Это не всегда безопасная связь, кстати. Впрочем, считается, что благочестивому человеку ни один дух не может принести зла, так как на то не будет высшего соизволения. Ну, не будем углубляться в эти материи, мы ведь всего лишь собиратели и торговцы!

1

Неизвестная земля (лат.).