# Врачебная тайна

Галина Владимировна Романова

Еще совсем недавно Зоя Свиридова была счастлива и довольна своей жизнью, а теперь в одночасье оказалась в глубочайшей депрессии. А все из-за мужа-альфонса, бросившего девушку несколько месяцев назад, отобравшего у нее половину состояния и любимого приемного сына. У нее осталась только одна поддержка – сестра Света. Она всеми силами пытается вернуть Зою к нормальной жизни, удается ей это с огромным трудом. Но все-таки Светлана не смогла спасти сестру. Придя однажды к Зое домой, она обнаружила ту уже мертвой. Казалось бы, обычное самоубийство – поводов было предостаточно, но вот петля на веревке доказывает обратное… Все следы ведут в поликлинику, где когда-то обследовали приемного сына Зои…

Сложно было представить, что авантюрная идея изложить на бумаге придуманную криминальную историю внезапно перерастет во что-то серьезное и станет смыслом жизни. Именно с этого начался творческий путь российской писательницы Галины Романовой. И сейчас она по праву считается подлинным знатоком чувств и отношений.

В детективных мелодрамах Галины Романовой переплетаются пламенная любовь и жестокое преступление. Всё, как в жизни! Нежные чувства проверяются настоящими испытаниями, где награда – сама жизнь.

Каждая история по-своему уникальна и не кажется вымыслом! И все они объединены общей темой: настоящая любовь всегда побеждает, а за преступлением непременно следует наказание.

Суммарный тираж книг Галины Романовой превысил 3 миллиона экземпляров!

## Глава 1

Ботинки чавкали по мокрому, раскисающему, еще не долетая до земли, снегу. Противный резкий ветер холодил щеки, лез за воротник и доставал до лопаток. Волосы были мокрыми от снежных хлопьев. Кисти рук сводило от холода. Можно было накинуть капюшон, подтянуть шарф, застегнуть повыше воротник куртки, спрятать руки в карманы, но он этого не делал. Он просто шел, почти не замечая, насколько продрог и устал. Куда он шел, он не знал точно. Шел вперед, не сворачивая. Натыкался на чьи-то локти, портфели, сумки, слышал гневные возгласы в свой адрес, иногда оскорбления, но и на это не обращал внимания. Распахивались двери магазинов, выпуская наружу потоки ароматного душного воздуха, обильно сдобренного кофейными и ванильными отдушками. Спешили люди, обвешанные пакетами с покупками. Из дверей кафе выпорхнула стайка подростков с горячими пирожками в руках. Запахло сдобой и пряностями. Он на мгновение притормозил, глянул на огромные светящиеся окна.

Там, внутри, в рамках светящихся оконных проемов, как в больших красивых телевизорах, будто шло немое кино. Кино про чужое человеческое счастье, которого его лишили. Там было много нарядных красивых людей с детьми и без. Они сидели за нарядными столиками, на которые в преддверии новогодних праздников уже успели наставить еловых лап и свечей, обернутых яркими шуршащими лентами, и, чинно распахнув меню, ожидали прихода официантов. Кто-то улыбался, кто-то жевал, кто-то пил кофе из белых чашек. Кто-то гладил детишек по головам и целовал жену в щеку. Молодая пара, сидевшая ближе всех к выходу, в самом ярком оконном проеме, не заретушированном тонкой ажурной занавеской, держала друг друга за руки. Потом он выпустил ее левую руку и полез своей правой себе за пазуху. Парень достал какой-то предмет. С того места, где он сейчас стоял, корчась от порывов ледяного ветра и не только, не было видно, что это за предмет. Но, судя по реакции девушки и по тому, как она принялась рассматривать свою ладонь, выставив ее щитом вперед, это было кольцо.

Видимо, он стал случайным свидетелем помолвки, догадался он. И его чуть не стошнило от горестного комка, замкнувшего горло.

Сейчас эти двое клянутся друг другу в любви и верности! Любви и верности до гроба! Вечной любви и вечной верности! А у него…

У него этого не будет уже никогда! Потому что в вечность он уже не верил. Нет ничего вечного, нет! Ничего, кроме смерти! Она, проклятая, венчает все человеческое, она алчно пожирает и любовь, и верность, и счастье. Она, мерзкая, не оставляет ничего, кроме праха и кратенького промежутка времени, отведенного памяти. Но это время быстро проходит. Никто, кроме него, наверное, не догадывается, насколько оно быстротечно, это время, и насколько вероломна память, стирающая день за днем прошлые счастливые годы, дни, эпизоды, моменты.

Человек еще пытается барахтаться, пытается дергать нервы, чтобы не забыть, чтобы все еще чувствовать так же свежо и остро. Ему больно, страшно, но он сопротивляется. А потом вдруг приходит усталость и осознание, что все это без толку! Что ничего уже не вернуть! Что вся эта мысленная раскадровка с каждым днем становится все менее четкой и не так уже теребит.

И… все забывается…

А он не хотел, чтобы забывалось!!! Не хотел!!! И он не допустит!!!

Как? Как сделать, чтобы память не халтурила? А ее просто надо стимулировать новой болью, вот! Просто надо снова мучить ее страданиями.

Пусть будет так. И так будет.

Минуты три он еще стоял и смотрел на счастливых молодых людей. Парень целовал кончики пальцев девушки, она счастливо улыбалась. И что-то шептала и шептала ему, склонившись к самому уху. Потом им принесли заказ, и каждый склонился над своей тарелкой.

Так и будет у них потом, позлорадствовал он. И он, и она со временем ничего не станут замечать дальше своего носа. Ничего и никого! Как вот его теперь не замечают. А и ничего! Ему это даже на руку. Он любую роль освоить способен. И роль маленького незаметного человечка сейчас как никогда кстати!..

## Глава 2

Света подъехала к дому сестры и со вздохом подняла голову к ее окнам. Они не светились. Ясно! Сестрица либо ушла из дома бродить по улицам, разбавляя тоску желанием насмерть простудиться. Либо лежит, скорчившись клубком, на диване и плачет.

Света вылезла из машины, открыла багажник, выволокла наружу два огромных пакета с продуктами. Подержала их в руках, в нерешительности озираясь, слякоть под ногами была жуткая. Оттащила пакеты к скамейкам метрах в трех. Заперла машину и тогда уже, забрав пакеты, пошла к Зойкиному подъезду.

Если честно, ноги ее туда не несли. Предстояло выдержать еще один безрадостный вечер с рыдающей от горя сестрой. Предстояло готовить – а она терпеть не могла этим заниматься, – потом кормить сестрицу с ложечки, потом укладывать ту в постель, уговаривать, как малую, следом мыть кухню. И только потом уже, выполнив этот рутинный круг обязанностей, ставший уже обязательным за последние три месяца, ей можно было отправляться восвояси. Сестрица накормлена, спать уложена, в холодильнике полки ломятся от жратвы, столы и посуда вымыты.

Черт!!! Ей-то вот это все за что?!

Она не выбирала себе в мужья мерзкого Федьку! И даже не советовала Зойке его выбирать. Мало этого, она ее всячески отговаривала от этого замужества.

– Он альфонс! – орала Света на сестру и размахивала у той перед носом руками. – Сейчас, когда мы получили наследство, ты ему нужна. Как только он все это промотает с твоей помощью, то и слиняет!

– Чушь! – гневалась Зойка, мерцая в ее сторону черными глазищами, и аристократически бледные щеки ее взрывались румянцем. – Федя, он… Он такой…

– Говнюк твой Федя! Все, что ему надо, это вскарабкаться повыше. Ты – очередная ступень на его пути к успеху!

Сестрица ничего не желала слушать. Она влюбилась, как глупая корова. Слепо влюбилась и поволокла своего возлюбленного в ЗАГС уже через пару месяцев после знакомства. Тот, к слову, не сильно-то и сопротивлялся. Позволял Зойке делать с собой все, что та пожелает.

Приодеть? Да, пожалуйста!

Прописать? Ну, если это необходимо.

Свести с нужными людьми? Как Зайка пожелает, как пожелает.

Машину ему новую? Ой, да не просит он… но и отказать не может любимой в такой мелочи. Для нее ведь это сущие мелочи.

Папаша-то девушек, упокой, господи, его грешную душу, всю жизнь не желавший никакого с ними общения, вдруг на старости лет воспылал родительскими чувствами. И совершенно неожиданно оставил все свое состояние, нажитое за границей не совсем, может, праведным путем, своим девчонкам. Бывшую жену, кстати, тоже не забыл. Хотя та давно была уже замужем за другим человеком.

Одним словом, Федька ничего нагло не просил у Зойки. Он мягко между постелью и поцелуями намекал ей. Та кидалась, как ненормальная, тут же исполнять. И даже дом затеяла строить за городом – громадный, из темного коричневого кирпича под черной черепичной крышей с бассейном и оранжереей.

– Сумасшедшая!!! – вопила Светлана и пальцем крутила у виска. – Ты не понимаешь, что ли, что это простое выкачивание из тебя средств!

– Как это? – улыбалась Зойка глупой счастливой улыбкой.

– А так! Задумай он с тобой развестись, домик-то пополам! На наследство он вякнуть не посмеет, а домик пополам поделится. А с учетом того, что вы уже успели совместно купить на твои деньги немало, – делала особый нажим на этом Светлана, поскольку Федька ничем серьезно не занимался, кроме разведения полезных знакомств, – домик-то он может оттяпать и целиком!

Что впоследствии и случилось.

– Ты накаркала, гадина! – рыдала в подушки Зойка и гнала от себя сестру прочь. – Только ты виновата!

Виноватой себя Светлана считала только в одном: в том, что не смогла сберечь сестру от страшной, пагубной страсти к Федьке. А потом и еще от ряда ошибок, результатом которых явилась ее теперешняя депрессия.

Она открыла дверь, включила свет в коридоре, опустила пакеты на пол и громко позвала:

– Зойка! Ау, сестрица, это я! Встречай свою Светланку, дорогая! Ау-уу!!! Я покушать принесла. Отбивные твои любимые в сырной корочке. Просыпаемся, девочка, просыпаемся!

Светлана стащила с ног замшевые ботиночки, нашла свои тапки на обувной полке, повесила пуховую курточку на вешалку, подняла с пола пакеты и пошла сразу в кухню.

В квартире было темно и тихо.

Зойка обычно отвечала ей как-нибудь. Стоном там или предложением заткнуться. Иногда в сторону прихожей летел какой-нибудь предмет. Могла быть подушка, годилась иногда и тапка. Однажды вылетел детский пластиковый стульчик. Это когда Зойка впервые напилась после того, как у нее забрали Сашеньку.

Сегодня ничего не летело. И Зойка подозрительно тихо себя вела.

– Заяц! – возмутилась Светлана, рассовывая по полкам холодильника молоко, масло, сыр, отбивные. – Чего притихла-то? Я к ней со всей душой, понимаешь! С душой и с хавкой, а она молчит… Я, между прочим, сегодня пожертвовала свиданием! Да-да, не ухмыляйся там в подушку. Настоящим свиданием!!!

Свидание запросто могло бы состояться, если бы Светлана несколько серьезнее относилась к своему соседу Гарику и уважительнее ко всему мужскому полу. У нее не выходило ни того, ни другого.

Гарика она знала уже почти семь лет. Ровно столько они жили в квартирах напротив. Светлана купила там жилье после получения наследства, Гарик жил там всегда. Сначала с родителями. Потом, когда они съехали за город, один. Света с Гариком здоровались, шутили при встречах, болтали во дворе, очищая свои машины от снега. Выходили на ежегодную уборку территории, организованную пенсионерами, которые наотрез отказывались надеяться на дворников. Он часто помогал ей дотащить сумки до двери. Иногда жаловался на своих девушек. Иногда нахваливал. Захаживал в гости посмотреть телик, кофейку попить. Не обижался, когда она его выставляла. Одним словом, они неплохо соседствовали, необязательно и необременительно дружили. Ну какие тут могут быть свидания! Да еще в ресторане! Да еще где играют джаз! Это же все очень романтично, это все потом настраивает на продолжение. Либо за его, либо за ее дверью. А как она могла, если Гарик просто приятель!

Она и посмеялась ему в лицо сегодня. А он обиделся и так шарахнул своей железной дверью, что на бетонный пол вывалился хромированный ободок его дверного глазка.

– Чокнутый, – досадливо шепнула Света и показала его двери язык. И тут же, оправдываясь, добавила громко, опять же в сторону его двери: – И вообще мне некогда, у меня Зойка на руках!..

Вот гад все же Федька, а! Так отравил всем душу! Так испортил все самые наилучшие представления о том, каким должно и может быть счастье отношений между мужчиной и женщиной.

Света, конечно, не в розовом коконе жила все свои двадцать семь лет и знала, что случаются разочарования, и любовь пройти может, и новая нагрянуть. Это все бывает. И в жизни их матери тоже было. С мужем – отцом своих девочек – их мать рассталась и горевала долго, и не верила никому, но потом-то, потом все у нее сложилось просто здорово! А все почему?

– А все потому, что ваш папаша, хоть и был отъявленным мерзавцем, – поясняла им мать еще подросткам, наряжаясь к венцу с дядей Колей, – гадил он только в одном направлении! Он фанатично был предан карточному столу, сволочь такая! Ему не нужны были бабы! Не нужна была бутылка или наркотики. Он был азартен до противного. Но… но, как видим, и эту свою пагубную страсть он сумел обратить нам всем во благо. Да земля ему будет пухом… – и перефразируя классика, мать добавляла: – Запомните, в человеке не может быть все отвратительным!

В Федьке отвратительным было все! Все, кроме внешности. Тут, конечно, небеса даже перестарались, на Светланин взгляд. Нельзя было создавать такой совершенной внешности при такой мерзкой, подлой душе. Они же теперь с Зойкой вообще ни одному мужику верить не способны. Вообще!!! И если Светлана, защищаясь, обложила себя прочной броней из здорового цинизма, идущим рука об руку с сарказмом, то Зойка сдулась как-то уж совершенно безвозвратно. Она перестала следить за собой. Перестала заниматься своим бизнесом. А у нее имелся прекрасный косметический салон в центре города. Стала выпивать все чаще и чаще. А теперь вот еще перестала и разговаривать.

Светлана с силой хлопнула дверцей холодильника. Поставила чайник на огонь, специально налив в него ровно половину, чтобы он принялся оглушительно свистеть уже через пару минут, чего сестра не выносила. И пошла в комнаты искать ее.

– Зойка… Ты где?

Светлана включила свет в гостиной. Было чисто и пусто. В том смысле, что Зойки там не было. В гостевой спальне, раньше служившей Феденьке кабинетом, хотя ничем, кроме сидения в Сети и глупой переписки с бывшими одноклассниками, он не занимался, сестры тоже не было. Но тоже порадовал порядок. Вчера здесь кучей на столе валялись бумаги, журналы и какие-то счета. В спальне, бывшей когда-то супружеской, кровать была застелена. Но домашнего шелкового халата, который сестра всегда бросала на покрывало, когда уходила куда-нибудь, на привычном месте не было. Подол халата почему-то торчал из-за угла шкафа, где в стену еще Федькой был вбит громадный крюк для боксерской груши. Зачем ему нужно было так неудобно ее вешать, оставалось загадкой для Светланы до сих пор. Он и не ударил-то по ней ни разу. А повесил для чего, непонятно.

А еще торчали Зойкины коленки, неестественно согнутые и выставленные вперед так, как будто бы она готовилась к прыжку из ниши за шкафом. И еще торчали ее руки, безвольно повисшие, со скрюченными пальцами и странного сизого цвета до локтей, ровно до того места, где начинались рукава.

– Зой! Зой, ты чего там, а??? – Светлана прислонилась к притолоке и всхлипнула. Она почему-то сразу все поняла, но все равно еще раз позвала сестру. – Зойка! Хорош дурить!!! Я… Я отбивные тебе принесла. Твои любимые в сырной корочке…

Надо было подойти и посмотреть. Но она не пошла. Сделалось очень страшно. Память услужливо тут же подсунула воспоминание о бабушкиных похоронах и как она боялась смотреть в ее неживое синее лицо. У Зойки теперь могло быть такое же. Она не станет смотреть. Она позвонит дяде Коле, маминому мужу, и вызовет его сюда. И уж он-то точно что-нибудь придумает. Может, Зойка все еще жива и он как-то растормошит ее?..

Она позвонила, попросила пока ничего не говорить матери. Открыла входную дверь. Села в уголок на кухне между холодильником и громадной кадкой с пальмой и стала ждать.

Дядя Коля приехал через полчаса. Он вошел вместе со своим водителем. Заглянули оба в кухню, скупо и деловито кивнули поочередно Светлане. И тут же прошли в Зойкину спальню. Потом он долго звонил, приходили еще какие-то люди. Много людей. Они топали, сновали взад-вперед. Входили в кухню, пили воду из Зойкиных стаканов. Смотрели в сторону Светланы кто равнодушно, кто с сочувствием, кто с любопытством. Никто ничего не спрашивал, пока один из них – самый уставший и самый седой – не обратился лично к ней со странным вопросом.

– Что? – Светлана близоруко сощурилась на него, хотя зрением обладала великолепным. – Что вы спросили?

– Вы первая обнаружили тело? – повторил седой дядька.

– Тело! – Светлана вздрогнула. – Она что… Зойка что, умерла?! – ее взгляд метнулся к дяде Коле, тоскливо зависшему у дверей кухни бок о бок с водителем. – Ее больше нет, дядь Коль?!

– Ее нет уже около двадцати часов, – строго резюмировал седой. – Вы вчера были у нее?

– Да, была.

– И? – Тот поднял кустистые брови, странно черные.

– И что – и? – вспыхнула она.

– Что было-то?

– Все было нормально… относительно, – тут же поправилась Светлана. – Зойка валялась в кровати, потом я заставила ее принять ванну, поужинать, мы вместе выпили кофе. Потом я все убрала со стола.

– И сразу уехали? – поторопил он ее, когда Света ненадолго замолчала.

– Нет, не сразу. Мы еще какое-то время говорили. Пили кофе. – Она встрепенулась, глянув на седого дядьку со странной надеждой. – Зойка варила! Она варила кофе. Она потрясающе это делает… делала…

– О чем говорили? – Дядька дирижерским жестом снова поторопил ее. – Что за тема для разговора была? Что-то намекало на то, что она готова была… Что она…

– Я поняла, – Света съежилась на стуле, уставилась в пол, пытаясь до словечка вспомнить, о чем они вчера говорили. Потом пожала плечами. – Да все, как всегда, было. Она ныла. Я утешала.

– Ныла о чем?

– О несчастной доле своей. – В горле у нее вдруг что-то странно булькнуло, и тут же из глаз полились слезы. – Она же несчастной была после предательства этого… урода!

– Света, не надо, – мягко укорил ее дядя Коля от двери. Глянул на седого и кратко пояснил: – Зоя недавно развелась с мужем. Это ее убило!

– Все разводятся, – равнодушно пожал плечами седой дядька.

Почему-то Светлане в глаза бросались именно его седые пряди, разметавшиеся во все стороны вокруг намечающейся лысины на макушке. И еще иссиня-черные брови. Она вообще не могла рассмотреть сейчас ни глаз его, ни во что дядька одет, обут.

– Все разводятся, – снова повторил он. – Что же, из-за этого в петлю лезть?

– А она… – Светлана приоткрыла рот ладонью, уставилась на дядю Колю полными слез глазами. – Она… Она в петлю, да, дядь Коль???

Тот широко шагнул к ней от дверей, потянул ее со стула, прижал к себе и принялся гладить по волосам, будто это могло ее утешить. Ей напротив было неприятно прижиматься щекой к его кожаной куртке с накладными карманами на кнопках. Одна кнопка как раз врезалась ей в щеку. И вообще, она бы сейчас предпочла оказаться у себя дома. Предпочла бы забраться с ногами на диван, укутаться в теплый мохнатый плед в серо-сизую клетку и предаться горю наконец.

А вместо этого она должна отвечать на глупые вопросы, слушать глупые возражения и уж совершенно неуместное чье-то мнение на этот счет. Ей не нужно знать ничье мнение! У нее свое собственное имеется.

Федька!!! Это он виноват в смерти Зойки!!! Только он, он один, гад!!! Его надо привлечь!

– А ведь существует такая статья, да? – вдруг ворвалась она тревожным возгласом в негромкий говор мужчин на Зойкиной кухне.

– Которая? – Черные брови сошлись над широкой переносицей, разговоры разом стихли.

– Доведение до самоубийства, так?

– Да, за это предусмотрено наказание, – осторожно заметил дядька. И тут же его толстый указательный палец с идеальным розовым ногтем поднялся вверх. – Но это весьма сложно доказать.

– Да что же тут доказывать-то, господи! – воскликнула Светлана и откачнулась от дяди Коли, все время стремящегося ее укрыть от посторонних широченным своим торсом в необъятной куртке с заклепками. – Федька! Это он!!!

– Федька кто у нас? – вопросительно стрельнул в ее сторону ярко-синими глазами, надо же, под черными бровищами оказались такие вот глаза.

– Федька – бывший муж! Он, мерзавец, довел ее до такого… – Светлана неопределенно махнула в сторону выхода из кухни рукой.

– Чем конкретно?

Синие глаза строго глянули в сторону дяди Коли, которому все это не нравилось и которого, судя по всему, это все жутко тяготило. Он без конца отворачивал левый рукав куртки и смотрел тревожно на часы, потом оглядывался на водителя и вопросительно дергал плечами. Торопился, видимо. Он вообще был очень занятым человеком. Занятым, деловым, предприимчивым и заботливым в отношении жены. К ним – ее девчонкам – он относился по-разному. Временами опекал. Временами помогал. Временами раздражался. Ну а в общем и целом Зойка и Света были ему по барабану. Не доставали, и то слава богу.

Девочки достаточно взрослые – Светке двадцать семь, Зойке двадцать девять. Достаточно обеспеченные. Благодаря неожиданному наследству от помершего на чужбине папаши. Самостоятельные. У Зойки бизнес. У Светланы тоже что-то намечается, не определилась пока толком, в поисках себя. На что живет? Процентов за глаза хватает и на хлеб с маслом, и на шмотки, и на то, чтобы за квартиру платить. Да и берет какие-то заработки то там, то сям. Чего ей? Семеро по лавкам, что ли, голодают?

Так обычно дядя Коля разглагольствовал при посторонних. Да так и думал, наверное. Он вообще врать не любил. Врать и изворачиваться. Как было, так и говорил. Сейчас он вот молчал, но маялся. Видимо, спешил. А может, объяснения с матерью боялся. Вот чего Светка делать не станет точно, так это сообщать обо всем матери. Она не выдержит. Она тогда точно помрет. Пусть уж дядя Коля. Пусть он все.

– Дядь Коль, – позвала его Света, когда Зойку уже унесли на носилках, и народ, облеченный полномочиями, начал мало-помалу расходиться. – Ты… Ты…

– Я все сделаю, детка, – догадался он, кивнув, его рука легла ей на плечо, слегка сжала. – Ты давай, поднимайся, мы отвезем тебя домой. Маме… Маме я сам скажу. И насчет похорон распоряжусь. Ты не переживай хоть за это. Впереди очень трудная неделя. Неподъемно трудная…

Трудным неподъемно оказался весь последующий месяц. Дни медленно ползли, наполненные болью, скорбью, тревогой за мать и странным, непонятным ожиданием. Для Светланы это было, как колыхаться в старом, старом поезде, пробираясь сквозь туман и сотню забытых богом полустанков. Конца и края не было этому страшному путешествию, наполненному плачем матери, запахом лекарств, вопросами соседей. Спасибо дяде Коле, догадался, выставил ее на сороковой день.

– Все, Светка, хватит, – строго свел он брови. – Давай домой. Гарик звонил, цветы там твои без тебя загибаются.

– А как же мама? – Она растерянно оглянулась на дверь материной спальни.

– Маму я беру на себя. Не волнуйся, справлюсь.

– А как же я? – Она беспомощно развела руками, глянула на него со слезами. – А как же я без вас?

– Ты без нас быстрее придешь в себя, поверь, дитя. – С этими словами дядя Коля поцеловал ее в лоб и выставил из дома. И уже на пороге крикнул ей в спину: – Послезавтра наведайся к следователю, он хотел задать тебе несколько вопросов!

– Вопросов? – Света наморщила лоб. – Каких вопросов?

Опять вопросы!!! Сколько же можно, господи?! Все выяснили, все подписали. Самоубийство, сделал вывод эксперт. Чистой воды самоубийство. Ни синяков на теле, ни царапин, могущих свидетельствовать о насилии. Человек добровольно расстался с жизнью. О чем еще можно спрашивать?

– Не волнуйся, это просто формальности. Где-то там твоей подписи не достает и все, – скупо улыбнулся дядя Коля и помахал ей рукой. – Все, Светка, давай приходи в себя и… что-то надо думать на Новый год, а? Может, уедем куда-нибудь?

Света фыркнула и отвернулась. Молча добрела до машины и уехала. Ровно половину пути она дядю Колю ругала за сухость, за торопливость излишнюю. Не терпелось ему, видишь ли, поскорее скорбь из дома выветрить. Праздника для души хотелось! Что он там про Новый год? Уехать??? Да пускай катится! Она никуда с ними не поедет. Ей и дома неплохо.

Дома и правда оказалось хорошо, и она дядю Колю частично простила. Квартира встретила ее чистыми полами, выбитыми коврами, протертой от пыли мебелью и сваренной кастрюлей молочной рисовой каши.

– Гарик… – улыбнулась Светлана неожиданно для самой себя, хотя думала, что уже никогда не способна будет это сделать. – Гарик, какой ты умница…

У него были ключи от квартиры, Светлана вручила ему запасной комплект на Зойкиных похоронах, попросила присмотреть за цветами. А их у нее было великое множество на стеллажах и красивых витых подставках, на шкафах и тумбочках. С цветами было все прекрасно, это дядя Коля приврал, чтобы выставить ее из дома или растормошить.

Гарик пошел несколько дальше и ухаживал не только за ее цветами, но так же и за мебелью, и за коврами. Даже фужеры в стеклянном шкафу в кухне сверкали по-новому. Тоже, видимо, протирал.

Ну, какой умник, а!

Светлана повесила куртку в шкаф, протащила сумку с вещами, которые брала к матери, в свою спальню. Полчаса раскладывала вещи по полкам. Потом час лежала в горячей ванне, воткнув в уши наушники. Потом ела кашу прямо из кастрюли. А потом позвонила Гарику.

– Я дома, Игорек, – пожаловалась она.

– Круто, – ахнул он и добавил: – Я тоже!

– А ты чего?

– На больничном я, Света. На больничном. – И каким-то не своим голосом, не привычным каким-то, она такого, во всяком случае, за семь лет не слышала ни разу, Гарик добавил: – А может, уже и нет, уже и не знаю.

– Эй… – Она на мгновение забыла о своей боли, без конца сжимающей сердце, и уже громче: – Эй! Что стряслось?! Иди ко мне, ага?

Он отключил телефон и через пару минут уже ворочал ключами в ее замке.

– Извини, по привычке. – Он помотал в воздухе связкой своих ключей, на которую прицепил и ее. Кинул ей в руки, она еле успела поймать. – Отцепи, если несложно.

– Несложно, только. Только чего сам-то?

Света глядела в широкую спину Гарика. Он очень быстро обошел ее, почти на нее не глядя, и двигал теперь в ее гостиную.

– Эй, Гарик!!! Ты чего это, а?

Она немного удивилась и еще чуть-чуть обиделась. Обычно они при встречах целовались, не всегда, но бывало. И уж точно всегда пожимали друг другу руки. А тут никакого внимания. Он даже не оценил ее новый халат, который она по рассеянности надела после ванны. А халатик-то был хорош! Шелковый, нежного серого цвета с розовыми бликами по всему подолу. И очень шел, между прочим, к ее светлым волосам и карим глазам. И фигуры нежный абрис творил просто замечательно.

Что это с Гариком?!

– Эй! – Она шла за ним по пятам, пытаясь догнать и ткнуть его кулаком в спину. – Может, объяснишься, а?!

Не догнала. Гарик успел шлепнуться в кресло возле дивана и положить себе на коленки маленькую бархатную подушку, на которой она иногда дремала, завернувшись с головой в плед. Руки он спрятал под подушечку. Голову вжал в плечи, а взгляд исподлобья уставил куда-то ей в коленки. Ага, халатик-то все же не остался незамеченным!

Что это на нее нашло, интересно?! Может, дядя Коля, которого она костерила половину пути, не так уж и не прав, выдворяя ее из своего дома? Может, только тут она способна думать о чем-то еще, кроме своего горя?

– Игорек? – Света капризно топнула ножкой в мягкой тапке. – Что за фигня? Здрасьте, кто говорить будет?

– Здрасьте, – буркнул он и кивнул. И тут же еще раз кивнул, но уже в сторону соседнего кресла. – Сядь, Светка.

– Что-то случилось?

Она послушно села. Замерла, глядя с тревогой на соседа.

Что-то с ним было не так, это точно. И дело даже не в том, что он не поздоровался с ней и не оценил ее новый халат, который она, кстати, надела по наитию скорее, чем из желания блеснуть.

Халат они покупали с Зойкой.

Нет, с Гариком что-то случилось не в плане воспитания. С ним вообще что-то было не так. Он был бледным, под глазами огромные круги. Губы обветренные, взгляд, как у охваченного лихорадкой человека.

– Что??? – Сердце вдруг снова сжалось, привычно отреагировав на тревожный посыл.

– Вот что! – вскричал Гарик и выдернул из-под ее маленькой бархатной подушечки левую руку.

Кисть была забинтована. Странно, что она не заметила этого сразу. Видимо, он спрятал ее, когда вошел, в кармане толстовки. Но забинтована и забинтована, видимо, поранился. А мог и подраться. Гарик мог, сейчас притих, а лет пять назад любил помахать кулаками. С кем не бывает-то? Но, присмотревшись внимательнее, Светлана похолодела. В аккуратно наложенных бинтах на кисти Гарика явно чего-то не хватало.

– Что это?! – Она потянулась рукой в пустоте, на которой должен был быть мизинец и безымянный палец. – Что, Гарик?!

– Теперь… Теперь это уже ничего! У меня нет теперь двух пальцев, Светка! – завопил сосед и снова спрятал руку под ее подушку. И начал раскачиваться в кресле взад-вперед, приговаривая: – Чудо… Просто чудо какое-то, что я вообще всех пальцев не лишился! Уроды, блин!!! Уроды…

Света вскочила на ноги и метнулась в кухню. Налила в высокий пузатый стакан воды и принесла приятелю.

– Да иди ты, Светка! – отпихнул он ее руку, вода из стакана плеснула на пол, и Гарик тут же накрыл мокрое пятно своей тапкой. Буркнул: – Извини!

– Ага.

Она пристроила стакан на столик, едва втиснув его меж цветочных горшков. Уставилась с болью на Гарика. Помолчала, потом не выдержала:

– Как? Как это случилось?

– Что случилось? – вкрадчивым тихим голосом спросил Гарик и посмотрел на нее, как на врага. – Как случилось, что у меня теперь на руках восемь пальцев? А могло быть и пять?

– Ну! Ты что, подрался?

– Нет! – с истеричным смешком замотал тот головой, раскачивания его стали интенсивнее.

– А-а-а… Что тогда?

– Я просто порезал палец, Светка. Просто… Порезал палец ножом… Когда резал мясо. Порезал! – взвизгнул он на последнем слове. И неожиданно всхлипнул.

Светлана остолбенела.

Заставить Гарика раскваситься, казалось, не могло ничто! За семь лет, что она его знала, она ни разу не усомнилась в его сильном мужском начале. Нравилось ей это или нет, вопрос другой. Но он никогда не был нюней, слабаком и уж тем более плаксой!!!

– Хорошо, ты резал мясо. – Она подняла ладошки кверху, призывая его к вниманию. – Дальше!

– Порезал мизинец. Сильно порезал, кровищи было много, – неожиданно подчинился ее просьбе сосед, начав рассказ. – Сам перевязал, но кровь не останавливается. Я и пошел в нашу районную больницу. На Карла Маркса, знаешь?

Еще бы ей не знать!

– Дальше! – кивнула она, возмущаться не стала, чтобы не спровоцировать новый приступ слабости у соседа.

– Пришел. Меня послали к травматологу.

– К Стуколову? – насторожилась Светлана.

– Да. Знаешь его?

Еще бы ей не знать!

– Дальше!

– Там у него в кабинете дружок его сидел, с бодуна видимо, запахан в кабинете такой, как в трезвяке в давние годы, – криво ухмыльнулся Гарик. – Эскулапы, мать их…

– Дружок который?

Света сунула руки в карманы халата и крепко сжала пальцы в кулаки. Почему-то она знала, что будет дальше в рассказе несчастного Гарика. Что-то подсказывало ей, что и другом травматолога окажется тот самый мерзкий педиатр, из-за которого…

Так, стоп, тс-сс! Нельзя так! Нельзя тасовать в одну колоду все. У нее одна история, у Гарика другая. Нельзя, чтобы ее поутихший гнев распалял гнев его.

– Дружок-то? А Иваном он его называл.

– Босов Иван Сергеевич, – кивнула Светлана. – Понятно… Дальше что было?

– А ничего. Посмеялись они надо мной. Больше, конечно, ржал этот с пьяной рожей. Говорит, скоро с занозой приходить станут. Пальчик, мол, порезал и в больничку скорее. Стыд и срам, и все такое. Он, мол, сам может мне перевязать салфеткой любой. И все время сволочь эта пьяная повторяла: стыд и срам, стыд и срам… Я слушал, слушал, да и ушел. А к следующей ночи у меня температура поднялась. Не сильно, правда, но все же я перепугался. И палец начал стрелять. Я снова к этому уроду пошел. Показываю. Тот скальпелем саданул по ране, я чуть не сдох, Свет! – Гарик снова перешел на плаксивый тон. – Потом что-то чем-то ковырял, я, честно, орал так, что стены дрожали… Потом сестра перебинтовала и снова отправили меня домой.

Гарик вдруг замолчал, зажмурился. Откинулся на спинку кресла и замер. Посидел так немного, уткнувшись подбородком в воротник толстовки, потом судорожно вздохнул и произнес удушенным голосом:

– А на следующую ночь я и правда чуть не сдох, Светка. Температура подскочила к сорока. Повязка вся в крови. И уже два пальца стреляют. Я в другую больницу. А там… Там мне сказали, что началось заражение. И чтобы не лишиться всей руки, а то и жизни самой, пальцы надо ампутировать. Вот так-то!

– Стыд и срам… – тихо проговорила Светлана, глядя перед собой в одну точку.

Все это она уже слышала. И про стыд, и про срам. Правда, от более-менее трезвого Ивана Сергеевича, но слышала. И глаза его равнодушные видела. И физиономию брезгливо скорчившуюся, когда Зойка упала перед ним на коленки.

– Помогите!!! Прошу вас, помогите!!! – рыдала и билась ее сестра перед этим человеком. – Вы же можете!!! Одно ваше слово!!!

Он мог! Он мог дать заключение, что синяки на теле ее приемного сынишки Саньки получены в результате падения с горки, а не…

Господи! Сколько же они тогда выслушали!!! Иван Сергеевич надрывался и плевался праведным гневом, помогали ему в этом его друг – травматолог Стуколов Геральд Федорович – и жена Ивана Сергеевича – Алла Ивановна, заведующая терапевтическим отделением. Все набросились на сестер, когда они, подхватив упавшего с горки Саньку, привезли его в больницу. Почему именно эта троица занималась конкретно их случаем, Светлане непонятно до сих пор. Но занялись они знатно.

Во-первых, они сразу госпитализировали Саньку, чего было делать совсем и необязательно. Мальчишка набил себе пару шишек на голове и расшиб до крови коленку.

Во-вторых, они тут же известили органы опеки и милицию. И к Саньке в палату Зойку больше не пустили. Только в присутствии сотрудника опеки ей было разрешено с ним видеться.

В-третьих, они всячески способствовали тому, чтобы у Зойки Саньку забрали. И на суде свидетельствовали против нее, и в средства массовой информации «утку» запустили.

Сестры так растерялись тогда, так не готовы были бороться с бюрократической машиной, заработавшей вдруг споро и сноровисто, что не заметили, как у Зойки Саньку отобрали.

И пожаловаться-то им тогда было некому, вот беда. Мать с дядей Колей были в путешествии где-то в Австралии. А когда вернулись и дядя Коля кинулся искать пути-дороги по возвращению Саньки, оказалось, что того из детского дома уже забрали.

– Кто??? – ахнули они тогда в оба голоса с Зойкой.

– Отец. – Дядя Коля бывал иногда краток. Но тут снизошел и пояснил: – Родной отец. Так что смысла нет копья ломать. Все права на его стороне.

Разве могла такое выдержать ее бедная сестра?! Разве могло выдержать ее маленькое доброе сердце?! Сначала ее предал Федька. Мало того что предал, так еще нагло поделил имущество, забрав себе дом, машину, кучу вещей, фарфор коллекционный.

Потом вот Сашеньку забрали.

– Успокойся! – прикрикнула однажды на Зойку мать, это когда сестра сильно уж распоясалась в истерике. – Нечего убиваться по чужому ребенку. Своих нарожаешь! Еще неизвестно, чьих он родителей сын! Могла быть такая наследственность…

Все, при матери и дяде Коле тему эту больше не поднимали никогда. Но с ней, со Светкой, Зойка без слез не могла вспоминать о мальчике.

– Это все эти гады! – трясла кулачками Зойка в сторону окна, в том направлении находилась районная клиника по соседству со Светкиным домом. – Врачи! Они виноваты! И зачем я только поехала в ту больницу?! Зачем???

– Затем, что она была ближе всех от той горки, с которой он упал…

Стыд и срам, значит. Эти слова без конца срывались с уст Ивана Сергеевича и во время судебного разбирательства, результатом которого стало то, что мальчика отобрали. Этими словами не переставал сыпать, оказывается, Иван Сергеевич и поныне.

– Свет! Свет, ты чего?

Гарик когда-то уже слез с кресла. Встал перед ней на коленки и, вцепившись в ее локти, тряс ее. Грубо и неистово, можно даже сказать, тряс.

– А? Чего я? – Светлана неожиданно погладила Гарика по коротко стриженной макушке, вымученно улыбнулась. – Не дрейфь, Гарик! Ты и с восемью пальцами классный.

– Да, классный. – Он со вздохом развернулся, сел у ее ног, уложил голову ей на коленки. – А с работы попросили.

– Да ты что?! – ахнула Светлана, не замечая, что так и продолжает гладить соседа по волосам. Раньше она никогда не позволяла себе таких вольных нежностей. – Как это попросили?! Они же без тебя ничто! Да ты же… Ты же… А они тебя уволили!!!

– Да нет, увольнять не собираются. Просто рекомендовали работать дома. Ну, чтобы не светиться с обрубком… Черт! Никогда не думал, что из-за какого-то урода стану инвалидом в двадцать семь лет!

– Дурак ты, а не инвалид.

Светлана легонько шлепнула его по макушке, начала протискивать колени, чтобы встать. Халат завернулся, и, конечно же, Гарик тут же уставился на ее голые ноги.

– Классные. – Он провел кончиком пальца правой руки по ее коленке. – Теперь даже думать о тебе страшно.

– Почему? – удивилась она, но по макушке шлепнула еще раз, чтобы не вольничал. Встала и поманила его в кухню. – Идем кофе пить, сосед. И разговор есть. Важный. А почему, к слову, думать-то теперь обо мне страшно?

– Ну, я теперь убогий. Кому же я такой нужен-то? – И он совсем непритворно надул губы, вот-вот расплачется. – Как вот теперь перчатки-то носить, Свет? Палец пятый и четвертый к ладошке пришивать?

Она не ответила, решив, что излишняя жалость Гарику только во вред. Подтолкнула в кухню и тут же сунула ему пакетик с кофейными зернами и кофемолку.

– Действуй!

А сама начала лепить бутерброды. Гарик любил с двух сторон по тонкому ломтику черного хлебушка, желательно с тмином. Потом по салатному листику на каждый хлебный ломтик. Следом тонкая полоска сыра, серединка должна была заполняться чем-то рыбным.

Рыбы в холодильнике не было.

– Консервы имеются, будешь? – уточнила она из холодильника.

– Буду. Что делать-то! В этом доме приучат жрать всякую гадость. Кашу ела?

– Угу.

– Понравилась?

– А то!

– Вот видишь, какой я полезный, – первый раз за все время Гарик улыбнулся, хотя и вздохнул.

Он аккуратно высыпал перемолотый кофе в чашку кофейной машины, зарядил, вдавил кнопку. Понаблюдал за тем, как Светлана безуспешно пытается разложить на сырной полоске куски из консервной банки. Пальцы в масле, кусок крошится, сползает с бутерброда. Она его ловит, снова кладет на бутерброд. Качнул головой.

– Да растолки ты, и все, – посоветовал Гарик и двинул ее боком, отбирая почти готовый бутерброд. – Там все равно перемелется… Да-а-а… Совсем готовить не умеешь, Свиридова. Стыд и срам.

И тут же поперхнулся. Как только произнес два этих сакраментальных слова, от которых Светлану мутило уже давно, а теперь вот с новой силой, так и подавился. Кашлял долго, надсадно, знаками просил постучать его по спине. Она послушно шарахнула пару раз кулаком ему между лопаток. Потом дождалась, когда он отдышится, усадила за стол, поставила перед ним чашку с кофе, села напротив. И спросила наконец то, что просилось у нее с языка:

– И что же, Игорек, ты намерен им все это простить?!

Удивительно, но он понял сразу. А это случалось нечасто. Порой приходилось подолгу разжевывать, до тумаков дело доходило. А тут вдруг понял, подобрался весь.

– Есть соображения? – это уже он спросил.

Хорошо спросил, правильно, по-мужски. Светлана порадовалась.

– Есть!

– Какие? – Гарик отставил пустую чашку, выхлестав кофе одним глотком.

– Нужно призвать к ответу этих сволочей, Игорек. – Она тоже залпом выпила кофе и поставила свою пустую чашку рядом с его. – Не без их помощи у Зойки Саньку отобрали. О-оччень старались, мерзавцы! Очень! Надо их наказать!

– Надо! – согласно кивнул он и задал все же вопрос, которого она ждала и боялась: – А как?

– Я не знаю! – вспылила она. – Ты мужчина, ты и думай!

– В прокуратуру, что ли, с этим идти? – он криво ухмыльнулся и ткнул испачканной в консервах вилкой в то место на столе, где лежала его перебинтованная кисть и где должны были лежать его пальцы. – Посмеются, и только! Даже записи в карточке моей нет, я проверял.

– А что, надо было руку всю потерять, чтобы прокуратура внимание обратила? – огрызнулась Светлана. Нахохлилась, покосилась на Гарика, воодушевленно вылавливающего из консервной банки рыбные ошметки. – А что тогда делать-то, Гарик?!

– Что-нибудь, Светка, непременно сделаем, – пообещал он ей после продолжительной паузы, в течение которой с болезненной гримасой смотрел на отсутствующие пальцы на левой кисти. – Мы с тобой такое придумаем, что они всю жизнь помнить будут!!!

## Глава 3

– Аллочка, детка, подойди ко мне, пожалуйста! – ныл Иван из супружеской спальни, насквозь пропахшей винными парами.

Временами он срывался на оперное пение и завывал так, что соседи сверху не выдерживали и принимались колотить в пол чем-то тяжелым. Громоздкая медная с хрустальными подвесками люстра принималась тихо раскачиваться туда-сюда. И Алла, порой глядя на это безмолвное тяжелое покачивание старинного хрусталя, мечтала о том, чтобы люстра эта как-нибудь взяла да и сорвалась. И накрыла своей тяжестью Ивана.

Раз и навсегда… Раз и навсегда…

– Ну, прошу-ууу, деточка-ааа, – надрывался Иван, разметавшись на мятых несвежих простынях. – Подойди к папочке-ее!!! Папочка, ха-ха-ха… – Хохот был не просто гомерический, он сопровождался еще и характерным подвыванием. – Ха-ха-ха-ха-аааа, твой папочка хочет выпить еще и еще и еще раз! И много, много, очень много раз!!!

Неожиданно стук в потолок прекратился, люстра перестала качаться, но почти тут же позвонили в дверь.

Алла оторвала свой взгляд от проема в спальню, нашарила на ковре под ногами домашние туфли, обулась, поднялась и медленно пошла в прихожую.

За дверью стояла соседка с верхнего этажа – грудастая бабища в толстом оранжевом халате в тапках на босу ногу и с перемотанной платком головой. На Аллу она смотрела с холодной непримиримой ненавистью.

– Когда это прекратится?! – взвизгнула бабища вместо приветствия.

Алла скрестила руки под грудью, вопросительно выгнула бровь. Все ее вопросы и слова в данном конкретном случае были излишни.

– Это что же такое??? Интеллигентные люди, врачи, а что творят??? – не меняя тональности, продолжила соседка с верхнего этажа. – Сына бы, сына постеснялись!!! Хороший же мальчик вырос! А что вы творите???

Внезапно женщина ойкнула, запнувшись на полуслове. Странно качнулась в сторону Аллы и, если бы та ее не поддержала, точно влетела бы в распахнутую дверь их квартиры. Не понимая, что происходит, Алла, все еще удерживая соседку за толстый локоток, выглянула из-за ее плеча и, о, господи, увидела своего сына. Он был бледен до неузнаваемости, посиневшие губы дрожали, пальцы сжаты в кулаки. Вдобавок ко всему с волос его, с воротника куртки текло, как если бы он час стоял под дождем.