Робин Хобб
Странствия шута

Robin Hobb

Fool’s Quest

© Robin Hobb 2015

© Н. Аллунан, перевод, 2019

© А. А. Кузнецова, перевод стихов, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Редьярду – по-прежнему самому дорогому спустя столько лет

Глава 1. Канун Зимнего праздника в Оленьем замке

Я в теплом и безопасном логове, с двумя другими волчатами. Оба они бодрее и сильнее меня. Я появился на свет последним, самый маленький щенок в помете. Глаза мои открылись позже, и к приключениям я склонен меньше, чем брат и сестра. Они уже не раз увязывались за нашей матерью к выходу из логова, скрытому под нависающим речным берегом. Рычанием и шлепками она всегда заставляла их отступить. На охоту она ходит одна, оставляя нас в логове. Обычно волчице-матери помогает один из молодых самцов. Но наша мать – последняя из стаи, поэтому охотится в одиночку, а мы должны оставаться в логове.

И вот наступает день, когда она встает, стряхнув нас, хотя мы еще не насытились ее молоком. Она уходит на охоту, едва на вечернем небе появляются первые звезды. Вскоре до нас доносится ее короткое поскуливание. И больше ничего.

Моего брата, самого крупного в помете, переполняют одновременно страх и любопытство. Брат громко плачет – зовет мать-волчицу. Она не отвечает. Тогда он осторожно подбирается к выходу, сестра крадется за ним. Но мгновение спустя они в страхе бросаются обратно и сжимаются в комочек рядом со мной. Снаружи, от устья нашей норы, доносятся запахи, и эти запахи нам не нравятся. Пахнет кровью и незнакомыми нам существами. Мы жмемся, поскуливая, а запах крови становится сильнее. Все, что мы можем, – забиться в самую глубину норы. Это мы и делаем.

Мы слышим шум. Кто-то раскапывает вход в логово и делает это не лапами. Словно огромный зуб вгрызается в землю: вонзается в нее, как в плоть, и тянет, вонзается и тянет. Мы еще сильнее забиваемся в угол, шерсть на загривке брата становится дыбом. Звуки говорят нам, что чужак снаружи не один. Запах крови сгущается и смешивается с запахом матери. Шум от раскопок не утихает.

Потом до нас долетает новый запах. Спустя годы я стану его узнавать, но во сне еще не знаю, что это дым. Это просто неизвестный и непонятный нам запах, который толчками врывается в логово. Мы громко воем – дым жжет нам глаза и легкие. В логове становится очень жарко и нечем дышать. Наконец мой брат, крадучись, выбирается из норы. Мы слышим его отчаянный вой, он длится и длится, а потом доносится резкий запах мочи. Сестра съеживается возле меня, стараясь стать совсем маленькой, и замирает. Вскоре она перестает прятаться и дышать. Она мертва.

Я прижимаюсь к земле, накрыв лапами нос. Дым слепит глаза. Звуки рытья продолжаются, и вдруг кто-то хватает меня. Я визжу и пытаюсь вырваться, но чужак выволакивает меня из логова за переднюю лапу.

Окровавленная туша и шкура матери-волчицы валяются чуть в стороне от норы. Брат испуганно жмется в клетке, поставленной в задней части двухколесной повозки. Меня швыряют к нему и вытаскивают на свет тело сестры. Чужаки злятся, что она умерла, и пинают ее ногами, как будто их злость может заставить почувствовать боль. Ворча, что уже холодно и скоро стемнеет, они свежуют ее и бросают маленькую шкурку моей сестры к шкуре матери. Потом двое людей садятся в повозку и подхлестывают мула, рассуждая, сколько смогут выручить за волчат на рынке, где торгуют бойцовыми псами. Шкуры матери и сестры лежат рядом и пахнут смертью.

Это было только началом бесконечных мучений. Кормили нас не каждый день. Никто не заботился укрыть нас от дождя. Мы жались друг к другу в поисках тепла, это был единственный способ хоть немного согреться. Потом брат, отощавший из-за глистов, умер в яме, куда его бросили, чтобы раззадорить бойцовых собак. И вот я один. Меня кормят требухой и объедками или не кормят вовсе. Подушечки лап покрываются язвами от хождения по клетке, когти ломаются, мышцы ноют от тесноты. Люди бьют меня и тычут палкой, дразня, чтобы я бросался на прутья клетки, которые мне не по зубам. Они обсуждают, что хорошо бы продать меня для собачьих боев. Я слышу слова, но не понимаю их.

На самом деле я понимал. Резкий спазм вырвал меня из сна, и в первое мгновение все вокруг показалось чужим и неправильным. Я лежал, свернувшись клубком, и весь дрожал. От шерсти ничего не осталось, только голая кожа. Лапы сгибались неправильно, что-то мешало мне ими пошевелить. Все чувства приглушены, словно меня засунули в мешок. Все вокруг пропитано запахами ненавистных существ. Я оскалился, зарычал и стал вырываться из пут.

Даже когда я упал на пол, уронив с кровати одеяло, и тело напомнило мне, что я и есть одно из этих самых ненавистных мне человеческих существ, я все еще ничего не понимал. Я в недоумении огляделся по сторонам. Похоже, было утро, но пол, на котором я очутился, ничуть не походил на гладкие половицы моей спальни. Эта комната вообще не пахла моим жилищем. Я медленно встал, дожидаясь, пока глаза приспособятся к темноте. Напрягая зрение, я смог разглядеть множество маленьких красных глаз и только потом понял, что вижу тлеющие угли. В очаге.

Когда я ощупью пересек комнату, все встало на свои места. Стоило мне разворошить угли и подбросить немного хвороста, как из темноты проступило старое жилище Чейда в Оленьем замке. Так и не опомнившись до конца, я отыскал новые свечи и зажег их. Трепещущий свет омыл стены, комната будто очнулась ото сна. Я огляделся по сторонам, дожидаясь, пока проснется и память. Видимо, решил я, ночь уже миновала и за толстыми стенами без окон разгорелся день. Вдруг на меня волной обрушились воспоминания о страшных событиях накануне. Как я чуть не убил Шута и бросил свою дочь на попечение людей, которым не вполне доверяю; как потом позаимствовал слишком много Силы у Риддла и едва не прикончил и его тоже, пока доставлял Шута в Олений замок. Эта волна воспоминаний столкнулась с другой, более старой и могучей, – обо всех тех вечерах и ночах, которые я провел в этой комнате, изучая науки, необходимые, чтобы стать убийцей на службе короля. Когда хворост в камине наконец разгорелся, мне показалось, что я проделал долгий путь, чтобы вернуться к себе. Страшный сон волка о том, как его пленили, поблек в памяти. Ночной Волк, мой друг, мой брат, давно покинул этот мир. Эхо его продолжало жить в моей памяти, в моем сердце, в моем разуме, но он не прикроет мне спину в предстоящей драке. Я остался один.

Нет, не один – у меня есть Шут. Мой друг вернулся. Больной, израненный и, возможно, отчасти потерявший рассудок, но он снова рядом. Подняв свечу повыше, я подошел к кровати.

Шут по-прежнему крепко спал. Выглядел он ужасно. Следы пыток запечатлелись на его иссеченном шрамами лице. От перенесенных лишений и голода кожа покрылась струпьями, волосы сделались сухими и жидкими, как мятая солома. И все же он выглядел намного лучше, чем когда мы встретились после долгой разлуки. Он согрелся, вымылся и насытился. Даже по его дыханию я чувствовал, что сил у него прибавилось. Хотел бы я сказать, что это была моя заслуга, но нет. Не ведая, что творю, я похитил здоровье у Риддла и передал его своему другу, когда мы совершали переход через камни Силы. Это было нечестно по отношению к Риддлу, пусть я ограбил его и не нарочно, однако звук ровного дыхания Шута бальзамом лился на мою душу. Ночью у него хватило сил, чтобы поговорить со мной, вымыться и поесть. Он даже мог немного ходить. Это было гораздо больше, чем я ожидал от нищего калеки, каким встретил его.

Но нельзя обрести настоящее здоровье, позаимствовав его у другого. Мне пришлось спешно прибегнуть к исцелению Силой, и это истощило скудные запасы сил самого Шута. А на похищенном у Риддла Шут долго не продержится. Оставалось надеяться, что теперь, отдохнув и поев, он начнет понемногу восстанавливаться. Глядя, как он спит, я отважился подумать, что Шут все же выживет. Мягко ступая, я подобрал с пола покрывала, которые стащил в своем полусонном рывке, и старательно укутал его.

Он так изменился… Когда-то Шут почитал красоту в любом проявлении. С каким тщанием и вкусом выбирал он наряды, обстановку для своих комнат, занавески на окна и балдахин на кровать – даже шнурок, которым подвязывал безупречно ухоженные волосы. Но того человека больше не было. Шут вернулся пугалом в лохмотьях. Его лицо так исхудало, что сквозь кожу проступили кости. Измученный, ослепший, покрытый шрамами, Шут так изменился от перенесенных ужасов и страданий, что я едва узнавал его. Гибкий и ловкий паяц исчез без следа. Перестал существовать и элегантный лорд Голден с его утонченными манерами. Полумертвая развалина – вот все, что осталось от моего друга.

Веки его слепых глаз были опущены. Рот чуть приоткрыт. Он сопел во сне.

– Шут! – Я осторожно потряс его за плечо.

Он не шелохнулся, только дыхание чуть сбилось с ритма. Потом Шут глубоко вздохнул, словно отмахнулся от боли и страха, и снова задышал ровно, вернувшись в глубокий сон.

Он сбежал из плена, где его пытали, и долго шел ко мне, преодолевая боль и лишения. Он был тяжело болен и боялся, что его преследуют убийцы. Как ему вообще удалось проделать столь долгий путь в таком состоянии – слепым, с переломанными костями? Но он пришел ко мне – ради единственной цели. Ночью, прежде чем забыться наконец глубоким сном, он попросил меня снова стать убийцей – ради него. Он хотел, чтобы я отправился с ним в Клеррес, в школу, где он когда-то учился и откуда теперь сбежал. Чтобы я пошел с ним и расправился с теми, кто пытал его. Шут просил меня как о великом одолжении вспомнить науку убийства и уничтожить их всех.

Мне казалось, эта часть моей жизни навсегда осталась в прошлом. Я сделался другим человеком – уважаемым помещиком, распорядителем в имении старшей дочери, отцом маленькой девочки. Я больше не профессиональный убийца. Все это позади. Вот уже много лет, как я перестал быть поджарым и стремительным убийцей с железными мускулами и каменным сердцем. Не только Шут, но и я очень изменился.

Я по-прежнему ясно помнил насмешливую улыбку Шута и его быстрые озорные взгляды, от которых разом и таяло сердце, и вскипало раздражение. Теперь его трудно было узнать, однако я верил, что знаю о нем самое главное, пусть и не знаю самого простого – например, где он родился и кто были его родители. Мы знакомы с ранних лет. Я невесело усмехнулся при этой мысли: с ранних лет, не с детства. Детства ни у меня, ни у него, считай, не было. И все же мы много лет остаемся близкими друзьями, а это что-нибудь да значит. Мне довелось убедиться, что Шут не предает друзей и готов ради них на многие жертвы. Я видел его в минуты глубочайшего отчаяния, видел парализованного ужасом. Сломленного телесными страданиями и пьяного до слез. Больше того, я видел его мертвым, я даже был им, когда он был мертв, я заставил его тело вернуться к жизни и призвал его дух вернуться в тело.

В общем, я знал его. Как облупленного.

Или думал, что знаю.

Я глубоко вздохнул, но на сердце по-прежнему лежал камень. Зачем я обманываю себя, словно ребенок, который боится взглянуть во мрак, ужасаясь того, что там может скрываться? Пора посмотреть правде в глаза. Я знал Шута как облупленного. И знал, что он пойдет на все, чтобы повернуть судьбу мира в наилучшую сторону. Из-за него я когда-то чуть не погиб, он предвидел, что мне придется вытерпеть боль, лишения и утраты. Он и сам сдался на пытки и мучительную, неизбежную, как он верил, смерть. И все ради того, чтобы видение будущего, явленное ему, стало реальностью.

Поэтому, если бы Шут решил, что ради великой цели надо кого-то убить, и если бы ему самому это было не по силам, он пришел бы с просьбой ко мне. И присовокупил бы к ней слова, бьющие прямо в сердце: «Ради меня».

Я отвернулся от него. Да. Он бы попросил меня, хотя меньше всего на свете мне хотелось возвращаться к старому ремеслу. А я бы согласился. Потому что при одном взгляде на Шута, больного и искалеченного, в моей душе вздымался гнев. Никто, никто на всем белом свете не должен оставаться в живых после того, как причинил столько боли и увечий. Ни одно существо, до такой степени бессердечное, чтобы расчетливо пытать и калечить, не имеет права жить. Те, кто это сделал, – чудовища. Пусть они с виду и люди, их деяния доказывают обратное. Их необходимо убить. И сделать это должен я.

Я сам хотел этого. Чем дольше я смотрел на Шута, тем больше мне хотелось пойти и убить – убить не тайно и аккуратно, а напоказ и кроваво. Я хотел, чтобы те, кто это сделал, успели понять, что скоро умрут – и за что именно умрут. Чтобы они пожалели о содеянном.

Но я не мог этого сделать. И сердце мое обливалось кровью.

Мне придется отказаться. Несмотря на всю любовь к Шуту, на узы нашей дружбы, на весь мой гнев и ярость. Потому что в первую очередь я нужен Би. Она нуждается в моей любви и защите. Я и так отчасти поступился отцовскими обязанностями, поручив дочь заботам чужих людей, пока спасаю друга. Би, моя маленькая девочка, – все, что осталось мне после смерти жены, Молли. И последняя оставленная мне судьбой возможность проявить себя хорошим отцом, хотя пока что у меня не очень получается. Много лет назад я не стал настоящим отцом своей старшей дочери, Неттл. Я решил, что она не моя, и ушел, предоставив ей расти без меня. И вот теперь Неттл сомневается, что я способен заботиться о Би. Она уже не раз говорила о том, чтобы забрать Би в Олений замок, где Неттл сможет обеспечить ей уход и воспитание.

Этого я допустить не мог. Би слишком маленькая и странная, чтобы выжить в мире придворных интриг. Я решил оставить ее у себя, в Ивовом Лесу, тихом и безопасном поместье. Там, вдали от городов, она сможет быть собой – чудесной и странной крохой, которая очень медленно растет. Пусть я и покинул ее, чтобы спасти Шута, но это больше не повторится, я скоро вернусь к ней. Может быть, утешал я себя, Шут в ближайшие дни поправится достаточно, чтобы отправиться со мной. Я заберу его в Ивовый Лес, и там, в тишине и покое, он сможет отдохнуть и исцелиться. Сейчас он слишком плох, чтобы возвращаться в Клеррес, не говоря уже о том, чтобы помочь мне убить тех, кто искалечил его. Месть подождет, а детство ждать не может. Стать убийцей ради Шута я всегда успею, а отцом для Би я должен быть сейчас. Поэтому самое большее, чем я могу помочь ему, – предоставить возможность поправить здоровье. Да. Первым делом ему нужно окрепнуть, а мне – позаботиться о дочери.

Я немного побродил, бесшумно ступая, по комнате. Когда-то я был счастлив тут, в тайном логове убийцы. Однако на смену стариковскому беспорядку пришла вдумчивая аккуратность леди Розмари, заполучившей логово в свое распоряжение. Комнаты стали чище и опрятнее, но мне почему-то не хватало груд свитков и снадобий, валявшихся повсюду во времена Чейда, его начатых и брошенных на полдороге задумок. Теперь на полках, где некогда можно было найти что угодно, от змеиного скелета до окаменевшего обломка кости, ровными рядами стояли закупоренные склянки.

На каждом флакончике был ярлык, подписанный красивым дамским почерком. Каррим, эльфийская кора, валериана, волчий аконит, мята, медвежий жир, сумах, наперстянка, циндин и тилтский дым. На одном горшочке стояла пометка «Эльфийская кора с Внешних островов», должно быть, чтобы не спутать ее с корой из Герцогств, имеющей более мягкое действие. В стеклянном сосуде была какая-то темно-красная жидкость, которая закручивалась водоворотами от малейшего прикосновения. В красной жиже мелькали серебряные нити – не смешивались с ней, но и не всплывали на поверхность, как жир на воде. Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного. Ярлычка на флаконе не было, и я осторожно поставил его на место, в специальную деревянную стойку, предохранявшую от падения. Некоторые вещи лучше лишний раз не трогать. Я понятия не имел, что такое карудж-корень и кровохлёст, но рядом с каждым из этих названий был красными чернилами пририсован череп.

На полке ниже были ступки с пестиками, чтобы толочь, ножи, чтобы крошить, сита, чтобы просеивать, и несколько маленьких, но тяжелых котелков, чтобы вытапливать. В подставке аккуратно стояли покрытые пятнами от опытов ложки. Еще ниже красовался ряд глиняных горшочков, назначение которых я сперва не понял. Маленькие, размером с кулак, с плотно пригнанными крышками, они были покрыты коричневой глазурью и крепко запечатаны варом. Зато в каждом было отверстие в середине крышки, откуда торчал навощенный льняной шнур. Я из любопытства взвесил один такой горшочек в руке и только тут понял, что это. Чейд говорил, что ему удалось продвинуться в опытах со взрывчатым порошком. Выходит, я держу в руках его новейшее изобретение для убийства. Я осторожно поставил горшочек на место. Орудия моего старого ремесла стояли передо мной ровными рядами, будто солдаты, ожидающие приказа к атаке. Я вздохнул, однако без всякого сожаления, и отвернулся от полок. Шут по-прежнему спал.

Я сложил на поднос тарелки, оставшиеся после ночного ужина, и немного прибрался в комнате. Только с ванной, полной грязной и остывшей воды, и вонючими лохмотьями Шута я ничего не смог поделать. Я даже не решился сжечь его тряпки в очаге, испугавшись зловонного дыма, который наверняка пошел бы от них. Я не чувствовал отвращения, лишь жалость. Моя собственная одежда была заскорузлой от крови убитой собаки и Шута. Ничего, подумал я, на темной ткани это не очень заметно. Потом подумал получше и заглянул в старый платяной шкаф, украшенный резьбой, издавна стоявший у кровати. Когда-то в нем хранились исключительно рабочие халаты Чейда – непременно из неброской серой шерсти, все в пятнах и прожженных дырах после многочисленных опытов. Сейчас халатов там висело всего два, оба синие и слишком тесные для меня. Кроме того, я с удивлением обнаружил в шкафу две женские ночных сорочки, два простых платья и пару черных рейтуз, которые были бы до смешного коротки мне. Ну конечно! Вещи леди Розмари. Для меня тут ничего нет.

На сердце у меня было тревожно, когда я тихо выскользнул из комнаты, однако мне нужно было кое-что сделать. Наверное, кто-то скоро придет прибрать комнату и принести свежей еды, и мне не хотелось оставлять спящего и беззащитного Шута на милость незнакомцев. Но я уже понял, что напрасно не доверял Чейду. Прошлым вечером он позаботился о нас, несмотря на свои неотложные дела.

Шесть Герцогств хотели начать с Горным Королевством переговоры о слиянии и пригласили влиятельных людей оттуда погостить в Оленьем замке всю праздничную неделю. Но даже в разгар торжества не только Чейд, но и король Дьютифул, и его мать Кетриккен улучили минуту, чтобы, покинув гостей, поприветствовать нас с Шутом, а Чейд вдобавок еще и позаботился, чтобы в эту комнату доставили все необходимое. Судьба моего друга небезразлична Чейду. Не знаю, кого он пришлет, но это определенно будет надежный человек.

Чейд. Я глубоко вздохнул и потянулся к нему Силой. Наши разумы легко соприкоснулись.

Чейд? Шут спит, а мне нужно кое-что сделать, и я не хотел бы…

Да-да, конечно. Не сейчас, Фитц. Мы обсуждаем ситуацию с Кельсингрой. Если они не желают призвать своих драконов к порядку, возможно, нам придется создать союз, чтобы как-то противостоять этим чудовищам. Я позаботился, чтобы у тебя и твоего гостя всего хватало. На синей полке есть немного денег, если тебе нужно. Но сейчас мне надо сосредоточиться на делах. Представители Удачного подозревают, что Кельсингра пытается сговориться с герцогиней Калсиды!

Ох, прости.

Я отпрянул, внезапно почувствовав себя ребенком, который отвлекает взрослых от обсуждения важных дел. Драконы. Союз против драконов. И с кем? С Удачным? А что можно поделать с драконами, кроме как выделять им мясо, чтобы притупить аппетит? Может, дальновиднее было бы поддерживать дружеские отношения с этими высокомерными хищниками, чем бросать им вызов? Мне вдруг стало обидно, что моего мнения не спросили. Хотя с какой стати меня стали бы спрашивать?

Я тут же велел себе оставить эти мысли: «Пусть Чейд, Дьютифул, Эллиана и Кетриккен думают, как быть с драконами. Ступай своей дорогой, Фитц».

Я приподнял гобелен, закрывающий дверной проем, и углубился в лабиринт потайных ходов Оленьего замка. Когда-то я знал эти шпионские пути так же хорошо, как дорогу в конюшни. И за все прошедшие с тех пор годы эти коридоры, вьющиеся в толще внутренних стен и тянущиеся вдоль внешних, нисколько не изменились.

Зато изменился я. Я уже не был ни тощим мальчишкой, ни даже юношей. Мне стукнуло шестьдесят, и, сколько бы я ни утешал себя тем, что еще достаточно крепок для тяжелой работы, от былой гибкости не осталось и следа. Узкие повороты, за которые я прежде проскальзывал ужом, теперь требовали втянуть живот. Наконец я добрался до потайной двери в кладовую, дождался, прижавшись ухом к стене, когда там никого не будет, и вышел из лабиринта за стойкой с сосисками.

Меня спасла только суматоха Зимнего праздника. Едва я вышел из кладовой, какая-то женщина в обсыпанном мукой фартуке налетела на меня и сердито спросила, где меня носит.

– Ты принес мне гусиный жир, наконец?

– Я… я не нашел его там, – промямлил я, и она язвительно ответила:

– Еще бы! Ты же искал не в той кладовой. Через одну дверь дальше по коридору лестница вниз, там вторая дверь направо ведет в ледник. Ступай туда и принеси мне жира! Он в коричневом горшке на полке. Живо!

Она круто развернулась и пошла прочь, а я остался стоять. На ходу кухарка громко ворчала – вот, мол, что бывает, когда дополнительных помощников нанимают в последнюю минуту перед праздником. Я с трудом перевел дыхание, повернулся – и увидел детину примерно моего роста с большим и тяжелым коричневым горшком в руках. Пристроившись за ним, я дошел до двери в кухню, откуда пахнуло ароматом свежего хлеба, горячего супа и жарящегося мяса. Детина свернул туда, а я зашагал дальше по коридору.

Во дворе Оленьего замка суетилось множество людей, и я выглядел всего лишь еще одним слугой, спешащим с поручением. Взглянув на небо, я удивился – полдень явно уже миновал. Я проспал дольше, чем собирался. Тучи разошлись, проглянуло солнце, но ясно было, что это лишь недолгая передышка между метелями, и я пожалел, что так легкомысленно расстался накануне со своим плащом. Мне очень повезет, если удастся раздобыть новый до снегопада.

Первым делом я направился в лазарет, надеясь наедине попросить прощения у Риддла. Но там оказалось на редкость многолюдно – несколько стражников слегка подрались. К счастью, обошлось без серьезных травм, только одному парню крепко досталось по щеке, и выглядел он так, что невозможно было смотреть без содрогания. Шум и гам снова оказались мне на руку, и я быстро выяснил, что Риддла в лазарете нет. Оставалось надеяться, что он уже поправился, хотя, скорее всего, его просто переправили куда-нибудь в более спокойное место. Я вышел из лазарета и остановился, решая, что делать дальше.

Взвесив в руке кошель, я понял, что деньги у меня есть – к тому, что я собирался потратить на подарки младшей дочери, добавился и дар Чейда. Отправляясь из Ивового Леса в Дубы-у-воды, я взял с собой побольше денег, рассчитывая всячески баловать Би на ярмарке. Неужели это было только вчера? Меня охватила тоска. День, который я хотел посвятить радостям и веселью, обернулся жестокостью и кровопролитием. Чтобы спасти жизнь Шута, мне пришлось отправить дочь домой под сомнительной защитой писаря Фитца Виджиланта и леди Шун. Мою малышку Би, которая в свои девять лет выглядит едва на шесть. Каково ей там сейчас? Неттл обещала послать в Ивовый Лес птицу, чтобы сообщить, что я благополучно добрался в Олений замок, и я знал, что могу положиться в этом на старшую дочь. Так что чуть позже я напишу несколько писем. Фитцу Виджиланту, леди Шун, но главное – Би. Хороший гонец на добром коне доставит их за три дня. Ну или за четыре – если снова начнутся метели. А пока хватит и голубиной почты. И, раз уж у меня есть время, схожу-ка я в Баккип, куплю себе новую одежду на деньги, оставленные Чейдом, и побольше подарков для Би. Подарков по случаю Зимнего праздника. Чтобы показать, что я думал о ней, даже когда меня не было рядом. Я побалую себя тем, что побалую свою дочь! Пусть даже подарки и прибудут с опозданием на несколько дней.

Я мог бы связаться с Дьютифулом или Неттл при помощи Силы и договориться, чтобы мне дали лошадь, но предпочел спуститься в город пешком. Лошади спотыкаются и оскальзываются на обледенелой брусчатке идущих под уклон улиц, да и Дьютифул наверняка все еще занят на переговорах с торговцами. А Неттл, скорее всего, до сих пор злится на меня, и недаром. Лучше не трогать ее какое-то время, пусть остынет.

Дорога оказалась куда шире, чем я помнил. Деревья вдоль нее вырубили, а ямы заделали. Сам город стал ближе – он разросся, дома и лавки уже карабкались вверх по склону, к замку. Там, где раньше рос лес, теперь начинались окраины, на улице шла бойкая торговля, стояла дешевая таверна «Оленья стража», а позади нее, кажется, публичный дом. Дверь этого заведения под названием «Веселая форель» кто-то снес с петель, и хмурый хозяин прилаживал ее на место. Дальше начинался старый Баккип, украшенный к празднику венками, гирляндами и яркими полотнищами. На улицах было многолюдно – нагруженные посыльные спешили в таверны и гостиницы, гуляли путешественники, бойко предлагали всевозможный товар торговцы, торопясь заработать на празднике.

Не сразу я нашел то, что искал. В лавочке, торгующей снаряжением для моряков и стражников, я подобрал себе две дешевые рубахи почти по размеру, длинный жилет из коричневой шерсти, теплый плащ и какие-никакие штаны – на первое время сойдет. При мысли, что я успел привыкнуть к одежде получше, я невольно улыбнулся и направился к портному, где меня немедленно обмерили и обещали, что все будет готово через пару дней. Я опасался, что мне придется задержаться в Оленьем замке как раз на два дня, а то и дольше, но сказал, что доплачу, если заказ будет готов раньше. Потом, путаясь и сбиваясь, я описал портному Шута – примерный рост и объемы, которые ныне, увы, стали намного меньше прежних. Портной заверил, что позже в этот же день в его мастерской приготовят белье и пару халатов и на эти размеры. Я сказал, что мой друг болен и ему лучше подойдет мягкая ткань. И добавил денег, чтобы поторопить швей.

Когда с обязательными покупками было покончено, я направился туда, где на улицах царила веселая суматоха. Все было совсем как во времена моего детства: кукольные представления, жонглеры, песни и танцы, девушки в венках из падуба. Торговцы предлагали сладости и подарки, знахарки – амулеты и снадобья, на улицах можно было найти любое развлечение, какого захочет душа. Мне не хватало Молли и отчаянно хотелось, чтобы Би была со мной, – так хотелось показать ей все это и повеселиться вместе с ней.

Я купил ей подарков. Ленты с колокольчиками, леденцы на палочке, серебряное ожерелье с тремя янтарными птичками, пакетик орехов с пряностями, зеленый шарф с вывязанными на нем желтыми звездами, маленький ножик с хорошей рукояткой из рога и, наконец, холщовую сумку, чтобы сложить все это. Мне пришло в голову, что гонец может вместе с письмами отвезти в Ивовый Лес и подарки. Поэтому я наполнил сумку до краев, так что под конец она едва закрывалась. Я купил бусы из пятнистых ракушек с далеких берегов, мешочек душистых трав, чтобы положить в сундук с зимней одеждой, и много чего еще. Стоял на диво погожий зимний день, свежий ветер приносил запах моря. И сердце у меня пело, когда я представлял, как будет радоваться Би, доставая безделушки одну за другой. Я не спешил покидать праздничные улицы, обдумывая письмо, чтобы отправить вместе с подарками. Надо подобрать слова, правильные и простые, и пусть Би сама прочтет в моем сердце, как мне жаль, что пришлось оставить ее. Но вскоре ветер снова натянул серые снежные тучи, и пришла пора возвращаться в замок.

На обратном пути я зашел в портняжную мастерскую – мне повезло, одежда для Шута была готова. Когда я двинулся дальше, низкие тучи уже обложили горизонт. Пошел снег, и пока я брел по дороге, круто поднимавшейся к замку, ветер жалил лицо. Ворота я миновал так же легко, как и когда выходил, – по случаю Зимнего праздника и прибытия гостей из Удачного страже было велено не допытываться у входящих, что у них за дела.

Но это напомнило мне о том, что рано или поздно придется решить еще один вопрос. Мне нужно было как-то назваться. С тех пор, как я по просьбе Би сбрил бороду, даже Риддл не уставал удивляться, как молодо я выгляжу. Я много лет не был в Оленьем замке и теперь опасался представляться Томом Баджерлоком. И не только потому, что седая прядь, похожая на барсучий хвост, давно исчезла, а еще и потому, что те, кто помнил Тома Баджерлока, слишком удивились бы, увидев перед собой мужчину лет тридцати с небольшим, когда ему должно быть уже шестьдесят.

Через кухню я на этот раз не пошел, а воспользовался боковой дверью, через которую ходили в основном посыльные и слуги высшего ранга. Плотно набитая сумка служила отличным оправданием, а когда помощник управляющего поинтересовался, куда я иду, я сказал, что несу посылку для леди Неттл.

Гобелены и мебель в замке сменились, но расположение господских покоев согласно высоте положения их обитателей оставалось примерно тем же, что и во времена моего детства. По лестнице для слуг я поднялся на этаж, где селили низшую знать, потоптался немного в коридоре, словно ожидая, пока меня впустят в комнаты, и, оставшись в одиночестве, незамеченным поднялся на этаж выше, где были старые покои леди Тайм. Ключ легко повернулся в замке, и я вошел. Ход в потайные коридоры начинался в шкафу, набитом затхлыми старушечьими платьями.

Я пробрался в лаз так же неуклюже, как и накануне ночью. Так ли уж необходима вся эта секретность? Шут попросил поселить его в тайных комнатах, потому что боялся преследователей, но, пройдя через камни, мы наверняка оставили далеко позади любую погоню. Однако потом я вспомнил, как умерла Белая девушка, как паразиты пожирали ее глаза, и решил, что осторожность все же не помешает. Пусть лучше Шут поживет там, где его никто не найдет, – хуже не будет.

Пока меня не было, в комнатах успел побывать кто-то из загадочных подручных Чейда. Надо бы познакомиться с ним. Или с ней. Лохмотья Шута исчезли, пустая ванна стояла в углу. Грязные тарелки и бокалы были вымыты и расставлены по местам. В дальнем углу очага стоял тяжелый глиняный горшок, из-под крышки доносился аромат тушеного мяса. Стол был застелен скатертью, на которой, завернутый в чистую желтую салфетку, лежал каравай хлеба, стояла тарелочка с по-зимнему бледным маслом и пыльная бутылка красного вина. Стол был накрыт на двоих, возле тарелок и приборов ожидали кружки.

На спинке стула висели две удобные ночные сорочки из льняного полотна – должно быть, заботами Кетриккен. К ним прилагались две пары свободных штанов из той же ткани. Чулки для сна, связанные из ягнячьей шерсти, были аккуратно скатаны в шарики. Я улыбнулся при мысли о том, что, возможно, бывшая королева отыскала эти мягкие вещи в своем собственном шкафу. Собрав одежду, я положил ее в изножье кровати.

Наряд, оставленный на другом стуле, выглядел загадочно. На спинке висело лазурно-голубое платье с разрезными рукавами и множеством лишних пуговиц. На сиденье лежали штаны из черной шерсти – довольно-таки удобные, заканчивающиеся у щиколоток бело-голубыми манжетами. Туфли без задников, стоявшие на полу возле стула, напоминали пару лодочек, их острые мыски круто задирались вверх, а каблуки были широкими и устойчивыми. Даже если бы Шут окреп достаточно, чтобы разгуливать по Оленьему замку, эта обувка, на мой взгляд, оказалась бы ему велика.

Шут дышал глубоко и ровно – едва перешагнув порог комнаты, я понял, что он спит. И пусть себе спит, подумал я, подавив мальчишеское желание разбудить его и спросить, как он себя чувствует. Оставив друга в покое, я сел к старому письменному столу Чейда, чтобы написать Би. В голове теснились тысячи слов, но я вывел лишь первую строчку и надолго задумался, уставившись на чистый лист бумаги. Мне так много хотелось ей сказать – заверить, что я скоро снова буду дома, дать совет, как лучше вести себя с Фитцем Виджилантом и леди Шун… Но что, если письмо прочитает не только Би? Хотелось бы надеяться, что никто больше не станет в него заглядывать, однако осторожность, привитая с детства, взяла верх, и я решил не писать ничего такого, что могло бы настроить окружающих против моей девочки. Поэтому я лишь выразил надежду, что Би понравятся мои маленькие подарки. Я давно обещал ей нож, чтобы носить на поясе, и вот теперь наконец купил его. В письме я сказал, что рассчитываю на ее благоразумие в обращении с ним. Еще добавил, что скоро вернусь и хорошо бы, чтобы она не теряла без меня времени даром. Я не стал писать дочери о необходимости усердно учиться под руководством своего нового наставника. На самом деле я надеялся, что уроки возобновятся только после окончания Зимнего праздника, когда я уже вернусь. Но об этом я тоже не стал писать и лишь пожелал Би хорошо отпраздновать, добавив, что ужасно по ней скучаю. Тут я на какое-то время впал в задумчивость. Пришлось напомнить себе, что уж Ревел-то позаботится, чтобы праздник прошел как следует. В тот роковой день я собирался нанять менестрелей в Дубах-у-воды, да так и не успел. А повариха Натмег обещала приготовить праздничные блюда, список которых составил Ревел. Этот список так и лежит где-то у меня на столе.

Моя дочь заслуживала большего, но я ничего не мог сделать отсюда, издалека. Придется ограничиться подарками до тех пор, пока я не вернусь домой, чтобы быть рядом с Би.

Я свернул письмо и перевязал свиток одним из шнурков Чейда. Потом нашел воск, запечатал им узел и оставил оттиск своего перстня. Моей печаткой был барсучий след – знак помещика Тома Баджерлока по прозвищу Барсучий Хвост. Фитцу Чивелу Видящему не полагалось королевского атакующего оленя на печатку.

Мой Дар встрепенулся, давая знать о появлении чужака. Мои ноздри дрогнули, принюхиваясь. Я не шелохнулся, но позволил взгляду бездумно блуждать по комнате. Там! Там, за старым гобеленом с изображением охоты с борзыми на оленя, прикрывающим один из потайных входов, кто-то дышит. Я сосредоточился, тело приготовилось действовать. Сам я, в отличие от чужака, дышал беззвучно. Я не стал хвататься за оружие, лишь переместил свой вес, чтобы быть готовым в любое мгновение вскочить, метнуться или упасть на пол. Я ждал.

– Господин, пожалуйста, не надо на меня нападать.

Мальчишеский голос. По-деревенски растягивает гласные.

– Входи. – Я не стал ничего обещать.

Он решился не сразу. Потом очень медленно отвел гобелен в сторону и вошел в тускло освещенную комнату. Оказавшись на свету, мальчишка показал мне свои руки – в правой ничего не было, в левой он держал свиток.

– Вам письмо, господин. Вот и все.

Я внимательно пригляделся к нему. Он и правда был совсем еще мальчишка, лет от силы двенадцати. Костлявый, с узкими плечами. Он и когда вырастет, не станет крупным мужчиной. На нем была синяя ливрея, какие носили все пажи в Оленьем замке. Каштановые волосы, вьющиеся, как шерсть барашка, и карие глаза. Надо же, какой осторожный: вышел на свет, но остался стоять ближе к выходу. А прежде почувствовал опасность и предупредил меня о своем появлении. Это заставило меня его уважать.

– От кого письмо?

Мальчишка облизнул губы кончиком языка:

– От того, кто знал, что вы здесь. От того, кто научил меня, как сюда попасть.

– А откуда ты знаешь, что письмо предназначено именно мне?

– Он сказал, я найду вас здесь.

– Но здесь мог оказаться кто угодно.

Он покачал головой, но не стал спорить:

– У вас нос сломан много лет назад. И засохшая кровь на рубашке.

– Ладно, давай сюда это письмо.

Он приблизился опасливо, как лис, задумавший утащить тушку кролика из капкана. Ступая легко и не сводя с меня глаз, подошел к столу, положил на него свиток и отступил.

– Это все? – спросил я.

Он оглядел комнату, задержавшись взглядом на запасе дров и еде:

– Еще я готов принести все, что пожелаете, господин.

– А зовут тебя?..

И снова он ответил не сразу:

– Эш[1], господин. – И умолк, глядя на меня.

– Мне больше ничего не нужно, Эш. Можешь идти.

– Господин, – почтительно ответил он. И попятился – медленно, шаг за шагом, не отрывая от меня глаз.

Когда его руки нащупали гобелен, Эш юркнул за занавесь и был таков. Я ждал, но так и не услышал его шагов на лестнице.

Выждав еще немного, я бесшумно поднялся и, крадучись, двинулся через комнату. Но когда я отдернул гобелен, за ним никого не оказалось. Я удовлетворенно кивнул. С третьей попытки Чейд все-таки нашел себе способного ученика. Я задумался было, кто из них – Чейд или леди Розмари – обучает мальчишку и где они его нашли, но выбросил эти мысли из головы. Не мое дело. Благоразумнее будет задавать как можно меньше вопросов и по возможности держаться подальше от дел тайных убийц и политики Оленьего замка. Мне и своих забот хватает.

Я проголодался, но решил подождать, пока Шут проснется, чтобы поесть вместе с ним. Так что я вернулся к столу и взялся за послание Чейда. И стоило мне прочитать первые строки, как я почувствовал, что меня вновь затягивает в сети политических интриг.

Раз уж ты все равно здесь и тебе покуда нечем заняться, кроме как ожидать его выздоровления, возможно, ты не против немного помочь? Тебе уже принесли подходящую одежду, а при дворе распущен слух, что скоро прибудет с визитом лорд Фелдспар из Высокой Кручи – это небольшое, но процветающее имение у северо-западных границ Бакка. Лорд Фелдспар недаром носит прозвище Полевой Шпат – он совершенно черствый человек, любит выпить и, по слухам, в медной шахте на его землях недавно стали добывать весьма качественную руду. Потому он и приехал ко двору, надеясь поучаствовать в переговорах с торговцами.

И так далее. Мое имя ни разу не упоминалось в письме, почерк явно принадлежал Чейду, но я прекрасно понимал, какая игра затевается. Дочитав послание, я внимательно изучил провинциальный наряд, приготовленный для меня. И вздохнул. К счастью, торопиться некуда – я должен буду появиться на торжественном пиру в Большом зале только вечером. Что от меня требуется, я знал: мало говорить, внимательно слушать и доложить Чейду, кто пытался сделать мне деловое предложение и насколько щедрым оно оказалось. Общий расклад, ради которого все и затевалось, я даже не пробовал вообразить. Чейд наверняка тщательно взвесил, сколько мне необходимо знать, и поделился только тем, чем счел нужным. Опять он плетет свои сети.

И все же, несмотря на досаду и раздражение, сердце мое радостно затрепетало. Это же канун Зимнего праздника. Повара королевского замка превзойдут сами себя. На пиру будут музыка и танцы и гости со всех концов Шести Герцогств. И я под новой личиной, в наряде, который будет одновременно привлекать ко мне внимание и выдавать во мне чужака, снова, как в юности, стану шпионить для Чейда!

Я взял платье и на пробу приложил его к себе. Это оказалось никакое не платье, а щегольской и аляповатый длинный камзол под стать неудобным туфлям. Пуговицы – костяные, с нарисованными крошечными цветочками – шли не только спереди, но и по широким манжетам. Несметное множество пуговиц, которые ничего не застегивали, а служили лишь украшением. Ткань была мягкая, какого-то незнакомого мне вида. Взяв камзол в руки, я сперва удивился его тяжести, а потом сообразил, что кто-то уже разложил все необходимое по потайным карманам.

Обшарив их, я нашел отличный набор маленьких отмычек и миниатюрную пилку с острыми зубцами. В другом кармане обнаружился бритвенно-острый ножичек, какие предпочитают карманники. Насчет своих способностей в этом ремесле я сильно сомневался. Несколько раз мне доводилось шарить по чужим карманам по приказу Чейда – не в поисках денег, конечно, а чтобы выяснить, чьи любовные письма хранит в кошельке Регал или у кого из слуг завелось слишком много серебра для честного лакея. Но это было много лет назад. Очень много.

Шут в кровати еле слышно застонал, и я, перебросив камзол через руку, кинулся к нему.

– Шут! Ты проснулся?

Его лоб был изборожден морщинами, глаза плотно закрыты, но при звуках моего голоса на губах Шута появилось нечто похожее на улыбку.

– Фитц… Это сон, да?

– Нет, дружище. Ты здесь, в Оленьем замке. И в безопасности.

– Ах, Фитц. Я всегда в опасности. – Он слегка закашлялся. – Я думал, что умер. Проснулся – и не почувствовал ни боли, ни холода. Вот я и решил, что наконец умер. А потом пошевелился, и боль вернулась.

– Прости меня, Шут.

Это я нанес ему самые свежие раны. Я не признал его, увидев, как больной и, возможно, безумный нищий прижимает к себе мою Би. Я бросился спасать дочь и несколько раз ударил его ножом, прежде чем понял, что вижу перед собой моего самого старого друга на всем белом свете. Я бросился лечить его при помощи Силы, это помогло закрыть раны и остановить кровотечение, но исцеление истощило его. Кроме того, пока я врачевал то, в чем был виноват сам, я обнаружил в теле Шута и другие, давние, повреждения. Зараза, которую он носит в себе, пожирает его изнутри. Медленно убивает. Остается только одно: дать Шуту набраться сил в достаточной мере, чтобы можно было предпринять более серьезное исцеление.

– Ты голоден? Есть тушеное мясо, очень мягкое. А еще красное вино и хлеб. И масло.

Он ответил не сразу. Его слепые глаза казались тускло-серыми в скудном свете. Они двигались в глазницах, как будто он пытался разглядеть все, о чем я говорил.

– Правда? – сказал Шут. – Тут в самом деле столько еды? Ох, Фитц, я боюсь двинуться с места – вдруг очнусь и окажется, что и тепло, и одеяла, и еда – только сон…

– Тогда давай я принесу тебе еду в постель?

– Нет-нет, не надо. У меня все мимо рта. Дело не только в слепоте, но и в руках. Они дрожат. И дергаются.

Он пошевелил руками, и мне стало дурно. На одной подушечки пальцев были срезаны, и на их месте наросли грубые рубцы. Костяшки страшно выпирали. А ведь когда-то это были красивые и изящные кисти, они так ловко жонглировали, разыгрывали кукольные представления и резали по дереву… Я отвел глаза.

– Тогда пойдем. Давай я помогу тебе устроиться в кресле у огня, как вчера.

– Позволь я сам буду искать дорогу, а ты только предупреждай меня, чтобы я что-нибудь не опрокинул. Хочу обследовать комнату. С тех пор, как меня ослепили, я неплохо научился обследовать комнаты на ощупь.

Я не нашелся, что ответить. Шут тяжело навалился на мою руку, и я пошел рядом, поддерживая его, пока он нашаривал дорогу.

– Чуть левее, – предупредил его я.

Шут сильно хромал. Кажется, ему было очень больно опираться на опухшую ногу. Как ему вообще удалось проделать столь долгий путь в таком состоянии? Как он шел в одиночку по дорогам, ничего не видя? Не сейчас, сказал я себе. У нас еще будет время поговорить об этом.

Нащупав спинку кресла, он ухватился за нее и нашарил подлокотник. Обойти кресло и опуститься в него тоже потребовало некоторых усилий. Справившись, он вздохнул – не то чтобы удовлетворенно, но так, будто закончил непростое дело. Его дрожащие пальцы легко пробежались по столу, потом он опустил руки на колени.

– Боль не дает покоя, но, думаю, она не помешает мне проделать обратный путь. Вот отдохну тут немного, подлечусь – и мы с тобой пойдем и выжжем это змеиное гнездо. Но мне нужно вернуть себе зрение, Фитц. Я хочу быть тебе не обузой, а помощником на пути в Клеррес. Вместе мы заставим их заплатить за все. Мы совершим правосудие, которого они заслуживают.

Правосудие. Чейд всегда называл дела тайных убийц «тихой работой» или «королевским судом». А если я отправлюсь в путь, вняв просьбам Шута, что я буду вершить? Шутовской суд?

– Сейчас я положу тебе еды, – сказал я, решив пока ничего не отвечать Шуту на его тревоги.

Я положил ему на тарелку немного мелко нарезанного мяса и несколько маленьких ломтиков хлеба с маслом. Налил в кружку вино. Потом взял Шута за руку, чтобы дать ему нащупать приборы, но забыл предупредить его, и он дернулся так, будто мое прикосновение обжигало.

– Прости! – выпалили мы одновременно.

Я усмехнулся, но Шут остался серьезен.

– Хотел помочь тебе найти еду, – пояснил я.

– Знаю, – тихо ответил он.

Его руки, словно пугливые мыши, нашарили кромку столешницы и несмело двинулись дальше. Замерли у края тарелки. Пальцы пробежались по ее содержимому, едва касаясь. Наконец Шут взял кусок мяса и положил в рот. Я хотел было сказать ему, что рядом лежит вилка, но прикусил язык. Разумеется, он и сам это понимал. Не стоит указывать измученному калеке на столовые приборы, будто забывчивому ребенку. Шут ощупью нашел салфетку.

Некоторое время мы молча ели. Прикончив то, что лежало у него на тарелке, Шут мягко попросил меня нарезать ему еще мяса и хлеба. Пока я занимался этим, он вдруг спросил:

– Ну и как складывалась твоя жизнь, пока меня не было?

Я замер на мгновение, потом переложил нарезанное ему на тарелку.

– Это была прекрасная жизнь, – сказал я и сам удивился тому, что голос у меня не дрогнул.

Так трудно было подобрать слова… Как вкратце рассказать обо всем, что произошло за двадцать четыре года? Как описать ухаживание, женитьбу, рождение дочери и смерть жены? Я попытался.

– Что ж… Когда мы с тобой расстались? Я тогда затерялся в столпах Силы по пути домой. Дорога, которая прежде занимала мгновения, отняла у меня несколько месяцев. Но однажды камень все-таки выплюнул меня. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, узнал, что ты был здесь, но ушел. Чейд передал мне твой подарок, резную фигурку. Я наконец познакомился с Неттл. Она встретила меня в штыки, особенно поначалу. Я… ну, я стал ухаживать за Молли. Мы поженились. – У меня перехватило горло. Пересказывая нашу историю, пусть даже так скупо и коротко, я вновь ощутил, сколь много потерял, и сердце мое облилось кровью. Я хотел сказать, что мы были счастливы. Но не мог выговорить этого в прошедшем времени.

– Соболезную твоей утрате. – В устах Шута традиционная формула прозвучала с искренним сочувствием.

На миг я растерялся:

– Откуда ты?..

– Откуда я знаю? – Он тихо хмыкнул, словно бы недоверчиво. – Ах, Фитц. Почему, по-твоему, я оставил вас? Я хотел, чтобы ты хоть немного пожил той жизнью, которая в моих видениях будущего должна была начаться после того, как я умру. Я видел множество будущих, но во всех ты неустанно добивался Молли, завоевывал ее сердце и наконец обретал, пусть отчасти, счастье и покой. То счастье, что оставалось для тебя недостижимым, покуда я был рядом. Во множестве вариантов будущего она умирала и ты оставался в одиночестве. Однако эта утрата не отменяет всего того, что у тебя было, – все эти годы с Молли. Она так любила тебя.

Он вернулся к еде. Я сидел, не шевелясь. Горло сдавило с такой силой, что я едва не задохнулся от боли. Даже дышать было трудно. И хотя Шут был слеп, я чувствовал, что он понимает, каково мне. Он ел очень медленно, словно стараясь растянуть и удовольствие от еды, и молчание между нами, столь необходимое мне. Все так же неспешно он подобрал остатки подливы последней корочкой хлеба. Съел, вытер пальцы салфеткой, нащупал кружку. Когда Шут пригубил вино, на его лице отразилось блаженство.

Поставив бокал, он негромко сказал:

– То, что я помню о вчерашнем дне, не дает мне покоя.

Я хранил молчание.

– Думаю, я провел в пути всю позапрошлую ночь. Помню, шел снег и я понимал, что нельзя останавливаться отдохнуть, пока не найду хоть какое-нибудь укрытие. У меня была хорошая палка вместо посоха, это очень помогает, когда надо идти вслепую на больных ногах. Мне теперь тяжело ходить без палки. Да, вспомнил – дорога вела к Дубам-у-воды. Мимо проехала телега, возница обругал меня и крикнул, чтобы я убрался с дороги. Я посторонился. Но за телегой в снегу мне удалось нащупать следы, и я знал, что эта колея рано или поздно приведет меня туда, где можно укрыться от непогоды. И я пошел по ним. Ног я не чувствовал. Вместе с чувствительностью ушла и боль, но зато я стал чаще падать. Думаю, в Дубы-у-воды я добрался уже очень поздно. На меня залаяла собака, и кто-то прикрикнул на нее. Колея от телеги привела к конюшням. Внутрь меня не пустили, но снаружи была куча соломы и навоза. – Он поджал губы на мгновение и сухо пояснил: – Я уже знал, что в соломе с навозом можно согреться.

Я кивнул, потом спохватился, что он не видит меня, и сказал:

– Да, это правда.

– Я немного поспал, потом встал и пошел. В городе началась суета. Какая-то девушка пела старую песню из тех, что мне доводилось слышать в Баккипе по случаю Зимнего праздника. И я подумал, что, возможно, в такой день будут хорошо подавать. Праздники порой смягчают сердца. Я решил попробовать вымолить немного еды и поесть, а потом, если попадутся добрые люди, попросить их отвезти меня в Ивовый Лес.

– Так ты шел ко мне!

Шут медленно кивнул. Его рука ощупью проползла по столу, нашла кружку. Сделав скупой глоток, Шут поставил ее на место.

– Конечно, к тебе. Так вот, я стал просить подаяние, но хозяйка лавки, возле которой я остановился, все разорялась, гоня меня прочь. Я и сам понимал, что надо идти. Но я так устал, а то место, у лавки, давало укрытие от ветра. Ветер бывает страшен, Фитц. Стоит подняться ветру, и вполне сносный день превращается в пытку.

Он замолчал и обхватил себя за плечи, словно ему стало зябко при одной мысли о ветре.

– А потом… – продолжил Шут, – потом подошел мальчик. Он дал мне яблоко. Тут лавочница снова стала браниться и крикнула мужу, чтобы прогнал меня скорее. Тогда мальчик помог мне отойти от двери…

Шут снова умолк. Голова его поворачивалась из стороны в сторону. Думаю, он не осознавал этого. В эту минуту он походил на гончую, пытающуюся почуять потерянный след. И вдруг его словно прорвало:

– Это было так ярко, Фитц! – воскликнул он с горечью. – Это был сын, которого я искал! Мальчик коснулся меня, и я стал видеть его глазами. Я видел, каким сильным он может стать однажды, если обучить его правильно, если не дать Слугам поразить его своей порчей. Я нашел его и не мог сдержать радости. – Желтоватые мутные слезы хлынули по его исчерченным шрамами щекам.

Я сразу вспомнил просьбу Шута, которую он пытался передать с многочисленными посланцами: найти Нежданного Сына. Неужели у Шута был сын? Неужели Шут стал отцом вопреки всему, что я знал о нем? С того дня, когда посланница передала мне его слова и умерла, я перебрал и отверг десятки предположений о том, кто мог быть матерью этого ребенка.

– Я нашел его, – печально проговорил Шут. – И тут же потерял. Когда ты ударил меня ножом.

Стыд и вина окатили меня жгучей волной.

– Шут, прости меня. Я бы никогда не причинил тебе зла. Но я не узнал тебя.

Он покачал головой. Рука, похожая на клешню, нашла салфетку. Шут вытер лицо. Следующие слова прозвучали хрипло, как вороний грай:

– Что произошло, Фитц? Почему ты пытался убить меня?

– Я испугался за ребенка. Я вышел из таверны в поисках моей малышки и увидел тебя…

– Твоей малышки? – недоверчиво воскликнул он, перебив мои попытки объясниться.

– Да. Моей Би. – Невзирая на все ужасы, я невольно улыбнулся. – У нас с Молли родился ребенок, Шут. Крошечная девочка.

– Нет, – заявил он с железной уверенностью. – Я видел много вариантов будущего, но ни в одном из них у тебя больше не было детей.

Его лоб прорезали морщины. На изуродованном шрамами лице трудно было прочесть что-нибудь, но мне показалось, что Шут еле сдерживает гнев.

– Если бы это было правдой, я бы знал! Я бы провидел это! Я – истинный Белый Пророк, я бы провидел!

Он ударил по столу, дернулся от боли и прижал ушибленную руку к груди.

– Я бы провидел, – повторил он с прежней настойчивостью, но уже тише.

– Но это правда, – мягко сказал я. – Понимаю, в это трудно поверить. Мы и сами думали, что у нас уже не будет детей. Молли сказала, что годы, когда она могла понести, позади. А потом появилась Би. Наша малышка.

– Нет, – упрямо повторил Шут. Он поджал губы, и вдруг подбородок его задрожал, будто у ребенка. – Этого не может быть. Этого не может быть, Фитц. Как же так? Если я не провидел столь важного события в твоей жизни, что еще я мог упустить? Сколько еще ошибок я сделал? Что, если я и насчет себя заблуждался?

Он опять замолчал. Его слепые глаза двигались, словно пытаясь отыскать меня.

– Фитц… Не сердись, но я должен спросить. – После минутного колебания он прошептал: – Ты уверен? Совершенно уверен? Ты точно знаешь, что это ваш с Молли ребенок? Не может быть так, что она дочь Молли, но не твоя?

– Би – моя дочь, – сказал я без выражения. Я и сам не ожидал, что его вопрос так уязвит мое самолюбие. – Точно моя, – добавил я с вызовом. – Она унаследовала от моей матери черты жителей Горного Королевства.

– Ты едва помнишь свою мать.

– Я помню достаточно, чтобы не сомневаться: моя дочь похожа на нее. И я достаточно хорошо помню Молли, чтобы не сомневаться в ней. Ни на миг. Шут, это было недостойно с твоей стороны спрашивать такое.

Он опустил голову, словно уставился себе на колени.

– Теперь я вообще мало чего достоин, – заключил он и встал так резко, что едва не опрокинул стол. – Пойду лягу. Мне нехорошо.

И он поковылял прочь от меня, вытянув перед собой одну изуродованную руку и прижав другую к подбородку, словно защищаясь.

– Я понимаю, ты плохо себя чувствуешь. – Мне вдруг стало стыдно за свою резкость. – Ты сейчас сам на себя не похож, Шут. Но скоро ты снова станешь собой. Вот увидишь.

– Думаешь? – Шут не обернулся, а говорил в пустоту перед собой. – Я вот не уверен. Десять лет меня убеждали, что я вовсе не тот, кем себя считал. Не Белый Пророк, а мальчишка с разыгравшимся воображением. И то, что ты только что рассказал, заставляет задуматься – вдруг они правы?

Мне было невыносимо видеть его таким раздавленным.

– Шут! Вспомни, что ты говорил мне много лет назад. Мы уже живем в будущем, которого ты не провидел. В будущем, где ни ты, ни я не умерли.

Он ничего не ответил. Добравшись до кровати, ощупал ее, потом сел на краешек. И не лег, а рухнул на постель, натянул на голову одеяла и затих.

– Я сказал правду, старый друг. У меня есть малышка-дочь, и я нужен ей. Я не могу оставить ее. Я должен быть рядом, чтобы растить ее, учить и защищать. Я не могу пренебречь отцовским долгом. И не хочу.

Продолжая говорить, я прибрался на столе – вытер лужи и крошки, оставшиеся после Шута, и закупорил недопитую бутылку. Я ждал ответа, но Шут молчал, и с каждым мгновением на душе у меня становилось все тяжелее.

Наконец я не выдержал и добавил:

– Что до того, о чем ты просил ночью… Я бы сделал это ради тебя. Ты же понимаешь. Если бы только мог. Но теперь я прошу тебя, как вчера просил ты: ради меня, пойми, что я вынужден сказать нет. По крайней мере, сейчас.

Молчание тянулось и тянулось, словно нить укатившегося клубка. Я сказал то, что должен был сказать, и рано или поздно Шут поймет. Он не самолюбив и не безжалостен, чтобы не понять. Он признает, что я сказал правду. Я не могу отправиться с ним, как бы отчаянно ни требовалось убить всех, кого он хотел видеть убитыми. У меня есть дочь. Я должен быть ей опорой и защитой. Би превыше всего. Я разгладил простыню и одеяло на своей половине постели. Возможно, Шут уже заснул.

Я сказал негромко:

– Вечером мне придется уйти – Чейд нашел для меня поручение. Возможно, я вернусь очень поздно. Ничего, если тебе придется побыть одному?

Снова никакого ответа. То ли Шут и правда мгновенно провалился в сон, то ли просто дулся и не хотел разговаривать. «Оставь это, Фитц, – сказал я себе. – Шут болен. Отдых ему сейчас нужнее всего».

Глава 2. Лорд Фелдспар

Что есть тайна? Нечто большее, чем сведения, известные лишь немногим или даже одному-единственному человеку. Тайна – это власть. Это узы. Она может быть проявлением величайшего доверия или ужаснейшей из угроз.

Тайна сокрытая дает власть, но и открыв тайну, можно обрести власть. Порой бывает непросто понять, какой выбор даст больше власти и силы.

Всякий человек, стремящийся к власти, должен стать собирателем тайн. Даже самый крошечный секрет может дорого стоить. Людям свойственно ценить собственные тайны дороже, чем чужие. Посудомойка способна предать принца, лишь бы только не прозвучало во всеуслышание имя ее тайного любовника.

Не следует разбрасываться тайнами, кои удалось собрать. Немало людей лишились всякой власти из-за излишней расточительности. Однако пуще того следует оберегать собственные тайны, иначе всю жизнь придется плясать под чужую дудку.

Конфиденс Мейхен, «Иное орудие убийцы»

Я так толком и не поел, а теперь и вовсе расхотелось. Пока я прибирал после трапезы, Шут либо спал, либо очень убедительно притворялся. Я смирился с тем, что он не желает говорить со мной, и стал переодеваться в наряд лорда Фелдспара, присланный Чейдом. Признаться, я немного нервничал. Одежда пришлась мне впору, хотя и оказалась несколько свободнее в груди и талии, чем я ожидал. К моему удивлению, наряд был очень удобным. Переложив кое-какие мелочи в потайные карманы, я сел, чтобы переобуться. Каблуки были непривычно высоки, а загнутые мыски выдавались далеко вперед и венчались маленькими кисточками. Я пять раз прошелся из конца в конец комнаты, прежде чем почувствовал себя достаточно уверено, чтобы не споткнуться в самый неподходящий момент.

В комнате Чейда было большое, отлично отполированное зеркало. Он и сам немало им пользовался, и заставлял упражняться перед ним своих учеников. Однажды по его настоянию мне пришлось целую ночь отрабатывать перед зеркалом разные улыбки – искреннюю, обезоруживающую, насмешливую, скромную… Перечень казался бесконечным, и под утро у меня ныли все мышцы лица. И вот теперь я взял канделябр и подошел к зеркалу, чтобы взглянуть на лорда Фелдспара, владельца Высокой Кручи. К наряду прилагалась мягкая шапочка, отделанная золотым шитьем и пуговицами, в которую был вшит парик с каштановыми локонами. Я примерил ее, гадая, как носят этот головной убор и насколько сильно он должен свисать набок.

В шкафу Чейда хранился целый поднос причудливых украшений. Я выбрал два вызывающе больших и ярких перстня, понадеявшись, что пальцы от них не окрасятся зеленью. Потом согрел воды, побрился и снова оглядел себя в зеркале. Я уже хотел тихо выбраться из комнаты через гардероб, набитый затхлыми платьями леди Тайм, когда почувствовал слабое дуновение сквознячка. Тогда я замер, прислушиваясь, и точно в нужный момент спросил:

– Не пора ли уже начать мне доверять хотя бы настолько, чтобы сказать, в чем секрет той двери?

– Наверное, придется, раз уж ты лорд Фелдспар и комната внизу теперь в твоем распоряжении. – Чейд вышел из-за угла, остановился, оглядел меня и одобрительно кивнул. – Ни за что не догадаешься, где кроется ее механизм. Он даже не в этой стене. Смотри. – Чейд подошел к камину и вынул один из его кирпичей вместе с раствором, скрепляющим кладку. За кирпичом оказался черный железный рычаг. – Туговато ходит. Я позже пришлю мальчика, чтобы смазал. – С этими словами он потянул за рычаг, и сквозняк тут же прекратился.

– А как ты открывал эту дверь из моей старой комнаты?

В детстве я провел бессчетные часы, пытаясь отыскать механизм, открывающий потайную дверь в моей спальне.

Чейд вздохнул:

– Один за другим мои секреты падают под твоим напором. Признаться, меня всегда удивляло, как это ты сам не догадался насчет той двери. Я был уверен, что рано или поздно ты наткнешься на разгадку по чистой случайности. Дверь открывается шнурком от штор. Надо потянуть так, чтобы шторы полностью задернулись, а потом потянуть еще раз. Ничего не произойдет, ни звука не раздастся, но если толкнуть потайную дверь, она откроется. Вот теперь ты знаешь.

– Теперь знаю, – согласился я. – После того, как полвека бился над этой загадкой.

– Ну уж не полвека.

– Мне шестьдесят, – напомнил я. – А ты взял меня в ученики, когда мне не было и десяти. Так что выходит даже больше, чем полвека.

– Не напоминай мне про мои годы, – сказал Чейд, со вздохом опускаясь в кресло. – Не тебе пенять на скоротечное время, тебя-то оно почти не тронуло… Сдвинь шапку чуть дальше на затылок. Да, вот так. Прежде чем ты пойдешь на пир, надо чуть подрумянить твои щеки и нос, чтобы казалось, что ты начал пить еще с утра. А брови сделаем погуще.

Он еще раз критически оглядел меня, склонив голову набок.

– Этого должно хватить, чтобы никто не узнал тебя… А это что? – Он подтянул к себе мои покупки для дочери.

– Это посылка, которую мне хотелось бы как можно скорее отправить в Ивовый Лес. Для Би. Мне пришлось оставить дочку так неожиданно, да еще и при весьма пугающих обстоятельствах. А ведь это первый Зимний праздник, который ей придется встречать без матери. Я надеялся быть с малышкой в эти дни.

– Отправим сегодня же, – серьезно пообещал Чейд. – Если бы я знал, то передал бы твою посылку с небольшим отрядом, который выслал туда утром. Они поедут быстро.

– Это всякие мелочи, купленные на рынке. Запоздалые подарки к Зимнему празднику… Погоди, ты послал в Ивовый Лес солдат? Но зачем?

– Фитц, где твоя голова? Ты бросил Шун и Фитца Виджиланта без защиты. У тебя даже ворота не охраняются. Хорошо еще, у меня поблизости есть один или двое знакомцев, которые что-то соображают. Боевыми навыками они похвастаться не могут, но смотреть в оба умеют. Если заметят опасность, предупредят Ланта. А если погода не испортится, дня через три подоспеет и мой отряд. Те еще разбойники, но командир свое дело знает. Капитан Стаут держит их на коротком поводке, а когда надо, спускает с привязи, и уж тогда их ничто не остановит. – В голосе Чейда послышалось удовлетворение. Он побарабанил по столу пальцами. – Голубь сегодня еще не прилетал, но по плохой погоде такое бывает.

– Голубь?

– Фитц, я ничего не упускаю. Я присматриваю за всем и всеми, кто находится в моем ведении. Как присматривал и за тобой все те годы, пока ты жил здесь. И вот теперь я позаботился, чтобы из Ивового Леса каждый день присылали голубя без письма, давая мне знать, что с Шун и Лантом все хорошо. Разумная предосторожность, не более!

Я и раньше знал, что у Чейда есть свой человек в Ивовом Лесу. А теперь выясняется, что ему каждый день шлют донесения. Ну хорошо, не донесения. Просто голубя, без письма. Означающего, что все в порядке.

– Чейд, мне стыдно, что я даже не подумал о безопасности Шун и Ланта, когда спешил принести сюда Шута. Ты поручил мне заботиться о них, но, боюсь, я так испугался за Шута, что все остальное просто вылетело у меня из головы.

Пока я говорил, Чейд кивал с мрачным видом, поджав губы. Лицо его окаменело. Я разочаровал его.

Потом он очень осторожно сменил тему:

– Ну что ж… Как думаешь, получится у тебя прикинуться лордом Фелдспаром на сегодняшний вечер, а может, еще завтра и послезавтра? Мне бы очень помогло, если бы среди гостей покрутился кто-то, умеющий слушать и поворачивать беседу в нужную сторону.

– Думаю, я еще не разучился. – Я чувствовал себя страшно виноватым, что подвел его. Выполняя это поручение, я смогу хоть как-то искупить свой промах. – Что тебя интересует?

– О, как обычно. Все мало-мальски любопытное. Кто пытается заключать сделки за спиной короля? Кто предлагает взятки, чтобы получить более выгодные условия? Кто берет взятки? Что вообще думают люди насчет умиротворения драконов? Ну и конечно, самое ценное – это любые мелочи, неожиданные для нас.

– У тебя есть на примете кто-то, к кому надо присмотреться особо?

– Пятеро. Нет, шестеро. – Он почесал за ухом. – Я полностью полагаюсь на твое чутье. Поделюсь кое-какими предположениями, но держи ушки на макушке, чтобы не пропустить ничего интересного.

Следующие несколько часов он посвящал меня в хитросплетения власти и влияния в нынешних Шести Герцогствах. Он подробно рассказал мне о четырех мужчинах и двух женщинах, к которым я должен был украдкой приглядеться – вплоть до того, какие напитки они предпочитают, что курят и с кем крутят романы за спиной своих супругов (таких изменников среди них было двое). Чейд вкратце описал, как добывают медную руду, чтобы я мог хотя бы поддержать разговор на эту тему, но посоветовал многозначительно помалкивать, если кто-то начнет выпытывать подробности и расспрашивать о новой жиле, которую мы якобы нашли.

И я снова, как когда-то, позволил Чейду решать все за меня. Нет, боль от утраты Молли осталась со мной, я не перестал переживать за Би и волноваться за здоровье Шута. Но я словно на время оставил свою настоящую жизнь и погрузился в прежнюю, где от меня требовалось лишь выполнять приказы Чейда и докладывать ему о том, что удалось узнать. Так было намного легче. Было даже утешительно обнаружить, что, несмотря на все мои потери и повседневные страхи, я остаюсь все тем же Фитцем и по-прежнему хорошо знаю свое дело.

Закончив наставлять меня перед работой, Чейд кивком указал на кровать:

– Как он?

– Плохо. Страдает от боли, впадает из крайности в крайность. Я обидел его, он лег и сразу заснул.

– Неудивительно. Ты правильно сделал, что не стал его будить. Пусть отсыпается. – Он взял сверток для Би, взвесил его на руке и благосклонно улыбнулся. – Эти подарки весят больше, чем те, что достались любому из детей в Оленьем замке. У меня есть прекрасный гонец. Он отправится сегодня же вечером.

– Спасибо, – сказал я, ощутив некоторую неловкость.

Чейд отмахнулся от благодарности и ушел, забрав сверток с собой. А я спустился по потайной лестнице в комнату, где жил ребенком, и закрыл дверь за собой. Для начала я просто постоял, с наслаждением оглядывая обстановку. В комнате появился дорожный сундук, очень добротный, но пыльный и побитый, словно приехал издалека. Он стоял нараспашку, часть вещей была вынута и небрежно брошена на стул. Некоторые обновки щеголяли изобилием пуговиц. Я бегло оглядел содержимое сундука. Кроме нескольких смен одежды по моей мерке, на вид новой, но не чрезмерно, тут было все, что обычно берет с собой мужчина, когда собирается долгое время где-то гостить. Любой, кому вздумается пробраться в мою комнату и порыться в вещах, убедится, что я и впрямь лорд Фелдспар – тут имелись даже платки с монограммами. Сунув один такой в карман, я отправился вниз, чтобы присоединиться к веселью в честь Зимнего праздника в Оленьем замке.

Как же там было здорово! Играла музыка, еда была превосходна, напитки, каких только душа пожелает, лились рекой. Некоторые гости вдыхали дым из крошечных жаровен на столах. Девушки в бальных платьях отчаянно заигрывали с юношами в ярких и непрактичных нарядах. Пуговиц на этих нарядах было немало. И я был далеко не единственным гостем в остроносых туфлях на каблуках. На фоне остальных мой наряд смотрелся очень даже скромно. Новая мода превратила традиционные танцы в настоящее состязание в ловкости, и не всем молодым людям удалось пройти его, устояв на ногах.

За весь вечер я пережил лишь один неприятный момент, когда заметил на другом конце зала Уэба. Не могу описать, как мне удалось почувствовать присутствие придворного мастера Дара. Должно быть, он потянулся ко мне, гадая, почему мое лицо кажется ему таким знакомым, и я ощутил это магическое прикосновение. Я отвернулся и под благовидным предлогом отошел подальше. В тот вечер я Уэба больше не видел.

Я разыскал тех, на кого Чейд просил обратить внимание, и ввязался в их разговоры, притворяясь, что принял на грудь куда больше, чем на самом деле. Я с наслаждением играл роль подвыпившего мелкого лорда, который безудержно хвастается недавно обнаружившимися на его земле богатствами. При этом я проводил больше времени среди людей торгового сословия, чем у высокого стола, где знать Шести Герцогств завязывала знакомства с гостями из Удачного, Джамелии и Кельсингры. Леди Кетриккен, в скромном бледно-желтом платье с оборками королевского темно-синего цвета, лишь мельком скользнула по мне взглядом.

Король Дьютифул с королевой Эллианой степенно прошли через зал, здороваясь с мелкими аристократами и преуспевающими торговцами. Дьютифул хранил подобающий королю торжественный и серьезный вид. Ухоженная бородка, которую он начал отращивать с недавних пор, добавляла ему солидности. Королева улыбалась, ступая рука об руку с супругом. Черные кудри на ее увенчанной короной голове были ненамного длиннее, чем мои собственные волосы. Я слышал, что королева стрижется так коротко с тех пор, как ее дочь умерла во младенчестве. Такое зримое свидетельство незаживающей душевной раны тронуло меня – кому как не мне было понять боль утраты. Я порадовался, что королева все же решила посетить празднество.

Девочка-дикарка, которую я видел когда-то скачущей верхом на пони через препятствия, выросла и стала женщиной. Эллиана была маленького роста и смуглой. Казалось бы, высокая светловолосая Кетриккен, бывшая королева Шести Герцогств, должна затмевать супругу своего сына на празднике – но ничего подобного. Кетриккен и Эллиана много лет назад пришли к согласию и теперь гармонично уравновешивали друг друга. Если Кетриккен всячески подталкивала королевство на путь обновления, поощряла новые торговые связи и новые подходы к делам, то Эллиана придерживалась традиций. Она выросла на Внешних островах, где испокон веку главными были женщины, и с молоком матери впитала, что рождена для власти. За спиной королевы шли двое ее сыновей. Наряды обоих были подобающего синего цвета – цвета Оленьего замка, однако на каждой пуговице красовался нарвал, выпрыгивающий из воды, символ материнского клана. В последний раз я видел их еще детьми, теперь это были два взрослых юноши. Принц Интегрити носил скромную корону будущего короля, принц Проспер был любимцем матери, однако с возрастом стало заметно, что он унаследовал высокий лоб Видящих. Я проводил королевскую семью взглядом, и на моих глазах выступили слезы гордости. Это была наша с Шутом заслуга – долгожданный мир между Шестью Герцогствами и Внешними островами. Спохватившись, что мои увлажнившиеся глаза выглядят неуместно, я притворился, будто закашлялся, торопливо отвернулся и затесался подальше в толпу. На миг я уронил маску лорда Фелдспара. «Держи себя в руках, Фитц», – напомнил я себе.

Мы с Чейдом решили, что в благородной груди лорда Фелдспара бьется каменное сердце. Он не питает никаких чувств к правящему семейству, руководствуясь лишь твердым намерением заплатить в казну как можно меньше налогов. Я хорошо справлялся с ролью. Всякому мелкому аристократу, соизволившему представиться мне, я вполголоса жаловался на то, как много моих кровных денежек уходит на все эти празднования. А теперь придется еще и оплачивать стада, предназначенные на прокорм драконов. Драконы! Вот пусть те, кому не повезло жить рядом с их охотничьими угодьями, и кормят этих тварей. Или перебираются в другие земли. Почему я должен расплачиваться за их невезение? Я заводил подобные разговоры в группках поблизости от тех, за кем поручил следить Чейд, и говорил достаточно громко, чтобы эти люди меня слышали.

Я ожидал, что рано или поздно кто-нибудь откликнется предложением найти обходные пути, чтобы не платить деньги в казну. Но когда такое предложение и впрямь поступило, оно исходило не от одного из подозреваемых Чейда, а от молодого человека из Фарроу. Он не принадлежал ни к аристократам, ни к торговцам – его отец буксировал баржи по реке. Юноша улыбался, любезничал со мной и очень старался напоить чем покрепче, при этом тонко намекая, что если знать, как избежать внимания сборщиков налогов в речных и торговых портах, то можно хорошо заработать. Я решил, что эту ниточку стоит отследить, и связался с Чейдом при помощи Силы. Однако оказалось, что мой наставник, опираясь на Олуха, внимательно отслеживает все, что происходит с королем Дьютифулом и еще несколькими магами из королевского круга Силы. Я не стал долго отвлекать его или делиться с кем-то еще и лишь мысленно показал Чейду своего собеседника.

А, хорошо, – коротко отозвался он, но я почувствовал нотку удовлетворения в его голосе и понял, что помог ему приблизиться к ответу на какой-то непростой вопрос.

Ускользнув от юноши из Фарроу, я еще несколько часов бродил среди гостей. Зимний праздник – большое событие, и на пиру присутствовали правители всех Шести Герцогств и их супруги. Оставаясь неузнанным, я замечал в толпе многих друзей и знакомцев времен своей юности. Герцогиня Целерити из Бернса превратилась в красивую пожилую даму. Когда-то, целую вечность назад, совсем в другой жизни, она питала чувства к Фитцу Чивелу. Теперь за ней семенил маленький мальчик – должно быть, внук. Или даже правнук. В зале были и другие люди из моей прошлой жизни, не только благородные лорды и леди, но и торговцы и слуги. А многие из тех, кого я знал, уже не смогли бы прийти, поскольку давно покинули этот мир.

Была глубокая ночь. В многолюдном зале сделалось жарко от дыхания гостей и разгоряченных тел танцующих. Я не удивился, когда молодой речник отыскал меня, чтобы представить своего хорошего знакомого, капитана из Удачного. Тот пояснил, что принадлежит к одному из новых купеческих семейств и его раздражают десятины и сборы, которыми в Удачном обкладывают все иноземные товары.

– Старинные торговые семейства цепляются за прошлые традиции. Что ж, если они не понимают, что пришла пора взглянуть в будущее и распахнуть двери для более свободной торговли, найдутся те, кто пролезет и в окно.

Я кивнул и предложил встретиться после окончания празднества. В ответ он вручил мне гладкую дощечку, на которой значилось его имя и название корабля. Капитан сказал, что остановился в «Кровожадных гончих», гостинице в портовом районе, и будет рад меня видеть. Еще одна рыбка попалась в сети Чейда.

Желая отдохнуть, я присел у одного из малых каминов послушать менестреля, развлекавшего гостей сказанием из тех, что по традиции вспоминают на Зимний праздник. Когда я отправился на поиски кружки холодного сидра, меня перехватила молодая женщина, чуть перебравшая вина, и потребовала, чтобы я станцевал с ней. На вид ей нельзя было дать больше двадцати, и она показалась мне неразумным ребенком, забравшимся куда не надо. Интересно, где ее родители и почему они оставили ее в таком состоянии одну в разгар праздника?

Однако я станцевал с ней один из старомодных парных танцев и даже умудрился не сбиться с ритма и не перепутать шаги, несмотря на свои модные туфли на высоком каблуке. Танец был быстрым и веселым, а моя партнерша – весьма хороша собой: черные локоны, карие глаза и многочисленные юбки разных оттенков синего и голубого, одна поверх другой. Но к концу танца горло мое сдавили тоска и одиночество – столько лет я был счастлив, а теперь счастье навсегда осталось в прошлом. Поблагодарив девушку, я проводил ее к креслу у камина и улизнул. Мой канун Зимнего праздника, подумал я, давно прошел. Мне вдруг остро захотелось ощутить в своей руке крошечную ручку и поймать взгляд небесно-голубых глаз, смотрящих на меня снизу вверх. Впервые в жизни я пожалел, что моя младшая дочь не наделена Силой – тогда бы я мог дотянуться до нее сквозь снежные просторы и сказать, как я люблю ее и скучаю по ней.

Возвращаясь в свою комнату, я думал о том, что на слово Чейда можно положиться. Без сомнения, гонец уже скачет в Ивовый Лес с моими подарками и письмом. Но пройдет несколько дней, прежде чем Би получит послание и убедится, что я не забывал о ней даже в разгар праздника. Почему, ну почему я не послушался Чейда, когда он предлагал взять наделенного Силой мага-ученика, чтобы тот жил с нами в Ивовом Лесу? Такой маг мог бы рассказать мне сейчас, что там происходит. Конечно, это далеко не то же самое, что держать дочь на руках или кружить ее в танце на праздничном вечере, но все-таки лучше, чем ничего.

Я люблю тебя, Би! – выкрикнул я при помощи Силы, словно мое послание могло само отыскать дорогу к ней. И почувствовал мягкое касание Неттл и Чейда – они намекали, что на сегодня я уже выпил достаточно. Возможно, они были правы, потому что в ответ я сказал им:

Я так скучаю по ней.

Никто мне не ответил, и я пожелал им доброй ночи.

Глава 3. Похищение Би

Это верно: порой появляется великий вождь, столь внушительный и незаурядный, что одной лишь силой своего обаяния увлекает за собой тысячи последователей к великой и благой цели. Некоторые скажут вам, что надо быть таким великим вождем, чтобы добиться решительных перемен в мире.

Правда же состоит в том, что великий вождь не может вознестись к вершинам власти без тайной помощи десятков, сотен, тысяч людей. Повитуха, помогшая появиться на свет его прабабке, столь же важна, как и кузнец, подковавший лошадь, на которой вождь возглавит великий поход. Без любого из этих людей бразды правления вырвутся из рук вождя с тою же неизбежностью, как если бы стрела поразила его в сердце.

И потому, чтобы изменить мир, нет нужды ни копить войско, ни прибегать к грубым убийствам. Не нужно и обладать особым талантом. Записи сотен талантливых Белых позволят любому стать Изменяющим. Каждый способен предсказать незначительную перемену, которая приведет к тому, что один человек падет с трона, а иной вознесется на его место. Это стало возможным благодаря труду сотен Слуг, живших прежде нас. Нам более нет необходимости полагаться на единственного Белого Пророка, чтобы найти лучший путь для этого мира. Теперь сами Слуги могут выстлать дорогу, желанную для всех нас.

Слуга Имакиахен, «Наставления»

Шел снег. Белые хлопья сыпались с черного неба. Я лежала на спине и смотрела вверх, в темноту ночи. Меня разбудили холодные прикосновения снежинок, таявших на лице. Я очнулась, но не ото сна. Это был не покой, а странное оцепенение, подумала я. Я медленно села – голова кружилась, меня тошнило.

Перед этим я слышала звуки и запахи. В забытьи меня манил чудесный аромат жарящегося к Зимнему празднику мяса и треск поленьев в огромном камине Большого зала. Менестрель наигрывал что-то на морской свирели, самом басовитом из народных инструментов.

Но вот я очнулась и в ужасе уставилась перед собой. Никакого Зимнего праздника или его кануна, когда люди собираются вместе, чтобы отогнать тьму, не было. Вокруг творилось нечто противоположное. Мир качался на волнах беды. Конюшня горела. Запах жарящегося мяса исходил от трупов людей и лошадей, оставшихся там. А низкие, протяжные звуки, которые показались мне зачином мелодии, были растерянными стонами людей из Ивового Леса.

Моих людей.

Я протерла глаза, силясь понять, что случилось. Руки оказались тяжелыми и бессильными, словно слепленными из теста. Кисти скрывались в непомерно больших меховых рукавицах. Или это не мои руки, а огромные звериные лапы?

Да я ли это?

Страх ударил, как кнут. А вдруг я – не я, а кто-то другой, думающий мои мысли? «Я – Би, – прошептала я. – Я – Би Видящая. Кто напал на мой дом? Как я тут очутилась?»

Я сидела, как королева на троне, в огромных открытых санях, тепло укутанная от мороза. Сани были великолепны. Две белые лошади в красной с серебром сбруе терпеливо ждали, чтобы помчать их. По обе стороны от облучка на искусно кованых крючьях, украшенных изображениями свитков, висели стеклянные фонари. Свет их падал на мягкие сиденья и изящные обводы. Я хотела провести рукой по гладкому дереву – и не смогла. Груда мехов и одеял укутывала и сковывала мое налитое сонной тяжестью тело надежнее любых веревок. Сани стояли в конце подъездной дорожки, у некогда парадного крыльца Ивового Леса. Теперь парадные двери были выломаны, дом стоял настежь.

Я тряхнула головой, силясь сбросить с разума путы. Я должна что-то сделать! Мне нужно что-то сделать, но тело такое теплое и тяжелое, как груда постиранного белья… Я не помнила, как мы вернулись в Ивовый Лес, не говоря уже о том, когда меня успели закутать в шубу и усадить в сани. Я попыталась восстановить в памяти минувший день, словно возвращаясь по своим следам в поисках оброненной перчатки. Вот я в классе с другими детьми. Вот управляющий Ревел – он умирает, но успевает предупредить, чтобы мы спасались. Вот я показываю детям вход в тайные лабиринты в стенах Ивового Леса, но дверь захлопывается передо мной. Вот мы бежим с Персивирансом. Он ранен стрелой. Меня хватают – и я почему-то бесконечно счастлива этим. Больше я ничего не помню. Но кто-то привез меня обратно, нарядил в шубу и укутал десятком одеял. И вот теперь я сижу и смотрю, как горит наша конюшня.

Я перевожу взгляд от танцующих языков огня на дом. Людей, всех, кого я успела узнать за свою недолгую жизнь, согнали перед его крыльцом. Ни на ком из них не было верхней одежды – они стояли в том, что надели с утра для домашней работы. Люди жались друг к другу, обнимали себя за плечи, пытаясь согреться. Некоторые из них были гораздо ниже ростом, и когда наконец зрение чуть прояснилось, стало понятно, что это дети. Я спрятала их, велев ни в коем случае не выходить из убежища, но они не послушались – и попались. Потом мой полуоцепеневший рассудок вспомнил о пылающей конюшне, и я подумала: возможно, дети поступили правильно. Если враги подожгли конюшню, то могли поджечь и дом.

Враги. Я крепко зажмурилась и вновь открыла глаза в надежде, что от этого мысли и все, что передо мной, обретет четкость.

Я не понимала, почему на нас напали. Если у нас и были враги, я о них не знала. Наши земли расположены далеко от моря, в герцогстве Бакк, и Шесть Герцогств сейчас ни с кем не воюют. И все же какие-то чужеземцы напали, огнем и мечом пройдя по нашему дому. Почему?

Им нужна была я.

В это трудно поверить, однако ничего иного не оставалось. Они явились, чтобы похитить меня. Верховые вражеские воины догнали меня. Догнали нас. Персивиранс… Он зажимал рану, и кровь сочилась сквозь пальцы. Жив ли он? Спрятался ли? И как я снова очутилась здесь, в Ивовом Лесу? Один из налетчиков схватил меня и стащил с лошади. Женщина, которая, похоже, была у них за главную, очень обрадовалась, что нашла меня. Она сказала, что отвезет меня домой. При этом воспоминании я нахмурилась: почему меня в ту минуту охватило такое неизбывное счастье и ликование? Что на меня нашло? Туманный человек тоже обрадовался мне и назвал своим братом.

Но я девочка. И я им об этом не сказала. От восторга я лишилась дара речи. Я раскрыла объятия навстречу туманному человеку и пухленькой, по-матерински заботливой женщине, которая спасла меня из рук налетчика, едва меня не задушившего. Дальше… в памяти сохранилась лишь теплая белизна. Больше ничего. И все-таки мне было стыдно. Я приветствовала ту, кто привел убийц к моему дому, я радовалась ей.

Я медленно повернула голову. Похоже, я ничего не могла теперь делать быстро – ни двигаться, ни думать. Медленно проступило воспоминание: я упала с лошади и сильно ударилась. Может, я ударилась головой? Может, в этом все дело?

Мои невидящие глаза уставились на горящую конюшню, зрение прояснилось. К конюшне шли двое мужчин. На них была одежда цветов Ивового Леса, желтого и зеленого. Значит, они из поместья. На них праздничные наряды. Одного я узнала – Лин, наш пастух. Мужчины что-то тащили вдвоем. Что-то тяжелое, сочащееся. Мертвое тело. Снег вокруг конюшен растаял, и они побрели, увязая в грязи. Ближе и ближе. Они что, так и войдут прямо в огонь? Но они остановились.

– Раз, два, три! – хрипло скомандовал Лин.

И они, качнув пару раз, на счет «три» бросили тело в пламя. Потом, словно марионетки, повернулись и пошли прочь от горящего здания.

Так вот зачем подожгли конюшню? Чтобы избавиться от трупов? Жаркий костер позволяет надежно спрятать следы убийства. Меня научил этому отец.

– Папа? – прошептала я.

Где он? Придет ли он, чтобы спасти меня? Сможет ли он выручить наших людей? Нет. Он бросил меня и отправился в Олений замок, чтобы попытаться спасти старого слепого нищего. Он не придет спасти меня и наших людей. Никто не придет.

– Я не настолько глупая, – тихонько проговорила я.

Слова будто сами собой сорвались с моих губ. Словно какая-то часть меня силилась достучаться, разбудить сонное, отупелое создание, в которое я превратилась. Я испуганно огляделась – не слышал ли кто моих слов? Нельзя, чтобы слышали. Потому что… если услышат… они поймут. Что поймут?

– Что они больше не управляют мной.

Эти слова я прошептала едва слышно. Я снова становилась собой, восстанавливала себя по частям. Тихо-тихо замерев в своем теплом гнезде, я собиралась с мыслями и силами. Нельзя выдать себя до тех пор, пока я не смогу действовать. Гора меховых и шерстяных одеял в санях была из нашего дома. А вот тяжелая белая шуба мягкого и длинного меха была не отсюда. От нее пахло по-чужеземному, и зверей таких у нас не водилось. На голове у меня была шапочка под стать шубе. Я вытащила руки в рукавицах из-под одеял. Меня везли, как похищенное сокровище. Это меня они хотели украсть. Меня, и почти ничего больше. Если бы они явились за добычей, рассуждала я, перед домом уже стояли бы все наши телеги и подводы, груженные добром из особняка. Но ни одной телеги рядом не было, чужаки даже не увели наших верховых лошадей. Им нужна была только я. Они убили Ревела из-за меня.

Так как же они поступят с остальными?

Я подняла глаза. Силуэты людей, согнанных в кучу, вырисовывались на фоне костров. Пленники стояли посреди метели, как скот в загоне. Некоторых поддерживали те, кто стоял рядом. Боль и ужас исказили лица до неузнаваемости. В кострах горела прекрасная мебель Ивового Леса. Чужаки разожгли их не чтобы согреть людей, а чтобы осветить ночь и не дать пленникам разбежаться. Большинство захватчиков были верхом. И лошади, и седла были чужеземные. Я раньше никогда не видела седел с такой высокой задней лукой. Преодолевая оцепенение, я попыталась сосчитать врагов – оказалось, их немного, всего около десятка. Но они были вояками, грубыми и безжалостными. Большинство – блондины с желтоватыми волосами и белыми бородами. Высокие и крепкие. Некоторые расхаживали, обнажив мечи. Убийцы, солдаты, явившиеся сюда по приказу. А волосы у них светлые, как у меня. Вот громила, который нагнал меня и поволок, едва не задушив, обратно к дому. Он стоит нос к носу с толстушкой, которая тогда накричала на него и заставила отпустить меня. А рядом с ними, если очень присмотреться… Да, это он. Туманный человек.

Я уже видела его сегодня.

Он был на ярмарке в Дубах-у-воды. Он был там и окутывал туманом весь городок. Люди шли мимо, будто не замечая его. Он стоял в переулке, и прохожие не сворачивали туда. А что было у него за спиной? Враги? Нет, я ничего не смогла тогда разглядеть, я и его-то едва различала. И сейчас тоже видела с трудом. Он стоял рядом с женщиной.

Туманный человек чем-то занят. Дело дается ему нелегко. Так нелегко, что ему пришлось ослабить свои чары вокруг меня. Поэтому я смогла изгнать его разум из своего. С каждой минутой мои мысли все больше прояснялись. Тело начинало слушаться. Я снова ощутила боль от свежих ушибов. Голова тоже заныла. Нащупав языком то место, где прикусила щеку, я разбередила ранку, чтобы почувствовать вкус крови. И сразу же вновь стала собой.

«Сделай что-нибудь! Расселась тут в тепле, пока сжигают трупы твоих друзей, а выжившие жители Ивового Леса дрожат под снегом!» Я чувствовала, что пленники ничего не могут поделать, их разум окутан туманом точно так же, как еще недавно был окутан мой. Возможно, я сама смогла прийти в себя лишь потому, что долгие годы противостояла давлению отцовских мыслей, и это вошло у меня в привычку. А люди стояли посреди всего этого ужаса, сбившись в кучу, словно овцы, заблудившиеся в метели. Чувствовали, что дело плохо, но все равно не пытались ничего сделать. Только стонали и мычали, как стадо на бойне. Снова пришли Лин и его напарник. Явились откуда-то из темноты, неся очередное мертвое тело. С каменными лицами они тяжело ступали вперед. Выполняли приказ. Должно быть, им велели не задумываться о том, что это за приказ.

Я присмотрелась к туманному человеку. Оказалось, это скорее туманный юноша или даже мальчишка. Черты его круглого лица выглядели чуть несформировавшимися, подбородок был по-детски вялым, тело – полным и дряблым, непривычным к работе. Зато, наверное, про его разум такого не скажешь, подумалось мне. Юноша сосредоточенно морщил лоб. «Солдаты, – вдруг поняла я. – Вот на кого он бросил все силы». Оставил в покое слуг из Ивового Леса, решив, что хватит и уже наведенного тумана. Сейчас он заставлял солдат стоять тихо и слушать убедительную речь женщины. Туман окутывал старика на черном коне.

Старик держал в руке меч, и с острия его, направленного в землю, сочилась тьма. Туман выглядел почти зримой дымчатой завесой. А потом я поняла, что сквозь завесу плохо видно. Она отражала свет, и старик был окружен красноватым ореолом от огня. Его морщинистое лицо внушало ужас. Казалось, его черты расплавились и потекли, да так и застыли. Кости, выступающие сквозь кожу. Бледные глаза… От него исходило ощущение злобы и ненависти ко всем, кто имел неосторожность быть менее несчастным, чем он. Я нащупала стены своего разума и проделала крохотную щелку, чтобы сквозь нее посмотреть,что туманный человек насылает на старика. Оказалось, тот окутывал старого вояку ощущением самодовольства. Все хорошо. Дело сделано. Старика за это вознаградят, вознаградят даже лучше, чем он ожидал. Все узнают, что это его заслуга. Они услышат о его свершении и сохранят его в памяти. Они пожалеют о том, как с ним обращались. Будут падать перед ним на колени и молить о пощаде.

А теперь? Теперь ему и его людям пора взять то, за чем они пришли, и отправляться домой, а не увлекаться грабежами и насилием. Если они задержатся, все только усложнится. Будут новые схватки, новые смерти… Нет! – туман внезапно переменился.Не подбрасывай ему эту мысль. Вместо этого туман наполнился ощущением темноты, холода и усталости. Меч в руке старика налился тяжестью. Доспехи грузом легли на плечи. Они нашли то, за чем пришли. Чем скорее они вернутся в Калсиду, тем раньше он очутится в теплых землях и обретет свою награду. Тем раньше он сможет взглянуть свысока, восседая в седле, на людишек, которые смели оскорблять его.

– Сожжем здесь все. Убьем всех и сожжем, – предложил один из его людей.

Он был верхом на гнедой лошади. И улыбался, выставляя напоказ крепкие белые зубы. Его светлые волосы были заплетены в две длинные косы, чтобы не падали на лицо. Широкий лоб, волевой подбородок… красавец, да и только. Он направил лошадь на жмущихся друг к другу пленников, и толпа раздалась перед ним, как масло под горячим ножом. В центре толпы он развернулся и крикнул старику:

– Военачальник Эллик! Почему бы нам не разнести тут все в щепки?

В ночи раздался ясный голос полноватой женщины:

– Нет. Нет, Хоген, это было бы неразумно. Не стоит рубить сплеча. Слушайся своего командира. Эллик знает, что делать. Сожгите конюшню и трупы. А об остальном позаботится Виндлайер. Лучше мы отправимся домой в уверенности, что никто нас тут не вспомнит и не станет преследовать. Мы получили то, за чем пришли. Теперь пора уходить. Если не надо будет беспокоиться о погоне, мы сможем быстрее вернуться в теплые края.

Я с трудом выбралась из-под груды одеял и тряпья. Оказалось, кто-то снял с меня башмаки и я осталась в одних носках. Поискать обувь? Но так можно упустить возможность сбежать… Тяжелый балахон из белого меха доходил мне ниже колен. Подобрав его, я отползла к краю саней и перевалилась через бортик. Колени подогнулись, я рухнула лицом в снег. Придерживаясь за край саней, мне удалось встать. Все тело болело, но дело было даже не в этом – я как будто не могла докричаться до своих мышц. Несколько драгоценных мгновений ушло на то, чтобы заставить ноги двигаться. Наконец я почувствовала, что смогу идти и не упаду при первом же шаге.

Тогда я встала. Да, идти я могла. Но что с того? В эту минуту я как никогда сильно пожалела, что уродилась такой крошечной. Однако будь я даже статным воином на могучем боевом коне, много ли я могла поделать против большого вооруженного отряда?

Тут я поняла, что на самом деле все еще хуже, и меня затошнило от собственной беспомощности. Даже армия не смогла бы исправить то, что уже произошло. Ничто и никто не вернет управляющего Ревела, не сделает так, чтобы кровь Фитца Виджиланта, запятнавшая снег, вновь заструилась в его жилах, не восстановит из пепла конюшню. Пусть я еще жива, но я – всего лишь уцелевший осколок разбитой жизни. От всех нас остались одни лишь осколки. Никто из нас больше не будет прежним.

Что же делать? Холод пробирает до костей. Можно забраться обратно в сани, зарыться в одеяла и отдаться на милость судьбы. Можно убежать в темноту и попытаться отыскать Персивиранса и плащ. Можно кинуться к пленникам, но тогда меня снова поймают и погрузят в сани. Интересно, хватит ли у меня духу броситься в пылающую конюшню, чтобы сгореть? Это очень больно?

Загнанный в ловушку волк будет драться. Даже волчонок.

Мысль пронеслась у меня в голове и вдруг обледенела и разлетелась вдребезги от пронзительного протяжного крика. Я сама удивилась тому, что узнала голос. Кричала Шун. Прячась за санями, я выглянула из-за бортика. Воин, который недавно бросал вызов толстушке, ухватил за волосы Шун.

– Мы уедем, – любезно согласился он. – Но сперва я потешусь. Мне причитается награда.

Он дернул Шун так, что ей пришлось встать на цыпочки. Она визжала, как поросенок. В иных обстоятельствах это было бы очень смешно. Обеими руками она вцепилась себе в волосы, чтобы чужак не вырвал их с корнем. Платье ее было разорвано на груди. Оно было алое, как кровь, это платье, расшитое кружевом в виде снежинок. Чужак снова тряхнул ее, без всякой жалости.

– Вот этой. Эта кошечка пыталась пырнуть меня ножом. В ней и сейчас еще остался задор. Я до сих пор ее не опробовал. В таких делах я спешки не люблю.

Он слез с коня, не выпуская волос Шун. Она попыталась вырваться, но он просто перехватил волосы у самого ее затылка. Чужак был выше ее, и сколько Шун ни размахивала кулаками, она не могла до него дотянуться. Мужчины из Ивового Леса просто стояли и смотрели. На лицах у них застыло отупение, челюсти вяло отвисли. Никто не двинулся, чтобы помочь ей. Фитц Виджилант попытался бы спасти ее. Но я знала, что он лежит на снегу, залитом кровью. Шун тщетно пыталась сопротивляться, такая же беспомощная, какой была бы я на ее месте.

Красавчик засмеялся и крикнул, перекрывая ее вопли:

– Я позабочусь о ней и догоню вас. Еще до утра.

Остальные конники оживились, взламывая равнодушие, которое напустил на них туманный человек. Их глаза были прикованы к трепыхающейся жертве – так охотничьи псы смотрят, как хозяин обдирает последний кусок мяса с кости.

Толстушка с требовательным отчаянием посмотрела на туманного человека – Виндлайера. Он вытянул губы, получилось похоже на утиный клюв. Даже я, стоя в отдалении, никем не замеченная, ощутила его удушающую хватку. Мои мысли расплылись, потеряли очертания, словно свеча, поднесенная слишком близко к огню. Я вроде бы собиралась что-то сделать, но это подождет. Лень связываться. Столько лишней мороки… День выдался трудный, я устала. Вокруг темно и холодно. Надо бы найти тихое убежище и отдохнуть. Отдохнуть.

Я повернулась к саням и ухватилась за бортик, чтобы забраться внутрь. Руки в огромных меховых рукавицах соскользнули, и я сильно ударилась лбом о доски бортика.

Проснись! Сражайся. Или беги. Но только не засыпай. Волк-Отец тряхнул меня, как пойманного зайца, возвращая ясность мысли. Я передернулась и пришла в себя. Оттолкни его чары. Оттолкни прочь от себя. Но тихонько. Нельзя, чтобы он заметил, что ты сопротивляешься.

Легко сказать… Туман, липкий, как паутина, опутывал меня, приглушал звуки и затуманивал зрение. Подняв голову, я посмотрела поверх саней. Виндлайер крепко держал солдат. Не то чтобы он принуждал их. Просто повернул мысли так, что отдых и сон стали казаться более заманчивыми, чем любые действия. Даже пленники почувствовали эти чары. Некоторые безвольно повалились на снег прямо там, где стояли.

Шун перестала отбиваться, однако туман не одурманил ее. Зло оскалившись, она смотрела на чужака. Хоген посмотрел на нее в ответ, встряхнул и ударил раскрытой ладонью. Она уставилась на него с ненавистью, однако не шелохнулась, понимая, что ее попытки сопротивляться только забавляют его. Он засмеялся, жестоко и громко. Схватил за горло и резко дернул назад. Шун упала навзничь, юбки разметались по снегу, словно лепестки розы. Туманный человек, несмотря на все усилия, ничего не мог поделать с насильником. Хоген наступил на юбки Шун, чтобы она не могла встать, и стал расстегивать свой ремень.

Его командир, сидя в седле, равнодушно смотрел на насильника. Военачальник громко заговорил, чтобы его люди слышали. Голос его был старческим и дребезжащим, но это не имело значения. Он знал – его послушаются.

– Заканчивай здесь. Потом брось тела в огонь и догоняй нас. Мы уезжаем. – Он встретился с красавчиком глазами. – Не задерживайся, Хоген.

Он развернул лошадь и вскинул руку. Его конники последовали за ним, не оборачиваясь. Из темноты появились еще воины, некоторые на лошадях, другие пешие. Их было больше, чем я думала. Толстушка и Виндлайер огляделись по сторонам. Тут-то я и поняла, что они здесь были не одни такие. Их спутники оставались незамеченными для меня, как Виндлайер и хотел.

Они были в белом. Так мне показалось вначале. Но когда они миновали круг света от пожара и выстроились вокруг толстушки и Виндлайера, я разглядела, что их одежды были желтыми и цвета слоновой кости. Все были одеты одинаково, в облегающие куртки и стеганые штаны, словно в странного вида ливреи. Шапки тоже были одинаковые, вязаные, закрывающие уши. Сзади имелся отворот, который можно было обернуть вокруг шеи, как шарф. Никогда прежде не видела таких шапок. И на лицо эти люди были похожие, словно все приходились друг другу братьями и сестрами, – белая кожа, светлые волосы, круглые подбородки, розовые губы. Я не могла понять, мужчины это или женщины. Они двигались, словно онемев от изнеможения, уголки их губ были опущены. Им пришлось пройти мимо красавчика – он все еще сражался с заскорузлым от холода ремнем, нависая над Шун. Бледные люди косились на Шун с жалостью, но без милосердия.

Когда они все собрались вокруг толстушки, она обратилась к ним:

– Мне жаль, что так вышло, небелы. Я не меньше вашего хотела бы этого избежать. Но вы не хуже меня знаете: начатое следует доводить до конца. Было предсказано, что подобное может случиться, однако не удалось ясно провидеть картину будущего, где мы бы нашли мальчика без всего этого. Поэтому сегодня нам пришлось выбрать путь, пусть и кровавый, но ведущий к цели. Мы нашли того, кого искали. А теперь нужно отвезти его домой.

Их юношеские лица окаменели от ужаса. Один спросил:

– А что будет с остальными? С теми, кто еще жив?

– Не бойтесь за них, – утешила толстушка своих последователей. – Для них самое худшее уже позади, а Виндлайер почистит их разум. В их памяти не сохранится почти ничего из случившегося этой ночью. Они сами придумают, откуда взялись их ушибы и раны, но забудут истинную причину. Соберитесь, пока он работает. Киндрел, приведи лошадей. Сула и Реппин пусть помогут тебе. Алария, ты будешь править санями. Я запредельно устала, а мне еще надо позаботиться о Виндлайере, когда все будет кончено.

Я заметила, как от толпы пленников отделились пастух Лин и его напарник. Они несли очередное тело. На лицах их ничего не отражалось, словно они волокли мешок зерна. Тем временем красавчик упал на колени. Он уже расстегнул штаны и теперь задирал нарядные красные юбки Шун.

Может, она нарочно выжидала этого момента? Как бы там ни было, она с отчаянной силой попыталась лягнуть насильника ногой в лицо. Удар пришелся ему в грудь. С губ Шун сорвался низкий бессловесный вопль, она перекатилась на бок и попыталась вскочить, но красавчик ухватил ее за ногу и дернул обратно. Он громко засмеялся – ему нравилось, что жертва пытается драться, ведь она непременно проиграет, а он победит. Шун схватила его за одну из кос и рванула. Он хлестнул Шун ладонью, и она замерла на миг, оглушенная ударом.

Мне никогда не нравилась Шун. Но она была моим человеком. Как был, а теперь уже никогда не будет, Ревел. Как Фитц Виджилант. Они оба умерли, защищая меня, пытаясь не дать чужакам похитить меня. Пусть даже сами этого не знали. А я знала, знала совершенно точно, что насильник сделает с Шун, после того, как вдоволь натешится, причиняя ей боль и унижения. Он убьет ее, и пастух Лин с помощником бросят ее тело в огонь.

Совсем как мы с отцом сожгли тело посланницы.

Я сдвинулась с места. Я побежала – так быстро, как только может бежать крохотный человечек в мокрых носках, быстро покрывающихся коркой льда, и длинной, тяжелой шубе. То есть на самом деле я с трудом перебиралась через низкий мокрый сугроб. Это было все равно что бежать в мешке.

– Прекрати! – кричала я. – Перестань!

Но рев пламени, бормотания и стоны пленников и отчаянные вопли Шун заглушали мои слова.

И все же она меня услышала, та маленькая полная женщина. Она обернулась ко мне. А туманный человек по-прежнему смотрел на толпу пленников, продолжая плести свои чары. Красавчик-насильник был ко мне ближе, чем толстушка и ее спутники. Я бежала к нему, крича без слов, и крики мои странным образом были созвучны воплям Шун. Он уже разорвал ее нарядный корсаж, подставив грудь девушки холоду и снегу. Теперь насильник пытался стащить с нее красные юбки, но ему приходилось делать это одной рукой, второй защищаясь от ее попыток ударить или расцарапать ему лицо. Несмотря на все усилия, я бежала не слишком быстро, но я налетела на него, выставив руки, и толкнула со всей силой, какую смогла собрать.

Он негромко крякнул, повернулся и отвесил мне затрещину. Вряд ли он вложил в этот удар все силы – большая часть усилий уходила у него на то, чтобы удерживать Шун. Однако мне многого и не требовалось. Меня отбросило назад, в глубокий сугроб. Ударом мне вышибло воздух из легких, но я чувствовала скорее негодование, чем боль. Он оскорбил меня. Хватая воздух ртом и кашляя, я ворочалась в снегу, пока наконец не сумела встать на четвереньки. Преодолевая боль в груди, я вдохнула побольше воздуха и выкрикнула слова, которые мне самой казались почти бессмыслицей, но ничего более угрожающего я придумать не могла:

– Не трожь ее, или я убью себя!

Насильник и ухом не повел, зато со стороны спутников полной женщины раздались возмущенные крики. Она громко обратилась к ним на незнакомом мне языке, и бледнолицые чужаки вдруг толпой бросились к нам. Трое схватили меня, поставили на ноги и принялись отряхивать снег так усердно, словно выбивали ковер от пыли. Оттолкнув их, я поковыляла к Шун. Мне не было видно, что с ней, все заслонили дерущиеся. Вырываясь из рук своих помощников, я кричала:

– Шун! Спасайте Шун, а не меня! Шун!

Дерущаяся куча-мала пронеслась по Шун и откатилась дальше. Бледные не очень-то умели сражаться, зато их было много, а насильник один. Из кучи то и дело раздавались звучные удары кулаков и крики боли, и после один из спутников толстушки выбирался из драки, зажимая разбитый нос или прижимая руки к животу. Но они навалились на красавчика все вместе, прижали к заснеженной земле, не давая встать.

Кто-то крикнул:

– Осторожно! Он кусается! – И куча-мала на насильнике тревожно зашевелилась.

А пока они сражались, я брела по глубокому снегу вперед, падая и поднимаясь снова. Наконец я выбралась на утоптанный снег и упала на колени возле распростертой на нем Шун.

– Живи, – всхлипывала я. – Живи…

Но нет. Я не чувствовала в ней ничего. И лишь когда я коснулась ее щеки, блестящие глаза Шун моргнули. Она посмотрела на меня, не узнавая, и стала вскрикивать, коротко и резко, как испуганная наседка.

– Шун! Не бойся! С тобой все будет хорошо! Я буду защищать тебя!

Я и сама слышала, как нелепо звучат мои заверения. Я попыталась прикрыть ей грудь, взялась за обрывки корсажа, украшенного кружевом, и снег с моих меховых рукавиц посыпался на ее голую кожу. Шун вскрикнула и резко села, прикрывая грудь остатками корсажа. Она опустила взгляд на разорванную ткань и сказала убитым голосом:

– Это было самое лучшее и дорогое платье. Самое красивое.

Она расплакалась. Плечи ее содрогались от ужасных рыданий, но глаза оставались сухими.

– Оно и сейчас самое красивое, – утешала я ее. – И ты тоже.

Я хотела погладить ее, чтобы успокоить, но спохватилась, что меховые рукавицы до сих пор облеплены снегом, и попыталась снять их. Не тут-то было – они оказались пристегнуты к рукавам шубы.

Позади нас толстуха говорила с поверженным насильником:

– Нет, ты ее не получишь. Ты слышал, что сказал шейзим. Он ценит ее жизнь выше своей. Ее нельзя трогать, иначе он навредит себе.

Обернувшись к ним, я увидела, что толстушка расталкивает своих подопечных и те постепенно встают и отходят, высвобождая насильника. Тот в ответ только ругался. Язык был мне незнаком, но я и так чувствовала его злость. Красавчик встал на ноги, и бледные попятились от него, сошли с утоптанной площадки и увязли в снегу. У двух из них были в кровь разбиты носы. Насильник сплюнул в снег, снова выругался и размашистым шагом ушел в темноту. Я услышала, как он зло прикрикнул на кого-то, потом тяжело топнула испуганная лошадь – и застучали копыта, как будто он бросил коня с места в галоп.

Я отчаялась стащить рукавицы и опустилась на корточки рядом с Шун. Мне хотелось поговорить с ней, но я не знала, что сказать. Не лгать же снова, что теперь все будет хорошо. Ни с кем из нас уже не будет все хорошо. Она съежилась в комочек, стараясь сделаться как можно меньше – подтянула колени к груди и низко опустила голову.

– Шейзим. – Полная женщина присела на корточки напротив меня. Я старалась не смотреть на нее. – Шейзим, – повторила она, коснувшись меня. – Эта женщина важна для тебя, да? Ты видел ее? Видел, как она делала нечто важное? Она нужна тебе, без нее никак? – Она положила руку на шею Шун – словно собаке на загривок. Шун съежилась еще больше, пытаясь избежать прикосновения. – Тебе нужно, чтобы она всегда была рядом, да?

Мой разум впитал слова, как до этого снег впитал кровь Фитца Виджиланта. Слова проникали в меня, оставляя пустоты. От моего ответа зависело очень многое. Чего ждет от меня эта женщина? Что мне сказать, чтобы она оставила Шун в живых?

Я по-прежнему не смотрела на нее.

– Шун нужна мне. И важна. – Я обвела рукой пленников и сердито крикнула: – Они все мне нужны! Все важны!

– Ну конечно. – Она говорила со мной ласково, будто с маленьким ребенком.

Тут я вдруг поняла, что, возможно, эта женщина думает, будто я куда младше, чем на самом деле. Можно ли это как-то обернуть нам на пользу?

Пока я лихорадочно строила планы, женщина продолжала:

– Все нужны. И все важны. Но некоторые люди важны особенно. Они создают перемены. Большие перемены. Или маленькие перемены, которые потом повлекут за собой большие. Если знать, как приложить их к делу. – Она присела еще больше, так что ее лицо оказалось ниже моего, и посмотрела мне в глаза снизу вверх. – Ты ведь понимаешь, о чем я, да, шейзим? Ты видел пути и людей на перекрестках, правда?

Я отвернулась. Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в лицо, но я упрямо опустила взгляд, уставившись на ее губы. Она не заставит меня смотреть ей в глаза.

– Шейзим, – произнесла она с мягким упреком. – Посмотри на меня. Скажи, эта женщина важна? По-настоящему важна?

Я понимала, что она имеет в виду. Я увидела это мельком, когда нищий на ярмарке коснулся меня. Бывают люди, подталкивающие перемены. Все люди меняют ход событий, но есть такие, кто, словно огромный валун, перекрывает течение и направляет реку судьбы в новое русло.

Не зная, правда это или ложь, я сказала:

– Она важна. Она очень для меня важна. – И что-то – то ли озарение, то ли хитрость – заставило меня добавить: – Без нее мне не дожить и до десяти лет.

Полная женщина негромко ахнула от испуга.

– Мы возьмем ее с собой! – крикнула она своим приспешникам. – Обращайтесь с ней бережно! Исцелите все ее раны, утешьте ее горе! Смотрите в оба, небелы! Ее жизнь нужно сохранить любой ценой. Нельзя подпускать к ней Хогена – а после того, как сегодня мы сорвали его планы, он возжелает ее сильнее. Он станет упорно добиваться своего, а мы станем противостоять ему с еще большим упорством. Надо поискать в свитках, чем его можно остановить. Кардеф и Реппин, сегодня же вечером поговорите с запоминателями, может, они сумеют подсказать что-то, потому что мне ничего подходящего на ум не идет.

– Позволь сказать, Двалия. – То ли юноша, то ли девушка в сером одеянии склонился перед толстушкой, замерев в этой позе.

– Говори, Кардеф.

Кардеф выпрямился – или выпрямилась:

– Шейзим зовет ее «Шун». В его языке это слово означает «избегать» или «остерегаться опасности». Во многих сновидческих рукописях нас многократно предупреждают не бросать важного в огонь. Если же перевести эти предупреждения на язык шейзима, разве не получится не «Шун огня», но «Шун не в огонь»?

– Кардеф, ты притягиваешь объяснения. Так можно только навредить пророчествам. Остерегайся, остерегайся искажать слова древних, в особенности так грубо, только чтобы блеснуть знаниями перед своими товарищами.

– Лингстра Двалия, я…

– Неужели похоже, что у меня есть время стоять тут и спорить с тобой? Нам нужно покинуть это место до наступления ночи. С каждым мигом промедления растет опасность, что кто-нибудь заметит пламя и явится посмотреть, что произошло. Тогда Виндлайеру придется распределить свое влияние еще шире, и оно ослабеет. Слушайте же и делайте, как я говорю. Усадите шейзима и эту женщину в сани. Сами садитесь на лошадей, но прежде двое из вас пусть помогут Виндлайеру забраться в повозку, он почти обессилел. Мы должны выдвигаться сейчас же.

Раздав указания, она повернулась и сверху вниз посмотрела на меня, по-прежнему сидящую на корточках рядом с Шун.

– Что ж, малыш-шейзим, вот все твои желания и исполнены. А теперь пора садиться отправляться в путь.

– Я не хочу уезжать.

– Однако же ты поедешь с нами. Мы все знаем, что ты поедешь. Ты и сам знаешь. Из этого мгновения, как сказано в хрониках, есть только два пути: на одном ты отправляешься с нами, на другом – умираешь здесь и сейчас. – Женщина говорила со спокойной уверенностью, словно утверждала, что дождя не будет, если небо безоблачно. Она ни на миг не усомнилась в своей правоте, я слышала это по ее голосу.

Однажды мой названый брат Нед долго развлекал меня тем, что касался струн и давал послушать звуки, которые еще долго отдавались в корпусе его лютни. Теперь я испытала нечто подобное – слова женщины пробудили созвучие внутри меня. Она говорила правду, потому-то они все так испугались, когда я пригрозила своей смертью. Сейчас я либо поеду с ними, либо умру. Любые события, которые могли бы повернуть судьбу иначе, с этого мгновения слишком далеки, слишком нереальны, чтобы надеяться на них. И я знала это. Возможно, знала с той самой минуты, как проснулась сегодня утром… Тут я сморгнула и по спине у меня пробежал холодок: происходит ли это все сейчас на самом деле, или я всего лишь вспоминаю сон?

Чьи-то руки выдернули меня из глубокого снега. Вокруг заохали, обнаружив, что мои промокшие носочки покрылись коркой льда. Тот, кто нес меня, говорил что-то успокаивающее, но я не понимала его. Приподняв голову, я увидела, что еще четверо несут Шун. Не то чтобы она была такой тяжелой, что двоим не поднять, просто, когда ее несли, она странно подергивалась, словно ее руки и ноги жили собственной жизнью.

Женщина по имени Двалия уже прошла к саням и стала заново обустраивать гнездо из мехов и одеял. Меня передали ей с рук на руки, и она прижала меня спиной к своему животу, обхватив коленями и обняв за плечи. Мне было неприятно находиться так близко к ней, но я оказалась зажата со всех сторон и не могла двинуться. Шун погрузили в сани, как тюк сена, и навалили сверху одеяла. Как только чужие руки выпустили ее, она перестала дергаться и затихла. Подол разорванной юбки свешивался через борт саней. Казалось, красный язык высунулся наружу и дразнит кого-то.

Кто-то прикрикнул на лошадей, и сани тронулись. Я сидела лицом против движения, поэтому не видела лошадей, только слышала глухой стук копыт по снегу, скрип широких деревянных полозьев и треск пламени, уже почти пожравшего конюшню. Люди Ивового Леса, мои люди, начали заходить обратно в дом. На нас они не смотрели. Мы выехали из круга света от пожара и двинулись по длинной подъездной дороге, ведущей прочь из поместья. Фонари у передка саней раскачивались, пятна света от них плясали, пока мы ехали под сенью заснеженных берез.

Тут туманный человек заговорил, и я поняла, что он тоже с нами в санях.

– Ну вот, дело сделано, – заявил он и протяжно, с удовлетворением вздохнул. Ну точно, мальчишка, убедилась я. И совсем уж мальчишеским голосом добавил: – Наконец-то домой, прочь от этого холода. И прочь от убийства. Лингстра Двалия, я не думал, что прольется так много крови.

Я почувствовала, как женщина позади меня обернулась к нему, сидевшему на облучке рядом с возницей. Она заговорила вполголоса, словно боялась разбудить меня. Но я не спала. Я не осмеливалась нырнуть в сон.

– У нас не было цели убивать кого-то. Однако и возможности обойтись вовсе без крови считай что не было. Приходится использовать те орудия, которые оказываются под рукой, а Эллик полон сожалений и ненависти. Он надеялся в преклонном возрасте почивать на лаврах в богатстве и довольстве, а ему выпала иная судьба. Он лишился и высокого поста, и богатства, и всего, чем мог бы утешиться. И винит в этом весь мир. Он хочет за несколько лет восстановить то, что строил всю жизнь. И потому всегда ведет себя более грубо, жестоко и безжалостно, чем нужно. Он опасен, Виндлайер. Помни об этом. И особенно опасен он для тебя.

– Я не боюсь его, лингстра Двалия.

– И напрасно. – В ее словах прозвучали разом и предостережение, и упрек.

Двалия натянула на нас побольше одеял. Ее прикосновения были мне отвратительны, но я чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы воспротивиться и отстраниться. Сани мчались вперед. Я смотрела на наш лес, проносящийся мимо. У меня не хватило духу даже попрощаться со своей землей. Надежды нет. Отец никогда не узнает, кто и куда увез меня. Мои собственные слуги выдали меня захватчикам: стояли и смотрели, как меня похищают, а потом повернулись и пошли в дом. Никто не крикнул, что не позволит забрать меня. Никто не попытался отвоевать меня у чужаков. Что же, я всегда была для них чужой и странной. Они с легким сердцем согласились пожертвовать мной, лишь бы чужаки убрались восвояси, никого больше не убив. И правильно. Хорошо, что никто не стал драться за меня. Жаль, не нашлось способа спасти Шун так, чтобы ее не увезли вместе со мной.

Краем глаза я заметила какое-то движение. В свете раскачивающихся фонарей на санях ветки берез по краям дороги отбрасывали тени, похожие на кованое кружево ворот. Но движение, которое привлекло мое внимание, не было игрой теней. Чья-то черная от крови рука держалась за белый древесный ствол. Бледное лицо с блестящими глазами было обращено ко мне. Я не повернула головы, не вскрикнула, не сбилась с дыхания. Ничем не выдала Персивиранса, который, кутаясь в плащ Элдерлингов, смотрел мне вслед.

Глава 4. Рассказ Шута

Когда попряталось зверье
В лесу, трещит мороз,
Певец стремится к очагу
Согреть озябший нос.

Но по долинам и холмам,
Куда честней людей,
Скользят охотники в снегах,
Пар валит из пастей.

Ведь на охоте завтра нет,
Как жертва ни кружи, —
Кровь хлещет черная на снег,
И смерть питает жизнь.

Нед Счастливое Сердце, «Песня для Ночного Волка и его друга»[2]

Лестница казалась круче, чем я помнил. Добравшись до своей старой спальни, я вошел со всеми предосторожностями опытного убийцы. Заперев за собой дверь, я подбросил в камин дров и на минуту чуть не поддался искушению завалиться спать. Потом потянул за шнурок, полностью задернув шторы, и осмотрел, как они крепятся к карнизу. Ну точно! Я наконец разглядел то, чего не замечал столько лет. Когда я потянул за шнурок еще раз, не раздалось ни шороха, ни скрипа, – механизм, отпирающий потайную дверь, сработал беззвучно. Только когда я толкнул ее, дверь распахнулась, открыв узкую темную лестницу.

Я взобрался наверх, слегка споткнувшись, когда зацепился остроносой туфлей за ступеньку. Очутившись в старой комнате Чейда, я понял, что Эш успел побывать здесь. Грязные тарелки исчезли, в очаге тихо попыхивал новый котелок. Шут лежал в той же позе, что и днем, и я в тревоге бросился к нему.

– Шут? – ласково окликнул я, склонившись, и вдруг он с криком сел и в панике взмахнул руками, мазнув меня по щеке, а потом заслонился ими.

– Прекратите! Не мучьте меня больше!

– Это я, Фитц. – Я старался говорить спокойно, не выдавая боль, сдавившую мое сердце.

Шут, Шут… Оправишься ли ты когда-нибудь от того, что тебе довелось пережить?

– Прости, – сказал он, тяжело дыша. – Прости меня, Фитц. Когда я был у них… Меня никогда не будили по-доброму. Я стал так бояться сна, что кусал себя, лишь бы не заснуть. Но рано или поздно сон одолевает любого. И когда я засыпал, меня будили, порой всего через несколько мгновений. Маленьким зазубренным клинком. Или раскаленной кочергой. – Гримасу, исказившую его лицо, с трудом можно было назвать улыбкой. – С тех пор я ненавижу запах дыма. – Он снова откинулся на подушку.

Ненависть волной накрыла меня – и отхлынула, оставив лишь пустоту. Я не мог отменить того, что с ним сделали.

Спустя какое-то время Шут повернул голову ко мне и спросил:

– Сейчас день?

Во рту у меня было сухо, в голове – пусто. Я откашлялся, прежде чем сумел ответить:

– Сейчас или очень поздно, или совсем рано – как посмотреть. В прошлый раз мы с тобой разговаривали вскоре после полудня. Ты что, так и спал, пока меня не было?

– Точно не знаю. Порой мне бывает трудно понять. Дай мне немного времени, чтобы прийти в себя, пожалуйста.

– Ну конечно.

Я удалился на другой конец комнаты и устроился там, старательно не обращая внимания на то, как он неуклюже встает и ощупью ковыляет в уборную. Выйдя оттуда, он спросил, не найдется ли тут воды, чтобы умыться.

– На столике у твоей кровати есть кувшин и тазик. Но если хочешь, я могу согреть тебе воды.

– О, горячая вода… – протянул он таким тоном, будто я предложил ему златые горы.

– Сейчас, – сказал я и занялся делом.

Шут тем временем устроился в кресле у очага. Я только диву давался, как быстро он освоился в комнате. Когда я принес теплой воды и полотенце, Шут сразу протянул руки. Должно быть, он отслеживал, что я делаю, на слух, потому и молчал все это время. Я наблюдал, как он умывается, ополаскивает исполосованное шрамами лицо, долго трет глаза, пытаясь смыть с век вязкую слизь… У меня было такое чувство, будто я подглядываю за ним. После умывания веки Шута стали чистыми, но красными по краям.

Я спросил без обиняков:

– Что они сделали с твоими глазами?

Шут отложил полотенце в таз и, сложив перед собой искалеченные руки, стал гладить опухшие суставы. Он молчал, а я тем временем убрал таз со стола. Ясно. Значит, еще рано начинать этот разговор.

– Есть хочешь?

– Разве пора ужинать? Или завтракать?

– Если ты голоден, значит пора. Я-то уже наелся до отвала. И возможно, выпил больше, чем следовало.

Его следующие слова потрясли меня.

– У тебя правда есть еще одна дочь, кроме Неттл?

– Да. – Я опустился в кресло и снял с ноги туфлю. – Ее зовут Би. Ей девять лет.

– Правда?

– Ну зачем мне тебе лгать, Шут?

Он промолчал. Я расстегнул и снял вторую туфлю, после чего с наслаждением поставил босую ногу на пол. Левую лодыжку вдруг свело судорогой, я вскрикнул и спешно стал растирать ее.

– Что случилось? – встревоженно спросил Шут.

– Да всё эти дурацкие туфли, которые мне любезно подсунул Чейд. На высоких каблуках и с загнутыми кверху длинными носами. Ты бы со смеху умер, если б увидел. А еще к ним прилагается камзол длиной до колена, весь в пуговках в виде голубых цветочков, и шапка, похожая на мешок. Про кудрявый парик я уж и не говорю.

Улыбка тронула его губы.

– Ты даже не представляешь, с какой радостью я бы на это посмотрел.

– Шут, я ведь не из пустого любопытства спросил, что у тебя с глазами. Если я буду знать, то, возможно, сумею помочь.

Он снова промолчал. Я снял шапку, положил ее на стол, встал и начал расстегивать камзол. Он был самую малость тесен в плечах, и это вдруг стало невыносимым. С громким вздохом облегчения я плюхнулся обратно в кресло. Шут взял шапку и повертел ее в руках, ощупывая. Потом легко и непринужденно нацепил на голову парик и шапку и одним выверенным движением поправил ее так, чтобы она сидела набекрень, точно как надо.

– На тебе это смотрится куда лучше, чем на мне.

– Мода приходит и уходит. Когда-то у меня была почти такая же шапочка. Много лет назад.

Я молча ждал продолжения.

Шут тяжело вздохнул:

– О чем я тебе уже успел рассказать, а о чем еще нет? Фитц, я блуждаю во тьме, и мысли ускользают от меня – я уже сам себе не верю.

– Ты почти ничего не говорил.

– Правда? Возможно, тебе и в самом деле мало что известно, но поверь, долгими ночами в плену я рассказывал тебе все, снова и снова, во всех подробностях. – Его губы изогнулись в подобии улыбки. Шут снял шапку вместе с париком и положил на стол. Мягкая ткань сложилась так, что казалось, будто зверек выглядывает из норки. – Каждый раз удивляюсь, когда ты о чем-то спрашиваешь меня. Мне-то казалось, ты почти все время был рядом. – Он покачал головой, откинулся в кресле и направил незрячий взгляд в потолок. Потом заговорил, обращаясь к темноте, окружавшей его. – Я покинул Аслевджал вместе с Прилкопом. Это ты знаешь. Мы отправились в Баккип. Но, наверное, ты не догадываешься, что мы воспользовались столпами Силы. Прилкопа научил пользоваться ими его Изменяющий, а у меня были посеребренные кончики пальцев, которыми я коснулся Верити. Так что мы направились в Баккип, и я не смог устоять перед искушением еще раз повидаться с тобой на прощанье.

Шут фыркнул, насмехаясь над собственной наивностью, и продолжил:

– Судьба подшутила над нами обоими. Мы с Прилкопом задержались в Баккипе ненадолго, но ему не терпелось отправиться дальше. Он позволил мне пробыть в городе десять дней, поскольку, как ты помнишь, я был очень слаб. К тому же он опасался использовать камни слишком часто. Но едва эти десять дней миновали, он стал сердиться и настаивать, чтобы мы продолжили путь. Каждый вечер он твердил мне, что пора идти. При этом напоминал о том, что я и сам прекрасно знал: мы с тобой уже совершили те перемены в мире, которые должен был совершить я. Наше время истекло, наша задача выполнена. Оставаясь подле тебя, я мог бы вызвать новые изменения, отнюдь не к лучшему. Прилкопу удалось убедить меня. Но не до конца. Я знал, что рискую, что поступаю малодушно, – знал, уже когда работал над своим подарком. Я изваял нас троих как единое целое, каким мы когда-то были: тебя, Ночного Волка и себя. Я высек эту фигурку из камня памяти и вложил в нее свое прощальное послание. Оставил тебе подарок, зная, что каждый раз, когда ты будешь касаться его, я буду вспоминать о тебе, чувствовать через любые расстояния.

Я был потрясен.

– Правда?

– Я же сказал тебе. Мне никогда не хватало мудрости.

– Но я-то совсем не чувствовал тебя.

Мне казалось, это было нечестно с его стороны: он сделал так, чтобы всегда знать, что я жив и здоров, а мне не оставил никакой возможности узнать, как обстоят дела у него.

– Прости. – Раскаяние в его голосе прозвучало искренне. Помолчав, Шут продолжил: – Из Баккипа мы снова отправились в путь через камни Силы. Это было как детская забава: мы прыгали от одного обелиска к другому. И каждый раз Прилкоп выжидал, прежде чем отправиться дальше. Это… сбивало с толку. У меня до сих пор голова идет кругом при одном воспоминании о нашем путешествии. Прилкоп понимал, какой опасности мы себя подвергаем. Однажды… мы очутились в покинутом городе… – Он осекся, потом заговорил снова, вполголоса. – Я никогда не был там. Но посреди города высилась огромная башня, на вершине которой я нашел карту. И разбитое окно, и отпечатки рук, испачканных в саже. – Он помолчал. – Уверен, это была та самая башня с картой, где побывал ты.

– Кельсингра. Так теперь зовут это место драконьи торговцы, – коротко вставил я, не желая отвлекать его от рассказа.

– По настоянию Прилкопа мы задержались там на пять дней. Воспоминания об этих днях у меня остались… странные. Даже зная, что такое камень памяти и как он действует, постоянно слышать его было очень утомительно. Куда бы я ни шел, бестелесный шепот сопровождал меня. Прилкоп утверждал, это из-за серебряных следов, оставленных Силой на моих пальцах. Город будто засасывал меня. Он нашептывал мне свои истории во сне, а когда я бодрствовал, пытался поглотить меня. Однажды я поддался его зову, Фитц. Стоя на площади, где когда-то, наверное, был рынок, я снял перчатку и коснулся стены. Когда я вновь осознал себя, я лежал у костра, а Прилкоп ждал, когда я очнусь, уложив в дорогу наши вещи. На нем была одежда Элдерлингов. Он и мне нашел такую же, даже разыскал для нас по плащу-невидимке. Он заявил, что надо продолжать путь немедленно, потому что оставаться здесь и дальше для меня опаснее, чем воспользоваться обелиском. По словам Прилкопа, у него ушло полтора дня, чтобы найти меня, и после того, как он вытащил меня, он сам проспал целый день. Мне же казалось, что я прожил в Кельсингре год. И мы покинули город.

Он умолк.

– Хочешь поесть? – спросил я.

Шут тщательно обдумал мой вопрос.

– Видишь ли, мой организм уже довольно давно отвык нормально питаться. Кажется даже странным, что, почувствовав голод, я могу просто попросить и ты дашь мне поесть. – Он закашлялся, отвернувшись в сторону и обхватив себя руками.

Я протянул ему чашку с водой. Шут выпил ее маленькими глотками, но тут же снова зашелся в тяжелом кашле и хрипе. Когда он наконец смог перевести дыхание и заговорить, лицо его было мокрым от слез.

– Вина, если можно, – попросил он. – Или бренди. Или еще воды. И что-нибудь поесть. Только немного. Мне придется привыкать постепенно, Фитц.

– Это правильно.

В котелке оказалась густая уха из сига, заправленная сливками, луком и корнеплодами. Я налил Шуту неглубокую миску и обрадовался, когда он нащупал ложку, которую я положил перед ним. Рядом я поставил чашку с водой. Мне было жаль только, что ужин заставил Шута оборвать рассказ – уж очень редко мой друг сам вызывался поведать о своей жизни. Я смотрел, как он ест – зачерпывает ложкой уху, осторожно несет ко рту. Еще ложку…

Шут замер.

– Ты смотришь на меня так пристально, что я отчетливо чувствую твой взгляд, – невесело заметил он.

– Это правда. Прости.

Я встал и налил себе немного бренди. Потом устроился в кресле, вытянув ноги к огню, осторожно отпил. И очень удивился, когда Шут заговорил снова. Я слушал его, глядя в огонь и не перебивая, а он вел свой рассказ дальше, прерываясь только на еду.

– Я помню, как ты предупреждал принца… хотя Дьютифул ведь уже король, верно?.. как ты предупреждал его, что отправляться через камни Силы в незнакомые места может быть опасно. Ты был прав. Прилкоп думал, что все камни стоят, как стояли, когда он в последний раз ими пользовался. Мы вошли в обелиск в городе с картой и вдруг оказались лежа ничком, придавленные камнем сверху так плотно, что едва смогли выбраться.

Он поднес ко рту ложку ухи.

– Колонна лежала на земле. Думаю, ее опрокинули намеренно, и нам еще повезло, что тот, кто это сделал, не разрушил ее полностью. Верхняя часть камня упала на край фонтанной чаши. Сам фонтан давно высох. Этот город был не таков, как Кельсингра. По нему явно когда-то прокатилась война, а потом, гораздо позже, прошлись вандалы. Они старательно портили все, что могли. Город стоял на высоких холмах на острове. В каких морях лежит этот остров, сказать не могу. Я никогда прежде не был там. Когда десятилетия назад я впервые направлялся сюда, мой путь был другим. Как и теперь, когда я шел к тебе. – Он покачал головой. – Когда мы с тобой отправимся назад, лучше не пользоваться этой дорогой. Что будет с нами, если та грань камня, из которой мы должны будем выйти, окажется лежащей на земле? Не знаю. И не хочу выяснять.

Еще ложка ухи. На этот раз немного бульона пролилось. Я ничего не сказал и лишь краем глаза смотрел, как Шут ищет салфетку, как вытирает подбородок и сорочку. Я отпил немного бренди и со стуком поставил бокал на стол.

– Когда мы выползли из-под опрокинутой колонны, у нас ушло полдня, чтобы выйти за пределы разрушенного города. Резьба на его руинах напомнила мне то, что я видел в Кельсингре и на Аслевджале. Многие статуи были разбиты, многие дома разрушены и разграблены. Город лежал в развалинах. До меня доносились смех, музыка, кто-то что-то нашептывал, но умолкал, не договорив, – и все это не в лад, невпопад, так что меня пробирала дрожь. Если бы пришлось задержаться в этом городе, я бы сошел с ума. Прилкоп был очень удручен. Когда-то, сказал он, этот город был прекрасным и дышал покоем. Прилкоп потащил меня прочь, невзирая на мою усталость. Похоже, ему больно было видеть эти руины… Ты что, пьешь бренди один? – вдруг спросил он.

– Да. Но это не слишком хороший бренди.

– В жизни не слышал худшего оправдания для того, чтобы не поделиться выпивкой с другом.

– Ты прав. Налить тебе?

– Да, пожалуйста.

Я достал второй бокал и плеснул Шуту немного бренди. Заодно, раз уж встал, подбросил полено в очаг. Меня вдруг охватило ощущение уюта и приятной усталости после насыщенного дня. Мы сидели в тепле и покое этой зимней ночью. Сегодня я хорошо послужил своему королю, а теперь мой старый друг сидит рядом и постепенно выздоравливает. Тут я ощутил укол совести, – каково там сейчас Би, одной, вдалеке от меня? Ну ничего, решил я, скоро она получит подарки и письмо. К тому же Ревел о ней позаботится, да и горничная у нее хорошая. Би наверняка чувствует, что я много думаю о ней. Шун и Лант после моих суровых отповедей вряд ли посмеют ее обижать. А тот паренек с конюшни будет учить Би ездить верхом. Хорошо, что у нее есть друг и что она обзавелась им сама, без моей помощи. Может, и кто-то еще из прислуги неплохо к ней относится и не откажется помочь. Напрасно я так волнуюсь. Би ведь очень способная девочка.

Шут прокашлялся и продолжил рассказ:

– Ту ночь мы провели в лесу на окраине разрушенного города, а на следующий день двинулись дальше и вскоре увидели большой порт внизу. Прилкоп сказал, что город у моря очень вырос с тех пор, как он был тут в прошлый раз. В гавани стоял целый флот рыбацких лодок, и, по словам Прилкопа, туда заходили корабли с юга, чтобы купить соленой рыбы, рыбьего жира и выделанные рыбьи шкурки.

– Рыбьи шкурки? – Вопрос сам собой сорвался с моих губ.

– Вот и я тогда очень удивился. Никогда раньше о таком не слышал. Но оказалось, в этом городе научились их выделывать. Те, что погрубее, используют для полировки дерева и даже камня, а теми, что помягче, обтягивают рукоятки ножей и мечей. Такие рукоятки не становятся скользкими, даже когда залиты кровью. – Он опять закашлялся, промокнул губы и отпил еще бренди. Когда Шут снова набрал воздуха, в груди его раздался хрип. – Так вот, мы стали спускаться с холма в этот жаркий солнечный город в своих зимних одеждах. Прилкоп почему-то не сомневался, что нас там хорошо встретят. Однако люди, хмуро глянув на нас, тут же отворачивались. Они верили, что в руинах на холмах обитают демоны. В портовом городишке были дома, построенные из камней старого города, но теперь они стояли заброшенные – считалось, будто там поселились призраки. Никто не желал приютить нас, хотя Прилкоп предлагал заплатить серебром. Стайка детей какое-то время бежала за нами, бросаясь камнями, пока взрослые не велели им перестать. Так мы дошли до причалов, и там Прилкопу удалось договориться с капитаном одного неряшливого корабля.

Корабль весь провонял рыбой и рыбьим жиром. Такой разношерстной команды мне никогда не доводилось видеть. У молодых матросов был жалкий вид, а старшим, похоже, крепко не повезло в жизни или кто-то с ними очень дурно обошелся: один был кривой, другой – одноногий, у третьего не хватало двух пальцев. Я попытался отговорить Прилкопа плыть на этом корабле, но он всерьез опасался, что, если мы останемся на берегу, нас убьют в ту же ночь. На мой взгляд, отправиться на корабле было ничем не лучше, однако он настоял на своем. И мы отплыли.

Шут умолк. Доев суп, он промокнул губы, отпил бренди и снова старательно вытер салфеткой губы и пальцы. Взял ложку и аккуратно положил на стол рядом с миской. Отпил еще бренди. Потом повернулся ко мне, и впервые после его возвращения я заметил, как на его лице промелькнуло хорошо знакомое мне озорное выражение.

– Ты меня слушаешь?

Я рассмеялся от радости, что он не оставил этих своих шалостей.

– Ты же знаешь, что слушаю.

– Знаю. Я чувствую тебя, Фитц. – Он поднял руку, кончики пальцев которой некогда были серебряными от магии Силы. Теперь на месте серебра остались лишь шрамы. – Много лет назад я унес с собой то, что нас связывало. И они срезали серебро с моих пальцев, потому что догадывались о том, какую силу оно имеет. И после, долгие годы, будучи в плену, я думал, что мне лишь мерещилась мистическая связь между нами. – Он чуть склонил голову набок. – Но теперь я думаю, что она и правда существует.

– Не уверен, – признался я. – Все эти годы, что тебя не было, я вовсе не ощущал тебя. Порой я думал, что ты уже мертв, порой – что ты начисто забыл нашу дружбу. – Я осекся. – Вот только в ту ночь, когда умерла твоя посланница… На фигурке, которую ты вырезал для меня, той, где мы с тобой и Ночной Волк, осталась кровь. Я хотел стереть ее, и в этот миг что-то произошло.

– О… – У Шута, похоже, перехватило дыхание. Какое-то время он молча смотрел слепыми глазами в пустоту. Потом вздохнул. – Вот как… Теперь понятно. А я-то гадал, что это было… Я не знал, что кто-то из моих посланцев сумел добраться до тебя. Они… Мне было очень больно, и вдруг рядом оказался ты и коснулся моей щеки. Я закричал, умоляя тебя помочь: спасти меня или убить. И тут ты исчез. – Он вдруг стал хватать ртом воздух и склонился над столом, тяжело опираясь на него. – И я сломался, – признался он. – Той ночью я сломался. Ни боль, ни ложь, ни голод не смогли сломить меня. Но когда вдруг явился ты и тут же исчез… я сломался, Фитц.

Я ничего не ответил. Правда ли дух Шута сломлен? Он говорил, что Слуги пытали его, чтобы выведать, где его сын. Сын, о котором он ничего не знал. Для меня именно это было самым жутким в его истории. Когда человека пытают, а он хранит свою тайну, он хоть в ничтожной мере, но все же остается хозяином себе. Но у того, кому нечего сказать палачам, не остается ничего. У Шута не было ничего. Ни орудия, ни оружия, ни сведений, чтобы попытаться в обмен на них облегчить свою участь. Шут был совершенно беспомощен. Как он мог сказать то, чего не знал?

Он заговорил снова:

– Спустя время я вдруг понял, что уже давно не слышу их. Они ни о чем не спрашивали. Но я сам давал им ответы. Я говорил то, что они хотели знать. Я выкрикивал твое имя, снова и снова. И им стало известно.

– Что им стало известно, Шут?

– Твое имя. Я предал тебя.

Я понял, что его рассудок помутился.

– Шут, ты не сказал им ничего нового. Их следопыты уже побывали тогда в моем доме. Они пришли туда по следам твоей посланницы. Потому-то резная фигурка и оказалась в крови. Потому-то ты и ощутил мое присутствие. Они уже нашли меня тогда.

При этих словах я вернулся мыслями в ту ночь. Преследователи, посланные Слугами, настигли бледную девушку в моем доме и убили ее прежде, чем она успела передать слова Шута. Но всего несколько недель назад в Ивовый Лес пришла еще одна посланница Шута и передала мне предостережение и мольбу Шута. Он просил разыскать его сына. Спрятать его от врагов. Умирающая посланница уверяла, что преследователи идут за ней по пятам. Но я не заметил и следа их. Или заметил, но не понял, что это их следы? На пастбище остались отпечатки копыт, кто-то разобрал часть ограждения… Тогда я решил, что это просто совпадение, рассудив, что преследователи, будь это они, непременно довели бы дело до конца.

– Они не нашли тебя тогда, – упрямо сказал Шут. – Думаю, они просто шли за посланницей. Слуги, которые пытали меня, не могли знать, где находятся их следопыты. Но потом я стал выкрикивать твое имя, и они все поняли. Они поняли, насколько ты на самом деле важен. До этого они думали, что ты просто мой Изменяющий. Тот, кого я использовал. И бросил. Они думали, что только так и может поступить Белый Пророк. Изменяющий в их понимании – всего лишь орудие. Не друг Белого Пророка. Не тот, с кем у них одна душа на двоих.

Некоторое время мы оба молчали.

– Шут, я одного не могу понять. Ты говоришь, тебе ничего не известно о твоем сыне. Но ты, как я вижу, уверен, что он существует. Просто потому, что тебе сказали об этом твои палачи в Клерресе. Почему ты им веришь? Как так может быть, что они знают о таком ребенке, а ты нет?

– Потому что у них собрано сто, тысяча или даже десять тысяч пророчеств о том, что если я сумею выполнить свою задачу как Белый Пророк, то на смену мне придет наследник. И он изменит мир еще больше, чем я.

Я заговорил, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть его:

– Но сотни пророчеств сулили тебе скорую смерть. А ты выжил. Так стоит ли верить этим предсказаниям? Может, никакого сына и нет вовсе?

Он долго молчал, прежде чем ответить.

– Я должен действовать так, будто это правда, – сказал Шут наконец. – Если он существует, мы должны найти его и защитить. Иначе они найдут его первыми, и тогда жизнь его превратится в сплошную муку. Он умрет, и эта смерть станет несчастьем для всего мира. Так что у меня нет выбора: я должен верить в его существование, хоть и не понимаю, как такой ребенок мог появиться на свет. – Он уставился в темноту. – Фитц… Там, на рынке… Кажется, он был там. Я прикоснулся к нему, и в тот же миг узнал. Сердцем почувствовал. Это был мой сын! – Он прерывисто вздохнул и проговорил дрожащим голосом: – Мир вокруг нас вдруг сделался таким светлым и прозрачным. Я не просто мог видеть – я мог видеть все возможности, все пути, протянувшиеся в будущее от той минуты. Всё, что мы с ним могли изменить вместе… – Он говорил все тише и наконец умолк.

– Но вокруг тебя тогда вовсе не было светло – зимний день уже клонился к закату. А единственный человек, к которому ты прикоснулся… Шут! Что случилось?

Он вдруг качнулся вперед и закрыл лицо руками. Потом горестно признался:

– Мне нехорошо. У меня спина мокрая.

Мое сердце упало. Я подошел к нему и встал сзади.

– Наклонись вперед, – мягко попросил я.

На удивление он послушался меня. Его ночная рубашка на спине и впрямь была мокра, но не от крови.

– Подними рубашку, – сказал я, и Шут попытался, но удалось ему это только с моей помощью. Я поднял свечу повыше, чтобы посмотреть… – Ох, Шут! – выпалил я, прежде чем успел прикусить язык.

Рядом с позвоночником у него на спине было зловещего вида вздутие, которое лопнуло и сочилось зловонной жидкостью. Струйка текла по тощей, иссеченной шрамами спине Шута.

– Не двигайся, – сказал я и отошел, чтобы взять у очага котелок с теплой водой. Я смочил в нем свой носовой платок и отжал его. – Придется потерпеть, – предупредил я и стал протирать нарыв.

Шут громко зашипел и опустил голову на сложенные на столе ладони.

– Тут вроде как нарыв. Он вскрылся, и, возможно, это к лучшему.

Он ничего не сказал, только слегка вздрогнул. Я даже не сразу понял, что он потерял сознание.

– Шут? – Я тронул его за плечо.

Ни слова, ни движения. Тогда я отыскал Силой Чейда.

С Шутом беда. Ему стало хуже. Можешь прислать в свои старые комнаты какого-нибудь лекаря?

Даже если кто-то из них еще не спит, ни один лекарь не знает туда дороги. Мне прийти?

Нет. Я сам о нем позабочусь.

Уверен?

Да.

Возможно, лучше обойтись без чужих людей. Возможно, лучше, если мы справимся вдвоем, как это уже не раз бывало. Пользуясь тем, что в забытьи Шут не чувствовал боли, я зажег побольше свечей, принес тазик и промыл нарыв, как только мог. Шут сидел неподвижно, обмякнув, пока я поливал рану тонкой струей воды и смывал то, что оттуда сочилось. Крови не было.

– Все равно что лечить лошадь, – машинально пробормотал я сквозь зубы.

Вычищенный нарыв зиял на спине у Шута, словно мерзкая пасть. Свищ угодил глубоко под кожу. Я заставил себя осмотреть изувеченное тело моего друга. Оказалось, у него были и другие затянувшиеся, но воспалившиеся изнутри колотые раны, одни – лоснящиеся и почти белые, другие – зловеще-красные, окруженные сетью темных потеков.

Передо мной был умирающий. Слишком многое в нем было не так. Глупо было думать, что хорошая пища и покой могут исцелить его. Они всего лишь замедлят умирание. Недуги успели захватить слишком много плацдармов в его теле. Может, он уже мертв.

Я протянул руку и коснулся двумя пальцами жилки на его шее, чтобы проверить, бьется ли сердце. Оно билось – я ощутил слабые толчки кровотока. Я закрыл глаза и остался сидеть так, прислушиваясь к этому биению и находя в нем странное утешение. У меня вдруг сильно закружилась голова – я давно не спал и выпил лишнего еще на празднике, а потом еще и добавил за разговором с Шутом. Внезапно я почувствовал себя старым и запредельно уставшим. Мышцы и кости ныли, отыгрываясь за все те непосильные задачи, которые я взваливал на них столько долгих лет. Старая боль там, где когда-то мне в спину вонзилась стрела, теперь проснулась и назойливо запульсировала, словно кто-то ткнул пальцем в старую рану.

Вот только от этой раны давно не осталось даже шрама. И боли тоже. Эта мысль была тихой и легкой, как первый снег за окном. Я не подал виду, что заметил ее, лишь принял происходящее к сведению. Позволил своему дыханию замедлиться и замер внутри собственного тела. Внутри нашего тела.

А потом я неслышно перенесся сознанием внутрь Шута. Он негромко застонал, словно во сне. «Не бойся, – мысленно сказал я, – мне не нужны твои тайны».

Но даже одно упоминание о тайнах заставило его встрепенуться. Он попытался бороться, но я замер, ничем не выдавая своего присутствия. Когда Шут затих, я мысленно выпустил тонкие чувствительные щупальца и стал исследовать его изнутри. «Потихоньку, полегоньку…» – напоминал я себе. Я дал себе ощутить боль Шута, исходящую от нагноений в спине. Нарыв, который вскрылся, был еще не самым страшным. Отравленный гной, содержавшийся в других полостях, распространялся внутрь, а у Шута не было сил сопротивляться.

Я повернул эти потоки вспять. Я выдавил яд наружу.

Это оказалось нетрудно. Я действовал очень осторожно, не требуя многого от его плоти. В ином, воображаемом мире я прикасался пальцами к вздутию и призывал отраву выйти. Горячая кожа набухала под моими руками и лопалась, гной выплескивался. Я использовал Силу новым, доселе неизвестным мне образом, но в те минуты все казалось очень естественным и очевидным: конечно, именно так и надо. Так можно и нужно.

– Фитц…

– Фитц!

– Фитц!!!

Кто-то схватил меня и дернул назад. Я потерял равновесие и стал падать. Меня пытались подхватить, но не успели, и я грохнулся на пол. От удара перехватило дыхание. Я захрипел и открыл глаза. Понять, что передо мной, удалось не сразу. В свете догорающего пламени очага стоял Чейд. Лицо его было перекошено от ужаса. Я попытался заговорить – и не смог. Я страшно устал и был весь в поту, мокрая одежда липла к телу. Приподнявшись, я увидел, что Шут по-прежнему сидит в кресле, бессильно уронив голову на стол. Из дюжины открытых ран на его спине сочился гной. Я повернул голову и встретился глазами с Чейдом.

– Фитц, чем ты тут занимался? – спросил он так, будто поймал меня на чем-то постыдном и гадком.

Я попытался набрать воздуха, чтобы ответить. Чейд отвел взгляд, и я понял, что в комнату вошел кто-то еще. Неттл. Я ощутил ее скользящее прикосновение в Силе.

– Что тут произошло? – резко спросила она, потом шагнула ближе, разглядела спину Шута и охнула от отвращения. – Это Фитц сделал? – обернулась она к Чейду.

– Не знаю. Разожги огонь и принеси еще свечей, – велел он и бессильно рухнул в кресло, в котором раньше сидел я. Сложив трясущиеся руки на коленях, он наклонился ко мне: – Парень! Что ты тут творил?

Я наконец вспомнил, как наполнить легкие воздухом.

– Пытался остановить… – еще один мучительный вдох, – отраву…

Перевернуться на живот оказалось невероятно трудно. Каждая жилка в теле болела. Я уперся ладонями в пол, чтобы встать. Ладони оказались мокрыми и скользкими. Я поднес их к глазам. Руки были в крови и какой-то жиже. Чейд сунул мне салфетку со стола.

Неттл добавила дров в очаг, и они занялись. Теперь она расставляла новые свечи и заменяла те, что сгорели.

– Ну и запах, – сказала она, глядя на Шута. – Они все так и сочатся.

– Согрей чистой воды, – велел Чейд.

– Может, позвать лекарей?

– Слишком многое придется объяснять. А если Шут умирает, будет лучше, если все обойдется без лишних глаз. Фитц, вставай. Поговори с нами.

В Неттл, как и в ее матери, скрывалась сила, которую трудно заподозрить в маленькой хрупкой женщине. Когда я кое-как сел на полу, она умудрилась поднять меня на ноги, подхватив под мышки. Я оперся на спинку стула, чуть не опрокинув его.

– Мне худо, – проговорил я. – Устал. Совсем без сил.

– Что ж, теперь ты знаешь, каково пришлось Риддлу, когда ты так бездумно высосал его силы до донышка, – язвительно отозвалась моя дочь.

Чейд решил взять беседу в свои руки.

– Фитц, зачем ты так порезал Шута? Вы повздорили?

– Он не резал Шута. – Неттл нашла воду, которую я оставил греться у огня. Она намочила ту же самую салфетку, которой я раньше очищал нарыв, отжала и осторожно провела по спине Шута, сморщив нос и поджав губы от отвращения. Повторила все еще раз и пояснила: – Фитц пытался его вылечить. Все это лопнуло под напором изнутри. – Она покосилась на меня с презрением. – Сядь у камина, пока не упал. Тебе не пришло в голову попробовать обычные припарки, прежде чем сломя голову пытаться исцелять Силой в одиночку?

Я последовал совету дочери и попытался рухнуть на приступку у очага так, чтобы не растерять хотя бы часть достоинства. Поскольку ни Чейд, ни Неттл в эту минуту на меня не смотрели, все мои усилия пропали втуне.

– Я не… – заговорил было я, желая объяснить, что вначале вовсе не собирался лечить Шута, но прикусил язык. Не стоит понапрасну тратить время.

Чейд вдруг подался вперед с таким видом, будто ему многое стало ясно:

– А, теперь понимаю! Должно быть, Шута привязали к стулу с шипами, торчащими из спинки. Ремень поперек его груди постепенно натягивался, и шипы вонзались все глубже. Если Шут пытался сопротивляться, раны делались шире. А ремень все туже притягивал его, насаживая на острия шипов. Судя по тому, как выглядят эти старые раны, он продержался очень долго. Но, похоже, шипы к тому же смазали чем-то гнилостным, чтобы они внесли заразу глубоко под кожу, и это сказывалось еще очень долго…

– Чейд, пожалуйста… – тихо простонал я.

От картины, нарисованной им, меня замутило. Оставалось надеяться, что Шут так и не пришел в себя. Я не хотел знать, каким образом Слуги причинили ему все эти увечья. И не хотел, чтобы он сам это вспоминал.

– Но самое интересное, – продолжал Чейд, глухой к моим мольбам, – зачем это понадобилось тем, кто пытал его? Никогда не слышал о подобном подходе. Меня учили, что у пытуемого всегда должна оставаться надежда: что боль прекратится, раны заживут и так далее. В противном случае что́ он выиграет, если выдаст сведения, которых от него добиваются? Ничего. Однако если Шут знал, что раны намеренно заразят гноем, знал это с того момента, как шипы проткнули кожу…

– Лорд Чейд! Прошу вас! – Неттл скривилась от отвращения.

Он оборвал себя:

– Простите, мастер Силы. Порой я забываю… – Он не договорил.

Неттл и я хорошо понимали, что Чейд хотел сказать. Его увлеченная речь исследователя предназначалась для ученика или коллеги по ремеслу – для убийц, но никак не для обычных людей.

Неттл выпрямилась и бросила мокрую салфетку в миску с водой.

– Насколько можно промыть раны водой, я промыла. Теперь надо обработать. Мне послать в лазарет за всем, что понадобится?

– Не стоит посвящать лекарей в это дело. У нас тут есть травы и мази.

– Да уж конечно. – Она посмотрела на меня сверху вниз. – Ты выглядишь отвратительно. Давай-ка мы пришлем пажа с завтраком в твою комнату. Скажем ему, что ты перебрал вчера за ужином.

– У меня как раз есть подходящий слуга, – быстро вставил Чейд. – Его зовут Эш.

При этом он покосился на меня, но я ничем не выдал, что мы уже встречались с мальчишкой.

– Вот и хорошо, – тихо согласился я, гадая про себя, что за хитрый замысел вынашивает старик.

– Что ж, в таком случае я вас оставлю, – сказала она. – Лорд Фелдспар, леди Кетриккен сообщила мне, что вы упросили ее дать вам краткую аудиенцию сегодня после обеда. Не опаздывайте. Вам следует ждать в передней у ее покоев вместе с остальными просителями.

Я непонимающе уставился на дочь.

– Я все объясню, – заверил меня Чейд.

Очевидно, это был новый виток его хитроумного плана.

Я подавил вздох и вымученно улыбнулся Неттл на прощанье. Когда Чейд встал, чтобы разыскать целебные травы и мази, я осторожно выпрямился. Спина одеревенела и ныла, нарядная рубашка прилипла к коже, мокрая от пота. Я вымыл руки остатками теплой воды в котелке, подковылял к одному из кресел у стола и опустился в него.

– Не думал, что Неттл знает дорогу сюда.

– Так решил Дьютифул. Не я, – ворчливо ответил Чейд с другого конца комнаты. – Ему никогда не нравились мои тайны. Он не понимает, как они необходимы.

Он вернулся от шкафа с большим голубым горшком, заткнутым деревянной пробкой, и чистой ветошью. Когда Чейд откупорил горшок, едкий запах мази ударил мне в ноздри и отчасти прочистил голову. Я встал и взял у старика мазь и тряпки, прежде чем он успел прикоснуться к Шуту.

– Я сам все сделаю.

– Как пожелаешь.

Меня тревожило, что Шут до сих пор не пришел в себя. Я тронул его за плечо и мягко обратился к нему в мыслях.

– А вот этого не надо, – сказал Чейд. – Пусть отдохнет.

– Ты стал очень хорошо чувствовать Силу.

Я положил немного мази на тряпочку и крепко вдавил ее в самую меньшую из ран Шута.

– Или ты стал слишком небрежен в обращении с ней. Подумай об этом, парень, пока будешь исправлять то, что натворил. И я жду твоего доклада.

– Я почти все успел рассказать тебе, когда мы связывались на пиру через Силу. Похоже, на реке действует шайка пиратов, которая умудряется тихо и ловко провозить грузы в обход любых сборов и пошлин. И есть некий капитан большого морского корабля, который готов попробовать продлить этот тайный путь до самого Удачного.

– Ты прекрасно знаешь, что я жду рассказа вовсе не об этом. Не морочь мне голову, Фитц. Вскоре после того, как ты попросил меня о лекаре, я попытался поговорить с тобой снова. Но не смог пробиться. Только чувствовал, что ты чем-то очень занят. Я решил, что у меня недостаточно способностей в обращении с Силой, и попросил Неттл связаться с тобой. Однако ни мне, ни ей это не удалось, поэтому мы и пришли. Чем ты тут занимался, Фитц?

– Я просто… – У меня перехватило горло, я закашлялся. – Просто пытался помочь Шуту исцелиться. Один из нарывов на его спине вскрылся сам собой, и когда я стал промывать рану, то понял… что Шут умирает, Чейд. Медленно умирает. Слишком многое в его теле непоправимо сломано. Вряд ли он сможет набраться сил достаточно быстро, чтобы круг магов смог исцелить его. Боюсь, хорошая еда, покой и лекарства только оттянут неизбежное.

– Ну что же… – Похоже, Чейд не ожидал от меня такой прямоты. Он обмяк в кресле и глубоко вздохнул. – Мне казалось, мы все убедились в этом еще в лазарете, Фитц. Я думал, именно поэтому ты попросил выделить ему комнату, где никто не побеспокоит. Где он будет в тишине и вдали от чужих людей… – Он говорил все тише и наконец умолк.

От его слов то, что я и так уже осознал, стало окончательно неизбежным.

– Спасибо тебе, – хрипло выговорил я.

– Особенно не за что, и боюсь, я больше не смогу ничем помочь ни тебе, ни ему. Надеюсь, ты понимаешь, что я помог бы, если бы это было в моих силах.

Он выпрямился в кресле, разгоревшийся огонь в очаге выхватил из темноты его профиль, и я внезапно понял, чего стоило Чейду даже это небольшое движение. О да, он будет сидеть с прямой спиной, и он придет ради меня сюда глухой ночью и будет делать вид, будто ему это легко. Но ему трудно. И ему все труднее притворяться неутомимым. Я похолодел, понимая: пусть Чейд не столь близок к последнему порогу, как Шут, волны времени неумолимо уносят его от меня.

Он проговорил с запинкой, глядя больше в огонь, чем на меня:

– Однажды ты уже вырвал его у смерти. Ты тогда мало что рассказал мне, и я не нашел ничего подобного ни в одном из свитков о Силе. Но может, ты…

– Нет.

Я втер в раны новую порцию мази. Еще немного, и хватит. Спину невыносимо ломило с той самой минуты, когда я занялся делом, голова гудела, чего со мной не случалось уже многие годы. Мне пришло в голову воспользоваться порошком каррима или чаем из эльфийской коры, но я отбросил эту мысль. За то, чтобы тело стало невосприимчивым к боли, всегда приходится платить ясностью мысли, а эту цену я теперь не мог себе позволить.

– Я не пытался от тебя ничего скрыть, Чейд. Просто это произошло скорее само собой, чем по моей воле. Так получилось по стечению обстоятельств. И повторить их я не смогу.

Я закончил накладывать мазь и только тут заметил, что старик стоит рядом. Он протянул мне большой кусок серого полотна, я расправил его на спине Шута и натянул сверху ночную рубашку.

Потом наклонился к его уху:

– Шут?

– Не буди его, – настойчиво сказал Чейд. – Если человек проваливается в беспамятство, значит ему это зачем-то нужно. Пусть отдохнет. Когда его тело и разум будут готовы вернуться в мир бодрствования, он очнется.

Я поднял Шута и перенес на кровать. Это далось мне куда тяжелее, чем я ожидал. Устроив Шута в постели на животе, я тепло укрыл его одеялом.

– Я потерял счет времени, – признался я Чейду. – Как тебе удавалось жить тут годами, почти не видя неба, и не сходить с ума?

– А я и сошел, – сказал он. – Просто мое безумие было направлено на пользу делу. Вместо того чтобы царапать ногтями стены и произносить глубокомысленные речи, я погрузился с головой в свое ремесло и стал увлеченно изучать все, чего оно требовало. Кроме того, я не сидел тут так уж безвылазно. Порой я выбирался в общие комнаты замка или даже в город под чужим обличьем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эш (англ. Ash) – пепел. Как и почти все имена в книгах данного цикла, это имя – «говорящее». (Здесь и далее примеч. перев.)

Вернуться

2

Перевод Анастасии Кузнецовой.

Вернуться