Денис Проданов

Осколки осени

посвящается

моей матери

Вороны

Мы идём по дороге, я и она. На улице холодно. Пустынная дорожка обледенела и вокруг нас всё покрыто снегом. Впереди нас, в отдалении, виднеются гигантские трубы. Я зачарованно смотрю на них и белый дым, поднимающийся из них к облакам. Те трубы – первое, что я помню. Они стоят неподалёку от нашего дома и дымят. Трубы такие большие, что видны отовсюду и даже самые высокие дома – карлики по сравнению с ними.

Мы движемся непонятно куда. Моя мать идёт рядом со мной. Моя рука лежит в её руке и я следую за ней вперёд, в неизвестность. Я маленький и не знаю сколько мне лет. Мать выше меня почти вдвое. Она идёт медленно, а я быстро, и когда я устаю, мы останавливаемся и делаем передышки. Иногда мы играем с ней в игру. Мать называет мне знакомое слово с буквой „Р“, а я его за ней повторяю.

Я стараюсь как могу, но выговорить „Р“ мне никак не удаётся. Она не получается у меня уже давно и звучит как хрипящая „Х“, совсем не раскатисто и не рычаще.

„Р“ – важная буква и жить без неё тяжело, поэтому сдаваться моя мять не собирается. Я повторю за ней разные слова с буквой „Р“ по многу раз в день пока это не входит в привычку. Вот и сейчас так же. Мать поворачивается ко мне и говорит:

– Давай попробуем ещё раз. Скажи „ворона“.

– Вох-х-она.

– Вор-р-рона.

– Вох-х-хона.

– Трактор.

– Тхактох.

– Друг.

– Дхуг.

Я люблю нашу игру и готов играть в неё с утра до вечера, хотя у меня и не получается. Иногда я выучиваю какое– нибудь новое слово и тогда мать добавляет его в наш список буквы „Р“, с которым мы игрем. Так мы и упражняемся.

– Метро, троллейбус, трамвай.

– Метхо, тхалейбас, тхамвай.

– Ворона, трактор, труба.

– Вохона, тхактох, тхуба…

В этот момент нас обгоняет мужчина. Он смотрит на меня и мои потуги и говорит моей матери с улыбкой: „какой у вас милый жидёнок“. И идёт дальше. Мать замедляет шаг, останавливается и смотрит ему вслед. Я спрашиваю у неё, что сказал дядя, но она молчит, только улыбается грустно. Мы продолжаем путь. Скоро мне становится скучно. Мне не хватает моей игры и я говорю: „Давай сыгхаем!“ Но мама не хочет играть. Она устала. Я начинаю дёргать её за руку и упрашивать.

– Ну пожалуйста, пожалуйста!

– Ладно, ладно, хорошо… – соглашается она наконец. „Ворона, трактор, труба.“

Я повторяю за ней снова и снова и неожиданно у меня впервые начинает получаться. Язык у меня во рту танцует как бабочка и рычит как лев. И с каждым разом я говорю „Р“ всё лучше и лучше. Нам обоим просто не верится. Мы улыбаемся друг другу и глаза моей матери сияют от радости. Она изумлённо смотрит на меня, а я на неё и мы оба чувствуем счастье.

Баночка

Баночка интересовала меня уже давно. О на стояла на столике в кухне и была наполовину наполнена таблетками. Таблетки были похожи на витамины. В середине они были пухленькие, а по краям плавно сужались и их так и хотелось потрогать. Иногда я брал баночку в руки, поднимал её и смотрел сквозь неё на свет. Стекло было тёмно-жёлтого цвета и по непонятной причине его тусклое сияние действовало на меня умиротворяюще. Я подносил баночку к уху, встряхивал её и таблетки весело позвякивали мне в ответ.

Бабушка как всегда была рядом. Её грузная фигура привычно суетилась по хозяйству около меня. Кажется, лекарства на столе принадлежали ей, но я был не уверен. Я сидел на табуретке и покачивал ногами над полом, то и дело поглядывая на заветную баночку. Бабушка собиралась готовить. Она всегда то-нибудь готовила и долгое время я был убеждён, что это её самое любимое занятие.

На плите стояла большая жёлтая кастрюля, в которой что-то булькало. Бабушка достала деревянную доску и принялась резать овощи. Потом отложила нож, вытерла руки о фартук и, сказав: „сейчас подойду“, вышла из кухни. Я повернул голову и успел увидеть, как дверь туалета за ней закрывается. Я остался один на один со своим сокровищем, и времени у меня было мало. Пора было решаться – действовать нужно было быстро. Я осторожно слез с табуретки, подошёл к двери туалета и застыл перед ней в нерешительности.

Маленькая защёлка на двери была последней преградой между мной и баночкой. Я не дыша протянул руку, ухватился за защёлку и повернул её налево. Раздался металлический щелчок и я, гордый собой, расплылся в довольной улыбке. Долго моя радость, правда, не продлилась, потому что бабушка с беспокойством начaла что-то верещать. Она говорила быстро-быстро, как пулемёт.

– Э-эй, ты что там делаешь? А ну выпусти бабушку. Диня… Диня! Замочек поверни. Ну давай – замочек… ну чего же ты ждёшь?

Бабушка схватилась за ручку и стала трясти её туда-сюда, но дверь всё никак не поддавалась. Я застыл перед дверью как вкопанный, не зная, что сказать. Слова застряли у меня внутри, и я решил не говорить ни слова.

Постепенно тон бабушки сменился с просительного на угрожающий, потом на жалобный, а потом снова на заискивающий. Она обещала не рассказывать маме и стала описывать подарки, которые будут ждать меня в комнате, если я только открою дверь. Подарки я любил и мне очень хотелось их увидеть, ещё больше мне хотелось поиграть с баночкой. Подарки казались такими далёкими, а она – невероятно близкой и манящей. Ждать больше не было сил.

Я отошёл от двери, вошёл в кухню и забрался на табурет. Протянул руку за баночкой, открыл её и заглянул внутрь. Пухленькие таблетки ждали меня. Я высыпал их на ладонь и осторожно погладил их пальцем. Они были беленькие и гладкие и походили на маленькие подушечки. Я с нежностью посмотрел на них в последний раз и стал класть их в рот одну за другой.

На вкус они были необычные, с каким-то горьковатым привкусом. Некоторые я проглатывал, а некоторые жевал. Скоро глотать стало тяжело, я вытянул голову и посмотрел вокруг. На другой стороне стола недопитая чашка с бабушкиным чаем. Я дотянулся до неё, притянул к себе и стал жадно из неё пить. Глотать стало попроще. Я высыпал содержимое баночки на стол и не торопясь доел оставшиеся таблетки. Из туалета продолжали раздаваться жалобные причитания бабушки.

– Внучек, внучек… выпусти меня отсюда, а? Ну пожалуйста… Хочешь, я тебе за это пельмени сварю? Которые тебе нравятся… большие такие, помнишь? Ты же их любишь, правда?

Дрожащий голос бабушки всё звенел и звенел, наполняя собой всё вокруг. Внутри у меня стало непривычно тепло – тепло разливалось по телу всё больше и больше. Я уже перестал различать слова бабушки – они стали сливаться в одно, перерастая в монотонный шум где-то вдалеке от меня. Мне захотелось спать. Глаза слипались сами собой, и всё вокруг стало медленно терять очертания.

Я с трудом ухватился за стол и стал потихоньку сползать с табуретки. Ощутив под ногами пол, я несказанно обрадовался, еле-еле вышел из кухни и на ощупь дошёл до комнаты. Потом кое-как отыскал в ней свою кровать и плавно осел в неё. Моё лицо погрузилось в мягкую подушку, и тьма приняла меня в свои тёплые объятия.

Я стал приходить в себя от звука голосов. Их было несколько, они настойчиво звенели где-то под ухом и, казалось, назло не дают мне спать. Неимоверным усилием я разлепил отяжелевшие веки и различил перед собой три силуэта. Один из них проговорил: „Кажется, приходит в себя.“

Перед глазами у меня всё по-прежнему плыло, но, напрягшись, я сумел разглядеть мужчин, одетых в белое и пристально на меня посматривающих. Я лежал на кушетке в какой-то незнакомой комнате, не понимая, что со мной происходит и как я там оказался.

Меня вдруг охватила паника, и страх моментально пронизал меня насквозь.

На мгновение человек передо мной отвернулся и взял что-то из рук другого. Потом повернулся ко мне и приблизил к моему лицу огромный резиновый шланг. При виде шланга меня охватил такой дикий ужас, что стало трудно дышать. Я отчаянно хватал ртом воздух, но он всё никак не лез внутрь. Между тем, тот, что со шлангом склонился надо мной и произнёс:

– Открой рот, скажи: „а-а“.

– А-А!!! А-А-А!!! – заорал я что было мочи.

Вслед за этим двое других за его спиной подошли ко мне вплотную. Один из них осторожно положил руки мне на ноги пониже колен, а второй – на живот. Тот, что был ближе всех, продолжал на меня смотреть, тыкать мне шлангом в лицо и говорить: „а-а“.

Капельки пота медленно сползали одна за другой из моих подмышек. Сердце бешено колотилось, а серая трубка продолжала зловеще смотреть на меня в упор. Страх всё никак не отпускал, и когда человек в белом взял меня за челюсть и попытался открыть мне рот, я обречённо подумал: это конец.

Неожиданно я стал яростно отбиваться и дёргать ногами, пытаясь освободиться. Какой-то древний инстинкт подталкивал меня. Я дрался за свою жизнь из последних сил, нанося удары наотмашь, а когда это не помогало, царапаясь и кусаясь. В какой-то момент я достиг цели и залепил одному из силуэтов кулаком в глаз. Человек, стоящий надо мной, ославил хватку и взвыл от боли. Его друг ошарашенно посмотрел на него, потом на меня и прокричал: „за ноги его держи – быстро!“

Тот кинулся в конец кушетки, и пока я боролся с двумя другими, отчаянно пытаясь вырваться, схватил меня за ноги. Я ёрзал на кушетке, брыкаясь и тяжело дыша и силы медленно покидали меня. И прежде, чем я успел что-либо сделать, фигуры в белом навалились на меня, придавливая мои руки и тело своим весом. Сопротивляться было бесполезно – я был совершенно обессилен под грузом тяжёлых тел и даже не пытался больше драться.

Мне быстро зажали нос, дождались, пока я приоткрою рот, чтобы вздохнуть воздух и вставили мне что-то между зубов. Потом достали всё тот же пугающе длинный шланг и стали заталкивать мне его в горло. Тошнота подступила мгновенно. Я дико вращал глазами и издавал захлёбывающиеся, хрипящие звуки. Шланг загоняли всё дальше и дальше – по щекам у меня текли слёзы, а перед глазами всё опять куда– поплыло.

Комнату наполнил тревожный, вибрирующий шум. Тьма снова стала наваливаться на меня и у меня больше не было сил ей противиться. Я отдал себя в её власть. Огни в комнате как по команде стали гаснуть, и вокруг меня вдруг стало совершенно темно.

Когда я очнулся, мама была уже рядом. Она сидела возле меня на кушетке и слушала человека в белом халате. Потом посмотрела на меня, улыбнулась и ласково погладила меня по голове.

– Всё хорошо, милый, не волнуйся. Всё уже позади.

Я с благодарностью смотрел на неё, не понимая откуда она появилась и что я делаю в этом странном месте. Но это было уже неважно – мама была рядом, и я был наконец в безопасности. В одночасье все мои волнения как рукой сняло. На меня снизошёл полный покой, и даже человек в белом халате меня больше не пугал. Мама поговорила с ним ещё немного, помогла мне приподняться и слезть с кушетки. Мы вышли из комнаты, добрались до выхода в конце длинного коридора и выступили в солнечный свет.

По дороге домой я вдруг вспомнил про баночку. Мысль о ней словно током меня ударила: я вздрогнул и сразу же вспомнил всё.

– Бабушка… – сказал я. „Мы должны её освободить!“

Мама засмеялась. „Освободили уже! Пока ты спал.“

Она рассказала мне о том, как они с папой вернулись домой с работы, выпустили бедную бабушку из туалета и нашли меня спящим в своей кровати. Они подумали, что я просто утомился и решили меня не будить. Но прошёл час, другой, а я всё никак не просыпался. Как родители не пытались, им никак не удавалось меня разбудить и, лишь найдя пустую баночку, они пришли в ужас и немедленно вывали скорую.

– В больница тебе сделали промывание желудка – сказала мама. „Это когда тебе через горло вставляют такую длинную трубочку в живот…“

Она прикоснулась пальцем к моему животу и медленно повела его вверх. „А потом – пшщщи-и-ить – и высасывают все таблетки, которые ты проглотил… Как пылесосом. Слава богу тебя спасли, а то мы тут уже с ума начали сходить от волнения“.

Мы пришли домой и там меня заставили пообещать даже близко не подходить к таблеткам и никогда больше никого не запирать. Потом мы сели есть, а после ужина я как всегда устроился на полу перед телевизором и стал играть со своими игрушками. Родители сидели за моей спиной в ожидании вечернего выпуска новостей. А я, забыв обо всём на свете, погрузился в свою игру.

Скоро что-то привлекло моё внимание, и я поднял голову чтобы посмотреть на экран. Там, в правом верхнем углу виднелись два фото – мужчины и женщины – и оба они показались мне на удивление знакомыми. Я завороженно смотрел на чёрно-белые фотографии, потом на диктора, который что-то говорил озабоченным тоном. Лицо у диктора было очень строгое, даже строже, чем обычно, а такое случалось не часто. Что-то было явно не так, и пока он говорил, я ловил каждое его слово:

– Безответственные родители, подвергнувшие опасности жизнь своего собственного, единственного ребёнка… Подобное поведение недостойно Советских граждан… Мы требуем ответных мер по борьбе с преступной беспечностью… Необходимо дать решительный отпор злостным нарушителям и недопустимому разгулу родительского бессердечия…

Я изо всех сил пытался понять, о чём говорит диктор, но не мог. Непонятных слов было слишком много, и я решил сосредоточиться на фотографиях. Женщина на экране невероятно походила на мою маму, а дядя – на отца. Всё это казалось совершенно невероятным, но я был уверен – ошибки быть не могло.

– Ма, па – вы в телевизоре! – закричал я.

Я обернулся к ним, предвкушая, как они обрадуются, но они совсем не были рады. Их лица как-то напряглись и осунулись. Оба они с тревогой смотрели на экран, не говоря при этом ни слова. Наступила нервная тишина. Я непонимающе смотрел на родителей, ожидая взрыва веселья, но ни взрыва, ни веселья не было.

– Вот здорово! – не выдержал я. „Теперь вся страна о вас узнает…“

– Да… – задумчиво проговорила мама. „Это уж точно.“

Я озадаченно посмотрел на неё несколько мгновений, перевёл взгляд на притихшего отца и, не дождавшись ответа, вернулся назад к своей игре.

Золото и багрянец

Стояла осень, моё любимое время года. Красно-жёлтые листья летели повсюду. Они осыпались с ветвей деревьев и кружились в воздухе в безмолвном танце. Ветер подхватывал их и нёс за собой всё дальше и дальше. И они следовали за ним, отдавая себя в его волю, доверяя ему до конца. Дворники шли по улицам и дворам и мели листья, но скоро на их место прилетали новые, а за ними ещё и ещё.

Листопад всё никак не кончался, и в этой вечной битве дворники неизменно проигрывали и уходили домой побеждёнными. Иногда, словно пытаясь отомстить за потраченные впустую дни, они собирали сухие листья во дворе и поджигали их. Весёлое пламя поглощало всё без разбора. И дым от него поднимался вверх, к самым крышам домов, уносясь всё дальше в небо.

Мы жили на севере города. Мой мир ограничивался нашей маленькой квартирой, двором у дома и школой, в которую мне предстояло пойти в первый раз. Наш дом стоял на бульваре Матроса Железняка. Тот находился где-то в районе Войковской, но что располагалось дальше, за его пределами я не знал.

Раньше мысль о школе пугала меня и наполняла предчувствием беды. Я боялся, что в школе всё будет так же, как в детском саду, куда меня отдали в три года и где я был так несчастлив. Я постоянно плакал и просился домой, но домой меня почему-то не забирали. Время тянулось бесконечно долго, и тоскливые, серые дни заполнялись сном и едой, указаниями нянек и прогулками во дворе.

Я скучал без моей матери, и часто сидел у окна, наблюдая жизнь за бетонным забором в ожидании, что она придёт и заберёт меня к себе. В конце концов, спустя целую вечность, она пришла, и я смог спать в своей собственной постели, а не на одной из двадцати скрипучих коек, стоящих друг за другом в ряд.

Когда я узнал, что мне больше не придётся возвращаться в детский сад, я был вне себя от счастья. Дом по сравнению с ним казался раем, а возможность оставаться в нём – настоящим чудом. Мне было жаль всех детей, которые остались жить в его холодных стенах и иногда, вспоминая о них, я чувствовал себя самым везучим ребёнком на земле.

Я вернулся к своим игрушкам и книгам, детской площадке во дворе и прогулкам с мамой. Всё снова вошло в привычный ритм, и скоро воспоминания о детском саду поблекли и стали казаться далёким страшным сном.

Я успел привыкнуть к нашему новому дому. До этого мы часто переезжали с места на место, и я не раз слышал, что за свою короткую жизнь я успел сменить двенадцать квартир. Я не понимал, для чего нам нужно было постоянно переезжать, но число двенадцать почему-то наполняло меня тайной гордостью, и я не возражал.

Читать я научился очень рано, незадолго до детского сада и лихорадочно пожирал одну книгу за другой, готовясь к поступлению в первый класс. Первое сентября в школе было большим событием, и я много раз пытался представить себя, как всё будет. Я не знал точно, что от меня меня будут ждать в школе и на всякой случай решил прочитать, всё, что только было можно.

Когда первое сентября наконец наступило, я с лёгким волнением собрал тетради и учебники в ранец и отправился с мамой в школу. Школа моя находилась совсем рядом, на другой стороне бульвара, и у входа в неё собралась большая толпа детей и их родителей. Там же стояли и учителя, державшие в руках таблички с номерами классов. Настроение у всех было радостное и оживлённое – люди махали красными флажками, воздушными шарами и транспарантами.

Всё это было для меня в новинку: раньше я видел подобное только на празднованиях Великого Октября и на Первомайских демонстрациях. Но я быстро освоился и начал осматривать своих будущих одноклассников.

Атмосфера в этот день была на редкость волнующей. Нас разбили на классы и построили в линейку. И после окончания торжественных речей директора и завуча мы попрощались с родителями и пошли в класс вслед за своими учителями. Наша учительница сразу мне понравилась. Лицо у неё было добрым и приветливым и она нисколько не походила на воспитательниц в моём детском саду. Моя учительница также была молодой и красивой, и я был ей настолько очарован, что уже первого дня готов был остаться в школе навсегда.

Когда нас рассадили по партам, каждого ребёнка попросили представиться и рассказать немного о себе. Я смотрел по сторонам и слушал – всё было интересно и необычно и мне не терпелось узнать всех поближе и поскорее начать учиться. Я так долго ждал этого дня, что не мог дождаться минуты, когда можно будет наконец показать, как быстро я умею впитывать знания.

Потом настал мой черёд говорить о себе. Я рассказал, как меня зовут и что мне шесть, но скоро исполнится семь. Я также рассказал о том, как люблю читать, рисовать и слушать пластинки. А ещё поэзию Серебряного Века.

– Поэзию Серебряного Века? – удивлённо спросила учительница.

– Да… Ахматова, Цветаева, Блок… Есенин, Мандельштам, Гумилёв…

Учительница недоверчиво посмотрела на меня, потом сказала:

– И какое же стихотворение тебе нравится больше всего?

– „Бессонница“ Цветаевой, не задумываясь ответил я.

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или – просто рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое…“

Учительница улыбнулась мне своей тёплой улыбкой и сказала: „хорошее стихотворение… Мне оно тоже нравится.“ Глаза у меня загорелись, и я чуть не растаял на месте от удовольствия. Теперь ради неё я был готов декламировать стихи часами. Я быстро проговорил: „я ещё люблю Маяковского“ и выдохнул на одном дыхании:

И вот,

Громадный,

Горблюсь в окне,

Плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

Какая -

Большая или крошечная?

Откуда большая у тела такого:

Должно быть, маленький,

Смирный любёночек.

Она шарахается автомобильных гудков.

Любит звоночки коночек.

В этот раз учительница рассеянно улыбнулась и посмотрела на меня, словно задумавшись о чём-то. Она помолчала мгновение, другое, неуверенно окинула взглядом класс и перешла к следующему ученику, сидящему за мной.

К концу дня я понял, что все мои волнения были напрасны – я знал всё, что нужно было знать для начальной школы и даже гораздо больше. Я давно прочитал всё, что было написано в учебниках и хотел поскорее узнать, что будет дальше. Я с головой ушёл в учёбу, и всего за пару недель настолько привык к школе, моей новой учительнице и занятиям в класе, что едва мог представить свою жизнь без них.

У меня появились друзья, и на переменах я носился с ними по коридорам как угорелый. Мы вместе играли с ними после уроков у здания школы, и я испытывал огромную радость, проводя с ними всё своё время. Мы смеялись, бегали друг за другом в листве и наслаждались жизнью.

Учёба удавалась мне на удивление легко. Не прилагая никаких усилий, я успевал по всем предметам. Энергия била во мне через край, и каждый день казался невероятно красочным и полным событий. У меня впервые были одноклассники, которые с радостью ждали моего прихода каждый день. И порой я и сам не мог поверить в свою удачу. Я любил осень, и она словно специально для меня стояла и никак не кончалась. На занятиях физкультурой наш класс бежал стометровку по бульвару, и я неизменно приходил первым. Я был без ума от своей учительницы и она тоже души во мне не чаяла, выделяя меня из остальных.

И так было во всём. Я был словно на гребне волны, и это казалось магией. Мне больше не нужно было мечтать, потому что жизнь сама превратилась в мечту, и всё в ней было так, как надо. Не знаю почему, но мне вдруг и этого стало мало. По какой-то необъяснимой причине мне захотелось всерьёз заняться спортом. И не просто спортом, а лёгкой атлетикой. Откуда это взялось, никто не знал, но я с неуклонной настойчивостью стал просить маму отдать меня на вечерние занятия в спортивную секцию.

Я твердил об этом без умолку изо дня в день. И скоро я настолько достал мать своим нытьём, что она наконец согласилась. На следующий день после этого мы отправились с ней в спортивную школу, здание которой находилось неподалёку от нашего дома. Я едва мог дождаться того момента, как мы войдём внутрь и нетерпеливо шёл навстречу своей судьбе, проворно передвигая ногами.

Наконец мы дошли до аккуратно отделанного здания и вошли внутрь. Справа от прихожей была дверь и, пройдя сквозь неё, мы оказались в гигантском зале с высоченным потолком. Повсюду стояли спортивные тренажёры: козлы, турники и другие, назначения которых я не знал. На полу лежал батут, а вдоль стены стояла огромная шведская лестница. Рядом с тренажёрами стояли группы детей, а возле каждой из них – их тренер.

Все вокруг были чем-то заняты, пока я, не отрываясь, следил за происходящим, мама спрашивала у людей, к кому именно нам следует обратиться. Ей показали пальцем на одного из тренеров и, оставив нашу одежду на скамейке, она повела меня к нему и его группе. Мы подошли ближе, и после недолгого разговора с матерью тренер сказал:

– Мне очень жаль, но приём на этот год уже закончен.

Он произнёс это таким твёрдым тоном, что внутри у меня всё похолодело. Я растерянно посмотрел на маму. Она медленно кивнула головой, но не сдвинулась с места. Казалось, она неторопливо что-то обдумывала и даже не собиралась никуда уходить.

– Он очень настойчив – наконец сказала она. „Испытайте его… и если он не справится, мы вас больше не побеспокоим“.

Несколько секунд тренер пристально смотрел на мою мать, потом на меня. Затем он шумно вздохнул, указательно вытянул руку по направлению к центру зала и сказал мне:

– Видишь тот чёрный канат? Я хочу, чтобы ты снял обувь и быстро забрался по нему под самый потолок. Время пошло.

Я мгновенно скинул ботинки, подбежал к мягким матам, и, ухватившись за черный канат, и с проворностью обезьяны стал карабкаться вверх. На полпути наверх я услышал окрик тренера: “теперь одними руками!“ и продолжил уже без ног. Это было тяжелее, но я не останавливался ни на секунду, продолжая подтягиваться всё выше и выше. Забравшись на самый верх и, глянув вниз, я я чуть не упал – настолько высоко я был над полом.

На мгновение меня пробила холодная дрожь. Я зажмурился, стремительно соскользнул по канату вниз и, подбежав к тренеру, с надеждой заглянул в его глаза.

– Ты принят – сказал он, чуть помедлив и заговорчески мне улыбнулся.

Я был на седьмом небе от счастья. Большего от жизни и требовать было нельзя. Уже на следующей неделе я стал регулярно ходить на занятия в спортивную секцию и скоро стал делать большие успехи. Тренер стал хвалить меня и прочить мне большое будущее. Я согласно кивал головой, уверяя его, что всё это пустяки и я могу ещё лучше.

Я шёл домой, делал уроки и ложился спать. И, засыпая, я ждал наступления завтра – так, словно оно готовило для меня что-то незабываемое. Словно каждый новый день был моим днём рождения.

Вскоре осень подошла к концу. Наступила снежная зима с сугробами и морозами, а за ней и долгожданная весна с её оттепелью и нежным солнцем. Я как и раньше ходил в школу, старясь узнать как можно больше и играя с друзьями после занятий. За последнее время мы очень сблизились и нам было необыкновенно хорошо в компании друг друга. Мне хотелось, чтобы ничего никогда не менялось, и мы всегда могли быть вместе. Впереди у нас ещё были долгие девять лет школы. Это казалось вечностью и я был уверен, что что бы ни случилось, всё будет так, как было раньше, и мы никогда не расстанемся.

Я ошибался. Вскоре я узнал от родителей о том, что мы снова переезжаем – в этот раз на другой конец города. Будущая квартира находилась где-то на юго-западе, моя новая школа – там же, неподалёку, а за оставшееся до каникул время я мог доучиться в своём классе и проститься со всеми.

Новость о скором переезде сразила меня наповал. Она была настолько неожиданной, и я был настолько растерян, что, казалось, пол выбили у меня из-под ног. Только что я узнал стольких замечательных людей и вот – мы уедем и я их больше не увижу. Мой подбородок задрожал, а глаза наполнились слезами. В горле у меня застрял огромный ком, и я затряс головой, повторяя снова и снова:

– Нет, нет, нет… я не хочу… мои друзья, учительница, тренер… всё, что у меня есть – здесь… мы не можем уехать… это нечестно.

Моя мать принялась меня утешать. Она пообещала, что это будет наш последний переезд, что на новом месте будет ещё лучше, а новая школа мне обязательно понравится. Она была уверена в том, что я быстро найду себе новых друзей, и после этого всё будет по-старому.

– Это хорошая школа, сказала она. „Специализированная, с уклоном на изучение иностранных языков. Нам с отцом с трудом удалось тебя туда устроить… Не переживай так – вот увидишь: тебе на новом месте ещё больше понравится…“

Я не хотел ничего слушать и продолжал реветь. Весь мой мир рухнул от одного прикосновения, и его останки обрушились прямо на меня. Я был раздавлен и не хотел уже больше ничего. Яркие цвета вокруг поблекли, музыка утихла, а распустившиеся растения увяли. Магия исчезла из моей жизни, и я остался один среди руин.

Я знал, что начиная с этого момента всё изменится к худшему, и в моей жизни ничего уже не будет так, как раньше. Несколько раз я отчаянно пытался спорить с родителями и объяснить, что я не могу больше переезжать, но толку от этого было никакого. Каждый раз я наталкивался на стену непонимания. Меня лишь уверяли, что всё будет хорошо, за языками будущее, и когда-нибудь я обязательно это пойму и буду благодарен.

Конец учебного года прошёл как в тумане. Я как всегда продолжал занятия и тренировки, но радость и азарт покинули меня. Мне стало всё равно. Я знал, что как ни крути всё скоро кончится, и, значит, стараться больше не имело смысла. В дополнение к этому я узнал, что вряд ли смогу продолжить своё увлечение спортом. В новой школе мне будет не до этого, да и тренироваться в новом районе будет негде.

Времени до каникул оставалось всё меньше. Я был по-прежнему безутешен, и потерянно ходил повсюду словно тень. Мысль об отъезде висела надо мной как тёмное облако и преследовала меня днём и ночью. Единственное, что хоть как-то ещё меня успокаивало, были моя друзья. Мы проводили друг с другом почти всё время и успели стать совершенно неразлучными. Мы гуляли во дворе и увлечённо рассказывали друг другу как всё будет, когда мы вырастем, закончим школу, и я вернусь назад. Мы обещали оставаться прежними, не забывать друг друга, и я был убеждён, что ничто на свете не помешает нам встретиться снова.

Вскоре после этого наступили летние каникулы, а с ними и наш переезд. Всё это время дурные предчувствия не оставляли меня ни на минуту. На душе было пусто. Незадолго до переезда я нехотя принялся укладывать свои вещи вместе с родителями. А когда всё было наконец готово, за нами приехала большая машина и увезла нас вместе с мебелью и коробками.

Мы ехали всё дальше и дальше. И пока знакомые улицы проносились мимо меня, я думал о всём том, что остаётся у меня позади. Мы едва успели выехать из нашего района, а я уже был готов выпрыгнуть из машины на ходу и побежать обратно. Не знаю, что меня остановило – вместо этого я с тоской смотрел на дорогу и не двигался с места. Машина везла меня на юг, а все дети, которых я успел узнать и полюбить, оставались на севере, и расстояние между нами увеличивалось с каждым мгновением. Мне предстояло научиться жить без них, и хотя я продолжал надеяться на встречу, её так и не произошло. В тот день началась моя новая жизнь. Своих друзей я никогда больше не увидел.

Вера

Сколько себя помню, моя мать всегда была верующей. Религия для неё была выражением её свободы. Всю свою жизнь она жила в несвободной стране, и Бог для неё был противоположностью государства. Он был добр и всепрощающ в то время, как государство было безжалостно и злобно. И чем сильнее государство подавляла религию и церковь, тем сильнее верила моя мать.

Больше всего она не хотела, чтобы я становился таким, как все – бездуховным и серым. Она не хотела, чтобы государство во мне победило. Сама эта мысль была для неё невыносимой. Моя мать не могла этого допустить, и она вовремя начала принимать меры. Целью всех этих мер было одно: обратить меня в свою веру.

С раннего детства мать вела со мной разговоры о Боге, религии и Библии. Ребёнком я чувствовал, что для неё это очень важно. Я не понимал, почему, но осознавал, что мать возлагает на меня большие надежды и старался как мог. Я с трудом продирался сквозь дебри Старого и Нового Завета, пытаясь понять их смысл и разгадать значение таинственных фраз. Я учил молитвы на старославянском и думал, о Боге, пытаясь его себе представить.

Шло время и я неумолимо карабкался по лестнице веры. Годам к восьми я успел стать убеждённым маленьким христианином. Как-то раз на уроке в школе учительница спросила у нас во что мы верим. Все стали тянуть руки вверх и отвечать. Потом очередь дошла и до меня. Наша классная руководительница, Вера Валентиновна, спросила:

– Ну а ты, Денис? Во что ты веришь?

Я немного подумал и сказал:

– Я верю в Бога.

На несколько секунд в классе повисла мёртвая тишина, а потом все оглушительно засмеялись. Смеялись так, будто я рассказал самую смешную шутку на земле, словно ничего смешнее сказанного мной и быть не может.

Я смотрел на мою учительницу, не понимая, что происходит. Она выглядела озадаченной: вся как-то изменилась в лице, глаза застыли, а на губах заиграла неуловимая улыбка. Наконец Вера Валентиновна пришла в себя и сказала:

– Ну всё, хватит уже, успокойтесь! Посмеялись – и будет!

В классе стало поспокойней. Потом сзади кто-то крикнул:

– Любой дурак знает, что бога нет!

– Нет есть! – упрямо упёрся я. „Бог есть – я точно знаю!“

Вокруг опять поднялся шум и гам. Дети смеялись и отпускали в мой адрес оскорбительные ремарки и остроты. На этот раз учительнице это окончательно надоело. Она громким голосом проговорила:

– ТИХО!!! Я хочу, чтобы все в классе замолчали! Пусть Денис расскажет нам, почему он верит в бога, а мы послушаем. Давай, Денис, – не стесняйся.

Все быстро поутихли, приготовившись слушать. Я уже не помню, что им там говорил, но говорил я довольно долго. Когда я замолчал, учительница странно на меня посмотрела. Потом сочувственно улыбнулась и спросила:

– А родители у тебя тоже верят в бога?

– Да, мама верующая, а папа так, не очень…

– Понятно – задумчиво проговорила она.

Через пару дней моих родителей вызвали в школу. Я так и не узнал, о чём с ними говорили, но подозревал, что их тоже расспрашивали о Боге и ещё немножко обо мне. Вскоре после этого всё снова улеглось и постепенно вернулось в старое русло. Тема веры в школе больше не поднималась, но тот короткий эпизод надолго осел в моей памяти.

Казалось, в тот день я, сам того не подозревая, пересёк какую-то невидимую черту и ступил на запретную территорию. Это сбивало меня с толку. Раньше со мной ничего подобного не случалось, и я не понимал, что сделал не так. Я лишь смутно осознавал, что всё это было как-то связано с Богом и тем, как все на меня смотрели, когда я говорил о нём. На меня пялились как на сумасшедшего, свалившегося с луны, как на диковинную обезьянку в клетке зоопарка.

Это было удивительно. Мне никогда не приходило в голову, что люди могут так себя повести, если рассказать им, во что я верю. Но это было именно так. В моей школе, да и во всей стране, не было места для Бога. Он был там просто не нужен, и каждый, кто говорил обратное, мгновенно превращался в посмешище.

Некоторое время спустя мать впервые стала брать меня с собой в церковь. Это случалось нечасто, как правило в один из выходных. Вставать приходилось рано, я с трудом открывал глаза, спускал ноги с кровати и устало плёлся в ванную умываться. По утрам мне обычно хотелось есть, но завтракать перед службой запрещалось, нужно было поститься и есть я мог только по возвращении.

Мы ехали в центр, встречались там с Надей, моей крёстной, и шли в православный храм. В храме было очень тихо и спокойно. Атмосфера там была очень непривычная – она в корне отличалась от всего того, что я знал и видел снаружи. В храме горели свечи, пахло благовониями и царил дух отрешённости. Вокруг меня всё шло по заранее известной колее: каждый из прихожан знал своё место и что нужно делать.

Первое, что мне бросилось в глаза – это то, что на протяжении всей службы нужно было стоять. Служба длилась около трёх часов, и за это время я безумно уставал. У меня быстро начинали болеть спина и ноги. Вдобавок к этому мне становилось невыразимо скучно. Я не привык стоять так долго без дела и никак не мог найти себе места.

От нечего делать я смотрел по сторонам. У всех женщин, как и у моей матери на голове, была косынка, в то время, как мужчины стояли с непокрытой головой. В храме было много старух и мало детей. Люди вели себя тихо и переговаривались друг с другом только шёпотом.

Священники сильно отличались от всех остальных. Они все без исключения носили бороду и, казалось, что чем старше они были, тем длиннее была их борода. Они говорили с расстановкой, придавая словам вес и вели себя очень чинно. Все священники держались так, знали что-то, чего не знали мы. Будто они лично были знакомы с Богом и общались с ним каждый день. Священники строго смотрели на взрослых и детей и выглядели очень сурово. Они были одеты в длинные сутаны и носили на голове высокие чёрные шапки необычной формы. На груди у каждого висел огромный серебряный крест и обращаться к ним нужно было не иначе, как „батюшка“ или „отец такой-то“, прибавляя затем его имя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.