Звезда услады
Сергей Николаевич Усков

Дизайнер обложки Олег Кейнз

Фотографии Сергей Николаевич Усков

Корректор Ирина Снежина

© Сергей Николаевич Усков, 2023

© Олег Кейнз, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-4490-8118-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Скороспелый гегемон

«Нам надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т.д., надо задуматься над проверкой тех шагов вперёд, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего здесь было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем, или на то, что у нас есть сколько-нибудь заслуживающее название социалистического, советского и т. п. Нет такого аппарата и даже элементов его у нас до смешного мало, и мы должны помнить, что для создания его не надо жалеть времени и надо затратить много, много, много лет… Надо взять за правило: лучше числом поменьше, да качеством повыше. Надо взять за правило: лучше через два года или даже через три года, чем второпях, без всякой надежды получить солидный человеческий материал…»

Ленин «Лучше меньше, да лучше», 02.03.1923 – последнее произведение вождя мирового пролетариата.

1. Заводской парень

Давно зарёкся Егор Синяев не говорить о главной любви. Отнюдь не потому, что стыдился или осторожничал. Известно же, как порой вольно толкуют услышанное и увиденное, что не прошло и никогда не пройдёт через горнило собственного сердца: круглое запросто становится квадратным, в чистом усмотрят жирные отвалы грязи.

Не желал он трепать языком – и баста! Однако где-то глубоко-глубоко в самом себе это чувство, преображенное долгим трудом в основной инстинкт, с великой миссией укрепиться в следующем поколении как врождённый, ныне обрело неприкаянность и неприкосновенность. Подобно бесценной святыне недалёкого прошлого чувство это улеглось упакованное и за семью замками, улеглось до поры до времени.

Когда-нибудь, свято верил Егор, прояснится разум человеческий и вернется заблудшее стадо к корням и истокам своим, к выпестованному жизненному опыту миллионов людей сгинувшего сообщества строителей светлого будущего. Пусть они возьмут шесть частей, а седьмую отбросят. Даже пусть наоборот: возьмут одну седьмую частичку – уже не напрасен труд его поколения, облагороженного великой мечтой торжества всеобщей гармонии. Труд не для собственного прославления, не во имя толстосума-хозяина, не ради денег.

В самом начале разворота невесть куда, оглашенного как «перестройка», Егор тут же заподозрил неладное: как можно перестраивать то, что еще и не построили? Потом просто немел от возмущения гнева и обиды: никогда еще, верно, история не знавала такого невероятного количества дегтя, которым вымазали и вымарали все напропалую, размашисто и лихо. Да так напористо и слаженно!

Телевидение, газеты, журналы словно повернулись задом к народу. По команде скинули штаны, не стыдясь сраму, стали гадить, обгаживать, пукать, вонять, выстреливать спермой. Всё в искусном формате шоу, аншлага, секретных материалов. Дивящейся трудовой класс, упивался запретной информацией, как скороспелой брагой. «Кипел разум возмущенный» и терялся в порыве вечного негодования: о чьи головы разбить свои вечные цепи, высвеченные экранами и подтвержденные печатными изданиями в новом взгляде.

Кручинился Егор. А ведь было, было времечко золотое! Что и говорить – эхма! – только растравливать себя. Доводись столкнуться глаз в глаз, бровь в бровь с очередным серийным хулителем стройной системы равноправного общества, отвергшего частную собственность, немедленно будет дан достойный отпор! Пусть гадёныш этот ядовито прицелится, вперив в Егора цепкий взгляд. Пусть задаст подготовленный сакраментальный вопрос, с намерением убить наповал, ловко обстряпать еще одно заказное убийство, в плане моральном, идеологическом. Он встретит такой непробиваемый эмоциональный щит, такую отборную русскую речь, что валить ему придется от Егора во всю ивановскую прыть!

Егору плевать на этих лжесвидетелей – он-то знает, зачем жил, где место святое, верил и верит, что это незыблемо на века вечные. Его не сломать и никак не вытравить веру. Он и гордиться тем, что раз во что-то поверив, никогда не сменит ни веры, ни идеала, не поступиться принципами.

Так вот с малолетства Егор влюблен в родной завод, хотя и вырос в деревне и в босые годы заводские постройки различал с крыши отцовской голубятни смутным силуэтом вблизи горизонта. Высокие кирпичные трубы и серебристые башни дробили лучи заходящего солнца, подчеркивали изысканность марева заката и строгую рукотворную красоту, мощь и блеск целенаправленного труда.

Не иначе как зов услышал, неуловимый колдовской, соединивший детские мечты о нечто непререкаемо великом, с чем только и стоит связывать будущую жизнь. Всем сердцем, какое есть, прилепился Егор к далекому заводу. Ни о чем более не помышлял, как только быстрее окончить школу – и в город!

Разузнал, в каком училище готовят рабочих для завода – туда и махнул с аттестатом о восьмилетнем образовании. Выучился на слесаря-ремонтника. С горящими глазами и жадными до работы руками ступил за проходную индустриального гиганта. С тех пор величает завод не иначе как «родной ты мой», «кормилец ты наш».

А когда ранним утром шагает Егор к заводской проходной с тем же радостным чувством, как и десять, двадцать, тридцать лет тому назад – что за праздник творится в душе! Рядом также вышагивают друзья и товарищи свежие и румяные, бодрые и веселые. Сыплют шутками-прибаутками, дружески подтрунивают друг над другом, чтобы вызвать новые приливы смеха, такого нужного и полезного, растворяющего последние следы всего того, что сейчас именуется стрессом.

Егор в эти минуты чувствует что-то сродни очарованию. Уходит груз прожитых лет, ноги снова быстрые, глаза вострые и душа поет-ликует. Тянутся руки для приветствия.

– Здорово, Егор!

– Егорка, чертяга, чего не пришел в воскресенье?

– Егор, а завод-то нас заждался: слышь, как гудит!

«Эх, правда твоя, братишка, – думал Егор. – Заждался нас завод». Гудел завод не ради приветствия – докладывал: где-то в технологической цепи, в аппарате и сосуде, произошел сбой, что-то лопнуло, треснуло, дало течь, а им – удалым молодцам, профессионалам, асам ремонтного дела – быстрее засучить рукава и подправить работу стальному гиганту.

«Заждался!» – повторял Егор и сладко жмурился в лучах весеннего солнца. Два дня выходных – что это? – тьфу и нет их. Однако к концу воскресенья защемило сердце Егора. Он знал, это завод тянет к себе.

В воскресенье у тещи были именины. Чин-чинарем явился к ней Егор: в белейшей рубашке с модным галстуком, в раритетном костюме супер-пупер. Костюм стоит отдельных слов. Вкратце история такова.

Вдруг Егору жалована правительственная награда как новатору производства и победителю социалистического соревнования, как лучшему по профессии. Благодаря труду Егора и подобных ему завод перевыполнил все плановые экономические показатели, установленные пятилетним планом социально-экономического развития страны. Для вручения ордена «За трудовую доблесть» I степени Егор вызван аж в Кремль. По этому случаю в срочном порядке в закрытом элитном ателье местного Дома мод был сшит по спецзаказу на казенные деньги презентабельный костюм из дорогой дефицитной ткани. Сам Леонид Ильич приколол орден, похлопал по плечу и чуть было не поцеловал троекратно в губы, да икота напала на Егора.

Костюм и орден дополняли друг друга и стали для Егора равнозначными. Достанет Егор из шифоньера костюм, долго смотрит – не налюбуется. Так, эдак повернет, без конца ткань дивную щупает, причмокивает от удовольствия, гладит ласково – хорош! Ай, хорош костюм!

Ровно невзначай в глазах слеза блеснет: стариков своих вспомянет, пропахших навозом и потом крестьян, всю жизнь с нуждой в ногу шагавших. Схоронены они давно, а Егор их, семя их, не осрамил маманю с батей – живет так, как быть может, они в мечтах жили. Да кого им винить, что дорого хлеб доставался: разруху? войну с фашистом треклятым? грандиозные планы коммунистического правительства, как сейчас говорят, по развитию советской страны и вширь, и вглубь, и ввысь? Так и промыкались они век свой ради малопонятных идей глобального переустройства человека, общества, Земли, Вселенной. Егорку взрастили, сами в землю сгинули.

Повздыхает Егор о стариках, что делать, однако, не вернешь их, не воротишь. Попрыскает на гладко выбритые щеки дорогого французского одеколона, наглянцует ботинки. Тоже, между прочим, шик-модерн ботиночки ручной работы и стоят немалые денежки. Обрядится сущим франтом Егор и эдак бочком к зеркалу подвинется, нахмурится и взглянет.

Хороши костюм, рубашка, галстук! Английский лорд, пожалуй, в такое же облачен. Правда, в лице некая несоразмерность: глазки маленькие, оплыли кругами складок кожи; нос большой, мясистый; губы выпячены и сложены трубочкой; кадык, словно второй нос вырос на короткой шее – все это портит вид. Впрочем, на самую малость.

Приосанится Егор у зеркала, подмигнет отображению. В ответ живот дружелюбно буркнет. «Ага, животина! Чуешь, куда иду. Пора говоришь и начать. Погоди чуток, уж я тебя ублажу!»

Жена Егора уже у тещи сидела, то есть не у тещи – у матери своей. Путал Егор: жена – теща, теща – жена. Одна помоложе, другая постарше, с одной детей прижили, другая все норовит уму разуму учить – и вся-то разница. А так как ни назови – баба есть баба: неведомый мир, куда без строгой необходимости не любил Егор нос совать. Разные там секси-штучки-приморочки, ахи-вздохи-поцелуи – это родимые пятна загнивающего Запада, так и не загнившего, кстати.

Супружеские обязанности выполнялись исключительно с приходом ночной поры, перед отходом ко сну. Выполнялись простыми размашистыми возвратно-поступательными движениями, наподобие кривошипно-шатунного механизма, ритмично двигающего поршень в цилиндре, основательно приработанных друг к другу. И без комментариев в виде разных там стонов и любовных словечек. Просто и надёжно.

Теще Егор подарок приготовил – отрез на платье. Как пришел к ней, тут же подарок с важностью вручил, как будто входной билет предъявил. Словесно поздравил, сдержанно и серьезно. Вскоре гости собрались. Именинница за стол пригласила: «Прошу, гостюшки дорогие, садитесь, милые, откушайте не побрезгуйте!» Гостей немного, и все свойские в кровном родстве состоявшие. В особом приглашении и не нуждались, однако же, любили этакие старинные церемонии простонародного гостеприимства.

Сели гости за стол – не погнушались, и все, что было на столе – выпили и съели. Повеселели разом, и плясать кинулись. Плясать с русской удалью под залихватский перебор певучей двухрядной гармони. Редко где сейчас такое можно увидеть. Соседям этажом ниже это стоило очередной люстры.

Что такое люстра и как же быть иначе, если уж такая у Егоркиной семейной кампании кровь заводная? Прибежали соседи снова перепуганные, лелея надежду образумить и утишить разгульное веселье. Им в ответ стопку наливают чистейшей и крепчайшей водочки и за стол приглашают.

Вняли соседским резонам, оступились от пляски, но кровь-то распаленная не давала покоя, так и буйствовала в жилах, так и зудела, так и подбивала учинить что-нибудь раздольное, лихое и вольное. Раздули они тогда грудные клетки шире, чем меха самой гармони, и грянули спетым хором песню русскую, широкую, могучую, необъятную. Одним словом, погуляли на славу.

Наутро встал Егор с тяжеленькой головушкой. Для просветления пивца хлебнул, тут свояк пришел, с ним продолжили лечение пенно-хмельным солодовым напитком. Потолковали, перемолвились. Баньку затопили

После божественных горячительных процедур в ароматной жаре, отхлестав друг друга благодатным распаренным веником, утолив жажду прохладным свежим пивом, Егор чистый и приятно утомленный развалился в кресле на открытой веранде. И задумался. Задумался!

Хорошо вот так гулять и веселиться, петь и плясать! Однако суровое время следует по пятам, его ледяные пальцы явственно ощущал Егор, именно эти пальцы общипали волосы со лба и темени, расшатали зубы, избороздили лицо морщинами, и – мама родная! – очень скоро стукнет 60 лет.

Именно оно, неумолимое течение времени, ставшее высшей ценностью, и вместе с этим текучее, изменчивое, требует ответа: как правильно распорядится окаймленным запасом жизненных сил, чтобы старость пришла умиротворенная, безоблачная, беззаботная. Насколько хватит бодрости в теле и ясности в голове? Лет на десять, пожалуй, после чего незаметно он вступит в сень настоящей старости. Так ли это, и всё ли он сделал?

Новые порядки на работе создали Егору ряд Особенностей: так он понимал новую аббревиатуру ООО, прибавленную к наименованию завода. Если допустить к сердцу некоторые особенности, свыкнуться как с неизбежным злом, то с иными особенностями следовало быть постоянно начеку. Иначе последствия могли перерасти в нечто очень скверное. И тогда о благополучной старости придётся напрочь забыть. Оттого и думы новые накатывались. Не успеешь одну одолеть, как вторая грозит сбить с ног и уложить на обе лопатки.

2. В ладу со всеми

С самого детства Егор порешил уйти от злой доли предков, нескончаемого и почти рабского труда с лопатой и сохой за грошовую зарплату. Было два пути: либо воровать (ой! что ляпнул!), либо самому заработать, развив в себе какие-нибудь способности. Но какие?..

В детском саду, будучи пятилетним ребенком, как-то аккурат перед Новым годом он залез в кладовку, где лежали приготовленные подарки для детишек, которые якобы привезет добрый дедушка Мороз, – и наелся Егорка мармелада-шоколада до отвала, до рези в животике. Еле выполз, сытый и довольный, с липкими руками по локоть, с набитыми конфетами и печеньем карманами.

Когда пришла пора вызывать Деда Мороза и заполнить мешок его волшебный подарками, воспитатели хватились, что какой-то малыш здесь нешуточно похозяйничал: фантики вместо конфет, скомканная фольга из-под шоколада, крошки печенья, огрызки фруктов и – улика! – надкусанное яблоко с четким рельефным отпечатком зубов. Строгие, но обескураженные, воспитательницы выстроили ребятишек в ряд и выставили на обозрение скабрезное яблоко. В мертвой тишине поведали страшный секрет.

Якобы с минуту на минуту появится суровый и справедливый милиционер дядя Степа-великан, уязвленный (пока назовем это беспорядком), одним неразумным малышом, что слопал в кладовке гору шоколада-мармелада, конфет и печенья, и оставил, дуралей, визитную карточку – след зубов на яблоке. По этому следу любой милиционер в два счета вычислит того, чей слепок зубов запечатлен на яблоке. Ну-ка, негодник, выходи сам на два шага вперед, а мы дяде Степе передадим по телефонной связи: разобрались сами, отбой дядя Степа.

Последовала, по обыкновению в таких случаях, гробовая тишина, с течением времени усугубляющая тяжесть вины. Вот Егорка, размазывая кулачками слезы по лицу, порывисто шагнул из строя и с горчайшими всхлипываниями покаялся и поклялся чужого не брать…

Таким образом, уразумел Егор, что воровать нехорошо, что хвалят и любят за способности и умение делать доброе и нужное всем. Как ни странно, но этот случай с ранним покаянием запомнился на всю жизнь. В школе он учился прилежно и старательно, с крестьянской обстоятельностью, но понял, что руками работать умеет лучше, чем мозгами: дорожка в институт ему не рекомендована. Добился исправного свидетельства о восьмилетнем образовании и махнул в город, в ПТУ (профтехучилище) на слесаря-ремонтника. Торопил время, чтобы побыстрее начать работать: мастерство развивать и деньгу заколачивать.

Девку вскоре нашел себе подходящую: рослую краснощекую землячку. Сочетался законным браком. Глядишь, – дети пошли, квартиру получили, садовым участком обзавелся. Живи и радуйся простой понятной жизнью. На самые сложные вопросы о существе земного, и только земного бытия, ответила Партия и правительство в стройном культовом марксистко-ленинском учении. Оставалось написать письмо куда-нибудь в ЦК со словами сердечной благодарности: «Спасибо родной Партии, товарищам начальникам за нашу счастливую понятную жизнь!»

Да вдруг, весной восемьдесят пятого газеты почернели и пожелтели, как ровно вместо здорового супа стали в почете зловонные помои. Газеты, журналы, телевидение, радио выплеснули эти помои на миллионы своих граждан: истории, аргументы и факты приводились одни гаже других.

«Мать твою дери! – чертыхался Егор, как и все сотоварищи, затыкал уши и выключал теле/радиоприемники. – Правда ваша однобокая». Вскоре и в самом деле караул следовало кричать: водки нет, мяса нет, мануфактуры нет, иссякли деньги платить зарплату. Завод залихорадило. Его завод становился никому ненужным. Завод, которым он любовался каждым утром, начал быстро хиреть и ветшать.

Былое бетонно-стальное великолепие крошилось и падало ниц. Опрятные газоны у цехов с аккуратно коротко подстриженной травкой зарастали бурьяном, цветочные клумбы заглушил чертополох. Декоративный кустарник, обрамлявший пешеходные дорожки, был похож на безобразную щетину на небритом лице потерявшего кров бедолаги. Мозаичные панно на административном корпусе осыпалось местами, как ровно распоясавшиеся реформаторы-разбойники-бандиты-рэйдеры для острастки саданули шрапнелью по внешнему виду завода, прежде чем купить за гроши и распродать по частям. В цехах потух свет, в треснувших оконных проёмах засвистал ветер. Разруха. Эвакуация на тот свет от масштабного наступления и засилья дури.

До мелочей и тонкостей знал завод Егор. И порой, как озарение, так было приятно осознать себя всезнающим и понимающим мастером своего дела, убежденным в своей ценности и значимости, равно как и делу души и рук своих. Была у него заветная дума, которую он раньше в редкие, дабы не опошлить, минуты откровения пробовал высказывать. Оглашать её вариации на профсоюзном собрании, в тесном кругу друзей-товарищей своих, за стаканом чая, кружкой пива, стопкой беленькой.

«Вот кто я таков? Кто мы таковы? Пролетарии! Рабочий человек! Это звание грозней атомной бомбы, оно выше всех званий на свете. Мы – Пролетарии! – люди исключительной истории и стократ исключительным будущим. Кровь дедов наших выжгла оковы самодержавия, кровью отцов наших сметена и уничтожена другая тоталитарная власть, коричневого цвета. Мы с энтузиазмом редкой высоты построили мощную великую страну, буквально в считанные годы. Я родился с одним наследством – корзиной лаптей. Теперь же, по тем давним меркам босоного детства – богатей! Богатей не потому, что имею средний достаток: у меня квартира, дача, шмоток целых два шкафа, дети сытые и здоровые. А потому что целая страна похожих на меня обеспеченных материально людей на среднем оптимальном уровне без всяких буржуазных прибамбасов, отдана в свободное владение каждому гражданину. Земля, вода и воздух созданы не человеком и не могут быть отданы в частное владение. Либо так называемая сейчас частная собственность не что иное как припудренная государственная аренда, как еще один способ выкачивание денег из населения…

Эх! мать честна! Где тот паровоз, что летит вперед с остановкой в коммуне?! Дайте мне винтовку – я буду в его команде, отряде, армии защитников. Заржавел паровоз». Егор умолкал, и сердце начинало тихонечко ныть, так собачонка подвывает в предчувствие нарастающей неотвратимой беды – расплаты за то, что не так, как должно, был чист и безупречен облик строителя светлого будущего.

Доподлинно известно, что Егор рационализатор, активист профсоюза, что он неустанно обогащает себя знаниями, повышает профессионализм, что он свой в доску. И было бы в диковинку уразуметь, что Егору также ведомы нешуточные страдания той самой совести, о которой взывали с высоких трибун, отсутствие которой клеймила огромнейшая рать пропагандистов победившего социализма, что стояла на страже духовной начинки советского человека.

Эта самая совесть воспалилась, ровно огромная заноза, от того, что Егор давным-давно занят улучшением одновременно и собственной жизни по своему разумению и личному пятилетнему плану. Причем, крен построить светлое счастливое будущее в отдельно взятой семье возрастал из года в год.

Оказывается теперь так и должно быть: каждый сам, как может, обустраивает частную жизнь, и совокупность счастливых частных жизней образуют общую благополучную позитивную картину. Ура! Однако оставшаяся старая закалка соизмерять свои дела с идеалами стройной системы идейно-политических взглядов, как дамасская сталь – не перекуешь. Соизмерять и ограничивать себя в неподобающих желаниях.

Некогда завод расширился и родил самого себя, клона дубль два, согласно эпохальному пятилетнему плану. Егору посчастливилось попасть в число первостроителей второй очереди завода, стать свидетелем и непосредственным участником того, как на пустыре вбили колышек – место будущего завода. Второй колышек вбить не успели – он, сердешный, был припрятан в кармане расторопного Егора.

На глазах Егора вторая очередь завода росла и крепла, что в точном соответствии отразилось, например, на квартире авангардного строителя. Иногда на Егора нападали воспоминания о светлых незабвенных деньках прошлого. Тогда он ходил по квартире своей, как по залам музея, и с навернувшейся скупой слезой воскрешал в памяти молодость, совпавшую со становлением завода.

Зайдет в ванную комнату и видит стены, облицованные розовым кафелем. Этот кафель необычный – это ключ, который открывает дверь в былое. Строили на заводе столовую. Старая-то столовка не справлялась: в обеденный перерыв народу в ней было тьма-тьмущая, оборудована по старинке, и обветшала порядком. Что же, как только проблема была четко обозначена руководству Главка, были назначены ответственные лица, которые строго по плану проделали всю работу от проекта до пуска. Новая столовая получилась просторная светлая уютная; оснащена новейшим оборудованием; в интерьере применены отделочные материалы высшего класса. Замечательная столовая! У Егора также случилась замечательная прибавка в хозяйстве: стены в ванной комнате получили облицовку из розового кафеля. Эту кафельную плитку использовали в интерьере столовой. Егор настолько был поражен красотой и неординарностью, как выяснилось, подлинной итальянской плитки, что частицу ее перебазировал в дом свой. Без спроса, однако, взял.

Если в ванной комнате посмотреть, собственно, на саму ванну – необычная ванна: чуть больше по размерам и с циркуляцией воды, то есть можно на дому принимать лечебно-оздоровительные ванные процедуры. Точно такими ванными оснастили заводской профилакторий. Егор в порядке командировки монтировал сантехническое оборудование. Одну ванну пришлось забраковать и списать, оттого что поступила в некомплектном состоянии и с треснувшей эмалью. Ванну за бесценок купил Егор. Трещины на эмали оказались легкими царапинами, нанесенными Егором, в порыве восхищения изделием. Также и затерявшийся гидронасос с системой подводящих и отводящих трубок на самом деле заблаговременно по составным частям перенесен в личное складское хозяйство. Ванну Егор отполировал абразивной пастой, взятой, естественно, на работе. Все положенные к ванне причиндалы установил – стал с тех пор принимать жемчужно-хвойные процедуры на дому как vip-персона.

Как раз в канун перестройки завод развернул строительство нового цеха. Не оплошали строители – точно в срок и в полном соответствии с проектом выстроили цех, не оплошал и Егор – в ванной засияли новенькие импортные унитаз и раковина. Одна ванная комната – и столько информации о заводе! А комнаты, кухня, гараж! Богатый кладезь полудетективных историй! Вот уж вправду душой и телом сросся с заводом! Случались и курьезы. Вот парочка оных.

Как-то ремонтировали управление завода и навезли добра, что впору дворец строить. Задержался тогда Егор дотемна: все изучал да изучал привезенные стройматериалы; выискивал нечто повесомее и позначительнее, эквивалентно обосновавшемуся здесь начальству.

Ведь какую эволюцию разумел Егор. Например, жара стоит невыносимая. Мастер за столом газеткой лицо обмахивает, таким образом, освежая себя, а то и просто бегает туда-сюда, чем и освежается. Начальник участка уже у белоснежного вентилятора спасается. У Дениса Сергеевича, директора завода, пара чудодейственных кондиционеров колдует: воздух охладят до утренней свежести, слегка увлажнят, каких-то ионов целительных напустят, чтобы Денису Сергеевичу лучше дышалось и лучше думалось.

Если же мастер в своем кабинете установит кондиционер – что же установят у директора? С дрожью в коленках ликовал Егор, ведь какая удача привалила с ремонтом заводоуправления! «Поди, на мелочи не разменяюсь» – думал-гадал он. И нашел-таки в развалах ремонтных приготовлений удивительную вещь, до того удивительную, что чрезвычайно затруднительно было определить должное её назначение, нюхом чуял – вещь стоящая, умом пока что постигнуть не мог. Брови гнулись дугами, глубокие морщины прорезали чело, и за ухом чесал и в затылке скреб, волосы ерошил и так и сяк, краснел, бледнел, облился потом – тяжел умственный труд, видно это не токмо карандашиком махать.

Так и не понял он, для чего вещь. Понял одно – брать, не мешкая, не рассусоливая, не напрягая чело думами. Отделил он часть, как отрезал ломоть от буханки хлеба, и припрятал до поры в гараже. Представляла эта вещь рулоны мягкой вспененной не то пластмассы, не то резины; на лицевой стороне выдавлен рисунок, нечто похожее на восточный орнамент; на обратной стороне был обнаружен товарный ярлык на неведомом Егору наречии. Дома, за ужином, сообщил супруге: «Штуковину одну к рукам прибрал. Занятная вещица! На днях принесу образец. Посмотрим, обмозгуем, куда прилепить». Супруга ответствовала: «Отступился бы ты, ведь схватят сначала за руку, потом за шкирку. Вспомни-ка, как погорел с утками. Сколько сраму было!»

Этот случай хорошо запомнил Егор. Дело вышло так. Работал он тогда в столовой на монтаже холодильного оборудования. Хорошо работал: премия на досрочное выполнение производственного задания была гарантирована. К этой премии он бонус, конечно же, присовокупил. Глаз его острый мигом приметил, что будет в этот раз бонусом. Так вот, положила повариха как-то в котел десять уток, вынула – восемь. Всплеснула ручонками (было еще совсем молодая, зеленая, не тертая), порядком испугалась пропажи. Ищет, ищет двух уток в котле – не может найти. У Егора, который на раздаче настраивал холодильный агрегат, спрашивает:

– Не видали вы, Егор Тимофеевич, куда утки делись?

– Видал, – ухмыльнулся Егор. – Улетели твои уточки, детка, в дальние края. Сразу видно неопытная ты: поди-ка и не знала, что прежде чем уток в котел бросать, крылышки надо подрезать. Не подрезала? Нет! Вот и проворонила. Хе-хе-хе!

Далеко утки улететь не успели. Быстро скумекала повариха, кто поохотился в её котле. Ищейкой побежала по следам шустрого слесаря и поймала уточек в каморке Егора, то бишь мастерской, расположенной в складском помещение столовой. В полиэтиленовом пакете почему-то уточки лежали, да одна еще без ноги.

Признался потом Егор, что это он утку инвалидом сделал – аппетит раззадорил. Пожалел, что покуражился над девчонкой-поварихой, не будь того – черта с два нашли бы уток. Что утки? – мелочь по нынешним временам. Сама повариха нарушила рабочий обычай: угостила бы той же уткой, с миской сметаны и тарелкой румяных свежеиспечённых булочек-пампушек, как налагается отблагодарить работу мастера, к которому ещё не раз за помощью обратиться придётся. Нет ведь, комсомолочка горластая, только через кассу в порядке очереди. На самом деле он поучить её хотел, как должно людям внимание оказывать.

История с утками дело далекого прошлого. Много, чего было с тех пор праведного и слегка неправедного. Многоопытен стал Егор, степенен и важен. И гадкое слово вор гонит от себя, как проказу. Он не ворует, но заимствует: берет по собственной инициативе аванс с завода, отплачивает более производительным и качественным трудом. Поскольку, во-первых, только таким образом можно избавиться от гнетущего ощущения долга, выразить горячую признательность своему солнышку ясному, заводу-кормильцу, во-вторых, основной постулат будущего совершенного общества гласит: «от каждого по способностям, каждому – по потребностям». Значит, он уже реализовал это: работает изо всех сил, то бишь отдаёт без остатка по способностям, берёт исходя из потребностей…

На следующий день Егор принес домой рулон искусившего его неведомого материала. Для определения назначения принесенной вещи состоялся семейный совет, комиссия по производственному слогу: теща – председатель, жена – секретарь, сам Егор выступал с челобитной относительно добытого добра.

Егор и детей подключил к обстоятельному анализу чудного материала: старшому Димке велел перевести на русский язык надпись на ярлыке. Сынок Димка оказался ни в зуб ногой в иностранной грамоте, а по школьной программе должен уже калякать по-заморскому. Ан нет, хотя и школа-то вроде как с уклоном на углубленное изучение иностранных языков. За нерадивую учебу грозился Егор ужесточить жизнь сынуле, лоботрясу и бездельнику.

Дочка Лена только и разобрала, что надпись на финском языке. Деткам не было сказано об истинном происхождении этой вещицы. Купили списанный неликвид, дескать… Толковали Егор, жена и теща о назначении этой вещицы, толковали и порешили – это линолеум. Раз так, устлали им пол в квартире, сначала для пробы в спальных покоях хозяина и хозяйки.

– Красота! – радовался Егор, любуясь чудесно преображенным полом.

– Красота! – вторила жена, и она знала толк в прикладном искусстве.

– Прелесть! – умилилась теща, когда её пригласили на смотрины.

Одни детки не радовались: не доросли до таких особенных чувств, в редкой смеси возросшей собственной значимости, удальства, ловкости и предприимчивости. Пострелу Димке все бы бегать днями напролет по двору за футбольным мячом, в перерывах из рогатки пулять по воробьям, голубям и дворовым псинам, да тройки и четвёрки, с колами и двойками вперемежку из школы таскать.

Меньшой же дочке, непоседе Ленке, из-за кустов шпионить за братцем и нестись во весь опор домой, чтобы донести до мамки и папки безрадостные вести: Димка-де окно разбил, соседскую девчонку за косы надергал, через форточку на кухне подбросил дохлую крысу прямиком в кастрюлю с супом, которым Октябрина Спартаковна собралась попотчевать Тимура Гамлетовича.

Страшной ябедой росла Ленка, лучший командир лучшей октябрятской звездочки в школе, и доставалась ей порядком от пострела Димки, но с характером была девчонка – от дела своего общественно-воспитательного не отступала. Отчаянно и храбро билась за моральный облик братца, которого в комсомол могут и не принять, а значит, пятно несоответствия марксистко-ленинского мировоззрения плюхнется и на неё. В школе она училась хорошо: четверки пятерки алели в дневнике, за что Егор её хвалил. А сынка, балбеса, оплеухой награждал.

После того, как пол в спальне Егора стал диковиннее декораций к арабским сказкам, довелось ему побывать на приеме у директора завода. Как зашел Егор в кабинет – обомлел, прямо-таки оторопь взяла. Со стен глаз не отрывает. Денис Сергеевич прекрасно знал Егора, причисленного к авангарду завода, постоянного победителя соцсоревнования, потому спросил слегка удивленно: «Плохо выглядишь, Егор Тимофеевич. Нездоровится?» – «Хуже!» – сказал про себя Егор…

С работы пришел, с порога бранить жену стал. Изрядно поругал: «Столько живешь, дуреха, а обои от линолеума отличить не можешь! Еще фыркаешь, ходишь: я, мол, такая уж молодчина, не тебе ровня. Сама-то, ну точно как засранка. Эх, и глупые же вы бабы. Как это из-за вас некоторые чудаки голову кладут на плаху, стреляются, из окон выпрыгивают?! Драть вас надо как сидорову козу берёзовым веником! Да почаще! Одно расстройство с вами. Знаешь ли ты, что у Дениса Сергеевича то, что у нас стало линолеумом, на стены наклеено?» Жена, было, вякнула в оправдание. Егор сердито топнул ногой и пригрозил пока пальцем.

Обидно Егору, что вещь не по назначению использовал, ровно простофиля какой. Одно утишило горе несказанное: немного «линолеума» осталось. Этими остатками обклеили гостиную и спальню.

Вышел Егор из квартиры и зашел вновь эдаким сиятельным гостем. Глянул на стены, пол – похвалил хозяев, себя то есть, за тонкий вкус, за радение об уюте родного очага. И уже сам Егор, какой есть, пустился в пляс от неуемной радости. «Хе-хе-хе! Ха-ха-ха! – потешался Егор. – У меня апартаменты почище директорских! Хе-хе! Меня голыми руками не возьмешь!»

Как-то пригласил Егор в дом свой товарищей по работе, в великий праздник ПЯТНИЦА, питница и блудница. Пришли они, внимательно рассмотрели убранство квартиры, с уважением сказали: «Ну, могешь ты, Егорша, красоту делать! Обои, где такие министерские достал?» Уклонился Егор от прямого ответа, говорил вскользь, дескать, за большие деньги куплены при содействии козырных знакомых.

Приятна Егору похвала товарищей, и не важничал он перед ними, не хвастал – делился простой житейской радостью, добрые слова любил послушать, совета спросить. Вот затеял он садово-дачный участок покупать, где кой-какой домишко, пожалуй, потребно слепить, эдак этажа в два, с верандой на каждом этаже: верхняя веранда будет служить для пития чая и созерцания родных просторов, нижняя – для более прозаических дел. Пару штук теплиц соорудить не мешало бы на прочном бетонном фундаменте. «Поможем, Тимофеевич! Поможем!» – горячо заверяли товарищи, догадываясь, что неспроста были званы. «Скажешь, придем, выстроим хоромы выше неба!» – твердо обещали они.

Здесь Егор делал жене незаметный недвусмысленный жест. Женушка проворно перемещалась на кухню и спустя мгновение выплывала хлебосольной хозяйкой, с низким поклоном приглашала любезных гостей за праздничный стол. На столе огурчики, грибочки, куски обжаренной свинины с отварным картофелем белоснежным, рассыпчатым, дымящимся, приправленным ароматной зеленью. Красная рыба холодного копчения свесила с блюда толстый хвост, толкая вон со стола местного озерного леща-красавца, подрумяненного в печи. Царицей стола восседала запотевшая неупиваемая бутыль сорокоградусной русской чародейки-злодейки. При виде сего убранства товарищи Егора умильно улыбались и готовы горы своротить.

Купил Егор садовый участок, и не один, а два смежных: отважился и покусился как всегда на большее. Походил с женой по приобретенному отрезу пустыря, наметили, где домик-домище, где теплицу поставить, как грядки правильней разбить, сколько ягодных кустов и фруктовых деревьев смогут посадить. Вдохнул напоследок полную грудь влажного запаха земли-матушки, обвел просветлевшими глазами пустырь, и руки зачесались по хорошей работе. В близлежащем поселке арендовал Егор за пол-литра горькой мастодонтоподобный трактор К-700.

Играючи исполинский трактор вырвал с корнями стену лесной разновеликой поросли, из года в год захватывающей пустырь, содрал и раскромсал вековой целинный дерн, обнажив где-то россыпь черной земли, где-то пласт песка, где-то каменную гряду. За трактором загромыхали по ухабам грунтовой дороги тяжеловесные грузовики КрАЗы и МАЗы, спеша доставить Егору стройматериалы, чернозем, органические удобрения с местной фермы. Невиданный темп освоения залежных земель установил Егор. Хозяева соседних участков разевали рты, пораженные и уязвленные размахом и сноровкой, отрядили ходоков на приём к расторопному и ухватистому Егору, чтобы пособил, чтобы взялся за председательство в организуемом садово-дачном кооперативе.

Это же диво: два дня – и с земли слетело дикое разнотравье и разнолесье; месяц – выстроен аккуратный светлый домик в два этажа с верандами, мансардой, мезонином; еще месяц – заблестели под летним солнцем две просторные стеклянные теплицы. Потом земля подобралась и похорошела несказанно, как ухоженная, лелеемая и обожаемая красавица. Егор и супруга его заботливыми руками вызвали к жизни здесь, на своих шесть плюс шесть соток, всякий овощ и фрукт, как произрастающий в местном климате, так и не желающий произрастать. Недостаток тепла и солнца они компенсировали невероятным трудолюбием.

Однако Егор не переставал думать-кумекать, как оптимизировать добровольно каторжный труд в зоне рискованного земледелия. Одним из таких направлений было сокращать долю ручного труда за счёт изменения технологии работ и механизации. Чтобы не бегать с лейкой по саду он сделал оросительную систему всего участка, организовал водосбор атмосферных осадков в шестикубовую стальную емкость, откуда под собственным напором, вследствие природной силы тяжести, вода растекалась по трубам к калиброванным точкам полива – практическая импровизация идеи вечного двигателя.

У теплиц была смонтирована ветряная силовая установка, которая преобразовывала силу ветра в тепло, необходимое тепличной рассаде в суровые весенние дни холодостояния. В эти дни как раз усиливался ветер, вплоть до шквалистого. Стало быть, одна энергия (ветра) у рачительного хозяина попусту не будет проноситься по участку, а преобразуется в другую энергию (тепло) – именно то, что гонит холод, само становится теплом. Здесь Егору Тимофеевичу впору было оформить патент на изобретение, поскольку техническое решение давней идеи ветряков реализовано оригинально. Далее была построена мастерская, удивляющая всех продуманностью и практичностью. О самодеятельном техническом творчестве Егора можно написать отдельную повесть…

3. Без хохмы не жили

Но летят года, все созданное прежде неминуемо стареет и ветшает, хотя и закладывался как будто вековой запас прочности, но что-то, какая-нибудь деталюшка, какое-нибудь свойство материала, учтенное недостаточно, ровно червоточина на яблоке, становиться очагом разрушения.

Так трубы оросительной системы заржавели изнутри, у ветряка на лопасти трещина, подпорная бетонная стенка покосилась. И так далее. А годов-то уже скоро стукнет много, 60 лет! Как внести завершающий штрих в то, что сделано, чтобы в преклонном возрасте созданное твоими руками преклонялось тебе, а не ты ему, и служило ещё долго потомкам?

Почему бы, например, трубы оросительной системы, сделанные из черной стали, подверженные ржавчине, заменить трубами из нержавеющей легированной стали. Резервуар (шестикубовая емкость) заменить бассейном. Размером шесть на шесть метров и глубиной в метра два, чтобы и поплавать можно и добрый запас воды хранить.

Итак, удосужилось Егору увидеть на заводе штабель труб из нержавеющей стали, диаметром как раз подходящим для устройства оросительной системы в саду, тут же залежи арматурной сетки для бетонного резервуара-бассейна. Ахнул Егор, глянув на трубы и прутки, ударил в ладоши и конем ретивым помчался к диспетчерской, где обычно приостанавливались грузовые машины.

Нашел шофера, друга закадычного, упросил и посулил: помоги дружище, дело тебе на копейку, а магарыч от меня будет знатный с северной надбавкой. Ну, по старой памяти друган отказать не мог. Подкатил грузовик к задворкам цеха, и трубы с прутками перекочевали в кузов. Что было частью народного достояния, стало достоянием лучшего представителя народа, то бишь Егора.

«Завод богатый, – по привычке успокаивал себя Егор. – Эти трубы ему, что слону дробина, завод – это золотая жила, что никогда не оскудеет. Вон на свои деньги какой шикарный профилакторий отгрохал завод (в наше-то кризисное время!), отдыхают там за полцены. Я же буду в собственном профилактории отдыхать и сэкономлю деньги, которые бы завод потратил на моё пролечивание в санатории. Как раз равные стоимости этих труб».

Другие аргументы находил Егор для обоснования своего как будто нечестного поступка, но поди ты – не мог, ничем и никак, утишить и прогнать поселившуюся тревогу с того самого момента, когда увез трубы в сад. Случалось ли приметить милицейско-полицейскую форму, со страхом отмечал, как предательски ёкает сердце. Что-то он не учёл. Что же?

Кто-то на работе сказанул, что в цех, в самом деле, зачастили сыщики, как будто из уголовного розыска. Чуть кондрашка Егора не хватила. Ночи бессонные пошли, если и спал, видел исключительно два сна: в первом он всем на зависть и славу, убелённый благородной сединой, сидит за кнопочным пультом, перед ним большущий ЖК-монитор. Егор набирает код доступа – на экране появляется его сад.

Смотрит Егор телеглазом на грядки с викторией – нет, не созрели. Заглядывает в теплицу, там лампочки сигналят. Это помидоры воду просят. Егор другую кнопочку жмет. Приводится в действие оросительная система, изготовленная из дорогостоящей нержавейки. Смотрит Егор снова на грядки – эх, напасть! – сорняки глушат овощи, тогда он сигналом тревоги вызывает Кузьмича (он же Ибрагим-оглы), наемного работника, объявляет ему замечание, что грядки не прополол, в бассейне воду не заменил и выписывает штраф в размере полумесячной зарплаты. Вот какой сон пленял ночами Егора.

И это не утопия – это было вполне достижимо. Уже есть земля, дом, теплицы, баня (помывочно-оздоровительный комплекс), оросительная система в стадии монтажа, недостает электроники, компьютера с первичными датчиками и системой беспроводной передачи данных, телеметрической оснастки. Это поправимо. Егор уже наведывался в вычислительный центр завода. Кулибины и эйнштейны его пошиба нашлись и там, остается наладить кооперацию баш на баш.

Однако другой сон являлся ему: остриженный наголо, в темном хлопчатобумажном костюме притулился на колченогом стуле у тюремного окна с массивной решеткой понурый зык. Вот он поворачивает изможденное лицо, – батюшки! – лицо его, Егора. В толстых решетках дробится солнечный свет и добирается сквозь немытые стекла мутным грязным потоком, чтобы подсветить горючие слезы узника. Вскоре сон второй уже не сном стал казаться – явью грозил стать, будущим Егора.

Тяжелы душевные терзания! Явился он к начальнику участка с повинной. Сказал убитым голосом: «Так мол и так, я спер эти проклятые трубы, с арматурной сеткой в придачу. Отбой ментам из уголовки. Сегодня как стемнеет, привезу их обратно».

– Как же так, Егор Тимофеевич?! – наигранно огорчился начальник участка Икс Иксович и сощурил хитрый глаз. – Ты наш передовик, по прежним годам – наше знамя. Человек ты неплохой, трудяга, работаешь всегда отлично, настоящий мастер своего дела, ветеран завода, имеешь правительственные награды, бригадир. Или, как сейчас говорят, – лидер! Твоя бригада, или рабочая группа, неоднократно признавалась лучшей. И это на самом деле так: сложнейшие ремонты аварийного оборудования выполняли именно вы, всегда качественно, всегда в срок… припоминаю, был и есть за тобой грешок такой: спереть, что плохо лежит, (а лежит у нас многое, что плохо). Молодец, что сам пришел. Иначе, по нынешним временам, дело твое, однозначно подсудное.

– Я сам не понимаю, почему такое случается со мной. Инстинкт древний хватательный? Затмение какое-то находит? Минута слабости? Магнитные бури, поди, бушуют? Я готов понести самое суровое наказание, только прошу: не разлучайте с заводом, иначе хана мне, хандра заест. Хоть и не наш, не народный теперь завод. Этот хозяин-барин, которого и не видели вживую, задарма скупил завод. Помните, акционировались, выдали акции. Потом два года почти не платили зарплату. Зачем хозяину-барину нам платить? Он их, зарплату нашу, в банк клал под 180 процентов годовых. Ничего делать не надо: рубль в банк отнес, через год три забрал. А что работягам не на что жить – ему по барабану! Мы, конечно, пункты по приёму металлолома переполняли, что скрывать. Когда завод упал на грань банкротства, этот барин за бесценок скупил акции и стал единственным владельцем. А был-то кем, рыжий пентюх?! Спал в кабинете, гнида… Затем цена полезла на химические удобрения. И мы снова как будто на плаву. Поэтому перед барином моей вины нет, а вот перед тобой повинюсь. Любое наказание вынесу.

– Допустим, наказание тебе найду. – Потер обширную лысину Икс Иксович и чихнул в платок: весной его мучила аллергия. – Промежуточный холодильник на пятой турбокомпрессорной машине забился органикой. Что-то опять поднесло с охлаждающей водой. Светится нам с этой аварийной остановкой негоже: новый хозяин разнос нам такой устроит, что мало не покажется. Потребует расследование причин аварии, посчитает убытки. Тут ещё пропажа труб. Вот же в чём особенность теперь наша: над нами ХОЗЯИН-БАРИН! И это всё его, здания, сооружения, технические устройства, прибыль. Прежняя словесная мишура о том, что производство ради человека, ушло в прошлое. Вторая особенность заключается в том, что наш труд, квалификация, умение – это наш товар, который мы предлагаем хозяину, чтобы он с нами заключил договор в участие процесса производства прибыли за согласованную плату. Вот и надлежит нам стараться, где-то аккуратно и бороться, чтобы в этой плате была заложена возможность приобретения тобой, другим ли подобного этим злосчастным трубам. Не будем соблюдать эти две основные особенности – найдут негативную особенность в тебе, чтобы моментально, без всяких проволочек уволить. Понимаешь ли ты это? Создадут такие условия работы, что либо сам уйдёшь, либо силком выведут. Мы с тобой на эту тему как будто толковали? Давай уж, чтобы в последний раз. Посуди, Тимофеевич, мне, как и тебе два-три года здесь продержаться, чтобы тебе достроить, что не достроил, и детей в институте доучить; мне – квартиру по ипотеке дочке выплатить, немного и осталось. Да и дом на даче достроить. После, свалить отсюда, от всех этих новых и старых головняков на заслуженный покой. Так что давай, как и прежде продолжать хранить наше стародавнее, проверенное временем, товарищество, поддержку и соблюдение обоюдных интересов. Заключим свой негласный трудовой договор на три года. После – спокойненько уйдём на пенсию… По рукам? Замечательно!.. Теперь ближе к делу. По устному распоряжению пойдешь на все выходные чистить холодильник. Работа левая, значит, никакой тебе оплаты пока что не будет.

– Пойду в любом случае, если надо производству, ведь не впервой авралы у нас.

– Хорошо и правильно сказал. За это ценим. Еще про трубы в последний раз заикнемся, так сказать с другого бока, с другой стороны на это дело посмотрим. Поясни мне, как с трубами так прокололся?

– Трубы мне в сад позарез нужны.

– Если тебе дверь также понадобится в сад, получается, ты возьмешь здесь у меня снимешь дверь и отволочешь к себе в сад, так?

– Нет, не так.

– Разве у меня плохая дверь?

– Дверь хорошая, но вы-то как без двери здесь будете?

– Вот в этом и суть! Сколько раз раньше на эту тему говорил! Знаешь сам, что на турбокомпрессорной станции теплообменники из черной стали быстро обрастают толстой коркой из ржавчины и органики, что в проточной воде, охлаждение в них существенно ухудшается, а то и вовсе отсутствует: то и дело мы эти агрегаты останавливаем, чистим, латаем. Поэтому было принято техническое решение о замене существующих теплообменных труб из чернушки на трубы из нержавейки. Затраты на ремонт уменьшатся, и работы грязной у вас поубавится. Ты это великолепно и сам знаешь.

– Да, конечно, понимаю. Так ведь трубы я взял не все. Как раз столько взял, сколько останется после замены. Привезенные трубы я измерил, посчитал, прикинул, сколько останется, и этот остаток заранее взял. Труб завезено больше.

– Ух, ты какой расчетливый! Все ли учел?

– Не новичок я.

– В чем не новичок?

Тут Егора догадка озарила, что трубы заказаны и получены с заведомым остатком, который уже был кому-то предназначен, обещан. Хоть владеет заводом неведомый ХОЗЯИН-БАРИН, а мы, работяги всех ранжиров, тоже не лыком шиты. Не раз и не два Егору, ещё прежде, приходилось выполнять секретные, не афишируемые поручения начальства: одному за литр неучтенного спирта расточить блок цилиндров автомобиля, другому – за машину керамзита подобрать также неучтённый швеллер для гаража и т. п. и т. д. А что сейчас изменилось? Ничего. Значит, вляпался я: у них, у начальников, тоже почти у всех дачи. Помнится, сидели мы в курилке и гадали: куда это столько неучтенного железа вывозит Иксович? Вот бы дачу его глянуть, говорят вся из железа!

– Популярно объяснил. Виноват. Признаюсь. Раскаиваюсь. Нужда заставила… Получается, впредь надо спрашивать? Спрашивать значится, нельзя ли неликвид какой вывезти за наличный расчет, что-нибудь из б/у, что идёт на списание. Интересовался я как-то у нашего механика на этот счет, просил даже его, чтобы разрешил выписать трубы, бывшие в употреблении, которые никак в металлолом сдать не можем. Нельзя говорит, план по металлолому выполнять нужно. Присовокупить к этому плану то, что я бы выписал нельзя разве? Так и не ответил, ухмыльнулся только.

– Подошел бы ко мне, и решили бы вопрос положительно.

– Не осмелился беспокоить, отрывать по пустякам.

– Ладно, порешаем как-нибудь. Разъясни-ка мне ситуацию с третьим агрегатом. Механик на ежедневном докладе мне что-то не договаривает.

– На коренных подшипниках турбины зазоры подогнали. Не удается пока отцентровать валы турбины и двигателя. Механик приво… принёс лазерный центровщик, чтобы по нему центровали. Делаем центровку по этому прибору, собираем турбину, включаем – трясёт, да ещё как! Я хочу свою приспособу попробовать, чтобы поискать, откуда дисбаланс идёт.

– Попробуй. Электроника – прогрессивная штука, но надежней нашей механики еще ничего не придумано, когда же механики становятся электронщиками – пиши пропало. Я поинтересуюсь у механика, когда он в поверку лазерный центровщик сдавал, и кому ещё сдавал. Спасибо, Тимофеевич, за подсказку.

– Потом еще маслонасос будем перебирать: низкое давление в работе выдавал.

– Поторапливайтесь, Егор Тимофеевич. Времени у нас в обрез… Да! Чуть не забыл. Вынуждают нас заниматься так называемой стандартизированной работой. Чтобы мы новой поросли, новому типу работника передали опыт в виде стандартов качественной работы. Ни в каких маркетинговых пособиях не найти наш бесценный технический опыт. Тебе в бригаду (тьфу ты, в рабочую группу) дали Скворцова. Придется и ему помочь в плане составления стандартов работы.

Выйдя из кабинета, закурил Егор едкою папиросину. Задумался. Разговор с начальником оставил некоторую смуту: подозрительно спокоен был он, не шумел, не кричал, не возмущался с искренним пафосом. Не оттого ли, что он заранее знал, кто упер треклятые эти трубы, возможно, кто-то доложил ему. Уж не новичок ли Скворцов донёс в плане зачета для дальнейшего роста и повышения квалификации? Мне теперь придется переносить на бумагу какие-то стандарты, чтобы упрочить его квалификацию!

«Вот дают, извращенцы! – кумекал Егор. – По нормальному отдрючить не могут, что ли? Прямо как садомазохисты… Растяпой, все-таки, вышел я! Видимо, теряю квалификацию. Хотят меня выпнуть, да сразу не могут: я тут каждую гайку как подружку знаю, по слуху любую неисправность определю. Пусть поработают сами, коли такие умные. Так нет, сначала вытянуть из меня, из нас, всё полезное, выжать и оформить это в стандарты, по которым якобы любой сможет также на высоком уровне работать. А меня, нас – в утиль, то есть на пенсию. Скворцов толковый, конечно, паренек, к работе интерес живой есть. Выпытывает у меня обо всем: как клапан комбинированный отрегулировать, как дифференциальный поршень в компрессоре подрезать, чтобы в мертвое пространство вписаться, как промеры цилиндров правильно сделать; ходит прямо по пятам. Вызнает у меня все секреты мастерства, и, в самом деле, скажет, иди-ка на хрен пень старый, тепереча я буду бригадиром (тьфу ты, лидером), а ты у меня будешь на посылках. Вот срамота будет на старости лет у пацана в подчинении оказаться! И потом, всю нашу работу хочет застандартизировать. Как?! Как написать, разработать стандарт на тот душевный подъем, с которым вершат великие дела? С которым и была построена могучая держава, которой гордились одни и боялись другие!

Горлопаны! Скворцы-скворцовы – вестники новой весны. Зовут на самом деле в пропасть, где сгинет великий народ, вымрет как мамонты, и на огромные просторы обезлюдевшей родины придут янки из-за бугра-океяна. Не думают ли новые гегемоны, что как только рухнет православная Русь начнется великий беспредел на земном шарике, грянет кровавая война на самоуничтожение…

Все же было у нас: огромная могучая страна, великие победы, замечательная научно-философская теория, разрешившая все вечные и все больные вопросы бытия. А как мы жили! Нам не надо было думать, где и как раздобыть денег на серьезное лечение, потому что оно было бесплатным. Не надо было изворачиваться, чтобы обучить детей, потому что образование было бесплатным. Не надо было каторжно вкалывать, чтобы купить квартиру, машину и прочие жизненные блага, потому что это приходило само собой, по выслуге лет.

Я и не помышлял что-то существенное спереть – достаточно кирпичика, коробки-другой кафельной плитки, обоев рулончик завалявшийся. И это мое несоответствие облику строителя светлого будущего заставляло меня работать производительнее, точно окупить взятое. Что было плохого в Советском Союзе – то и вырастает тепереча с большей силой. А что было хорошего – то высмеяли, оболгали и обкакали…

Нет, мы жили правильнее! Мы жили беспечно и просто, занимались тем, что нравится, к чему влекло, а не тем, за что платят большие деньги. Какой коллектив у нас был замечательный! Без хохмы не жили! Смеха было больше чем вина! Вот здесь в курилке в домино как резались – стены дрожали! Помнится, в доминошной игре такого знатного «генерала» влепил Саньке, токарю нашему, и так можно сказать виртуозно, что на весь завод прославился. Месяц в героях ходил. А Санька от стыда на больничный ушел.

Придет начальник, скажет: «Ребята, надо сделать то-то срочно и на высшем уровне». И мы делали! За троих работали, и не ныли. Наоборот, с огромным воодушевлением работали. Потому знали, что это было надо огромной стране… Вот жизнь была! Пойду, спрошу Скворцова, напишет ли стандарт, как работать с огоньком? С тем огоньком, с которым удесятеряются силы, и без которого захиреет русская душа».

Коралловые рифы

1. Звезда услады

Олеся не могла понять, что же случилось с её принтером. Она, отработанными до автоматизма движениями, посылала в печать созданный документ, но симпатичное печатающее устройство выбрасывало на дисплей информацию о какой-то ошибке и предлагало сделать то, что Олесе совершенно не хотелось делать: вынуть картридж, освободить лоток и прочее. Её длинные ухоженные ногти подвергались риску быть сломанными, а не менее длинные пушистые ресницы могли намокнуть легкой слезинкой, вытолкнутой разгоравшейся досадой. Утро, как будто, стало складываться неудачно, если не считать раннего утра.

Тут же бархатные щечки порозовели от еще не унявшейся и блуждающей по телу волны удовольствия, и поцелуй милого словно задержался как верное напутственное слово и горел почему-то в левом уголке губ. Чтобы вернуться к тому изначальному моменту, когда всплеск радости пробудил от пленительного сна, ухватить ускользающий позитив и воскресить остатки приятных ощущений, девушка откинулась в объятия подогнанного по телу офисного кресла. Попробовала сконцентрировать растёкшееся по невидимым жилкам удовольствие, так щедро полученное утром.

Каштановые волосы прикрыли тонкие плечи и легли на упруго колыхнувшуюся грудь. Вот взгляд её прошел по стройным ногам, в которых нет ни грамма лишнего веса. Ласковые волны, побуждаемые руками влюблённого мужчины, отшлифовали и сгладили зримую форму ног так, чтобы движение рук, а теперь глаз с возрастающим восторгом скользили к самому средоточию блаженства, не смея проникнуть до поры… Озноб пробежал по коже, подогнал движение глаз. И одновременно глаза и телесные мурашки остановились на белой полоске, оголившейся середины живота, как ни удивительно, но с крохотным бриллиантом в золотом пояске, подколотого к стенке пупка.

Она вдруг смутилась открывшейся сердцевины с драгоценным многогранным блеском и быстро потянула вниз короткую блузку. Движение настолько стремительно, что резко стронула пирсинг – из полуоткрытых губ вырвался шумный невнятный вздох так же, как вдруг перехватывает дыхание, когда пригоршня студеной воды картечью впивается в обнаженное тело, не готовое принять ледяную бодрость…

– Проблемы? – раздался у правого уха сочный мужской баритон.

– Проблема у принтера. А мне через пятнадцать минут следует положить распечатанный отчёт на стол Главной, вот тогда проблемы будут и у меня, – с улыбкой ответила Олеся, мгновенно очнувшись от медитации.

– Помочь?

– Валяй! – Настроение поднималось.

Обладатель сочного баритона – Григорий или Гоша – высокий плотный молодой человек, с черными длинными волосами и круглым лицом с крупными чертами. Гоша увлечен оперным пением, не жалея на это свободного от работы времени. Он участвовал во многих конкурсах, был номинантом ряда премий. Гоша и в самом деле имел от природы хорошие задатки стать профессиональным тенором, однако недостаток музыкального образования и невысокие доходы рядовых оперных певцов подвинули к иному приложению жизненных сил.

Гоша получил хорошее и правильное экономическое образование, неплохо закрепился в крупной компании ведущим специалистом. Четко усвоив премудрость профессии, в остальное время продолжил оттачивать составляющие природного дарования, для чего окончил курсы оперного искусства и поступил в самодеятельную театральную студию.

На основной работе частенько в минуты установленного отдыха отрабатывал то, что вечерами изучали в студии. Это – движения, приёмы, манера доносить окружающим мысли, желания, ощущения способом отличным от делового официального стиля, который к слову, он отлично знал.

Олеся здесь была его пассией, то есть той, которой он оказывал покровительство как менеджер более высокого грейда, как импозантный мужчина чувственной оригинальной девушке. Он становился актером, нашедшего благодарного зрителя.

Вплетение в однообразные рабочие будни легкой и ненавязчивой театральной игры Гоши забавляло Олесю и будило собственную фантазию. Часто эта игра воображения вплотную смыкалась с другого рода фантазией, где уже Олеся была маэстро и могла заткнуть любого и любую. Чтобы побудить эту фантазию к действию нужно еще кое-что, которое рождалось само по себе, по неведомым законам.

Между Олесей и Гошей был особый негласный сговор, который они никогда не озвучивали за ненадобностью говорить об очевидном. Этот сговор был в том, сумеет ли Гоша запустить механизм основной фантазии Олеси, сумеет ли четко следовать фазам его развития и в нужный момент быть готовым к стремительному апофеозу. Затем квалифицированными движениями закрепить успех и получить щедрый приз в виде потрясающего выброса экологически чистых эндоморфинов собственного производства.

Никакого принуждения, никаких обязательств, никакого надоедливого приставания – каждый раз как с самого начала приступить к ней, как хранительнице редких ощущений, доброжелательной и любопытной, чтобы расшевелить и увлечь.

Гоша облокотился на стол Олеси, справа от неё, так что их плечи невольно оказались вплотную друг к другу. Несколькими движениями компьютерной мышки он выявил ошибку печати, устранил и запустил нужное действие. Принтер послушно зачмокал, проглатывая бумагу и выбрасывая в лоток горячие готовые страницы.

– Ты торопишься! – Объявил он причину решённой проблемки. – Посылаешь по несколько раз один и тот же документ, и не даёшь компу время на обдумывание задачи. Быстродействие твоих выставляемых задач превосходит быстродействие этой машины. «И жить торопиться и чувствовать спешит!» – как сказал князь Вяземский в известной поэме Александра Сергеевича, то бишь Пушкина.

– Сильно сказано! И как точно! – Она вдруг почувствовала тепло его плеча, легкий запах мужского одеколона, и ещё нечто похожее на стынущий поцелуй в правом уголке губ.

Пришло невольное сравнение двух отпечатков мужского внимания: левый – уже угасающий, и правый – нарождающийся. Так ли это? Она снова расположила свое красивое тело по линии чуть откинутого назад кресла и устремила внимательные глаза на Гошу. Между тем, снова пробуя сконцентрировать утреннее удовольствие, растёкшееся по жилам и клеточкам.

– Эта фраза, ставшая крылатой, взята эпиграфом к первой главе «Евгения Онегина». Тебе знакомо это имя? – продолжал разглагольствовать Гоша.

– Оно мне знакомо по арии, которую ты иногда напеваешь «Онегин, я скрывать не стану…»

– Замечательная ария. Послушай ещё раз. У меня сегодня звуки сами рвутся из груди.

Гоша отступил назад, выпрямил спину, руки чуть отвел в стороны, и потом плавно возвел ладони, ставшие дланями, на уровень плеч и разомкнул напрягшийся рот, как освободил устье для божественных звуков. И звуки исторглись. Мощные, сотрясающие, сложившиеся в бесподобную, волшебную, нереальную музыку.

«Любви все возрасты покорны:
Её порывы благотворны
И юноше в расцвете лет,
Едва увидевшему свет,
И закаленному судьбой
Бойцу с седою головой.
Онегин, я скрывать не стану:
Безумно я люблю Татьяну!
Тоскливо жизнь моя текла.
Она явилась и зажгла,
Как солнца луч среди ненастья,
Мне жизнь и молодость,
Да, молодость и счастье!…»

Оперное пение в живую, да с искренним чувством сопереживания, даже от самодеятельного талантливого исполнителя, напрочь затмит любой раскрученный шлягер какой-нибудь гламурной поп-дивы и креативного поп-идола.

Величавыми жестами Григорий умело усиливал эстетическое воздействие на благодарную слушательницу, всю обращенную во внимание. И она смогла услышать в арии не только красоту звука в самом приятном тембре, но и глубину душевных терзаний…

Потрясенная, Олеся не сразу и пришла в себя. После некоторой паузы, когда её волнение достигло вершины, она разразилась горячими аплодисментами, в завершение которых прыгнула на шею Гоши и оставила маленький благодарный поцелуй на громогласном рте.

Как ни был невинен поцелуй, но всколыхнул другую дремлющую силу. Гоша торжествовал: ему удалось снять защиту, угадать секретный код сегодняшнего настроя милой слушательницы. Выплеснутое обожание будет испито до конца. Губы приготовились творить другую арию – без слов и также выразительно.

Руки сомкнулись за спиной хрупкого тоненького девичьего тела и оторвали восторженную девушку от пола. Поцелуй, прежде невинный, начинающий артист уловил, задержал и дал ему перерасти в глубокое переплетения двух языков, четырех рук и ног. Совершенно естественно наслаждаясь поцелуем, Олеся на весу, как в полете, опустилась на крепкую мужскую ось, нежданно-негаданно выскочившую подобно эксклюзивной пружине из старинного дивана, и уверенно вошедшей в благодатное тело, чтобы организовать новые обоюдные движения в зеркальном исполнении…

2. Галактика любви

В кабинет Главной (руководитель отдела муниципального предприятия – МУП) Олеся опоздала ровно на пятнадцать минут. Вошла запыхавшаяся, с легкой испариной на бледном высоком лбу и выложила на стол свежий отчёт. И тут же обратила внимание, что титульный лист порядком помят. На листе помимо надлежащих надписей проглядывался контур, видимо, её сжатой ладони вкупе с отпечатком мужского коленка и характерным следом известного колечка с обильно нанесённой силиконовой смазкой.

Улыбнулась кончиками губ: натюрморт получился что надо! Что ж, как некоторые труженики расплескивают кофе на листы и сыплют туда же пепел, так другие оставляют следы от своих стимуляторов рабочего процесса.

Главная, сдерживая растущее раздражение, выпустила первый пар в замечании на опоздание, оставшееся – методично, с садистским удовольствием стала вымещать в разборе ошибок прежних отчётов.

Олеся слушала спокойно, в большей мере прислушиваясь к самой себе. Еще пульсировала жилка на шее, и сердце гулко стучало, с каждым стуком умеряя встряску от шквала полученного удовольствия. В правый уголок губ с легким жжением переместился поцелуй Гоши. Она вдруг подумала о левом краешке губ, где с утра так долго горел поцелуй другого влюблённого в неё мужчину.

Лишь она подумала, и легкое жжение возродилось и в левом уголке. Она невольно сравнила ощущения и находила их равнозначными, особенными и отличными друг от друга. Сравнения пошли дальше в другие детали – эта игра её забавляла. Между тем, Главная распекала её по полной программе. Голос крепчал, выражения употреблялись на гране приличия.

Олеся вдруг отвлеклась от занимательного и мягкого разбора, оказанного ей мужского внимания, и пристально посмотрела спокойным твердым взглядом прямо в лицо начальнице, так что та от неожиданности поперхнулась. Олеся рисковала, потому что хорошо знала: как нельзя смотреть в упор на взъярившуюся псину, так и на изошедшего гневом начальника.

Тогда, чей взгляд тверже, чья позиция вернее? У Главной существенные преимущества: кабинет, грандиозное кресло, закреплённое распорядительной документацией право диктовать свою волю. У Олеси всего лишь декларативное право любого человека в любой ситуации чувствовать себя именно человеком. Вслед за взглядом пришла мысль: за что её Главная так ненавидит? Ведь ненавидит и мурыжит, и гнобит с удовольствием похожим на сладострастное.

С легким прищуром и совершенно безбоязненно Олеся смотрела и видела всего-то располневшую броскую дамочку. Яркие полные губы на сытом лице, пышный бюст, уравновешивающий не менее пышное седалище, грива тщательно уложенных крашеных волос с когда-то модным ярко-рыжим оттенком, следы лифтинга… выщипанные брови с татуировкой вместо них – ого! – она явно подсела на услуги косметологов!

Когда-то эта дамочка была, пожалуй, в немалом спросе у известного типа мужчин, и теперь утраченную молодость и свежесть с половинчатым успехом пытается поддержать, а то и восстановиться искусством косметологов. Может быть, это и есть искусство – в сморщенное яблоко вспрыснуть формообразующие растворы и подать как свежее.

Вспомнились байки про Главную, что она ещё какая светская львица и кошка. Как иные не пропускают ни одной юбки, так и она не пропускала ни одного чего-то бы стоящей мужской особи. И, быть может, чин её обязан правильности применения одного известного места… Бедного муженька держала при себе прислугой, поуважительнее – домохозяином.

Олеся знала, что такие энергичные, хитрые и коварные дамочки бахвалятся количеством попользованных мужиков, как будто в этом есть какое-то подтверждение собственной выдающейся сексапильности. Настоящая женщина должна иметь несколько мужей и не один десяток любовников – этот известный постулат для Олеси то же, что и варварские обряды племени тубо-юбо…

Когда она примеряла прошлое дамочки к себе, тут же ёжилась, и невольно безбоязненный взгляд полнился оттенками брезгливости и гадливости. Не поэтому ли руководитель отдела МУП так жестка и придирчива? Главной бы презрительно фыркнуть на гордый вид непреклонной подчинённой.

Хотела ли Главная внести новый штрих в свои угасающие любовные утехи? Или она, как растревоженная старая самка, интуитивно понимала, что вот эта молодая девица пронизана свежими ощущениями иной реальной любви, и что эта любовь подаётся под другим соусом, секрет которого недоступен ей. Здесь особая ею непознанная прелесть в наплывающих и накладывающимся одно на другое радостных ощущениях, которым ни в какую не может подобрать известные ей слова. Романтическая любовь. Свободная любовь. Любовник и муж, партнер по сексу и муж, друг и еще один друг. Не охотница и не искательница. Как будто всё само идёт ей в руки…

Между тем, два разных поцелуя горели в уголках губ Олеси, как у плывущего корабля плещутся по обе стороны борта две одинаковые громады волн. Наверно не будь этих равновеликих и равнозначных волн, корабль потонул бы по известным законам гидравлики, сбился с курса, да и немало усилий следовало бы приложить, чтобы поддерживать уравновешивающую силу. Так это или не так, но Олеся прикрыла ладонями уголки губ, чтобы не случилось несчастье. Чтобы очарование любви испепелилось от гнёва Главной.

– Ты слушаешь меня? Что это за раскованная поза? Ты мне тут на стол ноги готова выложить. Сядь прямо! Тебя отправить изучить деловой этикет за свой счет?

– Я всего лишь внимательно вас слушаю. Так внимательно, что прикрыла рот ладонями, чтобы не вырвалось ни единого слова без вашего позволения.

– Ерничаешь?! Ещё ерничаешь! Ты, видимо, совсем забыла, где находишься и с кем разговариваешь?!

– Я не ерничаю – я ерзаю от вашего гнёва.

– Ты точно забыла, скотина!

– Нет, не забыла. Я в кабинете руководителя отдела, чтобы завизировать отчёт. В отчёте вы обнаружили ошибки, которые мне надлежит исправить. Разве не так?

– Ах ты, сука… – взорвалась Главная матерными словами, завершив тираду гневным взглядом. Но не матерные оскорбления, ни налившийся гневом взгляд не пробивали защиту Олеси. Она продолжала улыбаться уголками губ.

Главная выдержала паузу, чтобы прийти в себя. Ледяным голосом отчеканила:

– Значит так. Оба отчёта забираешь. Ошибки в обоих исправляешь. На исправление даю один день. После чего равно в десять, минута в минуту, ты приносишь их ко мне. По результатам посмотрю.

– Казнить или миловать?

– Какую меру взыскания применить. В соответствие с КЗОТом, разумеется. Всё! Свободна! Шагай на место и немедленно принимайся за работу!

Прижав к груди два пухлых отчёта, Олеся ровным и несколько скованным шагом вернулась на рабочее место, где Гоша что-то мудрил с программным обеспечением её компьютера.

– Вижу, что не всё ОК? Я у тебя жесткий диск почистил.

– Повыёживалась, как только могла. Завернула отчёты на доработку. Снова матюги и ругательства. Куча замечаний в отчётах и по форме, и по содержанию, – ответствовала Олеся с удрученным лицом. В такие минуты её глаза полнились неизбывной печали. Кругом агрессивный зверюшник!

– Позволь взглянуть, – не унывал Гоша. – Тебе известен расхожий постулат: из любого положения есть выход.

– Какой ещё выход! С вещами на выход?

– Выход один. Это достойный вежливый отпор. Повадки неприятеля надо изучать. Я примерно знаю обычный характер замечаний нашей Главной. Как-никак, работаю под её ёдким контролем четыре полных года! Скажу тебе, что даже чрезвычайно плохой начальник хорош тем, что начинаешь ясно понимать «это сладкое слово свобода», когда уходишь, ускользаешь из-под контроля деспотичного вурдулака-упыря. Скажу тебе ещё. Хороших начальников в любой организации можно перечесть по пальцам. Хороший начальник – это редкость, скорее исключение.

– Не заговаривай меня. Мне сейчас и уходить-то некуда. Главная держит меня тем, что начну я артачиться – уволит по статье, якобы за неоднократное неисполнение служебных обязанностей. Куда я с такой антирекомендацией устроюсь? Уже который раз так: завершу порученные дела, соберусь уходить, она выставит условия, которые и выполнить невозможно. И снова в её кабале.

– На этот счёт у нас будет отдельный разговор. Давай-ка, лучше подумаем, как из текущей ситуации выйти не посрамленными.

– У меня голова деревенеет почти всегда после вынужденного общения с Главной. – жаловалась Олеся. – Я чувствую себя бревном, поленом, растением. Я…

– Спокойно, спокойно, – Гоша обнял её, мягко поглаживая по плечам, спине. Обвёл подушечками пальцев выступающие контуры позвонков, спускаясь ниже, к крестообразному окончанию цепочки позвоночных дисков, провел по линиям тазобедренного сустава – эти уже не прощупывались. Тогда он запустил руку под блузку, вниз за пояс брюк, свободно облегающих, одну из самых притягательных частей женского тела, и, наслаждаясь бархатистостью кожи, скользил горячей ладонью по упругим формам, словно в очередной раз пробую угадать секрет их притягательности. Олеся встрепенулась, пробуждаясь от оцепенения, и покосилась на дверь.

– Ты что-то хочешь сообщить тактильно? – спросила она с милой улыбкой, взыгравшей на лице.

– Я пробую сообразить и найти быстрый лаконичный ответ, оптимальный способ правки доклада.

– По-моему, ты ищешь не там. В таких случаях шевелят мозгами, а не чем-то другим, пусть более приятным.

– В этом готов поспорить. Во-первых, чтобы голова работала хорошо, главное – освободить себя от эмоций. Особенно от отрицательных. От постоянного стресса тупеют: серое вещество в мозгу уменьшается, так как клеточки мозговые погибают от шквала отрицательных эмоций. Многократный стресс – убийца, а вот многократный sex – лекарство. К большому сожалению, мы пока не научились быть холодными как лёд. BE COOL! – не для нас. Руководители типа Главной норовят эмоционально подавить подчинённого, чтобы превратить его в тряпку, нет, точнее в зомби, который безропотно будет следовать воле начальника: повелителя, деспота, тирана.

– Что же во-вторых?

– Во-вторых, чтобы еще раз не утруждать наши, готовые ринуться в бой мозги, разве не логичнее использовать уже имеющиеся наработки.

– В смысле?

– Знаешь ли ты… раньше под такой рубрикой печатались или рассказывались занимательные вещи… Каждый человечек, человек, человечище – неистощимый кладезь бесценного добра. То, для чего едут, плывут и летят за моря и океаны, за леса и горы – оно в нас самих. Важно лишь это данное от матушки природы сокровище не замутить и не подменить – и ты уже на вершине, для которой не надо миллионы и миллиарды денежных купюр. Потому что это из ряда, что не продаётся и не покупается. И важно, чтобы для струны нашелся медиатор.

– О, даже так! Заинтересовал!

– Не веришь? Тогда – эксперимент! Точно следуй моим словам. Итак, чтобы слово перестало быть набором звуков, ищем адекватное действие. Слово получает вещественный, материальный контур, Следим за своими ощущениями. Говори шепотом односложно, как отзывается в тебе, идущее извне…

Олеся, внимая движениям Гоши, шептала:

– …страшно… холодно… теплее… еще теплее… ты попал в самую точку… хорошо… это тоже хорошо… ой!… чуть помедленней… вот так… ещё также… также… также… вот это да!.. быстрее… еще быстрее… оно приходит… … держи меня крепче… не могу ничего говорить… я в невесомости… … медленнее… пожалуйста поосторожнее… я уже хочу и не хочу… попробуй не спеша… все-таки хочу… хочу… хочу…

– Ты снова прав! – весело сказала Олеся, поправляя брюки – Куда бы я без тебя. Главная меня поимела бы по полной программе! Теперь, пожалуй, мы её поимели! Скажи, если не секрет, зачем ты со мной валандаешься? Ведь я даже не готовлюсь к встрече с тобой, всегда какая есть. Я даже не могу понять: что это? Дружба, любовь, просто sex, как красивый танец с вышколенным партнером?

– Думаю со временем, мы определимся. Сегодня будем править твой отчёт. В принципе я вижу все недочёты, и знаешь, у меня в компе есть рыба почти такого же отчета. Мне не составит труда подправить. Ты займись вторым отчётом.

– ОК! Ты настоящее сокровище в этом офисе и оправдание моего присутствия здесь.

3. Белые лилии и желание чистоты

Второй отчёт оказался сложнее. Главная наставила закорючек, которые и разобрать трудно, где-то просто стояли восклицательные и вопросительные знаки, где-то было сразу два, а то и три знака. Что это могло все значить? Между тем никто не отменил ряд текущих дел, вытекающих из должностных обязанностей. Так вклинившаяся внеплановая работа могла составить ещё один прецедент, повод для проработки Главной.

Олеся отложила отчёт на вторую половину рабочего дня и взялась за повседневные обязанности. Это сбор и учет сведений по энергопотреблению объектов.

Однако и во второй половине рабочего дня не нашлось времени на отчет: телефонные звонки абонентов с просьбой и требованиями разъяснить, формулы расчета, новые тарифы отнимали драгоценное время. Работа с отчётом не клеилась. Не беда – посчитала Олеся – есть в запасе целый вечер и ночь.

Олеся жила в небольшой однокомнатной квартире в центре города в новом высотном доме. Квартиру она снимала и подумывала выкупить. Для чего следовало взять кредит, который банк мог выдать при определенных гарантиях стабильности финансового положения клиента. Будет учтен стаж работы и положительное резюме руководителя. Именно это обстоятельство и удерживало Олесю от окончательного разрыва с Главной, и было скорее первым оправданием работы в офисе МУП.

Квартиру Олеся уже начала переустраивать на свой лад, не переходя границы дозволенного съёмщику жилья. Она мечтала обустроить квартиру так, чтобы, переступив порог дома, погрузиться в особый чувственный мир, в котором нет абсолютно ничего, что её раздражает, уязвляет или просто причиняет неудобства.

Ко всему прочему здесь с ней живёт молодой человек. История знакомства говорила об её удивительном умении поступать правильно, может быть вследствие развитой интуиции, редкому дару наития под покровительством доброго и всеведущего Ангела. Высший хранитель пока смотрит сквозь пальцы на её отступления от некоего праведного образа. Ни одной живой душе чувственная девушка не причинила зла.

В один из летних вечеров, желая развеяться, Олеся вышла из дому. У автобусной остановки приостановилась, привлечённая броским рекламным щитом. В этот же момент к остановке подъехал автобус. С металлическим скрежетом остановился, точно наехав на бордюр. Олеся оглянулась на странный звук и увидела пустой салон автобуса и симпатичного грустного водителя.

Выражение лица парня по-человечески знакомое: с мягкой грустной задумчивостью – не скучающе-раздраженное, злобное презрительное, а именно грустное, что привлекло, как яркий свет для ночной бабочки. Олеся быстро заскочила в автобус и села поближе к водителю. Они ехали одну остановку, две – никто не заходил, а выходить Олесе не хотелось. Она подалась к водителю и спросила, нельзя ли изменить маршрут.

– Зачем? – ответил он вопросом и внимательно посмотрел на единственного пассажира. – Вы хотите, чтобы довёз до подъезда?

– Как раз наоборот! Послушай, что толку ездить по пустым улицам? У тебя не муниципальный транспорт, полагаю, чтобы откатывать установленный маршрут. Поехали на вокзал. Сегодня воскресенье. В это время возвращаются дачники. Сейчас наверняка подойдет электричка, забитая людьми. Всем водилам хватит затариться. Я у тебя побуду за кондуктора. С детства мечтала хотя бы один день поработать кондуктором. Ты веришь в то, если была мечта или желание – это должно когда-нибудь сбыться?

– Для кондуктора ты слишком красивая и ухоженная.

– Ого! Ты успел это заметить. Смотри лучше за дорогой. На этой улице нет пешеходных переходов. А через дорогу открыли магазин с приятными, как говорят, ценами: ну и проторили тропинки невольные нарушители правил дорожного движения.

– Откуда ты знаешь?

– Я многое что знаю!

– Что значит – многое?

– Я знаю практически всё, чтобы каждый день быть на седьмом небе от счастья!

– Гм! Нескромное заявление.

– Зато верное!

– Что, и в эти минуты на седьмом небе?

– В эти минуты мы на пути к седьмому небу.

Так сразу установив непринуждённый тон общения, с первых слов каким-то образом проникнувшись доверием друг к другу, они вскоре подкатили к вокзалу, где, как и предполагала Олеся, толпилась несметная масса потенциальных пассажиров. Сделали четыре рейса с битком заполненным салоном. На пятый раз подъехали к опустевшей привокзальной площади. Олеся предложила проехать чуть дальше, где стекался рабочий люд после второй смены, потом снова вернуться… К полуночи кондукторская сумка, изготовленная на скорую руку, была забита денежными купюрами.

Если бы Олеся забрала половину или треть выручки – знакомство на этом бы и закончилось. Олеся же не взяла ни одной денежки, потому что цель её вечерней прогулки была в развлечении, которое приобрело форму инструктивной помощи. Это получилось нечаянно.

Ей нужны не деньги – но определённое состояние настроения. С таким настроением сворачивают горы. Она его получила. Значит они квиты. Её новый товарищ, Андрей, не мог в это поверить. В наше время все сведено к языку денег, всё покупается и продается, деньги определяют стиль жизни, денег, наконец, никогда не бывает много, их может быть только мало.

– Не всё! – упрямилась с улыбкой Олеся. – Мне приходиться заниматься сложной работой, для которой очень важно особое и хорошее настроение. Это настроение не купить. Можно, конечно, порцию бренди, мартини, но я плохо переношу алкоголь. Всегда почти после алкогольного глюка в голове – депрессия. Деньги своего рода тоже алкоголь для меня. Мне нужно другое. Сегодня я получила.

– Но и я не могу просто сказать спасибо. Не люблю халяву – это расслабляет. Пусть не деньги. Что я ещё могу предложить? Я прошу, пойми, что свои правила также не хочу нарушать. Если ты одна сейчас – не гони меня. Досаждать не буду. Я стану бессловесной тенью. Я буду тем, кто откроет тебе дверь, снимет обувь и верхнюю одежду. Сделает ремонт…

– Квартиры! – быстро закончила Олеся. Андрей поспешил согласиться и незамедлительно переехал к Олесе.

С тех пор прошло около двух лет. Ремонт делался в редкое свободное время и осложнялся требовательностью Олеси. Ей надо было сделать не абы как, но точно так, как хотела, не отступить ни на йоту от созданной в воображении модели райского уголка. Поэтому комплектующие, материалы долго подбирались, многое переделывалось, и вот как будто ремонт подходил к завершению…

Олеся пришла домой пораньше, позвонила Андрею, чтобы по пути домой взял в маркете два готовых ужина, и тут же села за работу. Андрей за эти два года, что они были вместе и занимались ремонтом квартиры, основал компактное транспортное агентство, которое приносило небольшой, но стабильный доход. Были постоянные клиенты, на балансе несколько единиц техники. Он приглядел заброшенное здание, годное для устройства в нём расширенной мастерской и подумывал о покупке.

Насчёт Олеси также были планы, в которые пока её не посвящал. Восторженно почтительное отношение к нежной проницательной и всеведущей девушке не изменилось за эти два года. Он почитал её за гуру с утончённым сексапильным ароматом. Он всегда делал так, как она просила – и в этот вечер заказанный ужин в установленный час был принесён.

Олеся уже спала. Рядом лежал раскрытый и не выключенный ноутбук, и в нём отчет, исправленный, дополненный, переделанный наполовину: оставалось отформатировать и свести документы, взятые из разных источников и в разных форматах, к одной форме. К той форме, что требовала Главная. Нет более неблагодарной работы, чем сведение в одну форму электронных документов, созданных разными людьми. Прежде приходилось очищать формат от бездны лишнего, отчего изначально текст смотрелся криво: разнобой в интервалах, табуляции, отступах…

Андрей потоптался на пороге комнаты – его принцесса спала так сладко, что он с умилением не мог оторвать глаз. Волосы, струившиеся по телу как у сказочной русалки, выскользнувшей из бездны волн, не дотягивались до узкой талии. Изгиб бедра с темнеющей ложбинкой. А дальше он смотреть не мог – у него перехватило дыхание, он жадно сглотнул слюну. Сон как невидимая стена неприкосновенности разделяла два их существа.

Голод здорового крепкого молодого мужчины по тем вкусностям, что принесены из маркета перебил тот вечный сексуальный голод, распаляемый Олесей. Она сама в эту минуту трогательно-хрупкая и беззащитная в своем сне умоляла и внушала, чтобы не тревожил.

Андрей на цыпочках вышел из комнаты, разогрел на плите две порции ужина, сложил содержимое порций в одно широкое блюдо и, вооружившись одним набором столового инструмента, вернулся к спящей красавице. На блюде, как на подносе дымились кусочки картофеля, нежнейший шашлык, слегка подрумяненный на огне, сверкали сочным разноцветьем маринованные овощи. Аромат пиршества заполнил комнату.

Тонкие ноздри Олеси дрогнули, улыбка оживила лицо. Было видно, как она пытается разомкнуть глаза – и не может, настолько глубок и сладостен сон. Сон как сладкий дурман, как фантазия и мечта, творящиеся наяву. Сон как новая реальность, где переплелись, былые впечатления, новые и старые желания.

Олеся приоткрыла рот, сглотнув обильную слюну. Андрей тотчас же вложил в устье губ крохотный кусочек с блюда, затем второй, третий… В промежутках, когда его милое полуспящее создание поглощало деликатесы, подающие ей прямо в рот как манна небесная, он и сам энергично орудовал крепкими челюстями, насыщая собственный желудок.

Вскоре блюдо было опустошено, запахи развеялись и бережно накормленная девушка, так и не пробуждаясь, сладко-сладко потянулась, повернулась на бочок, и продолжила нежиться в умиротворяющих волнах целебного сна. Легкое одеяльце совсем сползло, и Андрей увидел идеальное женское тело, обнаженное однозначно для него. Приподнялась нога, и другое вожделенное устье открылось мгновенно затуманившемуся мужскому взору. Андрей уже прекрасно знал, что это значило.

Он соскочил с кресла, отнес посуду, быстро, но надлежащим образом выполнил вечерний туалет и вернулся в махровом халате с похолодевшими ногами и горячей восставшей плотью, безмолвно взывающей к удовлетворению. Одно девичье касание – и проводник в мир сладостных ощущений становился крепче ног и рук, готовый высокоточными движениями проникнуть в сладчайшую обитель, в самый центр удовольствия.

Олеся шелковистой кожей сразу ощутила специфическое тепло, скользнувшее по ноге, улыбнулась в прежнем полусне и дала возможность продолжить это движение. Она инстинктивно заняла такое положение, чтобы движения не разодрали её драгоценный сон шквалом дикой энергии, и вместе с этим словно потягиваясь во сне, она другими губами и другими мышцами искусно ласкала ставшего громадным проводника телесной любви её мужчины. Она и во сне упивалась разностью этих двух проводников поочередно в течение дня проникавших в её запретную зону.

Если Гоша был нетерпелив, быстр и пылок и к частоте его движение трудно было, иногда и невозможно, подстроиться – Андрей напротив, обладая более внушительными мужскими достоинствами, (которые она любила просто трогать руками, поражаясь их существенности, твердости и мощи), плавно и спокойно заполнял её пространство…

В самый последний момент, перед тем как она почувствовала, что Андрей вот-вот закончит своё растянувшееся действие эмоциональным бессловесным взрывом, она мгновенно раскрыла глаза и явственно огласила просьбу: «Андрюш, на столе ноутбук, открой последний документ и отформатируй его, пожалуйста». И тут же проваливаясь в сон, озаряемый вспышками радости, ощутив мощный удар и тугую струю гейзера, открывшегося в её лоне.

Утром, когда свет забрезжил в окне, как ранняя пташка, Олеся пробудилась, готовая легко, как будто и не было сна, соскочить с постели и начать новый трудовой день, с удивлением обнаружила, что не может. И не может потому, выскальзывая из объятия рук, ощутила внутри себя всё тот же крепкий стержень, вросший в неё, основание которого выходило из паха крепко спящего бойфренда, который уснул не размыкая объятий, не покидая её. Перед внутренним взором мелькнула статуэтка фаллоса, где-то виденная прежде, и сейчас точно такое же произведение природы, твердое и большое, плотно сидело в ней.

Ситуация складывалась более чем щекотливая: неужели они прозанимались интимными ласками всю ночь, и Андрей не брался за доклад. Также как пьяница порой не помнит, что он делает будучи в естественном состоянии опьянения, так и они потеряли напрочь ощущение реальности под властью древних богов Морфея и Эроса.

Тогда скорее вставать и браться за работу. Но как Андрей? – она не может так просто его выдернуть, как пробку из бутылки, причём спящего. Он спал, и дружок его был крепок как дубина! Стоило ей тихо пошевелиться – объятия стали только крепче, его главное ответвление шевельнулось в ней. Выскользнуть уже было невозможно. Олеся решила усилить его эротический сон, чтобы ускорить развязку. Кстати, это могло послужить и неплохой физической разминкой, одним из видов генеалогического массажа. Воодушевившись этой мыслью, Олеся, сама неподвижная, чтобы не разбудить Андрея, стала тихонечко напрягать и расслаблять определенные мышцы…

Она ощущала его возрастающее возбуждение и поглядывала в лицо точно в зеркало на себя: как там отзывалось то, что делала. Это игра стала веселить. Собственное наслаждение трансформировалось в умении управлять и вести эротический сон мужчины, как в бодрствовании ведёт его эротическое поведение. Порой приятнее принимать энергичную любовь, но порой и самой полезно постараться и достигнуть потрясающего эффекта. Если бы не вечная нехватка времени! Тогда бы точно наступила вечная любовь. А сейчас надо спешить на работу, ведь малейшая оплошность фиксируется Главной.

Олеся применила излюбленный приёмчик, чтобы быстрее прийти к завершению его сна без пробуждения и ублажения его бдительного стража… наконец, судорожно задергался представительный депутат её мужчины, захлёбываясь в восторге, выстреливая порции питательной смеси, коктейля вечной молодости. В этот момент Андрей открыл глаза, с придыханием проронил удивленно радостно: «Это ты!». И нежно поцеловал её выскальзывающую, успев добавить: «Я все тебе сделал, что просила».

На работе Олеся включила ноутбук и с некоторой тревогою стала просматривать, что же сделал Андрей. Требовалось не изменять существа изложенного и придать ему строгую лаконичную форму добротного документа. Не допускались стилистические и грамматические ошибки, текст должен быть со строго заданными параметрами. С каждой прочитанной страницей тревога спадала: уроки официально-делового стиля и правила работы с офисными программами хорошо усвоены Андреем.

Неожиданно за спиной она услышала сочный голос Гоши. Он встал позади кресла и положил руки на её плечи. Теплые мягкие ладони тронули шею, точно там, где недавно касались другие губы. Она вздрогнула, словно вспомнив, ведь что-то она поспешила завершить утром. И это что-то было здесь, лишь чуть-чуть другое. Она помогла Андрею досмотреть его собственный эротический сон, усластив и усилив, но самой-то закончить не осталось времени. Возможно, беспокойство за оставленную вечером недоделанную работу отогнало её развязку с выбросом экологически чистых эндоморфинов. И вот она убедилась, что львиная доля работы по замечаниям Главной сделана. А незавершенное утром с Андреем разгоралось с большей силой.

Она повернулась вместе с креслом – Гоша предстал во всей красе: дородной плотный мужчина с весёлым лицом. Пиджак снят. Новый мужчина в белейшей рубашке и темных брюках с шикарным поясным ремнем. Олеся притянула его за ремень, желая рассмотреть поближе бляху.

– Ты прямо красавчик с этим ремнём. Любимчик чувствительных дам! Шикарно! Мужчина без поясного ремня – не мужчина. И это ты хорошо усвоил. Точно-точно, как раз такого добротного и необычного ремня не хватало у тебя. Этого ремня у тебя я ещё не видела. Когда успел купить?

– Вчера. Искал реквизиты к сценическому костюму, и тут – ба! Как ты правильно сказала шикарный ремень. Нравиться?

– Ещё бы! Супер! А ну, как бляха застегивается?

Гоша продемонстрировал, как бляха застегивается и расстегивается, в конце концов, снял ремень и протянул Олесе. Она покрутила его, рассматривая с неподдельным интересом, и вернула с легким вздохом и улыбкой. Сконцентрировалась на блуждающем ощущении предвкушения экстаза, сказала:

– Ты сразил меня наповал. Не догадываешься, чего мне сразу захотелось? Нет! Ты разве не знаешь, вскружить голову девушке, и так просто отойти в сторонку в иных ситуациях – это верх неприличия! – С нарочитым возмущением завершила фразу Олеся, понимая, что несет какую-то словесную чушь по одной лишь известной причине.

Поэтому она без обиняков притянула к себе Гошу, ухватив за пояс брюк. От резкого движения сполз замочек молнии. Оставалось поддеть пальцем и подтолкнуть замочек дальше вниз, точно разрушить последний редут, последнюю условность, что было немедленно выполнено. Выглянул край исподнего белья, вслед за ним показался сонный крепыш, которому еще нужно время, чтобы пробудиться и обрести должную крепость и силу.

Времени как всегда нет – Олеся применила ещё один излюбленный приёмчик, но теперь, чтобы быстрее начал он… Спустя мгновение, ушедший в себя Гоша сконцентрировал силу на острие двадцать первой универсальной конечности. Остальное Олеся предоставила ему. Здесь не надо ухищряться, двигая мышцами тазобедренных суставов – достаточно облокотиться на стол принять устойчивую позу, чтобы энергичный молот невзначай не свалил с ног, прикрыть глаза и чуть слышным сладостным стоном давать знать, какой темп и какого типа удары ей нужны. Так она и сделала.

Нетерпеливые мужские руки мяли бедра, также нетерпеливо врывалась восставшая штуковина из мужских штанов, ударяя с бешеной силой. Олеся с замиранием сердца принимала удары, от которых расходились сладостные волны по телу, как расходятся круги по тихой глади воды. И нанизывала с тихим восторгом эти редкие для обыденной жизни ощущения, как жемчуга на нитку. Когда было готово великолепное ожерелье, по голосу Гоши она определила, что завершение близко – она чуть сжала бедра, передавая давление вовнутрь. Одновременный экстаз повалил их с ног на стол. В последние секунды, перед тем как провалиться в своеобразную бочку меда, Олеся краешком глаза углядела, что вновь они падают на её отчеты. К добру ли это?

Некоторое время они приходили в себя, затем губы Гоши тронули благодарным поцелуем шею и мочку левого уха, и тут же вспыхнула кожа на правой мочке, где оставлены были тоже благодарные поцелуи Андрея. Олеся улыбнулась и сделала попытку высвободиться из объятий Гоши.

– Ты чудесная девушка! – сказал Гоша, не выпуская её из своих объятий.

– Да и ты не промах!

Олеся звонко рассмеялась. Ей было хорошо. В этот раз, если Гоша ощутил шквал дикой радости, она напротив: тихая умиротворенность вдруг разлилась по телу. Вновь воцарилось спокойствие и ясность. И она могла, словно очистившись от смутных желаний, свежая и веселая, умытая и пробужденная мужскими объятиями, с новым возрастающим удовольствием взяться за работу, точно в своеобразной бане её изрядно попарили то дубовым, то берёзовым веником.

– Как провел вечер? – спросила она единственно, чтобы переключить Гошу в другое русло.

– Была генеральная репетиция. А ты?

– Я тоже репетировала… – Она запнулась. – Репетировала в смысле готовилась к встрече с Главной. Я прихожу домой и первым делом падаю на диван, чтоб хоть часочек поспать. Потом за работу. Вчера провозилась с докладом в перерывах э-э-э… между сном. И знаешь, успела. Еще чуть-чуть подправить, еще раз просмотреть, более наглядно оформить справочный материал, потом отложить на часа полтора, кстати, в это время можем сходить на обед, снова на свежую голову перечитать – и на стол Главной.

– Ты правильно спланировала этот день. Таймшингу стоит поучиться у тебя. Около двенадцати я загляну, и мы пойдем в кафешку.

Помимо зависших двух отчётов валом пошла другая работа. Сразу с утра секретарь канцелярии принесла адресовки Главной. Это – ведомственные письма, запросы, телефонограммы о переключениях на городских сетях. Олеся одновременно стала работать с корреспонденцией и с отчетами. Она словно отключилась от окружающего, быстро соображая, что делать с одним письмом, что с другим, какие документы принять к исполнению и поставить их в очередь, какие направить для совместного исполнения. Работа захватила и увлекла. Настроение было замечательное. Она чувствовала прилив созидательных сил.

Двое мужчин, не знающие друг о друге, по-своему ласкали и любили, и она купалась в безграничном море их нежного внимания. Она и не задумывалась, плохо это или хорошо с точки зрения общепринятой морали, Было ли это преступлением против общепринятых норм? Она всего лишь позволяла делать то, что они хотели: ласкать её, трогать, мять, тискать, разрешать с ней молодое вожделение.

Найдя таким образом выход собственной сексуальной энергии, каждый был поглощен продвижением своего жизненного проекта. Над ними довлела страсть успеть состояться, суметь занять прочное место, застолбить за собой кусочек всеобщего жизненного пространства…

В одной из телефонограмм сообщалось, что произведена смена счётчиков пожарохозяйственной питьевой воды, подаваемой на небольшое промышленное предприятие, с просьбой прибыть и освидетельствовать правильность замены, снять исходные данные. С этого узла учёта данные подавались по модемной связи и частенько возникали разногласия между поставщиком и потребителем воды по объёму. Неисполнение просьбы телефонограммы могли бы поставить в довод о неудовлетворительном качестве услуги. Олеся выглянула в окно: служебный микроавтобус ещё никуда не укатил. Она справилась у диспетчера, свободен ли микроавтобус. И, быстренько собравшись, с кейсом в руках, с не стихающей радостью в смелом сердечке, забралась на высокое переднее сидение, рядом с водителем, который как будто и ждал её, чтобы побалагурить и посмеяться.

Выезд на сверку приборов учета занял много больше времени, чем предполагалось, и когда они ехали обратно, Олеся с тоской поглядывала на часы – она опаздывала на добрую половину обеденного перерыва. Дождался ли её Гоша? Еще на беду в спешке мобильник оставила в рабочей комнате. Она мягко торопила весельчака-водителя, предлагая ему почаще жать на педаль газа, чем на тормоз, чтобы попасть в «зеленую волну» светофоров. В свой переулок микроавтобус вырулил, когда сотрудники возвращались с обеда. Олеся впопыхах вбежала в рабочую комнату – и остолбенела.

Это было что-то недоступное для быстрого понимания. Олеся даже вышла из комнаты: туда ли вообще она забежала? Нет, дверь её, шкаф для одежды она тоже узнаёт, стол… Но дальше, остальное пространство комнаты заполняло то, чего никогда и не было, тем более в таком количестве. На столе, где часа два назад они с Гошей разбирали отчет, стоял огромный букет цветов из лилий и роз. Белые лилии – цветы невесты. Нежные, чистые, хрупкие – чудо из чудес! Несметное количество белых и красных роз – это как признание в любви!

Обвороженная сказочным букетом Олеся в разыгравшемся воображении растворялась в мире цветов. Мысли одна сладостней другой вводили плавными шагами в мир нирваны: это Гоша, пока она ездила на сверку приборов, преподнес столь шикарный букет! Ведь у него сегодня всё чрезвычайно шикарно: ремень, неординарное решение в sex-тренинге. Букет белых лилий, белых и красных роз! Букет, что подлинно обнимает тебя какой-то необычной чистотой! Это означает что-то существенное! Что?

Неужели, любовь! То великое фантастическое чувство, о котором твердят тысячелетия и, между тем, толком не могут сказать, что же это такое подлинная любовь. Можно назвать человека любимым и даже с заглавной буквы – это ещё не любовь. Тысячу раз повторить вместе пять букв как заклинание – не обретут исконное значение. Может быть, любовь начинается вот так: с неординарного события. Она, Олеся, приходит в свою рабочую комнату и – видит букет во всю комнату.

Её полюбили всеми силами души и сердца. Её любят! Вслед за признанием в любви предлагают руку и сердце, проще говоря, предлагают выйти замуж! А что?! Григорий достойный человек, чтобы стать мужем и отцом. Вот так сразу вдруг обрести человека, с которым образовать будущую жизнь! Были же посулы, как она этого не замечала: из всех сослуживцев приятен только Гоша.

Sex в офисе – вещь тонкая, не каждый способен так деликатно, не разглашая секретов и не бахвалясь, строить отношения! Гоша ни разу не подвел, не подставил – он щедро делился опытом, в минуты отдыха был рядом. Он отличный попутчик, приятель и настоящий друг. Бывали минуты, когда она подумывала, как хорошо и гладко и них получается, когда берутся сообща: работа, отдых, развлечения, sex. В продолжение этого списка можно добавить: любовь, семья, дети. Она задумалась – дети? Это абсолютно реально, она может и хочет родить ребенка от надежного любящего мужчины…

– Ба! – оторопел вошедший Гоша – Шикарный букет!

– Ты хотел меня удивить? – пролепетала Олеся с умирающей надеждой в глазах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.