Галина Артемьева
Кто косит травы по ночам

Моим дорогим любимым – мужу

Константину Лифшицу и детям – Оле,

Захару и Паше Артемьевым

Книга 1
Наедине с надеждой

Я зачитался. Я читал давно.
С тех пор, как дождь пошел хлестать в окно.
Весь с головою в чтение уйдя,
Не слышал я дождя.
Я вглядывался в строки, как в морщины
Задумчивости, и часы подряд
Стояло время или шло назад.
Как вдруг я вижу, краскою карминной
В них набрано: закат, закат, закат.
Как нитки ожерелья, строки рвутся,
И буквы катятся куда хотят.
Я знаю, солнце, покидая сад,
Должно еще раз было оглянуться[1]…

Попытка перемены мест слагаемых

Осень

– Это осень пахнет, что ли,
Городской бензинной грустью?..

День стоял такой пронзительно осенний, прощально-ясный, что поневоле возникали стихи.

Только осень может подарить такую нечаянную и светлую радость, если после череды сумрачных, серо-облачных дней выдается один – как величайшее благо – с сонным сиянием солнца на акварельно-голубом небесном своде. Морозный воздух пока не пронизывает, а дарит ощущение чистоты и бодрости.

В такие редкие дни нет места меланхолии.

В них, этих светлых днях осени, есть загадка, как в застывшей полуулыбке. Чем она обернется? К чему готовит? К смеху или слезам? К широкой улыбке или гримасе страдания?

Но думать ни о чем не хочется. Лишь подстраивать бы свое дыхание в такт вздохам легкого ветерка. Лишь поднимать бы лицо к высям небесным.

Самое вдохновляющее время года. Все-таки почему? Может быть, дали виднее, горизонты необозримее, предзимняя пустота и тишина жаждут наполнения? И этот запах упавших листьев… Он что-то новое сулит. Дорогу обещает. Долгую-долгую. Дольше жизни. И покой…

Плотские радости и глубокая медитация

Надя постояла немного во дворе, наблюдая за своей знакомой большущей вороной. Та внимательно следила за котом, самозабвенно пожирающим какой-то, очевидно, лакомый и для млекопитающих, и для пернатых кусок. Ворона держалась индифферентно, стояла к коту боком, мечтательно, эстетски глядя на ковер осенней листвы. Казалось, плотские радости кота были ей абсолютно неинтересны, может быть, даже чуть-чуть неприятны, как отвлекающие от сосредоточенной медитации. Иногда она бросала в его сторону быстрый укоризненно-возмущенный взгляд, явно вопрошающий:

– Кто там так мерзко чавкает и урчит, нарушая тишину этого неповторимого утра?

После чего мечтательница делала брезгливый мелкий шажок, как бы отшатываясь от непотребно ведущего себя хама.

Однако каждый такой шажок не удалял ее от всецело отдавшегося чревоугодию кота, а напротив, сокращал расстояние между ними.

Вот-вот должен был наступить кульминационный момент. Простофилю-кота становилось капельку жаль, но расчет мудрой птицы поражал своей точностью. Надины симпатии были на ее стороне. Нечего зевать, дуралей. Жизнь – борьба!

Вот еще крошечный неслышный шажок…

И вдруг…

Даже Надя вздрогнула, хотя была готова к развязке.

Р-р-раз – и черная пернатая бомба взрывается под носом кота. Два – крылатая победительница с болтающимся в клюве куском уже высоко-высоко, на верхушке огромного дерева. Три – испуганный ограбленный кот истошно посылает проклятия агрессорше.

– Обставили тебя, Вася?

– Мя-я-я-ав, – надрывно сокрушается домашнее животное.

– А не расслабляйся, – советует Надя. И возвращается к своим делам.

Попытка обретения сна

Пора ехать. На даче такого созерцания будет более чем достаточно. Она надышится осенним воздухом, тишиной, далями засыпающей земли.

Это сейчас важнее всего. Ей нужно снова стать собой: погрузиться в работу, обрести спокойную медлительность, способность размышлять, выстраивая внутри себя картины небывалой фантастически-прекрасной жизни, которая потом может возникнуть на полотне, станет явной многим. И даже если не получится полноценно поработать, даже если большую часть времени она проведет в хлопотах по дому, в одном она уверена: на даче она обретет покой и сон. Нигде ей так хорошо не спится, как в родном деревянном доме, помнящем каждое ее лето: с младенчества и до сих пор. Именно там понимает Надя силу и правоту привычной поговорки – «Дома и стены помогают». Да, подмосковные дачные стены помогали всегда. Помогут и сейчас.

Плохо ей стало спаться в городе. Пусть ерунда, наваждение, но из-за ерунды просыпаться еженощно и остаток ночи гнать и гнать от себя кучу роящихся пустых мыслей – удовольствие очень маленькое.

Дача с момента ее рождения была местом, где она тут же, немедленно приступала к главному младенческому делу – сну. И, став взрослой, на дачный воздух реагировала она с трогательным постоянством: спала ночами как убитая. Хоть хороводы вокруг води – ничто не разбудит.

Главное слово детства – «разлука». Отец и мать

Она сызмальства ненавидела три вещи: собираться в дорогу, прощаться, ждать. «Три» – магическое число. Вечно в сказках всего по три: три брата, три дороги, три головы у Змея-Горыныча. Так что, может, она специально разделила мучительную процедуру на три? А все это можно назвать одним словом – «разлука». Но составляющие ее именно таковы.

Надя, с младенчества оставленная отцом и матерью на попечение деда и бабушки, умело изображала счастливое детство, пряча невыносимую боль одиночества и оставленности глубоко внутри, так, чтобы никто не догадался о ее беде и слабости.

Родители развелись, когда ей не было и трех лет, и вместе она их не помнила, даже представить себе их супружеской парой не могла, такие они были разные. Потом они поженились на себе подобных: кропотливый спокойный отец – на своей коллеге, почти старой деве, некрасивой и старше себя, зато надежной, как гранитная скала, а мать обрела счастье с видным французским коммунистом, который несмотря на убеждения имел солидный капитал, огромную квартиру в Париже и даже самый настоящий замок с поместьем.

Девочку, конечно, время от времени брала к себе погостить то отцовская, то материнская семья, но добром это никогда не кончалось: противной, ревнивой и жадноватой жене отца она дерзила, разрушая устоявшийся порядок и покой их безвкусно обставленного и со злобностью несытого сторожевого пса охраняемого мачехой жилища. Мачеха яростно ревновала и ревности своей не скрывала, она ненавидела маленькую, но все-таки женщину за то, что та имела больший стаж знакомства с ее мужем и вследствие этого смела претендовать на нежные чувства с его стороны, которые таким образом отнимались у нее, законной супруги.

В конце концов отец, больше всего в жизни ценивший покой и размеренность, перестал приводить дочку в дом, предпочитая навещать ее у своих «стариков», как он всегда называл отца и мать. Здесь он становился веселым товарищем ее игр, здесь можно было затеять любую возню, устроить невообразимый беспорядок, от которого дед с бабушкой даже приходили в восторг – их дом оживал, как во времена детства их сына, когда к нему приходили друзья, заигрывавшиеся до самозабвения.

Однако за час до предполагаемого ухода отца она, как любой зверь перед землетрясением, начинала чувствовать тошнотворную тревогу, от которой болели внутренности, но больше всего – душа. Тогда она могла внезапно повернуться и уйти в свою комнату, чтобы не видеть прощальной суеты бабушки вокруг уходящего сына, всех любовно упакованных кулечков с лакомствами, которые она ему, как маленькому, совала, чтобы не чувствовать чужого запаха отцовского пальто, купленного т о й, чтобы не плакать, наконец, при прощании с тем, кто все равно не пожалеет и не поймет.

– Странное поведение, – бормотал озадаченный отец, не понимая, что тем самым дочь избавляла его, взрослого, от мук расставания. Бабушка согласно кивала в такт словам любимого сына, закатывая глаза, как бы безмолвно жалуясь на трудный Надин характер, доставшийся ей, уж конечно, не по их линии.

Только дед все понимал, только ему удавалось размягчить ком тоски то захватывающей историей из его далекого детства, то новой яркой книжкой, которая непонятно откуда всегда появлялась в нужный момент.

С матерью все было совершенно иначе. Ее Шарль – воплощение любезности и шарма – всячески приветствовал пребывание дочери жены в своем доме. Присутствие ребенка несколько упорядочивало слишком динамичную и, как сейчас бы сказали, тусовочную жизнь невероятно красивой молодой женщины, чье бурное жизнелюбие, сдерживаемое трагическими обстоятельствами ее прежней, советской, жизни, в Париже проявилось во всей мощи.

Надина мама была детдомовкой. Ее родители, как поначалу считалось, погибли почти в самом конце войны, когда ей едва исполнился годик. Только оказавшись во Франции, она рассказала мужу, что в детдом попала во вполне сознательном возрасте, в семь лет, после ареста отца и матери. Она прекрасно помнила все детали той бессонной ночи, когда видела папу и маму в последний раз. Помнила и не раз видела потом в сонных кошмарах, как толстомордая тетка – дворничиха, что ли? – повторяла во время обыска словно бы в пустоту: «Допрыгалась, допрыгалась», – и маленькая Аня была уверена, что это относится к ней и что родителей арестовали из-за того, что она, расчерчивая мелом на асфальте двора квадраты для игры в классики, так разъярила злобную бабу, что та из мести подстроила этот арест. Впрочем, кто там знает на самом деле, может, девочка была отчасти и права… Жизнями тогда играли мелкие бесы, все карты были крапленые.

В детдоме раздавленная горем Аня долго болела, в школу пошла позже других, так что окончила ее в восемнадцать лет и тут же, благодаря своей красоте и стати, вышла замуж за будущего Надиного папу, которому к тому времени исполнилось уже двадцать семь, и он даже успел защитить кандидатскую. Замужество для Надиной мамы явилось спасением, так как поступать в институт она не осмеливалась, опасаясь, как бы не обнаружились те самые факты ее биографии, что привели ее к сиротству, а работать без института – куда? – на завод? – в контору вонючую секретаршей?

Вынести спокойную, размеренную жизнь с мужем и его правильными родителями оказалось неимоверно трудно. Она задыхалась под гнетом своей роковой тайны и презирала всех, кому выпала более счастливая доля. Что такое любовь – откуда ей было знать, откуда помнить? Она знала только, что такое умение выжить, как пойти ва-банк – или все, или ничего, – как крутануться на вираже и остаться в живых, да еще и других обогнать в немыслимой гонке.

Надя родилась потому, что так получилось. А потом так получилось, что удобнее стало оставить ее на попечение тех, кто знал толк в любви, уюте семейной жизни, покое родного гнезда.

Дед и бабка были благодарны невестке за легкое согласие оставить у них Наденьку. Они в конце концов стали относиться к Анне как к такой не совсем удачной (в семье не без урода) полудочери, от которой можно ожидать чего угодно, но куда деваться – все ж родня. Деду даже импонировало, что невесткин муж, хоть из капстраны, что в общем-то было позором немалым, но ведь коммунист же, даже член своего ЦК. Приезжая в Москву, их «французы», естественно, останавливались в арбатской квартире. Дед пытался вести с Шарлем политические беседы, что удавалось с трудом, поскольку французский товарищ по-русски почти не знал, а Анна этот, как она выражалась, треп переводить отказывалась, хотя сама освоилась в чужом языке так, будто с молоком матери его впитала. Зато потом Надя, ежегодно проводя часть летних каникул на родине Робеспьера и Гавроша, научилась бегло говорить по-французски и переводила отчиму все, вплоть до прощальных слов деда: «Ну, передавайте привет трудящимся Франции».

Расставания с матерью, как ни странно, давались Наде значительно легче. Мама, хоть и жила в другом государстве, а не в двадцати минутах езды на метро, как отец, была гораздо доступнее: ей можно было при желании в любой момент позвонить домой и даже получить заряд бодрости, услышав полное энтузиазма и тепла приветствие Шарля. И все равно, когда мать собиралась в дорогу или собирала в путь ее, Надя ощущала тошноту и тоску. Ее терзал непонятный беспричинный страх. Вполне возможно, исконный русский страх перед бескрайней дорогой, для преодоления которой должно было собрать все силы, иначе не доедешь, погибнешь, затеряешься в пути.

Сборы

Всю жизнь Надю преследуют эти сборы, эти встречи-расставания. Ненавистные сопутствующие мелкие хлопоты: что взять, что не забыть, без чего не обойтись? Она же давно знает, как мало надо, в принципе, человеку: вода, хлеб, теплая одежда и прочная обувь в холод, кусок мыла, зубная щетка и расческа. Вполне можно прожить какое-то время. Теоретически. А на практике при сборах на дачу глубокой осенью возникает вопрос: где я там куплю фрукты? Надо взять. И сыра захочется. И печеньица. А вот еще шпротики, тушенка. И картошечка. И макароны. И гречка. Так одной только еды набирается две коробки. Это одному-то человеку на шесть – семь дней! К тому же еще свитер, пара ботинок, теплая куртка – без этого правда в ноябре не обойтись. Не говоря уж о ее рабочих принадлежностях, а также средствах гигиены и косметики.

Таким образом, целый день вчера ушел на упаковку вещей. Сначала трех своих мужичков собрала в Египет на неделю. Ух, как же они просили ее поехать вместе с ними! Но ей необходимо сейчас побыть одной.

Ей жизненно важно попасть сейчас туда, где всегда чувствовала себя защищенной. И не просто чувствовала, а действительно надежно защищена была от злой городской нечистой энергии в дорогой сердцу «обители дальней трудов», покоя и безопасности. Ни о чем другом она так не мечтала сейчас, как оказаться далеко от недоброжелательных глаз.

Странные события последнего времени настолько выбили ее из колеи спокойной повседневности, что она оказалась бы неважным членом компании, прибывшей в экзотическую страну развлечься, передохнуть от сгущающейся ноябрьской московской тьмы, погреться на солнышке, поплавать среди невиданных рыб Красного моря.

Правда, всем своим многочисленным знакомым и соратникам она сообщила, что улетает в Хургаду вместе с семьей. Ей нужно было, чтоб не звонили, не просились в гости, оставили на время в покое. В покое… Как его обрести, этот утраченный покой?..

Дорога

…Что ж, надо ехать.

Надя устроилась поудобнее, поправила зеркало. Холод в машине какой! Эх, не любила она ездить одна. Во сне ей часто виделось, как она лихо, на огромной скорости ведет машину, не тормозя на поворотах, врезаясь в покорно расступающееся перед ней пространство. Наяву же рисковать боялась – мешало воображение. Вдруг сейчас из той вон арки выскочит мальчишка на роликах. Или собака. Вдруг зазевается старичок на переходе… По городу она ездила излишне осторожно, перестраховываясь, раздражая мужа своей нерешительностью. Они, живущие вполне мирно, в машине преображались, злились друг на друга за непрошеные подсказки и советы. Вне своего индивидуального транспортного средства они с удивлением вспоминали вспышки язвительного гнева, охватывавшего время от времени каждого из них при автовождении. Что это такое в них вселялось, что делались они сами не свои? Ответственность за чужие жизни делала их злее? Или мешал оставаться самими собой страх? Страх– порождение слабости духа, он всегда мешает, превращая человека в игрушку обстоятельств и внешних причин.

…На заднем сиденье громоздились коробки с продуктами. В багажнике у них две новые покрышки на всякий случай и разные автомобильные причиндалы, так что свои пожитки приходилось ставить в салон.

– Так, – велела себе самой Надя. – Машина прогрелась, бензина полный бак, погода ясная, на дороге никого. Ну и в путь, в добрый час. Помчались.

Какая благодать – ехать рано утром выходного дня по Москве!

Включила приемник.

– В Москве восемь часов э-э-э пятнадцать минут, – противоестественно бодро отрапортовала ведущая, – с вами на волнах нашей радиостанции э-э-э Таня Еж, и терпеть вам меня осталось э-э-э пятнадцать минут. Потом меня сменит Леша, а я поеду наконец отдыхать от нашего с вами э-э-э общения, слушая по пути новый хит группы э-э-э «Блин да мед».

Название группы даже отвлекло от страха перед дорогой. Уж не ослышалась ли она? Что это за «Блин да мед»? Может, «Блендамед», как зубная паста? Или какая-нибудь фольклорно-националистическая шайка? Запоют что-то типа «Хлеб да соль вам, блин да мед, вражьим мордам – пулемет»…

Между тем ведущая, продолжая с наглой назойливостью экать через каждое слово, сообщила, что в Москве ясно и минус один, что пора бы быть снегу. А его все нет. Зато вот вместо снега в студии появился Леша, свалился, так сказать, э-э-э, как снег на голову.

– Э-э-э с добрым утром, – резво проблеял Леша, грузя эфир нотками высокомерного презрения к невидимой публике-дуре, внимающей его болтовне.

Однако это был почти собеседник. Ему можно было сказать:

– Подожди-ка, Леш, не отвлекай. Что там такое происходит? Что это они дорогу опять перегородили? Не знаешь? Вот и я не знаю. Ты мне зубы-то не заговаривай.

– Кстати, – откликнулся Леша по существу вопроса, – когда я мчался к вам, дорогие радиослушатели, по Садовому нашему родному кольцу, там произошло дорожно-транспортное происшествие под названием столкновение. Можно сказать, э-э-э на моих изумленных детских глазах. Как это водители умудрились столкнуться на практически пустой дороге, э-э-э остается загадкой.

– Похмельный синдром, – поставила на прощанье диагноз ведущая Таня развязно-лукавым голоском.

– …А тем оригиналам, которые собираются сейчас за город, советую хорошенько подумать и, я бы даже сказал, передумать: промокнете и замерзнете – назавтра синоптики обещают нам снег с дождем, – пророчествовал ясновидящий Леша, вновь обращаясь непосредственно к Наде.

– Ничего, – отвечала она, – ничего, печку растопим. Растоплю. А замерзну– вернусь. Давай лучше хит, Леша. Тот, что Таня обещала. Веселенький какой-нибудь идиотский хит. Сумасшедший.

Под стать тому безумию, что с ней происходит в последнее время.

Странности и жуткости

Мелкие пакости

Около двух месяцев назад начали с ней приключаться странные, жутковатые даже вещи. Если коротко сказать, Надю принялась преследовать чья-то ненависть.

Началось с малого, пустякового, чему и значения-то в ежедневной суете не придала: на протяжении нескольких дней кто-то звонил по телефону и молчал. Ну кто этого испугается? Обычная неисправность на линии, примитивный недозвон. Только слишком уж изматывающе регулярно раздавались эти звонки. Днем и ночью. Пока не стала очевидной их неслучайность.

Примерно через неделю прорезался мужской голос, после недолгого молчания произнесший злорадно и глухо:

– Ну-ну, подыши пока.

Молчание. Отбой.

А через пару дней женщина:

– Хоть бы ты подохла…

Зловещие слова заставили учащенно забиться сердце.

После этого звонить перестали, и все почти забылось. Почти, кроме злого пожелания смерти и собственного мгновенного ужаса.

Перед самым днем рождения принесли с почты огромную посылку.

– Там что-то просто невесомое. Бальное платье для Дюймовочки или газовый шарф, – сообщила почтальонша, знавшая Надю с самого детства.

– Это чей-то сюрприз мне на день рождения, – уверенно похвасталась Надя, подписывая квитанцию.

– Потом расскажешь, что за сюрприз.

Только кому можно было рассказать, что за подарок ей доставили. Вынув из коробки легкую скомканную упаковочную бумагу, на дне, на слое ваты Надя обнаружила тошнотворно-мутный, со следами бурой крови внутри пластиковый шприц с иглой.

Они с мужем долго рассматривали эту гадость, не только не притрагиваясь к «сюрпризу», но боясь даже вдохнуть воздух, застоявшийся в присланной емкости.

– Ну, что с этим делать, что ж это такое? – со слезами обращалась Надя к мужу, как будто тот мог ей ответить.

Тут уж вспомнились им предыдущие непонятные звонки и пожелания.

– Фамилия, имя, отчество, полный адрес. Нет, тут не ошибка. Кто-то тебя знает. Тут тебе какое-то сообщение. Иероглиф. Символ. Причем, заметь, – к дню рождения. Значит, знают и это, – рассуждал муж.

– В милицию надо отнести, – выдвинула беспомощное предложение Надя, прекрасно понимая, что говорит ерунду: про молчание в телефоне расскажешь замотанным реальными кошмарами милицейским дядькам, про те дурацкие слова «ну-ну, дыши», про «подохни»? А уж шприц на день рождения – конечно, объяснят, разыгрывает вас кто-то, шутит глупо, поищите среди знакомых шутника и разберитесь сами, по-доброму, так сказать.

Угрозы

И все-таки эти события, относящиеся к разряду мелких пакостей, забывались довольно легко, хотя Надя внимательно вглядывалась теперь в лица друзей и знакомых – ведь кого-то из них гложет ненависть или, если значительно смягчить выражение, сильное неприятие Надиной личности и, допустим, ее образа жизни.

Самое отвратительное состояло в том, что в результате применения старого доброго дедуктивного метода она вдруг прозрела, рассудив, что эти милые шутки могли исходить от кого угодно, кто кажется очень даже дружественно и тепло настроенным. Получи, мол, чтоб жизнь медом не казалась.

Ну и пусть. Все равно это был кто-то один. Большинство-то вокруг нормальных. Ну, пусть этот чокнутый порезвится, попугает своими детскими пугалками. Фиг с ним.

В следующий раз нежданная весточка пришла по электронной почте. Надя сначала и вовсе не хотела открывать это письмо, подумала спам. В адресе было одно только слово: «Тупик».

– Ты знаешь кого-нибудь по фамилии Тупик? – спросила она на всякий случай у мужа, произнося слово с ударением на первый слог.

Фамилия звучала безобидно, даже забавно. Персонаж из «Незнайки». Какой-то маленький, суетливый и недалекий Тупик хочет сообщить ей о… В графе «Тема послания» стояло «дальнейшие перспективы».

Надя, любопытствуя, кликнула, письмо открылось:

«Твое имя Надежда, но надеяться тебе абсолютно не на что. Всей своей жизнью, всем, что ты сделала, ты загнала себя в тупик, из которого выхода не будет, не жди.

Считай шаги, шагая по земле. Сколько их осталось. И с каждой цифрой вспоминай, вспоминай».

– Поэтично, – попытался пошутить Андрей, но Надя видела, что ему здорово не по себе.

В тот вечер оба они поняли, что кошмар в их жизни сам собой не рассосется. Прицепился к ним параноик, маньяк. Что-то не понравилось, зациклился и теперь не отлипнет, накручивает себя от раза к разу все больше и больше.

– Да-да, псих, чекалдыкнутый, и прилип не к нам, заметь, а ко мне, ни одной угрозы в адрес семьи, не дай бог. Все приятные неожиданности только мне – по телефону, на день рождения, сейчас. Эх, кабы знала я, кабы ведала, чем ему так досадила, так прощения бы попросила.

– А дай-ка я отвечу этому гаду. Напишу, чтоб выбрал другой объект для шуток, что за угрозы и ответить придется, – вскипел муж.

– Нет, не доставляй удовольствия, не надо. В конце концов ему самому надоест, когда увидит, что живем мы, как прежде, и плюем на всю эту чушь.

«Когда увидит». Ох, у нее тогда мурашки по спине побежали при мысли, что кто-то наблюдает за ней, подстерегает, улучает момент, чтоб нанести удар исподтишка.

Ни в коем случае нельзя было принимать всю эту гадость всерьез, забыть, переступить, не оглядываться.

Однако Надя стала замечать (или казалось ей теперь), что муж вглядывается в ее глаза чересчур пристально – дату смерти, что ли, там вычитывает, – что стал он чересчур бережен. А она сама, идя по улице, начала считать шаги. Просто так. Машинально.

Наконец произошло и нечто значительно более существенное. В ее квартиру проникли. Не таясь, средь бела дня. Демонстративно. Надя даже видела их лица. Материального ущерба не было нанесено никакого, и пальцем ее никто не тронул. Но этот эпизод нельзя вспоминать так, мельком. Она до сих пор прокручивает в голове каждую мельчайшую деталь того визита, того наваждения. Именно в этом ей хочется разобраться больше всего.

Самое гнусное, что, сколько ни думай, все равно непонятно, кто и за что изводит ее, кто и за что мстит. Может, надо построже спросить у своей памяти? Или это не месть, а зависть? Тогда надо определить, чему могут завидовать с такой силой и так неотвязно.

Зависть

Она бывает только черная

Зависть недаром считается одним из семи грехов смертных. Губительное чувство приводит человека в непролазные чащи и топи, заставляет гнаться за призраками чужого везения и имущественного процветания. Зависть подталкивает к убийству, поднимает целые народы на войны и революции, побуждает клеветать и оговаривать невинных. Сколько судеб и жизней изломано и искалечено завистью!

Старший сын первой человеческой пары, Адама и Евы, Каин вписан в историю рода людского как ярчайший пример завистника, сжираемого пагубным грехом настолько, что он пошел на братоубийство.

Каин был земледельцем, а Авель, младший брат его, пастырем овец. И вот однажды оба брата принесли жертву Богу. Жертву Авеля Бог принял, а жертву Каина – нет. В чем же виноват был младший брат перед старшим? Сделал ли он что-то злое, ужасное по отношению к брату? Нет. Конечно, нет.

Отчего же разгневался Каин? Почему исказилось лицо его? Почему решился он восстать на младшего брата и убить его? Он был ослеплен завистью настолько, что уже не искал правых и виноватых. Ярость, гнев, ненависть, жажда уничтожения овладели им.

Все эти страшные чувства – порождения зависти. Стало ли лучше убийце после совершения злодеяния? Ведь какая-то выгода должна была подразумеваться преступником? После убийства Авеля земля, на которой работал Каин и которая приняла в себя кровь невинной жертвы зависти, перестала давать плоды, лишилась своей силы. Каин превратился в изгнанника, а имя его навеки стало нарицательным. Так обозначают злобного завистника, способного на любое черное злодейство, чтобы насытить гложущее его чувство ненависти к ближнему.

И не стоит верить некогда популярной песне о том, что бывает зависть белая, которой не нужно бояться, потому что завидуешь чему-то прекрасному. Пустая демагогия. Зависть – это желание обладать чужим, что тебе не принадлежит и принадлежать не может. Зависть – тяжелая страсть, слепая, жгучая. Какая уж там белая, если белое брать за позитив!

Грехи наши тяжкие

Считается, что каждый народ обладает каким-то одним, особенно ярко выраженным грехом. У американцев это, безусловно, страсть к деньгам, сребролюбие.

Наш тяжкий грех – зависть. Говорят же: немец увидит что-то достойное удивления у соседа и бросит все силы на то, чтоб и себе завести такое же. «Я добьюсь, чтоб мне было так же хорошо, как соседу».

Наш человек, снедаемый завистью настолько, что созидательные силы оставляют его напрочь, постарается уничтожить объект зависти – будь то некая материальная ценность или сам сосед, неважно. «Пусть соседу будет еще хуже, чем мне». Уничтожение не требует таких усилий воли, ума и энергии, как созидание. А радости-то сколько потом! Плачет сосед, горюет или безутешная вдова захлебывается криками тоски, а ты теперь в роли сильного. И посочувствовать можешь, умное что-то подсказать: «Не надо было ему тогда то-то и то-то заводить! Вы ж видите – мы ничего, и нам – ничего». Кивает поверженный враг, соглашается, в друзья тебя приглашает. А на хрена тебе такой друг теперь, когда ты по всем статьям нынче выше, удачливее. С тобой-то такого ужаса не произошло!

Даже если у недоброжелателя кишка тонка предпринять решительные действия, зависть его небезопасна. Злые помыслы материализуются. Нам не дано знать, по каким дорожкам прикатится горе-горькое, но оно прикатится и развалится в доме по-хозяйски, вызванное кем-то, кто вблизи, кто примеряет на себя желанную чужую судьбу и выстраданное чужое везение.

Первые опыты

Завистник найдется у каждого. К мелкой, бытовой зависти Надя привыкла с детства. Это только в начальной школе трудно понять, как это тому, что живет в тебе болью и печалью, можно завидовать. Мама за тридевять земель, далекая, почти чужая – и: ого, Надька-то каждое лето – во Францию!

Для кого-то, возможно, «в первый раз в первый класс» – праздник, а у нее – слезное воспоминание, как ревела, обнаружив, что исчезли из портфельчика ее нарядные ручки, карандашики и даже сам пенал, который они с мамой так долго выбирали в «Монопри» и, конечно, купили самый красивый и удобный.

Пропажу она обнаружила еще в школе, но там плакать себе не позволила невероятным усилием воли: острое детское чутье одинокого ребенка подсказало ей, что кто-то из этой шумной и беззаботной малышовской толпы внимательно следит за ее реакцией, выбирая в жертвы своего произвола. Бабушка еще когда говорила: «Не плачь на людях, не доставляй никому удовольствия». Надо же – нужные слова, оказывается, вспоминаются в подходящий момент. Зато дома слез и соплей было предостаточно, после чего, во избежание подобных невзгод, девочка ходила в школу, как все.

Став чуть постарше, Надя столкнулась с еще одним удивительным законом природы: все наряды, купленные в Париже, производившие там буквально на всех, знакомых и незнакомых, самое благоприятное впечатление, московскими ее одноклассниками безоговорочно осуждались: «Ты что, в этом ходить будешь? Ну и ну!» Трудно пойти против общественного мнения, если ты к тому же не какая-нибудь там «отличница, комсомолка, спортсменка», а так себе, троечница с единственной пятеркой по французскому, да и то отвоеванной дедом, не выдержавшим, когда у внучки, свободно владеющей языком (из-за чего ее во французскую спецшколу и отдали), с первых же уроков пошли равнодушные троечки. Надя, приученная не выпендриваться, никак не могла, как ни старалась, исправить свое произношение на учительницыно, почему и стала считаться в глазах педагога труднообучаемой бездарью.

На новогодний школьный вечер в выпускном классе напялила Надя купленное в Париже колечко. Цена ему была сто франков, то есть что-то около семнадцати долларов. Явно не великосветская драгоценность, но смотрелось классно: грубый кус серебра, кажущийся необработанным, и в центре готическая буква «N» – начало ее имени. Лучшая подруга детства Наташка ахнула: «Дай померить!» Глаза ее загорелись так, что Надя безропотно сняла любимую побрякушку. Наталья торопливо сунула палец в металлическую окружность и сжала руку в кулак. «Дай поносить!» – это было второе и последнее предложение, сказанное подругой в этот вечер. Она упорхнула, даже не дождавшись Надиного согласия. Не столько жаль было кольца, кольцо можно было бы и подарить, знай она, что Наташка проникнется такой страстью к пустяковой штуковине, сколько сильно смущало ощущение ограбленности. Она тогда еще не умела отшивать алчных дев, которые не в силах сдержать хватательный рефлекс. Уж чего, казалось бы, проще – на требование: «Дай!» с улыбкой ответить: «Нет!» Пусть та расстраивается. Пусть у нее вечер будет безнадежно испорчен. Мешал страх прослыть жлобской жадиной. Кольцо так и не вернулось к своей законной владелице. Мало того – подруга перестала быть подругой. После зимних каникул Наташка села с другой девчонкой. Надя осталась одна. Она не решалась позвонить бывшей верной спутнице шаловливых школьных дней, чтоб та не подумала, что звонит из-за кольца. Решила ждать ее первого шага. Но так и не дождалась. В любом случае это был полезный опыт, без которого не обойтись, не понять про жизнь чего-то очень важного.

Мечты, планы, осуществления

Кем быть?

На вопрос, кем она хочет быть во взрослой жизни, Надя всегда честно отвечала: «Не знаю». Она не была «способной к языкам», как хвастались дед с бабушкой. Ну не будешь же называть талантливым человека, который в положенный природой срок заговорил на родном языке. Вот и французский был ее вторым родным. Во Франции мать говорила с ней только по-французски, русским Анна пользовалась лишь в Москве, среди чужих.

Самой себе Надя признавалась: нет у нее никакого призвания, дара, нет трудолюбия, нет сил настаивать на своем. Поэтому самое ее заветное желание состояло в том, чтобы ее оставили в покое, дали жить, как ей хочется, не нависали, не диктовали свою волю, не учили поминутно, куда шагнуть, на что взглянуть. Ей хотелось быть хозяйкой собственной большой семьи, никогда не покидать своих детей, жить с ними на вольном воздухе среди трав, деревьев и посаженных ею цветов.

Однако дед с бабушкой все выискивали, выискивали у нее таланты, чтобы дать правильное направление и не сбить ребенка с пути. В итоге определились все-таки «по языковой линии». В иняз она благополучно провалилась, получив двойку за диктант по русскому. Диктантец вкатили такой, что и самим гордым экзаменующим училкам он вряд ли был бы по силам, доведись им поменяться местами с любым дрожащим абитуриентом. Все это называлось «высокие требования». А на деле сводилось к тому, что все ошибки были бы исправлены этими же неподкупными мегерами, сообрази дед нанять одну из них в репетиторы.

В результате закончила Надежда вечерний пед, причем вполне успешно, без троек, не прилагая к этому особых усилий.

«С глазу на глаз»

С работой помог мамин Шарль, ставший на волнах российских перемен одним из учредителей знаменитого женского журнала, издаваемого ныне и на русском языке. Знанием французского в редакции никого было не удивить, все пришли не с улицы, за работу взялись рьяно. Надежде досталась рубрика «С глазу на глаз» – советы опытного психолога одиноким запутавшимся созданиям с пробемами, не разрешимыми в одиночку. Юридическое право называться психологом она, в общем-то, имела: пригодился-таки педагогический диплом. Правда, поначалу выступать с умными советами было странно и смешно, к тому же писать потоком принялись не сразу, так что первые номера журнала содержали старательно переведенную с приданием местного колорита исконную французскую рубрику. Вскоре же, начитавшись родных писем с дремучими ошибками и по-настоящему кошмарными сюжетами в них, она прониклась сочувствием и стала искренне соучаствовать в судьбах своих корреспондентов. Со временем рубрика ее стала чрезвычайно популярной. Теперь она называлась «Наедине с Надеждой». Так что пригодилось и ее оптимистическое многозначное имя.

Больше всего в своей работе она ценила возможность работать дома. Ей не надо было, как большинству подруг, проделывать ежедневный утомительный путь на работу – с работы, отсиживать положенный срок. Сама себе хозяйка. Почти то, о чем мечталось.

Андрей

С будущим мужем она познакомилась в родной редакции. Собственно, Шарль их познакомил, почти сосватал: представил ее Андрею как свою дочь, ну, тот и заговорил с ней на своем своеобразном английском. Думал, француженка, по-русски не понимает. Потом удивился, услышав родную речь. Пришлось объяснять, кто ей Шарль. Ну и слово за слово… Четырьмя годами старше, Андрей уже был сложившимся журналистом, поработал после журфака в казавшемся незыблемо надежном государственном издании, благодаря чему имел комнату в общаге и обещали даже квартиру со временем, но все кардинально поменялось в одночасье. Иностранный бабий журнал платил гораздо больше, чем ожидалось в дерзких мечтах, да и перспективы сулил более радужные.

Узнав о предстоящей свадьбе, Надины старики в целом одобрили грядущие перемены в ее личной жизни. Все было правильно: закончила институт, устроилась работать, вышла замуж. Им было чем гордиться: вырастили, выучили, пусть теперь живет-поживает да добра наживает. Бабушку немножко тревожило, что «мальчик не москвич», но дед решительно пресекал подобную болтовню.

Мать задала вопрос вполне в своем духе: «А зачем тебе это надо?» Фразочка типа: «Я его люблю» ничего ей не объясняла и не доказывала.

– Будь добра, растолкуй мне внятно, что тебе, лично тебе, даст это замужество? – четко формулировала она свои меркантильные вопросы вместо ожидаемых дочерью поздравлений.

– Мы будем вместе…

– На шее у деда с бабкой! Ну, твое приданое понятно. А он, как муж, чем ценен? Любите – живите вместе. Снимите напополам квартиру, посмотрите, сможете друг с другом всю оставшуюся жизнь?

– Но ты же за папу не на всю жизнь шла? Что же поженились?

– Ну, ты меня с собой не сравнивай. Я была изгоем. Я спасалась. К тому же, если говорить о практической стороне, твоему отцу все-таки было что дать.

– А мне ничего не надо! Ни от кого. Мне семью надо. Свою собственную! – Тогда Надя впервые вопила, общаясь с матерью, не боясь, что спугнет, что та не приедет, забудет ее насовсем.

С отцом к тому времени Надя не виделась несколько лет после их неожиданной отвратительной ссоры. Чтобы никому не было обидно, свадьбу вообще не устраивали. Расписались и полетели в свадебное путешествие все в ту же Францию. Именно в Париже Надя уверилась, что любит своего мужа (да-да, мужа, мамочка, а не зыбкого бойфренда, который сегодня есть, а завтра тю-тю). Она была не одна, ей было спокойно и весело, они легко сроднились.

Стоило ли обращать внимание на мелочи?

Разбалованная французскими приличиями мать брезгливо спрашивала тет-а-тет, не пора ли Андрею отучиться облизывать пальцы во время еды и не заглатывать пищу так торопливо, как будто это последний ужин в его жизни.

Или при случае рассказывались затертые анекдоты о советских дипломатах, вроде того, как один просит у другого носки посвежее, чтоб на важном приеме щегольнуть, а друг-дипломат радушно делится: «Да возьми, возьми, вон они, носки-то, под кроватью стоят!»

Или вдруг Надино внимание в общем разговоре обращалось на то, что Шарль меняет рубашки каждый день, а то и по два раза на дню, и это забота не только и не столько о собственной внешности, сколько о чувствах окружающих, не обязанных обонять запах нечистой одежды.

Некие инструкции полагалось выслушать и новоиспеченному супругу. «Научитесь быть веселым и приветливым с пожилыми дамами! – советовала мама. – Не рвитесь сразу высказывать почтение к их сединам, постарайтесь чем-то развлечь. Русские мужчины – страшные хамы. Умеют быть любезными только с теми, кто для них представляет сексуальный интерес. Между тем иметь в друзьях даму в возрасте не только полезно, но и приятно, многому можно научиться. Во Франции женщина с момента рождения до ухода в мир иной считается женщиной. С ней вы просто обязаны быть галантным, нежным, предупредительным. Делайте, делайте над собой усилия, смотрите по сторонам! И улыбайтесь почаще, оставьте это выражение мировой скорби на челе».

Все это были пустяки. Даже скучноватая и торопливая близость Надю, не имевшую особого положительного опыта в этих делах, не смущала. Главное – душой сродниться.

Затертое слово– «любовь». Все ее ждут, все к ней стремятся, а что искать – толком сами не знают. Отец ей как-то признался, что вот прожил жизнь, а так и не понял, было это с ним или нет. Но кому-то ведь дается. В награду или в наказание? И вообще, любой дар, с которым человек приходит в мир, – награда или тяжкий крест?

Как бы то ни было, теплое уютное чувство долгожданной цельности с сильным и добрым человеком вполне можно было назвать любовью.

Хотя никакого приданого у Андрея не было, о чем так беспокоилась прагматичная его теща, дал он семье выше всяких ожиданий. Талантливый, энергичный, он вскоре занял один из руководящих постов в их издательстве, деньги у них были, х о р о ш и е деньги, так что Надина зарплата составляла до смешного незначительную долю их бюджета.

После рождения их первого сына Надя поняла, что детское чутье ее не обманывало. Именно в собственной семье обрела она наконец счастье. Она совершенно переродилась, почти забыв о тягучем одиночестве своей юности.

Раскрытый дар

Новая жизнь раскрыла в ней настоящий ее дар: она стала писать картины, в которых отразились данные ей природой радость и теплота. Она сильно уставала от множества никчемных слов, посылаемых ей запутавшимися в липкой житейской паутине женщинами, а также от своих, скорее всего, бесполезных советов, тоже состоящих из профессионально нанизанных одно за другим слов, слов, слов. Молчаливая работа с красками помогала уйти от всего этого, полностью погружала в иную, ее собственную, реальность.

Дед сокрушался, что сразу не отдал Надю в художницы, хотя ведь что-то такое в ней видел: повел же ее, восьмилетнюю, в изостудию Дворца пионеров.

Руководитель кружка посадил очередное юное дарование рисовать вместе со всеми большую гипсовую руку. Рука выглядела нечеловечески совершенной. Надя долго разглядывала ее, сравнивая прекрасные длинные пальцы и ровные ногти образцовой руки со своими, корявыми, в заусенцах. Оказывается, одна рука, да что там рука, палец, ноготь могли поведать о величии или ничтожестве того, частью кого являлись. Пораженная этой мыслью, Надя принялась изучать каждую мельчайшую складочку гениальной руки, чтобы утвердиться в собственном открытии.

Так занятие и кончилось. Она успела впитать в себя дивный образ. На чистом листе бумаги не было ничего. Пока не было. Но запас терпения у взрослых слишком мал, а суд слишком скор.

– Не хочешь – не надо, чего только час просидела, – решил опозоренный дед, уводя внучку в реальный мир малозначительных лиц, пальцев, тел.

Рука, как потом оказалась, была слепком творения Микеланджело.

Значит, проклевывалось у нее художническое чутье. Но опять же: все к лучшему– не усох ли бы зачаток ее дарования под гнетом классических образцов?

Чудо родного дома

История арбатской квартиры

Вообще с течением жизни она стала понимать, что все действительно происходит во благо и именно тогда, когда это нужно, ни раньше, ни позже. Если что-то требует невероятных усилий, никак не дается, лучше отступиться, это не твое. Или пока не твое. Когда настанет время, получишь с легкостью. Будто чудо произойдет. Она сама была свидетелем настоящего чуда в их собственной квартире.

Они жили в тихом арбатском переулке, в доме, построенном в начале прошлого века. Надя иногда думала о настоящем его хозяине: создал человек для своей семьи такую красоту, все так гармонично, продуманно, по-старомосковски уютно, рядом с изумительно красивой церковью, золотые купола в окошки сияют, дворик дремотно-очаровательный, хоть и небольшой, а со своими тайнами вековых вязов, с махровой сиренью. Мечтал, наверное, владелец, что заживут счастливо его потомки в этом просторном трехэтажном особняке в пятнадцати минутах ходьбы до Кремля.

Не тут-то было. Произошел предрекаемый всеми, кому не лень, конец света, «кто был никем, стал всем», и в эпоху засорения душ и мозгов шлаками сатанинской гордыни все заполнила человеческая нечисть.

Превратилось прекрасное творение в заурядную московскую коммунальную трущобу.

На первом и втором этажах – по одной всего квартире, но сколько же народу в них прозябало! Да можно и сосчитать: внизу– шесть комнат, шесть семей, над ними – на одну меньше, в каждой, естественно, по семье. Только их, третий этаж, с небольшой натяжкой можно было назвать почти не коммунальным.

В начале войны в дом, где жила семья будущего Надиного деда – его отец, мать, жена с маленьким сыном, – попала бомба. К счастью, никто не пострадал, погибли только вещи. Потерявших кров людей расселили кого куда, им же случайно досталась эта жилплощадь. В ордере значилось, что местом их проживания будет теперь коммунальная квартира, в которой причитается им две комнаты. На деле же все обстояло совсем не так. Бывает, что равнодушие чиновников оборачивается на пользу одному из десятка тысяч скорбных просителей. Или тогда сыграла свою роль сумятица осени сорок первого года, немцы стояли у самой Москвы, шла эвакуация, надвигалась паника, ордер выписал случайный человек: скорее, скорее, чтобы отвязаться, успеть убежать со всеми.

Вернулся дед с фронта по новому адресу, увидел свои «две комнаты в коммуналке» и не поверил собственным глазам. Вот так хоромы! На самом деле семья его переехала в полноценную четырехкомнатную квартиру с огромной кухней, великолепной барской ванной. Хитрость состояла в том, что центральная комната жилым помещением не считалась, в ней не было окон, в нее выходили двери обитаемых комнат. И было этих дверей три, стало быть, и комнат – три. Тут не было никакой ошибки, просто в начале имущественного передела огромная тридцатишестиметровая комната с четырьмя окнами была самовольно разгорожена, а в бумагах домоуправления это отражения не получило. Да и к дому этому, надо сказать, не особенно приглядывались, все собирались сносить, как и близлежащую церковь. Война помешала.

Квартира казалась, да и была фактически абсолютно изолированной. По документам же кухня, туалет, ванная значились «местами коммунального пользования». На их этаже по другую сторону кухни тихо существовали две мумифицированные старушки, имевшие право наравне с ними пользоваться «удобствами». Однако они не только не покушались на кухонное и ванное пространство, но попросили наглухо заколотить дверь, ведущую в их часть квартиры.

Загадочные соседки

Все свое детство Надя завидовала детям из нижних квартир: в них можно было попасть и через парадный ход, и по черной лестнице. Черная лестница вела во дворик, их собственный домовый дворик, в который не было хода никому из окрестных домов; чтобы в него попасть, надо было иметь ключ от калитки. Парадный подъезд выходил на улицу. Через него шли в школу и по всяким другим городским делам.

Во дворе гуляли. Там было самое интересное. Одна только Надя из всех живущих в доме ребятишек не имела возможности попадать во дворик по черному ходу, а должна была выйти через парадный подъезд, обойти дом, отпереть калитку. А потом еще все время помнить про ключ, который терялся, стоило чуть увлечься игрой.

Надю всегда занимало, куда ведет эта таинственная, вечно запертая дверь в их кухне. Еще младенцем она без устали упорно толкала ее плечиком и попкой.

– Туда нельзя, там другие люди живут, – объясняла бабушка.

Загадочные маленькие старушки, пользовавшиеся только крутой лестницей черного хода, упорно стремились к независимости и сепаратности. Каждая из них занимала крошечную комнатушку. Наверное, в прежние времена одна из каморок, чуть большая, предназначалась прислуге. Как впоследствии выяснилось, там имелась даже раковина с горячей и холодной водой. Меньшая комнатенка явно служила некогда кладовкой, окно в ней отсутствовало. Кроме того, у старушек была собственная уборная, опять же, очевидно, прислугина. Этот унитаз, принадлежавший только им, был колоссальной привилегией, если вспомнить, что в нижней квартире был один туалет минимум на двадцать человек.

Чем питались, как готовили необщительные соседки, никто и ведать не ведал.

Справедливый дед неоднократно подходил к ним во дворе, предлагая пользоваться кухней и ванной, что полагалось им по закону.

– Благодарим вас, но это чужая территория, нам вполне комфортно у себя, – следовал решительный отказ.

Ни на какие контакты они не шли. Была у них своя лавочка во дворике, которую никто не занимал, да и некому было: дети постоянно двигались, проигрывая в выдуманных интригах ситуации будущей взрослой активной жизни; у мужчин имелся в другом конце садика основательный стол для игры в домино и сопутствующих радостей, матери семейств, еще слишком молодые и энергичные, чтобы на лавках рассиживаться, общались в основном стоя, выскочив на минуточку – детей домой позвать, белье сушиться вывесить.

Чувствовалось, что маленькая лавочка под огромным старым деревом была местом заповедным, предназначенным именно этим двум прожившим долгую жизнь женщинам. Дерево дружило с ними, заслоняло от солнца, от истошных детских визгов, отгораживало от остального мира.

Сколько Надя помнила, соседки всегда были прозрачными беловолосыми старушками. С годами не меняясь, они представлялись такой же незыблемой частью жизни, как двор или дом.

Надя, любившая иногда отделиться от сутолоки игры, подходила к дереву с другой, не видной старушкам стороны, садилась на большой, выступающий из земли теплый корень и, ни о чем не думая, дышала запахами живой, незаасфальтированной земли и древесной коры. Тогда слышны становились разговоры ее соседок, говоривших достаточно громко и усиленно внятно, чтобы лучше слышать друг друга.

Слушать их было не то чтобы неинтересно, но не очень понятно.

Они не обсуждали, как нормальные бабушки, что дают, в каком магазине и почем, не критиковали отсутствующих, не хвалились успехами внуков. Нет. Жили не как все и разговоры разговаривали – не разберешь про что. То вспоминали какие-то фантастические путешествия, как на уроке географии произнося заманчивые имена чужих городов, морей, пустынь. То играли в буриме: задавали друг другу рифмы и тут же сочиняли к ним стихи.

Впрочем, Надя вникать не стремилась, как не собиралась понимать, что означает птичий щебет или шум листьев на ветру.

Им прощалась демонстративная обособленность, к ним привыкли, как к части пейзажа, да и что с них было взять-то: одни и те же ботинки из года в год, одни и те же пальто, каракулевые шапочки с залысинами, у одной черная, у другой серая.

О пользе французского

И все же получилось так, что они начали поддерживать отношения и даже по-своему полюбили Надю и ее семейство.

Однажды Шарль, прилетевший в Москву по каким-то своим делам, свалился у них с жесточайшим гриппом. Он, несмотря на свою подтянуто-спортивную моложавость, болел, как все мужчины, тяжко. К счастью, это случалось настолько редко, что Надя увидела его больным впервые в жизни. Испугалась она ужасно и ухаживала за ним, по определению отчима, как настоящая сестра милосердия. Отогнать девочку от постели инфекционного больного так и не смогли, а она даже не заразилась – вот что значит энтузиазм любви.

Стояла весна. Для французов, наверное, поздняя, для нас – в самый раз, только-только стали в массовом порядке набухать почки. Конец апреля, благословенная пора.

Выболевший Шарль, сопровождаемый Надей, выполз в их дворик, на солнышко. Как ни странно, это вообще был его первый за все годы визитов в Москву выход на прилегающую к дому территорию. Прежде как-то не до того было.

Ступив за калитку, он сразу направился к заветной скамейке. Она была пуста, как и вообще весь дворик: жизнь здесь начиналась, как правило, в послеобеденное время. Усевшись, Шарль принялся распутывать обмотанный вокруг шеи заботливой дочерью (иначе он Надю не называл) шарф. Девочка, по-женски возмущаясь, не давала ему это сделать, повторяя любимую бабушкину фразу: «Давно болел? Давно болел, да? Осложнений хочешь?» Разговор, конечно же, велся по-французски.

– Но мне душно, доченька, – мягко оправдывался Шарль, не оставляя, впрочем, своих попыток выпутаться из колючего зимнего шарфа. – Ах, какая дивная весна, ты посмотри на эту зеленую дымку.

Надя отвлеклась, взглянула на дерево, тем временем шарф был снят.

– Вот хитрый какой, непослушный, – сетовал огорченный ребенок, как в игре в дочки-матери.

– Нет, я не хитрый, это и вправду очень красивое дерево, такое старое, сильное. Ты пробовала на него залезть? В моем детстве я устроил на подобном дереве, там, где разветвление, жилище и даже спал там. – Шарлю все-таки удалось увлечь ее новой темой.

– Ты счастливый. А я не могу это сделать. Это же было твое собственное дерево. А здесь ничье. То есть общее. Представь, я лягу там спать, усну и свалюсь на головы бабушкам, которые здесь обычно сидят. Ой, вон они как раз идут.

Приблизившиеся соседки выглядели совсем иначе, чем раньше. Как-то по-весеннему. Хотя одежда – та же, белые волосы – те же. Но они улыбались. Не друг дружке, а им, занявшим заветную лавочку, причем улыбались приветливо, явно готовые общаться.

– Добрый день! Как ваши дела? Простите, я занял ваше место? – произнес Шарль, будто заранее зная, что уж они-то, вечные бабушки из глухого московского дворика, ответят на его любезное приветствие парижским щебетанием.

Самое неожиданное, что именно так и оказалось.

– Добрый день! Действительно чудесный день, не правда ли? Сидите-сидите, места хватит всем.

Французская речь волшебным образом растопила лед в отношениях между соседями. Это совсем не значило, что раскрылась заветная дверь из кухни в их владения. Однако теперь соседки, выходя во двор, непременно интересовались у Нади по-французски, как чувствует себя Шарль, как идут ее дела.

Дед привозил им гостинцы с дачи: зелень, клубнику, малину, каждую осень щедро делился урожаем картошки и яблок. Принимая дары, соседки сетовали, что не могут сейчас ничем отплатить за такую любезность.

Повзрослев, Надя поняла, как глупа была ее зависть к тому, что соседки владели выходом на черную лестницу. Они ведь тоже отпирали калитку ключиком, чтобы выйти на улицу со двора. Другой возможности у них не было. Им ежедневно приходилось подниматься по слабоосвещенной крутой черной лестнице, подчас со своими маленькими покупками, никогда никого не прося о помощи. И большим достижением было, что от предложенной ею помощи не отказывались.

О себе они не рассказывали, да, надо сказать, расспрашивать их боялись, чтобы не спугнуть.

Завещание

Временами вырисовывались какие-то штрихи к портрету.

Дед как-то поинтересовался, как они получают пенсию: на почте или в сберкассе.

– В сберкассе? Никогда.

Дед возразил, что в сберкассе вроде бы удобнее: не все можно брать, что-то на счету останется, да и с квартплатой проще – оставишь распоряжение, вычитаться будет автоматически.

– Помилуйте, какое тут удобство? Это им отнять будет удобнее, – вырвалось у не сумевшей смолчать соседки.

До того как сгорят вклады у бережливой части населения Советского Союза, оставалось всего ничего, но привыкший к сонной стабильности дедуля счел подобный ответ злопыхательством, хотя потом не раз удивлялся их провидческой правоте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Райнер Мария Рильке. За книгой.Перевод Бориса Пастернака.

Вернуться