# Тщеславие

Александр Снегирев

Димке Козыреву двадцать семь. Димка добрый и честный. У него есть любимая девушка и хорошая работа. Только тачки нет… Наступает кризис. Девчонка уходит, с работы увольняют. Последний шанс – победить в литературном конкурсе. Не жди решения жюри сложа руки! Займись рукопашным боем, подставляй соперников, будь беспощадным! Ни шагу назад! Детективная история о том, как Димка Козырев стал писателем. Юмор и рыдания, кровь и нежность, блеск власти и нищета закоулков, а также призрак Арсения Тарковского в новом романе Александра Снегирёва «Тщеславие».

С Димкой часто происходят смешные истории. Он парень жизнерадостный, весёлый и добрый. Нищих, конечно, домой не тащит – накормить и отогреть, но зато посмеяться умеет и над собой, и над другими. Многим даже это не под силу. Димка смешные истории любит и замечает. А они, истории, наверное, из благодарности случаются с ним довольно часто. Впрочем, они ведь с кем угодно случаются, но остаются незамеченными и хиреют. А с Димкой у них большое взаимное чувство. Он их холит, лелеет, не упускает даже самые мельчайшие подробности и детали. Димке жалко терять истории, но память у него хреновая. Вот он и записывает. Будь у Димки память хорошая, не писал бы. А так жадность до историй, помноженная на лёгкую амнезию… Можно было бы, конечно, таблетки принимать для улучшения памяти, но это непонятно к чему приведёт. Димку воспитали в большом скептицизме по отношению к таблеткам. Мало ли, память улучшится, а почки откажут, или стоять перестанет. Короче, лучше без таблеток. Да и денег жаль. С таблетками как, сначала одни покупаешь, чтобы вылечиться, потом другие – последствия первых устранить. И так бесконечно. А в аптеку переться лень… Хотя, если задуматься, приколы с Димкой происходят почаще, чем, например, со мной, а уж тем более с менеджером Поросёнком, который ведёт размеренную офисно-семейную жизнь.

Полгода назад Димка с Юлькой вернулись с океана и пригласили нас с Поросёнком в гости. Фотки показать. Мы пришли без дам, жена Поросёнка и Юлька друг друга терпеть не могут, а я тогда ни с кем конкретно не встречался, по крайней мере настолько серьёзно, чтобы друзьям представлять.

Юлька готовила салат. То есть она давала указания, а мы исполняли: Поросёнок мыл зелёные листья и овощи, Димка их резал, кромсал и рвал на мелкие кусочки, как революционеры рвут секретные документы, когда в двери ломятся агенты правительства, а я по-барменски тряс баночкой со смесью оливкового масла, бальзамика и тыквенных семечек. Типа соус.

– Я там такой соус купила, такой соус. И забыла в чемодан положить. А эти сучки чёрные на таможне отняли! Из рук вырвали! Вы бы видели, как с ребёнком расставалась!

– Чернокожие таможенницы попались, – пояснил Димка, – невзлюбили мою блондинку.

Он хлопнул Юльку по попе, она игриво ойкнула.

Юлька обжарила баклажаны, цукини и шампиньоны, мы расставили тарелки на круглом столе перед большим окном, за которым мерцали вечерние огни нашего города. Я одну девчонку знаю, у неё вся сумочка стразами вышита, они поблёскивают очень похоже. Красивая сумочка, с большим золотым шариком-застёжкой. Внутри вся из плотного красного шёлка, я видел, когда девчонка её расстегнула. Жаль, мужик с такой сумочкой ходить не может, сразу скажут – пидор. А я не пидор, просто вещь красивая.

В тёмном окне дома напротив зажёгся торшер, и женщина задёрнула занавеску, прожектор заострил золотой шпиль колокольни. Димка с Юлькой достали ноутбук, в котором фотки.

– А мы к экрану можем подключиться? – попросила Юлька, указывая на матовый чёрный прямоугольник на стене. Новый жк-телевизор «Самсунг» с диагональю 55 дюймов. Здоровенная бандура, нависающая со стены кухни-гостиной, как нависают скалы над горными дорогами. Того и гляди, сорвётся на голову.

– Я не умею, – отмахнулся Димка.

«Самсунг» – Юлькина гордость. Купила сразу по возвращении с отдыха.

– Дай, я попробую, – вызвался Поросёнок. Повозился с кабелями и пультом, и через считанные минуты на экране появились огромные загорелые физиономии Димки и Юльки.

– Хорошо, когда в доме есть мужчина с руками! – воскликнула Юлька, а Димка сделал вид, что не услышал.

Я почувствовал себя, как в кино в первом ряду. С размером телевизора Юлька перебрала. Это Юлька на пляже, это Димка учится виндсерфингу, это у них такие полицейские, прикиньте, это кокосовые пальмы, да, прямо на пляже растут, и никто кокосы не собирает. Казалось, что экран отяжелел от ярких картинок и вот-вот рухнет на нас, вырвав кусок стены. Жуя, мы с Поросёнком одобрительно мычали. Хотя лично у меня сразу глаза заболели. Даже показалось, что зрачки в разные стороны начали расходиться. Тут, слава богу, Юлька потребовала прекратить демонстрацию фоток.

– Неужели я такая толстая?! – воскликнула она. Настроение у неё испортилось так же резко, как портится погода в Санкт-Петербурге.

– Это не ты, это экран растягивает! – наперебой стали уверять мы, а особенно Димка. Он явно ревновал Юльку к «Самсунгу» и с удовольствием подчёркивал его вину в порче Юлькиной фигуры. Тем более что так оно и было, Юлька не толстая. Широкие экраны всегда так – любой получается широкозадым коротышкой, даже Пэрис Хилтон. Короче, Юлька интерес к чёрной жк-панели потеряла, и просмотр фоток продолжился на старом добром ноутбуке. Отдохнули хорошо, хотя сервис мог бы быть и получше.

– В гостинице, в номере, огромный телик был, и мы поняли, что с нашим старьём больше жить не сможем. И сразу, как вернулись, поехали на Горбушку покупать панель. – Юлька погладила «Самсунг» с нежностью, моментально забыв, что этот кореец прибавляет ей килограммы. – Ну мы, конечно, отмочили номер.

– Ты имеешь в виду ту тётку на парковке? – уточнил Димка.

– А кого же ещё?!

– Может, не надо? Что обо мне друзья подумают?! – с клоунской какой-то мольбой обратился Димка к подруге. Наверняка они к этому спектаклю подготовились. Есть пары, которые тщательно репетируют, чтó будут рассказывать гостям, – дабы те не скучали и не приняли их за зануд. Юлька с Димкой именно такая пара.

– Расскажи, расскажи! – завопили мы с Поросёнком, ожидая весёленькую байку. С Юлькой Димке, надо сказать, повезло. Она не пилит его за ситуации, в которые он умудряется угодить, а, напротив, культивирует в нём любовь к историям и умение их пересказывать по всем законам драматургии. Чтобы слушатели сидели, разинув рты, и не отвлекались. Юлька знает цену хорошей истории, ведь большинство людей обожают, когда их развлекают. Развлекая людей, можно полезными контактами обзавестись, карьеру сделать. С Юлькой даже разгильдяй Димка далеко пойдёт.

– Короче, выносим мы коробку с «Самсунгом» на парковку. Я встаю сторожить место, а Димка бежит такси ловить. Тачку-то мы до сих пор не водим, – начала Юлька, посмотрев на Димку с укоризной.

Димка снова сделал вид, что плохо слышит.

– Поймал я тачку, сажусь, подъезжаем. Смотрю – Юлька с какой-то бабой ругается.

– Я стою, никому не мешаю, сторожу место, и тут подваливает жирная квашня и заявляет: «Шо ты стоишь, как быдло, я подъехать нэ могу!» А я вся такая нарядная, только вернулась, ещё не отвыкла от «йес, мэм, уан момент, мэм», и тут меня какая-то лохудра замкадская быдлом обзывает. Увидела девочку-цветочек и решила, что сейчас меня уроет. – Юлька с чувством отпила из бокала.

Димка продолжил рассказ:

– Бабища эта встала поперёк и нашему такси подъехать не даёт. Сначала, мол, я холодильник загружу, а потом вы со своей картонкой.

– Эта «картонка» меня окончательно добила, – перебила Юлька. – Я ей тихо так говорю: «Пошла отсюда, корова! Я первая место заняла!»

Мы с Поросёнком заржали. Я даже есть перестал, чтобы не оказаться в неловкой ситуации. Я, если ем и смеюсь одновременно, обязательно окажусь в неловкой ситуации. Подавлюсь, или изо рта что-нибудь вылетит, или из носа. А бывает, что изо рта и из носа разом.

– На меня что-то нашло, – признался Димка. – У меня тоже ещё «йес, сэр, уан момент, сэр» не выветрилось, но захотелось нашей дикости вкусить. Достали все эти улыбочки и поклоны притворные. Все эти леди и джентльмены.

– Ты особо джентльменом никогда и не был! – хохотнул Поросёнок.

– За границей старался, а тут прорвало!

– Димка завёлся с полуоборота и на эту бабу накинулся: «Манда такая-сякая!»

– Я решил сразу уровень накала поднять. Чего рассусоливать? – пояснил Димка.

– А она ему: «Козёл! Щас муж придёт, он тебя посадит!» – продолжила Юлька.

– А Юлька ей: «Да какой у тебя муж?! Кто тебя такую жирную и волосатую ебать станет?!»

Тут я всё-таки оказался в неловкой ситуации. Подавился. Даже не знаю, чем, я ведь перестал есть. Покраснел весь, глаза выкатились. Из-за стола вскочил и стал истошно воздух ловить. А-аа-п, а-а-а-п!

– Похлопать?!

Я утвердительно затряс головой. Меня несколько раз хорошенько огрели по спине. Скорее для успокоения, чем для пользы. Спазмы прекратились, и, помогая утереть слёзы и сопли, меня усадили обратно за стол.

– Уф… Когда-нибудь я насмерть подавлюсь… И что? Ты ей так и сказала? Кто тебя такую жирную станет?.. – Я восстановил прерванный мною же рассказ.

– Так и сказала, – скромно потупилась Юлька, оправляя розовую пышную юбку с кружевами.

– Бабища, надо сказать, опешила, – сказал Димка. – Не ожидала она такого от моей девочки.

– Нечего перед городскими пальцы гнуть! – заявила Юлька.

– Короче, бабища нокаутирована. Мы с шофёром спокойненько привязали коробку сверху, сели, и тут она Юльке кричит. Неуверенно так, но достаточно громко…

– Шмара! – перебила Юлька. – Она меня шмарой назвала!

– А чё, нормальное слово.

– Я выскакиваю из машины и начинаю её стегать кабелями. Продавец кабели забыл в коробку сложить, и я их просто в руку взяла. Переходники всякие, антенна портативная. За Родину, за Сталина, за шмару, за быдло, за шоканье, за башку её пергидрольную нечёсаную!

– Вы бы это видели! – смеялся Димка. – Юлька хлестала эту бабу, как Христос, изгоняющий торговцев из храма.

– Она из сумочки освежитель воздуха достала и хотела мне в лицо пшикнуть. Сучка. Тут Димка подоспел.

– Я у неё баллончик вырвал и ей же в морду, в морду…

Юлька жестами показала, как Димка полил тётку освежителем воздуха. Как муравьёв на грядке травят.

– Не сдержался я. Даже стыдно, – потупился Димка.

– Любопытно на тебя серфинг подействовал, – сказал я, – уже три года катаюсь, и ещё никогда по возвращении не хотелось чужую тётку освежителем воздуха запшикать.

– Освежитель, кстати, здесь. – Юлька зашла в туалет и вышла с баллончиком-трофеем, наполненным ароматом морской свежести.

– Можете больше на море не ездить. Зашёл в туалет, пшикнул, глаза закрыл… – предложил Поросёнок.

– Надо ещё ракушку к уху приложить. Шум волн, – добавил я.

– Короче, наши победили! – подытожил Поросёнок и поднял бокал. Мы чокнулись калифорнийским красным и крикнули «ура».

Поросёнок слизал остатки соуса с тарелки.

– Возьми ещё, – предложила Юлька, пододвигая стеклянную миску-аквариум с салатом. Выглядело, будто мы рыбок вместе со всем их подводным царством нашинковали, приправили и наворачиваем.

Переключились на недавнюю поездку. Поговорили о шопинге, музеях, нравах. Юлька продемонстрировала купленные за океаном наряды.

– А в одном ресторане я пепельницу спёрла, – похвасталась она, показав тяжёлую пепельницу розового стекла.

– Красивая. – Поросёнок взвесил пепельницу на ладони.

– Я Димке говорю: «Бери, пока официант не видит». А он: «Нет, я воровать не умею». Пришлось самой.

– Не умею я воровать, это моё проклятие! – патетически посетовал Димка. – Ни воровать, ни доносить, ни изменять!

– Праведник ты мой! – Юлька нежно поцеловала Димку, а мы с Поросёнком ухмыльнулись.

Однажды на Димкином дне рождения в последних классах школы его дед, перед тем как уйти с родителями к родственникам и оставить гостей одних, рассказал историю. Дело было в начале девяностых, понадобилось несколько кирпичей – заложить дыру, оставленную строителями после замены труб. Кирпичи купить было негде и не на что, зато неподалёку строился дом. Поздним вечером Димкин дед, высокий старик, командир пулемётной роты, кавалер ордена Славы, отправился вместе с десятилетним Димкой воровать кирпичи. Они выбрали из огромной кучи десяток, погрузили на саночки и отвезли под покровом темноты домой. Димкин дед, смеясь, признался: больше всего тогда беспокоился, что подаёт внуку дурной пример, мол, тот вырастет вором и всё такое. Это в те времена, когда люди тырили миллиарды. Дурной пример не подействовал, Димка не ворует, как и вся его семейка.

– Тебе… вам книжки писать надо, – обратился я сначала к Димке, а потом объединил его с Юлькой. Она всё-таки тоже в рассказе участвовала. Обидится ещё, что я её таланты не замечаю. В гости звать перестанет, она ведь у них главная.

– Да я записываю кое-что, но толку-то, – ответил за себя Димка и разлил остатки вина по бокалам.

– Надо попробовать издать, – посоветовал я. – Других же издают, а у них рассказы не такие интересные.

Прощаясь поздно вечером в дверях, когда Юлька уже ушла спать, Поросёнок дышал на Димку винно-водочными парами и горячо убеждал:

– Димка, надо издаваться! Мы ж не тупые, если нам понравилось, значит, и другим понравится!

Я кивнул. В смысле не только тому, что мы не тупые, но и тому, что Димкины записки вполне могут снискать заслуженную любовь читателей. Хотя мы, разумеется, не тупые. Это я тоже поддерживаю.

– Ты сможешь. Вон, виндсерфинг освоил! Нельзя зарывать талант, – Поросёнок вдруг зашептал, чуть не касаясь губами Димкиной шеи. – А то всю жизнь в журнале просидишь…

– Чего это ты ко мне прижимаешься?!

– Меня вся эта история так завела, малыш… – с комической страстностью признался Поросёнок. Он любит подурачиться.

– Да отвали ты! – заржал Димка, отпихивая Поросёнка.

* * *

Через несколько дней Димку сократили. Кризис. Он в журнале работал, концепции продвижения журнала в массы придумывал. А с кризисом актуальность продвижения в массы снизилась. Массы стали неплатёжеспособны. И Димку уволили.

Чтобы Димка не закисал, Юлька позвала его с собой на юбилейный корпоратив, устраиваемый агентством недвижимости, где она риелтором. У риелторов дела тоже не ахти, но праздник решили не отменять. Да и не получилось бы отменить при всём желании, агентство заранее арендовало на два дня большой коттедж в Малаховке, а назад деньги никто сейчас не вернёт. Кроме сотрудников, пригласили нескольких вип-клиентов. Праздновать начали в шесть вечера. Выпивали, играли в групповые игры, в монополию, в пантомиму, в мафию. Лично я терпеть не могу все эти групповые игры, мне сразу скучно становится. Может, это потому, что я индивидуалист? Впрочем, какая разница: нравятся мне групповые игры или нет, меня-то на празднике не было. Меня вообще на такие праздники редко зовут. Наверное, потому, что я групповые игры не жалую.

Очень скоро Димка обратил внимание, что Юлька особенно бойко шутит с одним из випов, газпромовским менеджером. Они с ним прямо как влюблённые хихикали. Юлька вызвалась менеджеру глаза руками закрывать в очередной игре, а менеджер поверх её ладоней свои лапы наложил. Димка обозлился, но не захотел портить вечер ревностью. Да и вообще, он современный мужчина, а не первобытный Отелло. Гости постепенно напились и разбрелись по дому, Димка прилёг на полку в неработающей сауне. Лежал и злился на Юльку за её кокетство с менеджером. Козёл, торгует народным богатством, а честных парней вроде Димки сокращают… Неожиданно забежала Юлька и сочно и мокро поцеловала Димку в губы. А он из вредности не ответил, показать решил, что недоволен её поведением. Юлька холодность почувствовала и с готовностью смылась, будто только этого и ждала. Димка рассчитывал, что она спросит, отчего он ей не рад, отчего холоден. Он думал, что подуется немного и простит вертихвостку. И менеджер забудется. Но Юлька каяться не стала. Димку это совсем обозлило. Он хлопнул дверью и пошёл слоняться по участку.

Когда вернулся, многие уже спали. Кто в зале на диване храпел, остальные по спальням разбрелись. Димка зашёл в их с Юлькой комнату – пусто. Она обнаружилась в комнате менеджера. Они спали обнявшись. Оба были одеты, и от этого их объятия казались ещё более крепкими.

Димка испытал то же, что и в детстве, ходя по трубе. Жили мы в одном доме, и во дворе было ограждение, сваренное из железных труб. Трубы каждый год заново красили, то жёлтой краской, то красной. Какая была, такой и красили. Среди нас считалось достижением пройти по ограждению от начала до конца, ни разу не ступив на землю. Однажды Димка соскользнул. Правая нога съехала вправо, левая – влево. Димка так ударился яйцами, что окаменел. Вокруг дети, солнце, смех, а он шевельнуться не может. Димка не хотел показывать свой позор, не закричал и не заплакал, кое-как перекинул ногу через трубу и, не сгибая коленей, как робот, пошёл к собственному подъезду. Мы все через это прошли, я тоже по той трубе ходил, и Поросёнок ходил. Да вы любого спросите из нашего двора – каждый хоть раз, да навернулся об эту трубу яйцами.

Тогда Димка не заплакал не только из гордости, а ещё потому, что боль была сильнее слёз. Тогда Димка на какое-то время перестал быть собой.

* * *

Димка напился и заснул. Думал, проснётся, и окажется, что всё это был дурацкий сон. Ни фига. На рассвете Юлька заглянула в их комнату за косметикой. К завтраку не вышла. За обедом молчала. Менеджер топтался поблизости и в итоге додумался извиниться перед Димкой. Захотелось дать ему, дураку, кулаком по голове. По темечку. Как стукают барахлящий телевизор.

* * *

Юлька выгнала Димку. Сказала, что уже давно устала от отсутствия у него деловых качеств. Даже пепельницу украсть не может. А теперь ещё и уволили. Хоть бы машину водил, так нет. Права ему купили, а водить не заставишь. «Ты социально пассивный! Не можешь ни на что решиться! По магазинам бы меня возил!.. О’кей, я сама водить буду, но ты хоть кредит оплати! Нет?! Тогда на хрена ты мне сдался?!»

По поводу машины у Юльки пунктик. Она уже и права себе организовала, и «Форд» в кредит взяла, но тут ей зарплату урезали. И оказалось, что за «Форд» нечем выплачивать. Пять штук зелёных не хватает. Всё совпало, короче. Ну Юлька на Димку и накинулась.

Самая главная Юлькина мечта – превратиться в болонку, и чтобы ласковый хозяин носил её на руках, расчёсывал, кормил и покупал ошейнички с бриллиантиками. А она бы на мир из-за пазухи смотрела. Димка вроде старался, как мог, соответствовать, но менеджер газпромовский, конечно, оказался надёжнее и убедительнее. Тут-то болонка к нему на колени и перескочила.

Не очень я понимаю желание превратиться в болонку или ещё в какое животное. Лично я рад, что родился человеком. Могу звонить по телефону, могу рассказывать анекдоты, лепить фигурки из пластилина, покупать выпивку. А болонка не может. Вы когда-нибудь видели болонку, покупающую пиво? Болонка во всём зависима. Хотя вокруг много женщин-болонок… Юльке нужен мужчина, которому надо советы давать, а не тот, которому надо в рот смотреть и борщ с тихой улыбкой подавать. Димка рассказывал, подчиняться она любит только в постели, что он ей с удовольствием и обеспечивал. А машина… Машина – стереотип. Нет машины – значит, неполноценный. Или зарплата маленькая, или дальтоник. Да и зачем машина в Москве? Всё равно в центре и живут и работают. И где Димка пять штукарей возьмёт в кризис? Вдогонку Юлька крикнула Димке, что рассказики его никому не нужны. Рассказики.

Димка Юльку любил. Ну то есть как: ему было с ней хорошо. Он любил просыпаться раньше и смотреть на неё. Любил её спутанные белые волосы, длинные и прямые, как грива у лошади. Любил её гибкую спину и припухлость в самом низу позвоночника над булками. Иногда ему даже хотелось стать капелькой Юлькиного пота и стекать по её спине, по этой припухлости, по булкам, повторяя все бугорки и впадинки, как дорога среди холмов повторяет рельеф. Ему всегда было о чём поговорить с Юлькой. Они не скучали вместе. А ещё он хотел от неё ребёнка. Это, наверное, и есть любовь? Хотя существуют и другие версии.

Димка держался бодро, но его показная весёлость выглядела как-то истерично. Всегда, когда пытаешься бодриться в тяжёлой ситуации, – получается жалко. Денег нет, бабы нет, пришлось переехать обратно в двушку к родичам и деду, командиру пулемётной роты. Поселился с дедом в одной комнате. Дедова кровать у окна, Димкина – за шкафом. Начал работу искать – хуюшки. Думал актёром в эротические фильмы устроиться, трахаться перед камерой, но тут уже мы отговорили. «Ты впечатлительный, сопьёшься», – сказали мы. После этого Димка решил получить наследство от кого-нибудь. Недели три ждал, никакого наследства. Короче, полная жопа.

* * *

Пора было парня вытаскивать, мы же всё-таки друзья, по одной трубе в детстве ходили. Поросёнок сказал, что лучше всего от депрессии помогает цель в жизни. Если есть цель, то не до депрессии. У Поросёнка цель в жизни – вилла в Тоскане и особняк на Рублёвке. При удачном раскладе ещё и пентхаус в Майами на Линкольн-роуд. У меня вот цели в жизни нет, правда, депрессий тоже. Ну какая у меня может быть цель? Я люблю кататься на доске под парусом. Люблю, когда нос доски колотит по волнам, люблю ловить ветер парусом. Иногда ветер опрокидывает тебя, а иногда ты обуздываешь ветер. Хочется так и жизнь прожить, играя с ветром. Хотя Тоскана, Рублёвка и Майами тоже не помешают. Но всё-таки не может же недвижимость быть целью жизни. Мелковато как-то. Правда, что я понимаю…

Короче, мы сосредоточились на поисках для Димки нового жизненного ориентира. Пересекая однажды Пушкинскую площадь, я обратил внимание на рекламный стенд, призывающий принять участие в молодёжном литературном конкурсе «Золотая буква». Приз – золотая буква «А», установленная на мраморной плашке, – выглядел очень убедительно. Кроме того, победителю полагались заветные пять тысяч баксов. «Димку спасёт только это. Награды вселяют веру в себя и привлекают баб не хуже газпромовской зарплаты», – в ту же минуту понял я и записал адрес сайта конкурса.

На сайте указывалось, что к участию допускаются литераторы до двадцати семи лет включительно. Димке как раз столько стукнуло в сентябре.

Мы с Поросёнком забрали у нашего, потерявшего интерес к жизни, друга его тетрадки с записями и принялись отбирать самое интересное. Оказалось, что Димкины записи довольно сумбурны и хаотичны. Обрывки какие-то. Или начало есть, или середина, или мысль какая философская, блуждающая в полном одиночестве. Я, честно говоря, ожидал большего. Мы с Поросёнком скомпоновали все эти обрывки в рассказы по своему вкусу. Подредактировали. А два рассказа про то, как туристка путает названия на карте и вместо монастыря по ошибке попадает в сумасшедший дом, и про первый поцелуй за школой, мы вообще сами сочинили. А что, один Димка, что ли, писатель? Лично меня ещё в школе за сочинения хвалили. Короче, отправили всю антологию со свежезарегистрированного адреса.

Димка тем временем то впадал в полную апатию, то становился нервным и обкусывал заусенцы. У него даже тик появился – носом дёргать. Превратился нормальный парень в неврастеника.

Я стал проверять ящик, а заодно разослал рассказы в несколько издательств. Ответа нет. Месяц нет, второй нет. Ждём, волнуемся. Димка совсем вид потерял, Поросёнок стал жаловаться на потенцию, даже у меня бессонница появилась. Эта литература нас всех троих чуть до ручки не довела. Уж лучше каждый день по трубе ходить, чем ждать от кого-нибудь ответа. Наконец из небольшого питерского издательства пришёл отказ, написанный высокопарным слогом. Типа многоуважаемый молодой автор, оттачивайте перо, какие-то нафталинные остроты про музу и вычурное прощание. Всё лучше, чем ничего. А ещё через неделю получаем уведомление с конкурса. Димка с нашими, то есть со своими, сочинениями угодил в лонг-лист. Мы с Поросёнком купили ноль-пять и завалились к Димке отмечать, не врубаясь, правда, что такое лонг-лист. По-любому что-то крутое, раз туда не всех взяли. На середине бутылки Поросёнок догадался, что это третья ступень конкурса, типа полуфинал. Мы пошли за второй, и Поросёнок забил на семью и работу. Пока бухали, в почтовый ящик упало письмо более значительное. «Уважаемый такой-то… бла-бла-бла… имеем честь сообщить… бла-бла… Вы в шорт-листе… приглашаем Вас в исторический писательский дом отдыха „Полянка“ для участия в пятидневном обсуждении литературных трудов участников конкурса». На шестой день согласно присланной программе было запланировано вручение премий в каждой из заявленных номинаций. Димка с нашими, то есть со своими, историями угодил в номинацию «рассказы». Ещё имелись: «крупная проза», «поэзия», «драматургия» и «литературная критика». Слёт в «Полянке» назначили на двадцатое января.

* * *

Даже после Нового года зима никак не хотела наступать. Всё из-за глобального потепления. На Европу обрушились снегопады и ураганы, а у нас температура колебалась между десятью и пятнадцатью градусами выше нуля. Пели птицы, зеленела трава, набухали почки, пчёлы летали от цветка к цветку. Народ радовался, щеголял модной лёгкой одеждой и развлекал друг друга рассуждениями, что России, наконец, повезло, что глобальное потепление – подарок небес нашей исстрадавшейся родине. Во-первых, тупо тепло, а во-вторых, если Европу затопит, то они от безвыходности приедут к нам и наведут здесь марафет. Как говорится, британская оккупация ещё никому не вредила. Граждане стали интересоваться условиями выращивания теплолюбивых растений в открытом грунте. Поросёнок рассказал, что в продаже появились саженцы апельсиновых и гранатовых деревьев. В новостях предупреждали о злых медведях, не впавших в спячку и нисколько не обрадованных наступлением непривычного тепла.

Утром двадцатого января я забрал Димку у дома его родителей и подвёз на место сбора, к парадному подъезду серой унылой гостиницы, в которой на ночь разместили литераторов, понаехавших из других городов. Отсюда отходил автобус до «Полянки». Молодые люди, видимо литераторы, в тёмной, будто пыльной, одежде толпились возле забрызганного грязью «Икаруса» и курили.

– Ну чё, бодрячком? – спросил я Димку.

– Не знаю, чего я туда прусь. Стрёмный народ какой-то… Может, домой? – Димка нервно теребил пальцы, ковырял кожу возле ногтей.

– Давай, не куксись! Тебе Юлька сказала, что ты нерешительный… Извини… Развеяться надо, людей новых увидеть. По-любому это успех. А получишь приз, вообще крутым станешь, Юлька на задних лапках прибежит! Чё ты руки ковыряешь, как больной?

– Ноготь отстриг вчера неудачно. – Димка показал большой палец с ногтем, отстриженным слишком коротко, отчего образовалась ранка. Такие ранки ужасно неприятны, уж лучше колено разбить или локоть, или головой об угол кухонной вытяжки стукнуться, чем иметь такую ранку под ногтем.

– Не ковыряй. – Я перегнулся через Димку и раскрыл дверцу: – Ну, ни пуха!

– Во что вы меня впутали… Ладно, звякну, если что. – Димка вышел из тачки и направился к «Икарусу». А я поехал бомбить по городу. Никогда не ходил на собеседования, не показывал никому свой университетский диплом. Вот денег подкоплю и махну на серфинг. Сейчас кризис, народ бухает, стреляется, а меня уволить некому. Я сам себе хозяин. У меня даже клиенты постоянные есть. Например, когда я в городе, то обязательно вожу одну девчонку от её квартиры на проспекте Мира до места заработка, гостиницы «Балчуг». Жду часа три и обратно. Тёлочка – загляденье. Из Ростова. Я к ней и так подкатывал, и сяк – ни в какую. Только за деньги. Штука баксов в час. Но это как-то не по мне. Штуку я, конечно, наскребу, но драйва никакого. Красивая сумочка в стразах, кстати, ей принадлежит.

* * *

– Здравствуйте, я Коз… Пушкер. Михаил Пушкер, – сказал Димка полной даме с завитым париком на голове и с какими-то бумагами в руках. Димка ещё не привык к псевдониму, который мы с Поросёнком ему придумали, когда отправляли рассказы на конкурс. Поросёнок тщательно изучил сайт и всмотрелся в фотографии членов жюри. Читая их фамилии, биографии и названия их произведений, Поросёнок дальновидно рассудил, что к таким людям лучше подкатывать с правильным псевдонимом. Ведь они вполне могут испытывать симпатию к начинающему еврейскому писателю типа Димки. То есть они, разумеется, будут судить по справедливости, но лучше подстраховаться. Поросёнок тот ещё пройдоха. Недаром он не только сохранил своё место, когда всех увольняют, а даже на повышение пошёл.

– Дмитрий Козырев, – произносил вслух Поросёнок. – Надо что-то делать, звучит простовато, им что-нибудь другое подавай. – Поросёнок стал прямо бродвейским импресарио, сочиняющим псевдоним для начинающей танцовщицы-певицы мюзикла. – Нужно что-то запоминающееся, типа Пушкин, Путин… – Поросёнок посмотрел на бутылку пива. – Паулайнер…

– Слышь, мне, честно говоря, пó хер.

– Похер! Есть у тебя всё-таки талант! – воскликнул Поросёнок. – Похер, Похен, Гретхен, Пушкин, Пушкер… Пушкер! Гениально! «Пу», как у Путина, «пушк», как у Пушкина, и звучит вполне по-еврейски! Имя мы уже придумали! – Поросёнок обнял меня за плечо, подчёркивая таким образом, что сочиняли мы вместе.

– Имя тоже менять надо? – без энтузиазма вздохнул Димка.

– Миша! Теперь ты не Димка, а Миша Пушкер, молодой еврейский гений, поднимающийся с колен русской литературы! – Последние слова Поросёнок произнёс с раскручивающейся интонацией телевизионного шоумена, приглашающего на сцену очередного участника. Димка взъерошил волосы, изображая на лице полную потерю понимания того, что происходит.

– У тебя залысины! – заметил Поросёнок.

– У меня всегда так было, – смутился Димка.

– Малыш, ты лысеешь!

– Да не лысею я! У меня лоб такой формы!

– Малыш, не кокетничай, мы все не молодеем! Да ты вообще на русского не очень-то похож! Если бы тебя на самом деле звали Миша Пушкер, никто бы не удивился!

– Да пошёл ты! Какой я тебе малыш!

– Не грусти! Это даже хорошо для нашего дела. Ты не просто молодой гений. Ты молодой лысеющий еврейский гений…

– … поднимающийся с колен русской литературы! – закончил я.

Короче, Димкины рассказы были подписаны Михаилом Пушкером, и на конкурс был отобран именно Михаил Пушкер, а не Димка Козырев. Димке надо было привыкнуть откликаться на «Миша» или на «Пушкер», а также на «Миша Пушкер». Мы его даже подрессировали немножко: «Пушкер, ко мне!» или «Мишенька, пора играть на скрипочке».

– Пушкер? Прекрасно! – певуче ответила дама, окинув Димку плотоядным взглядом, и вычеркнула что-то в своём листке.

Вскоре «Икарус» был укомплектован и тронулся. Водитель включил радио, из трещащих колонок полились песенки про то, как мужика посадили, а его баба не дождалась, а мужик вышел, зарубил топором и бабу, и её нового и снова сел. Молодые литераторы сидели по-одному, молча уставившись в запылённые окна. Только малорослая девица с крикливым голосом и в шляпке принялась болтать с соседкой. То есть малорослая болтала, а соседка вынуждена была слушать. Между фразами малорослая громко хохотала. Она не замолкала во время всего пути, и не только соседка, но и все пассажиры «Икаруса» узнали о её жизни почти всё. Ей двадцать пять, раньше она писала поэмы, потом сценарии для корпоративов, а недавно вернулась в литературу. Так и сказала: «Я вернулась в литературу». Любит петь, развелась со вторым мужем, готовится к защите кандидатской по филологии и ждёт ребёнка. Под пальто у неё и вправду что-то выпирало. Видимо, будущий ребёнок.

За пыльными окнами промелькнули окраины с панельными девятиэтажками и потухшими вывесками закрывшихся игровых клубов. После МКАДа потянулись придорожные автосервисы, вдоль которых выставлены колёса и глушители, напоминающие рога фантастических железных единорогов. «Икарус» свернул с шоссе и проехал мимо старых дачных посёлков, где среди линялых деревянных строений то и дело торчали свежие сооружения из красного кирпича с эркерами, башнями и стеклянными куполами. На повороте, над обрывом, Димка залюбовался видом – сосновый бор и небо. С обрыва, беря начало у дороги, сбегал поток мусора. Будто ледник сошёл. Пакеты с объедками, несколько автомобильных покрышек, унитаз, ржавый корпус стиральной машины, автомобильная дверца. «Икарус» проехал ещё немного и остановился у ржавых ворот с надписью: «Дом отдыха “Полянка”». В фильмах такие ворота обычно открывают путь в какой-нибудь заброшенный парк с домом, полным привидений и монстров. Молодые литераторы принялись гуськом протискиваться к выходу.

Беременная рассказчица волокла гитару в чехле. Димка обратил внимание на её джинсы, укороченные под рост. Размер джинсов рассказчицы был изначально сильно велик, а обрезали их чуть ли не на уровне колен, исказив фасон до неузнаваемости. Чересчур длинное, в пол, пальто ещё больше уменьшало и без того невысокий рост беременной. Димке захотелось по доброте душевной посоветовать, что не стоит так себя уродовать, но он сдержался. Обидится ещё. А жаль, девчонка сама по себе симпатичная. Вместо этого он предложил помочь нести гитару.

– Тебя как зовут? – спросила рассказчица.

– Ди… Пушкер! – выпалил Димка. – То есть Миша.

– Ты любишь петь, Миша? – Глаза рассказчицы подёрнулись дымкой, свидетельствующей о романтических намерениях.

– Смотря что…

– Фу, какие тут все скучные! – фыркнула рассказчица и отвернулась.

Пройдя сотню метров под соснами, молодые писатели и писательницы вышли к большому серо-голубому двухэтажному особняку с двумя отходящими в стороны крыльями. Смесь русской усадьбы с колхозным домом культуры. Облупившиеся колонны подпирали широкий балкон второго этажа. Над балконом, на портике, красовались гипсовые цифры «1955» в обрамлении лепного дубово-фруктово-овощного венка. Листья переплетались со всякими тыквами, грушами и другими витаминными плодами, частично осыпавшимися и потому не поддающимися опознанию. Такие же венки обрамляли пятиконечные звёзды под окнами. Пространство перед парадными дверями украшала полукруглая балюстрада с двумя гипсовыми шарами величиной с ядра Царь-пушки. На стене у дверей висел советский ещё почтовый ящик с распахнутой дверкой для забора писем, из-за которой торчало горлышко пивной бутылки. Напротив этого великолепного фасада рос высокий можжевельник. Вокруг, куда ни глянь, стояли высоченные сосны и берёзы. Влажный воздух пах корой, хвоей и палыми листьями. Чернота леса заставила Димку вспомнить сообщения о кровожадных медведях, страдающих бессонницей. Кроме того, Димка подумал, что к медведям вполне могут присоединиться волки. «Надеюсь, ни те ни другие здесь не водятся»… – Димка поёжился и шагнул внутрь особняка.

Преодолев дубовые, искромсанные многочисленными заменами замков двери, он оказался в тамбуре. В нос ударил запах мокрых тряпок. Его распространяли мокрые тряпки, обильно устилающие мраморный пол. Тряпки напоминали куски переваренного мяса. В летописях часто пишут про то, как войско взяло штурмом город, и земли не было видно от тел убитых детей, женщин и стариков. В тамбуре исторического дома отдыха «Полянка» земли, то есть мраморного пола, не было видно от мокрых тряпок. В углу свернулась калачиком парочка безродных барбосов. Димка догадался, что мокрые тряпки положены для чистоты, и добросовестно вытер ноги.

За тамбуром открывался просторный холл с дежурной, сидящей за стойкой, и старинными высокими часами напротив. Стойка дежурной и часы были рыжими, юбочный костюм дежурной – тёмно-синим, волосы дежурной – фиолетовыми, циферблат у часов – белым, цифры и стрелки – чёрными, гири – ярко-жёлтыми и блестящими. Наверх барочно-дворцовым изгибом уходила лестница. Бетонные ступени с мраморной крошкой напоминали бруски холодца с разномастными кусочками мяса. Каждая ступень по центру истёрта сильнее, чем по краям, отчего казалось, что лестница подтаяла. На мраморных перилах, издавая знакомый уже запах, сушились тряпки, в точности такие же, как в тамбуре. Некоторые уже высохли и заскорузли, повторяя форму перил. Молодые литераторы принялись по очереди расписываться в журнале гостей, получая у дежурной ключи от комнат и чистое бельё.

– Скажите, пожалуйста, где девятнадцатая? – спросил Димка.

– Второй этаж, налево.

Сделав шаг, Димка заметил, что к правой подошве пристал противный жгут, оторвавшийся от тряпки. Пришлось наступить на жгут левой ногой, чтобы освободить правую. Жгут отстал от правой, но прилип к левой… Потанцевав некоторое время и избавившись наконец от жгута, Димка поднялся наверх по отполированным брускам холодца. Прошёл по зáмковому дубовому коридору, нашёл нужный номер, отпер. Стал рассматривать своё новое место жительства слева направо: раковина, огромный крюк для полотенца, диван, окно, кровать, стол, стул, шкаф, прислонённая к шкафу раскладушка. Димка оглядел комнату в обратном направлении: шкаф, раскладушка, стол… Заглянул за дверь. Ни прибавить, ни убавить. Туалета и душа нет. Димка бросил рюкзак на диван и плюхнулся рядом. «Ну и местечко. Один крюк чего стоит, на нём можно хоть тушу быка подвесить или самому повеситься… Для писателя комфорт, конечно, не должен быть важен, но я-то ведь не писатель, просто жертва плохой памяти и амбиций собственных дружков…»

Стены были неровные, оклеены обоями в цветочек. Димка потрогал, мягкая стена пружинила, значит, слоёв не счесть, переклеивали небось раз в два-три года, начиная с постройки здания. Напоминает торт «Наполеон». Димка подумал, сколько писателей утыкались в эти стены, отворачиваясь от женщин, лежащих рядом, сколько писателей тупо пересчитывали завитки повторяющегося растительного рисунка, пребывая в творческом кризисе, сколькие стукались в них лбом по пьяни, вытирали о них пальцы, вынутые из носа.

От прежней роскоши в комнате осталась лишь лепнина с теряющимся под слоями краски узором. Пол – истёртый, посеревший паркет, под раковиной – линолеум. Прямоугольная расшатанная мебель оформлена клеёнкой с узором натурального дерева. Диван обтянут выцветшей тканью в пятнах. На потолке на тонкой золотой ножке висел большой блюдообразный плафон. Конструкция очень напоминала перевёрнутую поганку. Золотая ножка махрилась от пыли и паутинок, а сквозь плафон, как в театре теней, просвечивали силуэты дохлых мух и каких-то неизвестных Димке крупных насекомых. Димка вспомнил, как в детстве ездил в Грузию к дедовскому однополчанину Эмзари. Сначала старики пили из бокалов, потом из рогов, потом Димкин дед снял со стены самый большой рог и выпил за своего боевого друга. Тогда шатающийся Эмзари оглядел комнату мутным взглядом и заметил люстру. Точно такую же, какую теперь видел Димка. Несмотря на протесты жены Наны и Димкиного деда, Эмзари кое-как свинтил неверной рукой плафон, заткнул пальцем дырочку посередине и потребовал наполнить образовавшуюся чашу до краёв…

Текло через край, рубаха Эмзари стала красной на груди и животе, как будто ему расквасили лицо. Но старый пулемётчик всё выпил. Утёр губы, передал плафон жене Нане и предложил покатать всех на белой «Волге». «Только у мэня и у Валэнтыны Тэрэшковой такая есть!» После чего рухнул на пол и заснул.

Не будь Нана чистюлей, не удалось бы Эмзари выкинуть такой финт. Вряд ли он стал бы пить из плафона, в котором за долгие годы образовалось целое кладбище летучих насекомых. Однако Димке не суждено было надолго погрузиться в воспоминания. Дверь распахнулась, вошли двое:

– Привет! Нас вместе поселили. Марат… Саша…

– Пушкер, то есть Миша… Михалыч… – Димка попытался выжать из своего неуютного псевдонима максимум простоты и пацанства, чтобы казаться своим. Вышло так себе, Димка смутился.

– Очень приятно… – Один из вошедших молодых литераторов оказался рассказчиком, другой – поэтом. Оба прижимали к груди стопки дырявого застиранного постельного белья. Предстоял делёж на троих двух спальных мест. Борьба за выживание всегда давалась Димке с трудом, но тут он решил не сдаваться. Оценив противника, Димка понял: Сашу, поэта с крашенными в белый цвет волосами, он дожмёт, а вот с прямым конкурентом по номинации – Маратом придётся повозиться.

– Кто успел, тот и съел, – полушутя-полусерьёзно сказал Димка, закидывая ногу за ногу и располагаясь на диване как можно удобнее.

– Это не честно, давайте бросать жребий, что значит «кто успел», плебейство какое-то! – мрачно и настойчиво пробубнил Марат, дважды моргнув выпученными глазами. Его череп сзади был абсолютно плоским, из-за чего казалось, что всё содержимое головы Марата выпирает через эти выпученные глаза.

«Плебейство!» Нашёлся аристократ! Однако Димка решил не начинать знакомство с человеком, у которого нервный тик и нет затылка, со ссоры и сам не заметил, как дёрнул ноздрями. «Всё-таки пять дней вместе жить, – рассудил Димка. – Может, кроме частого двойного моргания, у Марата ещё какие-нибудь фишечки есть. Типа бросаться на соседей по комнате с толстой пачкой своих рассказов». Жребий так жребий. Димка вырвал из блокнота листок, разорвал на три равные части. Марат-рассказчик внимательно следил за его руками – как бы не намухлевал. Димка взял ручку.

– На одной бумажке ставлю крест, значит диван, ноль – кровать. На третьей ничего не ставлю. Кому пустая достанется, тот спит на раскладушке.

– Нет, не пойдёт, – запротестовал Марат.

– А что не так?

– Кровать лучше дивана, обозначай её крестиком. – Марат дважды моргнул. – Диван лучше раскладушки, значит галочка. А раскладушка хуже и дивана и кровати, то есть – ноль.

Димка взглянул на рассказчика с недоумением. Крашеный поэт пугливо потупился.

– Как скажешь. – Димка пометил бумажки в соответствии с пожеланиями пучеглазого, скрутил в трубочки и бросил в лежащую под рукой шапку.

– Протестую! Это твоя шапка!.. – воскликнул Марат и заморгал пулемётной очередью. По всему было видно, что предпринятая попытка захвата дивана спровоцировала в нём паранойю и обострение тика.

– Ну и что с того, что моя? – поинтересовался Димка, начиная раздражаться. Марат, кусая губы, взглянул на поэта и моргнул вопросительно. Поэт неуверенно пожал плечами.

– Тяни, – сказал Димка, которому вся эта волокита стала надоедать. Марат сурово посмотрел в Димкины глаза, изо всех сил стараясь не моргнуть в этот величественный момент. И сунул руку в шапку. Долго рылся, наверное, искал потайные карманы с заготовленными бумажками с крестиками и, наконец, вытянул белый комочек. Развернул.

– Йес! – Марат радостно обнажил свои большие торчащие зубы и помахал перед Димкиным и Сашиным носами бумажкой с крестиком.

В шапку полез Саша.

Галочка.

В коридоре заливисто хохотала беременная рассказчица. Димка принялся изучать устройство раскладушки.

* * *

Перед обедом молодые литераторы собрались в холле второго этажа. Попечитель конкурса произносил речь. Кустистые чёрные брови, по-барски выпяченная нижняя губа и живот. Екатерининский маршал, по нелепой случайности облачённый не в расшитый камзол и белые рейтузы, а в серую пару, подпоясанный не широким шёлковым кушаком с усыпанной бриллиантами шпагой, а узким ремешком из кожзама с мобильником в дурацком чехле. Рядом с ним сидели члены жюри: модный писатель Гелеранский, диссидент-шестидесятник Зотов, авторша сериалов и пьес Окунькова, литературный критик Мамадаков и председатель жюри, старенькая поэтесса Липницкая. Молодые литераторы и две жены членов жюри сидели напротив. Одна жена, лицо которой показалось Димке знакомым, спрашивала у другой, натуральная ли бирюза у той в индийском браслете. Обладательница браслета гордо отвечала, что украшение куплено ею у вполне настоящего индуса, «чёрненького такого», в переходе со станции «Охотный ряд» на станцию «Театральная», а значит, бирюза очень даже натуральная. Когда маршал-попечитель взял слово, обе примолкли.

– Рад приветствовать вас, друзья, на очередном заседании нашего клуба молодых литераторов! Сегодня же, после обеда, мы начнём обсуждения. Прошу читать произведения друг друга… – Он похлопал пухлой ладонью по высоченной стопке бумаг. Прямо уголовное дело Ходорковского с сотнями свидетельских показаний и экспертиз. – …И принимать активное участие в обсуждениях…. – Тут его прервал собачий лай, донёсшийся снизу. Выпятив губу сильнее, маршал продолжил: – Пользуйтесь счастьем…

«Гав-гав-гав», заливались внизу уже не одна, а целых три псины. Видно, к тем двум барбосам, которых Димка уже видел, заглянул в гости приятель.

– …счастьем побывать здесь… – (Гав-гав-га-аа-в)… – Да что же это такое, Людмила Степановна?! – воскликнул наконец маршал, обращаясь к координаторше, той самой полной даме в завитом парике, которая встречала молодых литераторов у автобуса. Она была в большом шёлковом платье и туфлях по моде двадцатилетней давности. Димка не спец в моде, но похожие туфли он видел в немецком каталоге недорогой одежды. Давным-давно кто-то подарил каталог Димкиным родителям, и они всей семьёй его рассматривали, восхищаясь чужой яркой жизнью, которая для них была недоступна. Один только дед фыркал, не для того он, мол, сражался. Зато, когда пошли страницы с девицами в купальниках, даже дед перестал вредничать и присоединился к просмотру. В детстве Димка листал каталог всегда, когда было скучно, и помнил картинки наизусть, поэтому, увидев теперь туфли на Людмиле Степановне, сразу их опознал.

– Сию минутку, Виктор Тимофеевич! – воскликнула Людмила Степановна и поцокала вниз по лестнице.

– Это святое место для русского литератора. Здесь подолгу жил поэт Арсений Тарковский…

– Рядом с м-медицинским к-кабинетом он жил. В седьмой комнате. Некоторые его п-привидение до сих пор встречают, значит так, – вставил, заикаясь, бывший диссидент Зотов.

– Надо как-то собачек успокоить, – донёсся снизу приглушённый голос Людмилы Степановны.

– Гав-гав, – ответили собачки хором.

– Как я их успокою? – огрызнулась дежурная.

– У нас конкурс, молодые писатели приехали со всей страны… Пошли, пошли отсюда! Брысь! Ой! Ах ты дрянь! – Людмила Степановна хотела ещё что-то прибавить, что-то нецензурное, но осеклась, вспомнив, видимо, о молодых литераторах, приехавших со всей страны и прислушивающихся теперь к каждому её слову. Людмила Степановна забулькала, и цоканье туфель стало подниматься обратно по ступеням. Некоторые молодые литераторы захихикали.

– …Бродский здесь живал… – продолжил маршал, лицо которого успело порядочно посереть от всего происходящего, а брови сгустились на переносице.

– Что-то вы п-путаете, Виктор Тимофеевич, – снова встрял диссидент. – Б-бродского здесь никогда не было…

– Меня псы покусали! Надо срочно в Москву, делать прививку от бешенства! – перебила запыхавшаяся Людмила Степановна.

– Людмила Степановна, вы что, хотите открытие сорвать?! – в надменном негодовании крикнул маршал, и брови его ощетинились навстречу Людмиле Степановне, словно штыки русских гренадёров навстречу французской коннице.

– Не ожидала такого к себе отношения, Виктор Тимофеевич! Ох, не ожидала! – Людмила Степановна, подвывая, задрала подол платья, обнажив мясистую икру с едва порванным чулком. – Прививку от бешенства! Срочно!

– Поздно вам прививку делать, Людмила Степановна!

Многие молодые литераторы гоготнули, Димка прыснул в кулак.

– Ах… ах… – запыхтела Людмила Степановна, колыхаясь всеми складками, как шёлковая медуза.

– Людмила Степановна, давайте открытие закончим, а потом мой водитель отвезёт вас к доктору, – смягчился маршал-попечитель и царственно дал понять, что эпизод с покусанной ногой исчерпан. – Прошу прощения, друзья, за эту заминку. Итак, на чём я остановился…

– На Бродском, – подсказал крашеный поэт. Услужливо, будто рюмочку поднёс.

– Ну да, Бродский, значит, здесь подолгу живал, иногда целыми зимами…

– Да не было здесь никакого Б-бродского! Он в ссылке б-был, – перебил диссидент. У маршала вид такой, что не перечь, но диссидент упёрся.

– Да какая разница! Был не был! Тоже мне, птица! – взвизгнул маршал, называя птицей то ли Бродского, то ли диссидента, то ли кого ещё, присутствующим неизвестного. Сзади к нему на цыпочках подкралась покусанная Людмила Степановна. Она обеими руками ухватила стопку сочинений конкурсантов, решив, видимо, раздать их участникам для чтения.

– Общайтесь со своими старшими, умудрёнными опытом коллегами… – продолжил маршал-попечитель. Тут Людмила Степановна споткнулась и плашмя растянулась на полу. Романы, рассказы, стихи, пьесы и литературная критика рассыпались по лоснящемуся от мастики паркету. Листы залетели под стулья, соскользнули с лестницы. На этот раз уже никто из молодых литераторов не смог сдержать смеха. Маршал-попечитель, увлёкшийся собственной речью, не расслышал шума от падения Людмилы Степановны, не увидел разлетевшихся листков и потому принял хохот на свой счёт.

– Что смешного?! Ну перепутал Бродского с кем-то ещё, ну и что?! – обиженно возмутился маршал. Тут он заметил, наконец, барахтающуюся на скользком полу Людмилу Степановну, которую уже пытались поставить на ноги модный писатель Гелеранский и авторша сериалов и пьес Окунькова.

– Я могу продолжить, Людмила Степановна? – строго поинтересовался маршал.

– Конечно, Виктор Тимофеевич, извините, – произнесла та, оправляя платье в жёлтых от мастики пятнах.

– Итак, вам предоставили прекрасные условия, так что постарайтесь вести себя прилично. Не напивайтесь и не хулиганьте! Ну а если уж выпили, сидите тихо в номере… А теперь обед. – Маршал-попечитель закончил скомканно, как сплюнул, явно переживая, что выходки Людмилы Степановны и исправления въедливого Зотова не позволили ему произнести эффектную речь.

Молодые литераторы помогли собрать с пола листки с сочинениями, которые перемешались и перепутались. В итоге решили всё просто поделить на равные части и раздать каждому. Договорились, что если кто обнаружит фрагмент какого-нибудь романа, или рассказа, или чего ещё, то должен будет найти обладателя оставшейся части и так далее. Получив причитающуюся пачку, Димка вернулся в комнату. Марат и Саша поспешили на обед, и он остался один. Захотелось отлить. Перспектива надевать ботинки и идти через весь коридор в общий туалет показалась ужасной. Димка подошёл к раковине, уровень подходил, тютелька в тютельку. Будто для этого и делали. Нервы щекотало ощущение мелкого, неопасного нарушения правил. «Никому ведь хуже от этого не станет. Не удивлюсь, если этот фаянс помнит яйца многих писателей, которым было лень переться в общий сортир, – подумал Димка и включил воду. – Может, и сам великий поэт Арсений Тарковский, отец великого кинорежиссёра, устав на старости лет от хождения на костылях по коридору, точно так же отливал в раковину в своей седьмой комнате рядом с медицинским кабинетом»…

* * *

Из всех участников конкурса Димка особенно запомнил нескольких. Прежде всего, конечно, соседей по комнате: пучеглазого моргальщика-рассказчика Марата Губайдуллина, пишущего сентиментальные поучительные истории из жизни провинции, и Сашу Манского, худого поэта с испуганным лицом, крашенного, как уже отмечалось, в блондина. Саша гордился, что за его стихи администрация родного посёлка подала на него в суд. В глаза бросался долговязый и нервный сказочник из Петропавловска-Камчатского, приехавший с большим эпосом. Дагестанский фантаст запомнился внешностью этакого физика-очкарика с усами, топорщащимися щёточкой. Ещё один рассказчик – бритый наголо крепыш, ветеран Чечни, был немногословен и мужествен. В треугольном вырезе его грубого свитера всегда проглядывала тельняшка. Привлёк внимание Димки также драматург-революционер, видный парень с властным подбородком, русой чёлкой и коварными глазами. В своих пьесах революционер призывал к борьбе с антинародным правительством, погрязшим в гламуре. По коридорам «Полянки» драматург расхаживал в футболке с картинкой во всю грудь: омоновцы задерживают его, драматурга, на оппозиционном митинге. Омоновцы пытаются вырвать знамя, а революционер не отдаёт. Был ещё жизнелюб Армен, сын великого советского писателя. Армен приехал с чемоданом на колёсиках, обклеенным бирками таможенных досмотров разных стран. Чемодан был набит толстенными кирпичами Арменовского романа, отпечатанного на плотной белоснежной бумаге. Армен каждому раздал лично по экземпляру.

Из девушек запомнились дородная поэтесса с мужиковатым лицом и необъятной грудью, болтающейся под футболкой без всякого лифчика; уже знакомая беременная соискательница кандидатской степени по филологии, которая оказалась автором кровавых рассказов про скинхедов. А ещё рассказчица из Кургана. Высокая, фигуристая, с пухлыми коралловыми губами, немного выпирающими клыками, заметной грудью красивой формы и густой рыжей чёлкой, спадающей на зелёные глаза. Носик рассказчицы был обсыпан веснушками. Она напоминала лису. Димка её так и прозвал – Лиса.

* * *

В первую ночь Димка пролежал часа три-четыре в провисшей металлической сетке раскладушки, провалившись, словно в гамаке. Заснуть не удавалось. Будто это не сетка, а живот железной самки на последнем месяце беременности. Вот-вот родит его. На пол. При малейших Димкиных движениях и вздохах все суставы мамы-раскладушки скрипели. Вдобавок Марат время от времени издавал громкие всхрапы, которые каждый раз звучали очень неожиданно. Димка вертелся, вертелся, а потом сложил чёртов механизм, бросил матрас на пол и наконец заснул.

* * *

Кормили трижды в сутки в столовой, освещённой мертвенным светом энергосберегающих ламп, вкрученных по три-четыре в восьмирожковые бронзовые люстры. Обслуживали две официантки. Одна – худая, высокая, другая – толстая, маленькая. Обе в джинсах, расшитых какими-то непонятными узорами, в обтягивающих леопардовых маечках и сапогах на шпильках. Толстая умела носить грязные стаканы особым образом. Составляла стаканы один в другой, пока не вырастет стаканный ствол чуть не до потолка. Верхушка стаканного ствола загибалась и опасно покачивалась, как пальма на ветру. Официантка же как ни в чём не бывало шла на кухню, лавируя этой самой верхушкой между люстрами. На донышках плескались чаинки и кофейная гуща. Как официантка удерживала равновесие, расхаживая на шпильках, и не задевала люстры, оставалось непостижимой тайной. Мастерство эквилибристики! Димке тоже захотелось научиться так носить стаканы. Хотя бы просто в кроссовках, а не на шпильках.

Меню состояло из пережаренных котлет, набитых луком, овощного супа цвета тряпок в тамбуре, с плавающими на поверхности шлепками майонеза, жёсткой рисовой запеканки на десерт и сладкого чая на запивку. Всё пересолено и переперчено. Так обычно поступают, когда хотят отбить вкус несвежих продуктов. Димка не обратил бы на это внимания, если бы не слабый желудок и язва. Он вынужден соблюдать хоть какую-нибудь диету. Иначе боли, расстройство. Познакомившись с литераторским меню, Димка решил ограничиться чаем и кашей.

Путь в столовую проходил мимо комнаты № 7, той самой, где жил поэт Тарковский. В первый же вечер Димка увидел, как из комнаты вышел небритый, лысоватый брюнет в спортивном костюме, в шлёпанцах и с полотенцем через плечо. Из-под ворота майки, из рукавов и штанин торчали пучки чёрных волос.

* * *

Вечером молодые литераторы устроили литературную дискуссию. Из-за этих самых дискуссий Димка и начал нарушать диету. Всё необходимое закупалось в магазинчике неподалёку от дома отдыха. Магазинчик закрывался в восемь вечера, а то, что водки на вечер не хватит, молодые литераторы понимали не раньше девяти. Тогда они отправляли гонцов, и те стучались в опущенные ставни, из-за которых доносились звуки новостей или сериалов. Сторож сидел взаперти и смотрел телик. Если он был выпимши, то приоткрывал окошко, брал деньги и просовывал бутылки, которые литераторы выбирали, всматриваясь в прилавок.

– А это что у вас там?

– «Столичная»…

– Дайте две!

Впускать молодых литераторов внутрь сторож категорически отказывался. Вокруг полно шпаны. А может, он тоже боялся медведей, страдающих бессонницей. Откроешь дверь, и вместе с молодёжью мишка завалится. Из-за шпаны и медведей молодые литераторы не рвались идти в магазинчик – как только доходило до дела, народ тут же отыскивал причины отказаться. Димка же прогулки любит и вызывался сам.

Если после продолжительного стука окошко не открывалось, приходилось топать к станции, где круглосуточно работал магазин под управлением того самого волосатика, из комнаты Тарковского. Если в России мужчина является волосатым брюнетом, то он скорее всего торгует овощами и фруктами. Так уж повелось. У меня, например, только ноги волосатые, вот я извозом и занимаюсь. А будь у меня волосатыми не только ноги, но руки, грудь и спина, стоял бы стопудово за прилавком с помидорами и бананами.

Тропинка к станции шла вдоль автодороги, мимо старых писательских дач и писательского кладбища. Куда ни плюнь – везде писатели, хочешь мёртвые, хочешь живые. Драматург-революционер рассказал историю этого места, подчеркнув ненароком древность своей семьи. Последнее заключалось в том, что три поколения жили в одной и той же квартире в большом жёлтом доме на Смоленке и знали бесчисленные слухи про известных людей. Димка оказался благодарным слушателем, он совсем ничего не знал про жизнь писателей полувековой давности. Итак, согласно рассказу революционера, всё началось лет восемьдесят назад, когда это живописное место было выбрано для концентрированного проживания советских литераторов. Тогда выстроили дачи и заселили первую партию. Поселенцы освоились и стали писать всякую, совсем не подходящую для советских читателей, всячину. Их всех арестовали, и в освободившиеся дома въехали другие писатели с шумными семьями, детьми, нянями и приживалками. Эти оказались более покладистыми, но и среди них нашлись неблагодарные, гадящие под нос правительству, которое тогда почему-то приравнивалось к родной семье. Этих тоже пришлось ликвидировать. И так далее. Кто победил в этой борьбе, не ясно: тех писателей нет, прежнего государства тоже. На дачах осталось мало старых хозяев. Среди старожилов, задирающих нос перед нуворишами, выделяется популярная писательница, сочиняющая романы про месть мужикам-уродам, шоколадные конфеты и кошек. Её отец якобы охотно выступал свидетелем обвинения на судебных процессах против соседей.

В первый же вечер в магазин на станции отправились трое: Димка, драматург-революционер и питерский романист.

– Кто пегвый до того столба добежит?! – сразу же предложил революционер. Он не выговаривал «р». – Газ, два, тги! – и побежал. Димка с романистом переглянулись недоумённо и нехотя припустились следом. Революционер коснулся столба раньше всех. – Я пегвый! Я пегвый! – После чего он, собственно, и рассказал историю про дачи.

В магазине, пока романист занял место в очереди, состоящей из выпивших работяг, Димка с революционером ходили между полками, думая, чего бы взять на закуску. В уголке, где их никто не видел, революционер сгрёб пачку вафель в шоколадной глазури и сунул в карман чёрной кожаной куртки. Димке за пазуху революционер пихнул две упаковки сушёных кальмаров. Димка отрицательно покачал головой и положил кальмаров обратно на полку. Революционер одними губами спросил: «Ты чё?», Димка жестом показал, что не будет красть кальмаров, революционер повторил молчаливый вопрос, сопровождая его жестами, что никто не увидит, что это только спортивный интерес, а не кража, и что не стоит париться. Димка упёрся. Революционер пожал плечами, выразил на лице презрительное «свяжешься с шизиком – сто раз пожалеешь», взял одну упаковку со скукожившимися ленточками и открыто понёс на кассу.

* * *

Первая литературная дискуссия произошла в комнатке беременной, расположенной через три двери от Димкиной. Из-за маленьких габаритов присутствие всего нескольких человек создавало ощущение огромного приёма. Гости болтали, перекрикивая друг друга, пили, курили и флиртовали. Хозяйка комнаты не делала ничего из вышеперечисленного. Она взяла гитару и принялась петь громким голосом. Беременная нарядилась в большую оранжевую футболку с надписью «Зажи́га». Даже самые тупые поняли: она девушка зажигательная. Голос беременной ярко, точнее громко, иллюстрировал иронию природы, когда она одаривает одно и то же существо двумя диаметральными по силе качествами: насколько рассказчица была мала, настолько её голос был звучен. У рассказчицы, как у многих людей, наделённых голосом, имелось заблуждение, что её пение всем приятно слушать. Она пела громко и не фальшиво, растягивая слова и обводя взглядом примолкших молодых литераторов. Репертуар составляли песни из советских мультфильмов и сентиментальных кинороманов. Некоторые из гостей местами подпевали, остальные же сидели насупившись, пытаясь заглушить алкоголем чувство тоски, нагоняемое пением. Димка потом рассказывал, что многие были готовы вытолкать поющую рассказчицу в окошко вместе с её гитарой. Вовремя вспомнили, что она на седьмом месяце, а лишать жизни неродившееся дитя – грех. Ведь нет гарантии, что ребёнок рассказчицы будет так же горланить где-нибудь лет через двадцать и мучить этим окружающих. Впрочем, даже если бы такая гарантия была, всё равно бы не вытолкали.

После нескольких рюмок Димку стали расспрашивать: москвич ли он. Москвич. Чё, прямо в Москве родился? Чтобы не расстраивать собеседников, не строить разделительную стену в начале знакомства, Димка сказал, что в Москве с детства, а родился в Потсдаме. Типа отец военным был в Западной группе. Потсдам Димка вспомнил потому, что Поросёнок там родился. Собеседники обрадовались, что уличили Димку. «В Потсдаме родился, а говоришь, москвич». Димка виновато улыбался.

На соседнем стуле подёргивала голыми плечами рассказчица Лиса из Кургана.

– Холодно?! – крикнул ей Димка.

– Немного, – ответила Лиса, почти коснувшись своими коралловыми губами его уха. «Интересно, – подумал Димка. – Она колет в губы рестилайн, чтобы они такие пухлые были? И своя ли у неё грудь?» Пожив с Юлькой, он много всего про косметологию узнал. Окно открыли, чтобы выветрить клубы сигаретного дыма. Димка накинул на Лисьины плечи свою олимпийку.

Поэт с еврейской фамилией рассказывал двум критикессам о своём испанском происхождении.

– В тебе правда есть что-то испанское! – щебетали критикессы, а одна то и дело поправляла сползающую с плеча бретельку прозрачной блузочки. Поэт кокетливо теребил бородку кастильского гранда и подбрасывал критикессам новые факты сочинённой биографии. Ногти его выглядели так, будто с пальцев соскребали кожицу, пока не доскребли до ногтей. Скребли неаккуратно. Атмосфера всеобщего флирта накалялась. Долговязый сказочник делился экстравагантными рецептами:

– Мы с пацанами из больнички мешаем спирт с жидким азотом. Получается желе.

– И что?

– Кормим друг друга с ложечки. Эффект любопытный…

Драматург-революционер курил трубку. Марат сообщил бритоголовому ветерану, что его, ветеранские, рассказы ему, Марату, не понравились. Бритоголовый ответил, что Марат дурак, и отвернулся. Димка почувствовал, что частота взглядов, которые бросает на него беременная поверх гитары, превышает допустимую норму, и повернулся к Лисе.

Лиса увлечённо болтала с Арменом. Его рука, касаясь Димкиной олимпийки, покоилась на её бедре. Вспомнилось забытое со школы чувство, как будто девочка, которой ты подарил редкий вкладыш, взяла и отдала его другому мальчику. Ты-то думал, что, подарив ей вкладыш, станешь её возлюбленным, а у неё, оказывается, уже есть возлюбленный, а подарки она от всех принимает.

– Слушай, я выйду проветриться… Можно? – улыбнулся Димка, кивая на свой предмет одежды. Армен отвёл глаза, Лиса окинула Димку долгим взглядом:

– Конечно.

Накинув олимпийку, хранящую Лисьино тепло, Димка вышел в коридор. «Смотаюсь в парк, подышу воздухом».

Из комнаты поэта Тарковского и волосатого ларёчника доносились звуки ментовского сериала, скрип кровати и стоны:

– Руки за спину… Да, да… Давай, дэвочка… Всё равно посажу!.. Ой, Гусейн, ой-ой-ой, мамочки…

Ларёчник отдыхает с продавщицей.

– Бдыщ-бдыщ… – хлопают выстрелы в телике.

* * *

Димка вышел в вечерний парк. Редкие фонари горели скупо. Вокруг каждого подрагивал нимб медного света. Через подошвы ботинок чувствовалась склизкость мокрых листьев. Корни деревьев пересекали старый асфальт вздувшимися венами. Навстречу, по варикозной дорожке, прошёл литературный критик Мамадаков под руку с супругой, чувственной брюнеткой, лениво стрельнувшей блядскими глазами. Днём её лицо показалось Димке знакомым, теперь он вспомнил. Однажды в баре, не успели они с Поросёнком войти, как на Димке повисла пьяная леди за тридцать. Леди принялась целовать Димку и лезть к нему в трусы. Димка в принципе не обломался, но уж больно она была пьяна, совсем лыка не вязала. Лестно, конечно, когда эффектная баба сама вешается, но если она при этом ничего не соображает… Димка усадил пьяную в уголок и заказал ей воды. В ближайшие полчаса девушка успела присосаться ещё к нескольким мужчинам, последний из которых не побрезговал и уволок горячую прелестницу в туалет.

С тех пор Димка не раз видел её в городских кабаках. Она обыкновенно танцевала с каким-нибудь мужиком, крепко к нему прижавшись, а сам Мамадаков появлялся позже, тяжело дыша, бледный, похожий на расхристанную и потерявшую косынку бабушку. Со скомканной, растущей клочками, как плохой газон, бородой и вечно одутловатым лицом. К взмокшему лбу липла длинная прядь, а раскосые глаза дико вращались в поисках жёнушки.

В Димкином кармане дважды пропищал мобильный. Эсэмэска. «Козырев – мудак», – высветилось на экране.

– Ха-ха! Ха-ха-ха! – Димка сначала засмеялся урывками, а потом заржал уже безудержно. Сообщение от Юльки. Её манера кокетничать. Точнее, не только её. Димка обладает какой-то странной формой обаяния, девушкам он нравится, но они при этом называют его мудаком. Причём преимущественно в письменной форме. Впервые, классе в пятом-шестом, Яна Красикова вывела эти слова забелкой на его пенале. В институте Люба Николаева посылала ему эти же слова по имэйлу. Затем появились мобильники с латинским алфавитом, и он стал получать от девушек «Kozirev – mudak». Димка часто показывал эти сообщения мне, пытаясь разобраться в причине такой общности женского мнения относительно его персоны. Незнакомые друг с другом, совершенно разные девицы будто сговорились! Я предположил, что женщины, как дети, когда им кто-то нравится, предпочитают оскорбления, а не ласки. А может, им просто цветы надо чаще дарить? Или бриллианты? Не поймёшь. И вот теперь, впервые после расставания с Юлькой, он получил весточку. «Соскучилась со своим газовщиком», – подумал Димка самодовольно. Он не знал: это я сообщил Юльке о его выходе в финал и шансах на победу. Вот в Юльке и ожили старые чувства.

Димка подумал, потянул время для формы и написал Юльке в ответ: «Дура» и смайлик поставил. И стал ждать. Он шёл мимо огромных окон бассейна. От бортика к бортику, выныривая и погружая обратно под воду свои скользкие спины, плыли юные спортсмены. У бортиков пловцы перекувыркивались. Мелькали круглые попки девочек с натянутыми на промежности купальниками. У лесенки стояла тренерша со свистком на шее и что-то выкрикивала. Дом отдыха сдаёт бассейн под тренировки. Пловцы, молодые мальчишки и девчонки с бляшками очков вместо глаз, хватают ртом воздух и пересекают бассейн раз за разом, раз за разом. И каждый думает, как опередить всех и заполучить кубок, сверкающий на горизонте.

* * *

Юлька на эсэмэску не ответила.

* * *

Обсуждения сочинений молодых литераторов происходили в просторном холле второго этажа. Там же, где было открытие. Молодые рассаживались полукругом перед метрами и принимались слушать и высказываться. Скучающие могли вдоволь любоваться соснами, берёзами и можжевельником за огромными окнами. Начинали сразу после завтрака и продолжали до обеда. А затем после обеда и до самого ужина. Вели обсуждения члены жюри попеременно за исключением председательши, старенькая поэтесса наведывалась нерегулярно. Из-за путаницы в текстах, вызванной падением Людмилы Степановны, и ежевечерних творческих дискуссий с водкой и песнями, затягивающихся порой до утра, Димка смог прочесть лишь немногое из произведений конкурентов. Прочёл и решил, что у него есть шанс. Почему он так решил – не ясно, он ведь не читал внимательно даже то, что мы с Поросёнком слабали из его записок. И тем не менее решил, что он не хуже многих, а может, и лучше.

Жизнь не баловала Димку призами. Даже пустяковая грамота за участие в лыжных соревнованиях среди второклассников ему не досталась. Метров за двадцать до финиша у Димки соскочила левая лыжа. Димка не растерялся и побежал к финишу на одной оставшейся. Пришёл третьим, но исхудавшая от принципиальности физручка его дисквалифицировала. Финиширующий второклассник обязан иметь при себе обе лыжи.

Лет в десять Димка увидел, как из окна соседского домика по даче полыхнуло пламя. Сам сосед ремонтировал дверцу летнего туалета, уткнувшись в неё толстенными очками профессора математики, и разгорающегося пожара не заметил. Он бы его не заметил, даже если бы рядом стоял. Рассеянный, зрение плохое, учёный, короче. Димка завопил: «Пожар!», его отец бросился с ведром и быстро залил пламя. Сосед так и не успел ничего предпринять, топтался у бочки. Оказалось, он забыл выключить кипятильник. Просто положил кипятильник на стол.

Всё оставшееся лето и часть осени Димка тайно мечтал о получении медали за подвиг на пожаре. В детской газете писали, что подросткам, проявившим различный героизм, будь то спасение утопающих или подвиг на пожаре, полагаются медали. Димка, конечно, понимал, что никого не спас, но дом-то он спас. Кроме того, профессорский кот Капица спал и мог погибнуть, не заметь Димка пламени. Подвиг. Димку беспокоило, как об этом узнают в школе. Он искренне надеялся, что слухи распространятся каким-нибудь магическим образом, и первого сентября на торжественной линейке, среди прочего директриса объявит его имя, вызовет из строя и прикрепит золотую медаль к синей форменной курточке. Однако ни первого сентября, ни второго ничего подобного не произошло. Не вручили Димке медаль и в октябре. Постепенно случай был Димкой забыт, но послевкусие неоценённости осталось на всю жизнь.

Погружённый в воспоминания и размышления, Димка отправился мыться. Душей на втором этаже «Полянки» имелось два, мужской и женский, но опознавательных значков на дверях не было. Задумавшийся Димка зашёл в мужское, как ему показалось, отделение. Раздеваться в общем коридорчике не хотелось, и он распахнул дверь помывочной кабинки.

Раздался визг.

Димка ойкнул, вздрогнул и стукнулся головой о косяк. Перед его глазами предстала замечательная картина: голая рассказчица-филологиня в пластиковой шапочке, прикрывающаяся полотенцем. На крючке висел пакет со шмотками. Филологиня только закончила мыться. «Значит, голову она моет реже, чем всё остальное, – первым делом подумал Димка. – Девочки так часто делают, если фена нет. А живот у неё поменьше, чем утром…»

– Где ребёнок? – спросил Димка тоном человека шокированного, но не утратившего связь с действительностью.

– Хочешь отсосу? – решительно предложила филологиня и отняла полотенце от тела. Вместо надутого живота имелся живот приятно округлый, а также красивая грудь, покрытая каплями воды. Димка захотел принять предложение филологини, но не захотел, чтобы она от него откупилась. Откуда в нём взялась эта практичность, он сам потом не мог понять. Димка никогда не был шантажистом, не наживался на чужих промахах. Ощущение того, что ситуацию можно повернуть в свою пользу, пришло из воздуха. Прострелило как молния. Раньше бы Димка оттолкнул такое желание, постыдился бы его. А теперь решил довериться.

– Потом, – ответил Димка, будто читая по губам невидимого суфлёра. Он нехорошо улыбнулся и, пританцовывая от бодрящего ощущения собственного коварства, попятился из кабинки.

* * *

После ужина Димка вышел проветриться. Пошёл снег. Вот тебе и глобальное потепление. Снег посыпался вдруг и сразу. То не было, а то густо-густо, как на рождественской открытке. В глубине парка Димка набрёл на старую танцевальную площадку – дощатый помост под деревьями. Доски уже покрывал белый ковёр – ровный пушистый квадрат лежал у Димкиных ног, когда он взошёл на помост. То тут то там стрельнёт блеском снежинка. Димка сделал шаг, другой, пересёк квадрат по диагонали, вернулся к центру, посмотрел на тёмное небо. В сосновых ветвях послышалось шуршание. Вниз по стволу, выгибая спинку, сбежало мелкое существо с пышным хвостом. Белка! Внутри Димки будто взорвалась граната с радостью. Сразу захотелось поймать зверька непонятно зачем. Димка уставился на белку, а белка, как ему в темноте показалось, уставилась на него. Посмотрели друг на друга. Белка махнула хвостом, как светская кокетка полой шубки, и ринулась обратно в свою сосновую высь.

Восторг от появления белки зарядил Димку. Его будто на мгновение подсоединили к небесному аккумулятору. Димка понял, что должен победить. Должен получить приз. Золотую букву «А» на мраморной плашке и деньги. Деньги, деньги. Пять штук зелёных. Только победа! Чтобы юльки всякие на эсэмэски отвечали!.. Он дёрнул головой, будто ударил кого-то в нос. Само как-то вышло, непроизвольно. Димка сжал кулак и нанёс удар в пустоту. Снизу в челюсть. Под дых. Об колено. По почкам. Поскользнулся, упал. Вскочил. Огляделся, не увидел ли кто. Стыдно… А чего стыдиться? Может, он тренируется. Отряхнулся и давай молотить кулаками вокруг себя, укладывая воображаемых молодых литераторов-конкурентов. Поверженных допинывал ногами. Чужие зубы и кровавые сгустки разлетались по свежему снегу. Димкино лицо растягивала дикая, злая улыбка.

Устав, он отдышался и спрыгнул с площадки на землю. Снегопад закончился, как выключили. Димка обернулся, его следы на белом снегу читались немного путаной, но яркой и заметной строкой.

* * *

Через десять минут Димка был уже на очередной литературной дискуссии, опрокидывал в себя одну за другой рюмки, балагурил и впервые за много дней чувствовал себя прекрасно. Конкурентка, рассказчица-филологиня, неожиданно оказалась у него в кулаке и теперь бросала тревожные взгляды из угла. А он её как бы не замечал. Теперь она на коротком поводке. В любой момент можно довести до сведения жюри, что она мошенница. Тоже мне будущая мать-одиночка! На жалость решила взять. Да и рассказы у неё слабенькие, фальшивые. Пока же основным достижением было то, что она больше не пела. Только начала, но Димка попросил прекратить, и филологиня покорилась. Остальные были поражены, никому до этого не удавалось унять певицу.

В тот день выпивали в их с Маратом и Сашей комнате. На этот раз плечи Лисы согревал пуловер дагестанского фантаста. Гости читали стихи и спорили о литературе. Революционер рассказал, что, кажется, именно в этой комнате лет сорок назад повесился знаменитый сценарист и поэт. Весёлый был парень.

– На этом самом крюке, – уверенно заявил революционер.

Все посмотрели на сверхъестественно большой крюк, на котором, как и сорок лет назад, висело полотенце.

Поговорили о судьбе художника в России, о творческом кризисе, писательских гонорарах и прочих вещах такого рода. Ветеран-крепыш предложил побороться на руках. Поборолись. Революционер проиграл крепышу, но быстро нашёлся, объяснив проигрыш недавней операцией на плече. Окрылённый победой, крепыш достал нож. Трофей, с мёртвого боевика снял. Литераторы-мужчины посмотрели с уважением, литераторы-женщины – с трепетом. Втыкая нож в паркет, крепыш заговорил о России и о том, что ни в телике, ни в церкви, ни на улице не встретишь ни одного русского лица. Поэт с бородкой кастильского гранда и дагестанский фантаст сделали вид, что не слышат. Поэт даже стульчик чуть подальше отодвинул. Крепыша это только подзадорило.

– Одни пидорасы! – бушевал уже никем не сдерживаемый крепыш, всё глубже засаживая трофейное лезвие в пол. Видимо, в его голове нерусскость как-то смешалась с гомосексуализмом.