# Солнце внутри

Маргарита Зверева

Случайная встреча семилетнего Адама и Барона – пожилого одинокого физика с оригинальными взглядами на бытие – круто меняет судьбу мальчика, до того обещавшую быть непримечательной. Впрочем, меняет она и жизнь мужчины, который относится к своему подопечному словно к родному сыну. Исповедуя гедонизм, Барон игнорирует течение времени и избегает привязанностей. Этому он учит и Адама. Однако теория пребывания в золотом коконе начинает трещать по швам, когда Адам познает любовь и связывает себя узами с девушкой, обреченной на скорую смерть…

© Зверева М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

> В точке покоя подвижного мира
> Ни плоть, ни бесплотность; ни сюда, ни отсюда.
> В точке покоя свершается танец.
> Там нет остановки, и нет там движенья.
> Но не подумай, что это статичность.
> Место встречи прошедших годов и грядущих.
> Не стремление к или от, не подъем, не паденье.
> Только в точке опоры, только в точке покоя,
> Только там мыслим танец, только там он и есть.

> Т.С. Элиот.

> Четыре квартета


## 7

Когда мы впервые встретились с Бароном, мне было семь лет, а ему шестьдесят три года, и с таким же успехом ему могло быть сто двадцать шесть или все пятьсот. Он отнюдь не выглядел дряхлым, но в моих глазах уже давным-давно перешел точку невозврата, после которой заканчивалось живое детское время, бесконечное, измеряющееся ночами до следующего дня рождения, и начиналась вялая законсервированность взрослого бытия. Точка невозврата мне виделась в районе лет двадцати. И понимание того, что когда-нибудь ее с большой вероятностью достигну и я, было сумрачным, не более чем одной из многочисленных сказок, которая могла оказаться как чистой правдой, так и выдумкой.

Сопящий на соседней кровати Барон и я были двумя планетами, вращающимися в одной галактике, но не имеющими прямой связи. И уж точно не перерастающими друг в друга. Он находился всего в двух метрах от меня, но был так далек, что рассматривал я его, словно через подзорную трубу со своего надежного берега. Его густые седые волосы, его длинные усы, фиолетовые круги под глазами на фоне холодной бледности, его безвольно сложенные руки на выпуклом животе под бледно-зеленой простыней. Мне было его жаль. Хотя чисто объективно я находился в не менее уязвимой ситуации, чем он. А именно – на больничной койке.

Позже я часто думал о том, как сложилась бы моя жизнь, не окажись мы тем знойным летним днем в самом разгаре затопленных светом и новизной восьмидесятых в одной палате. Перетасованные судьбой, как игральные кости в стаканчике, и выброшенные именно в то время в том месте. Была бы она – моя жизнь – более простой? Вероятно. В ней было бы меньше терзаний и меньше вопросов. Она была бы более спокойной. Потому что никто бы не схватил меня за шиворот и не стал трясти на протяжении долгих, долгих лет. Образно говоря. Хотя разное бывало. Да, она была бы более простой и спокойной. Но и более инертной и безвольной. И теперь я уже ясно понимаю, что за одно это я обязан Барону до конца своих дней.

Тогда же я просто маялся от скуки среди попискивающей медицинской аппаратуры, уставшей и безучастной, как сами врачи, и нисколько не ощущал судьбоносности предстоящей встречи. Я смотрел на прозрачную трубку, тянущуюся от капельницы к кисти старика, и развлекался представлением о том, как он будет надуваться все больше и больше, пока наконец не…

– Отвратительно, не правда ли? – внезапно распахнул он покрасневшие глаза и пронзил меня злым взглядом, как будто это лично я всадил ему иглу в вену.

Я вздрогнул от неожиданности и стыдливо уставился на свои острые, торчащие коленки. Его глаза как-то раздраженно скользили по моим волосам, профилю, плечам и тем самым острым коленкам. Я прикусил губу и покраснел. В конце концов он шумно выдохнул и отмахнулся, непонятно от чего.

– Ты – ребенок, – констатировал он.

Я не знал, требовался ли от меня какой-то ответ. После краткой схватки вежливости и смущения победила вежливость.

– Так точно, сэр, – пролепетал я.

Недавно мне подарили проигрыватель для пластинок, который быстро стал центром детской комнаты, а может быть, и всей вселенной. Я не на шутку увлекся английскими приключенческими историями и все мечтал о возможности произнести эту фразу, пахнущую черным чаем, цилиндрами и кораблями. Старик приподнял впечатляющие брови.

– Сэр? – переспросил он.

– Простите, – поник я.

– Да нет, – пожал он плечами. – Ты почти угадал.

Прищурившись, он вновь пытливо измерил меня с головы до ног.

– Можешь называть меня Бароном, ребенок, – сказал он наконец благосклонно.

Я удивленно покосился на него.

– Барон? – почесал я за ухом. – Как Барон Мюнхгаузен?

– Барон Мюнхгаузен – дурак, – закатил мой сосед водянистые глаза. – Но примерно так, да.

– Почему же он дурак? – обиделся я за Барона Мюнхгаузена.

– Потому что… – пылко начал Барон, но сразу осекся и вновь пронзил меня оценивающим взглядом.

Мне стало неловко и немного жутко, как на экзамене. Барон сглотнул и откашлялся.

– Потому что нет ничего более важного в этой зыбкой жизни, чем здравый рассудок и реалистичное видение происходящего, – закончил он свою мысль.

Я растерянно моргал. В мутное окно нашей палаты отчаянно билась муха с оглушительным жужжанием и дребезжанием, а спертый воздух был пропитан йодом и дезинфекцией, как вата. Барон обреченно вздохнул и страдальчески почесал переносицу.

– Ты ничего не понимаешь, – строго отметил он. – Разумеется. Ты – ребенок.

Он оставил в покое свою переносицу и пригвоздил меня взглядом к больничной койке.

– У тебя есть имя, ребенок? – спросил он довольно торжественно.

– Адам, – выпалил я, радостный, что наконец точно знаю, что сказать.

– Адам, – повторил Барон и отплыл снова куда-то вглубь. – И каких же ты, интересно, кровей, Адам?

– Кровей? – расстроился я.

Момент просветления оказался недолгим.

– Не тех ли самых? – задумчиво протянул Барон, обращаясь скорее к мухе, чем ко мне. – И волосы у тебя темные, и глаза нахальные…

Я уже почти решил, что могу себе позволить обидеться на взрослого, как Барон вынырнул обратно из своих мыслей и усмирил меня колким взглядом.

– А впрочем, это, может быть, и неплохо, – сказал он, задрав подбородок. – Адам…

Барон ухмыльнулся и несколько раз повторил мое имя на разные лады. То с презрением, то с умиленным удивлением. Оно перекатывалось у него во рту и каждый раз звучало по-новому и по-чужому. Я несколько насторожился. Все-таки взрослые не так часто проявляли ко мне столь пылкий интерес, и в голове волей-неволей всплывали страшилки о коварных преступниках. В палате мы были одни, не считая жирной мухи. Медсестры только изредка проносились мимо открытой двери, а врачи вообще заглядывали скорее случайно и по ошибке. Единственным, что вселяло некое чувство защищенности, был катетер, торчащий в запястье моего странного соседа.

«Далеко за мной не убежит», – решил я и самонадеянно улыбнулся.

– Да не бойся ты, – фыркнул Барон. – Очень ты мне нужен.

Улыбка застыла на моем лице.

– Ты просто ребенок, – раздраженно закатил глаза Барон. Нрав у него был еще тот. – Дети! Привыкли, что все носятся вокруг вас, как ошпаренные, попы вытирают, конфеты суют! Думаете, что вы – пуп вселенной, а все остальные – ваши рабы. Правда ведь?

Я задумался.

– Вот-вот! – прикрикнул Барон. – Правда! При этом вас ни капли не интересует все это скучное закулисье, да? Как вообще весь этот мир устроен, как процессы налажены, сколько рутинной, каждодневной работы за всем этим стоит… Главное, чтобы ваша игровая площадка блестела и сверкала и не переставала удивлять новыми игрушками! Так?!

Я задумался еще крепче. Барон громко хлопнул себя по бедру, и какой-то прибор испуганно забил тревогу.

– Вам плевать на каторгу, через которую проходят взрослые, чтобы обеспечить вам этот нескончаемый Диснейленд! – ткнул Барон в меня пальцем, перекрикивая верещащий писк. – Вам плевать на обязанности! Вам плевать на страдания! Вам плевать на…

Вдруг Барон словно подавился своими словами, выпучил глаза и схватился за грудь.

– Что с вами?! – вскочил я с кровати, но в ребрах кольнуло так, что я взвизгнул и снова упал на скомканную простыню.

В дверях появилась пышная медсестра с немного размазанной розовой помадой. Не торопясь она прошла к испуганно вопящему прибору, выключила его и повернулась к пациенту.

– Снова приступ, что ли? – вяло поинтересовалась она.

– Нет! – отмахнулся от нее Барон широким жестом. – Уходи!

– Знаете что! – насупилась медсестра и уперла кулаки в бедра. – В следующий раз вообще не приду! Так и помрете на фиг!

И, выпорхнув в коридор, она захлопнула за собой тяжелую дверь, чтобы подчеркнуть свои намерения.

– Дура, – плюнул ей вслед Барон.

Палату вновь заполнил шум бьющейся в окно мухи. Барон перестал хвататься за грудь и вгляделся в меня уже куда менее враждебно и даже заинтересованно.

– Скажи, ребенок, – проговорил он напряженным шепотом, – как ты относишься ко… времени?

– Ко времени? – не понял я.

Не без усилий мне удалось найти более-менее удобную позицию, и я пыхтел от напряжения и боли в ребрах.

– Ну да, – выдохнул Барон и поднял вверх кулак, из которого выпали маленькие часы и, открывшись, повисли на цепочке. – Ко времени. Боишься ли ты его?

– Боюсь ли я его? – снова переспросил я, как полоумный.

Часики раскачивались гипнотизирующим маятником под белым кулаком Барона.

– Любишь? – предложил Барон очередной вариант.

Вид у меня был, должно быть, совсем озадаченный, потому что Барон и не дожидался ответа.

– Думаешь ли о нем?

Я слегка двинул затекшей шеей.

– Как я и подозревал, – взволнованно прошептал Барон и захлопнул часы. – Ты живешь изо дня в день, из часа в час. Тебе на него наплевать, не так ли?

– На время? – откашлялся я.

– Да… Да! На время! – взмахнул Барон руками.

Я потер кончик носа и сморщил лоб.

– Нет, ну я, конечно, иногда думаю, что было бы хорошо, если бы в дне его было больше, – выдал я результат своих кратких размышлений. – Если бы где-нибудь оказался лишний часик. Например, вечером перед сном. Где-то там. Чтобы можно было еще заняться чем-нибудь интересным.

– Лишний часик, – умиленно сложил Барон ладони на сердце. – Как это мило! Как это невинно!

У меня закралась мысль, что надо мной, вероятно, издеваются, и я обиженно отвернулся.

– Нет! – спохватился Барон. – Это то, что надо! То, что надо! И как я раньше до этого не додумался!

Он волновался все больше, и я уже испугался, что сейчас снова что-нибудь заверещит. Краем глаза я увидел его протянутую ко мне руку и повернулся обратно. Барона было не узнать. Глаза его блестели, и он словно помолодел. Казалось, еще чуть-чуть, и катетер вывалится из его кисти, а сам Барон взлетит.

– Дети! – потряс он рукой, чтобы подчеркнуть гениальность мысли. – Это же почти что животные!

У меня отвалилась челюсть, но Барон не обращал на меня никакого внимания.

– Это то самое недостающее звено!

– Недостающее что? – отважился я все-таки на вопрос.

– Звено! Часть! – просиял Барон.

– Часть чего?

– Плана! – раскраснелся он. – Идеи! Той самой идеи!

– Простите, я ничего не понимаю, – в свою очередь, рассердился я.

– Конечно, ты ничего не понимаешь! Ты – ребенок! – радостно всплеснул руками Барон. – В этом вся твоя прелесть!

В одно мгновение на меня навалилась одурманивающая усталость, и я со вздохом опустился на приподнятую спинку койки. Для себя я решил, что не стоит пытаться продраться сквозь путаницу мыслей сумасшедшего старика.

За пыльным окном солнечный свет постепенно тускнел, хотя до темноты в это время года было еще далеко. Видимо, даже муха почувствовала наваливающуюся тягость предвечерья, последний раз без энтузиазма хлопнулась в стекло и устало опустилась на подоконник. В коридоре приглушенно стонали пациенты, которым не хватило места в палатах, и смеялись медсестры, а стены и мебель настолько были пронизаны страхом и одиночеством этого места, что я вдруг вспомнил – обычно дети в такой ситуации плачут. И заплакал. Барон даже вздрогнул от неожиданности. По его растерянности и скованности сразу было видно, что своих детей у него никогда не было. Но сдерживать слезы я не мог, и они градом катились по моим бледным щекам и капали с подбородка на грудь.

Барон напряженно вытянулся и откашлялся.

– Ну… Тише, тише… – шикнул он наконец, как актер, первый раз читающий слова с листа. – Скоро мама придет.

Тут он прищурился и вновь погрузился в свою привычную мрачность.

– А где, кстати говоря, твоя мама? – спросил он строго. – Она вообще у тебя есть?

Я несколько осекся и вытер запястьем слезы с одной щеки. Той, что была ближе к Барону.

– Есть, конечно, – отрапортовал я смущенно.

– И почему она не здесь? – вздернул Барон голову.

– Она… – Я сам не сразу смог вспомнить, почему моей мамы не было рядом со мной в таком плачевном состоянии. – Она…

Воспоминания вернулись метким ударом в солнечное сплетение.

– Она сердится на меня, – ответил я грустно.

– Сердится? – поднял Барон одну бровь. – За что?

– За то, что я…

Мне было не особо приятно воспроизводить происшествия последних дней, и я уже хотел сделать вид, что просто забыл, но Барон смотрел на меня настолько требовательно, что меня прорвало.

– За то, что я в школе написал, что хочу стать телевизором, когда вырасту, – выпалил я и покраснел.

Брови Барона поднялись еще выше. Я понял, что требовались дополнительные разъяснения, и набрал побольше воздуха в легкие, что оказалось не совсем безболезненным.

– Ну, нам задали домашнее задание. Последнее перед каникулами. Написать, кем мы хотим стать, когда вырастем, и почему. И я написал, что хочу стать телевизором, потому что мама и папа его любят и с удовольствием проводят с ним время. Тогда учительница…

Меня прервал взрыв оглушительного смеха. Барон схватился обеими руками за живот и согнулся вперед. Его плечи содрогались и тряслись, и я уже готов был снова обидеться, потому что надо мной так бесцеремонно хохочут, но тут он резко выпрямился и улыбнулся мне восторженно.

– Это гениально! – взмахнул он рукой. Элегантно, как дирижер. – Дальше! Говори дальше, ребенок!

– Ну… – попытался я вспомнить, на чем остановился. – Да. Написал… А учительница позвонила маме и позвала ее в школу на родительское собрание. И показала ей. И всем остальным тоже. А потом…

То, что было потом, вспоминать особо не хотелось.

– А потом? – подбодрил меня Барон.

– А потом она вернулась из школы домой, – вздохнул я, и в ребрах снова закололо. – Красная и заплаканная. Ей никогда еще не было так стыдно, она сказала. И рассказала все папе. А папа до этого выпил… Не помню сколько. Но точно выпил.

– И? – уже с опаской спросил Барон.

– Ну и влетело мне, – пожал я плечами.

– Так влетело, что тебя пришлось везти в больницу? – сухо поинтересовался Барон.

Смех его основательно куда-то испарился. Трудно было поверить, что минуту назад он взрывался фейерверком в нашей палате.

– Не сразу, – вытер я сопли и шмыгнул носом. – Только на третий день мама решила меня все-таки сюда привести. Потому что до этого было не так уж страшно. Но на третий день… Это просто потому, что я неправильно лежал, так получилось.

Барон невнятно крякнул и сложил руки на груди. Над нашими койками повисла грозовая туча.

– Скажи, Адам, а что конкретно произошло от того, что ты неправильно лежал? – спросил он.

Я посмотрел на него растерянно.

– Что у тебя? – пояснил Барон вопрос.

– Ой, три ребра надломаны, – с готовностью поведал я. – Но это не страшно. Даже гипс не нужен. Просто… это… как его? Щадить себя! Вот! Двигаться мало, в общем.

– Даже гипс не нужен. Какая прелесть, – пробормотал мой сосед себе под нос.

Как любой ребенок, я не любил, когда кто-то был мной недоволен. Но еще больше я не любил, когда кто-то был недоволен моими родителями. В какой-то степени это еще серьезнее колебало глубинные основы уверенности в себе, чем критика лично меня.

– Но я, конечно, глупо написал. Надо было заранее думать, а не… – начал я, но был тут же остановлен властный жестом Барона.

– Тсс! – мотнул он головой и грозно прижал указательный палец к усам. – Люди – примитивные существа и склонны верить тому, что они слышат. В том числе от самих себя. Так что не надо лишний раз повторять чужой бред.

Я стал расстроенно мять простыню, чтобы чем-нибудь занять слегка дрожащие пальцы.

– Простите, но мне теперь надо лечь спать, – тихо проговорил я в сторону своих коленок.

– Что? – очнулся Барон и тряхнул гривой седых волос. – Ах да, разумеется… Спать. Детям надо много спать. У них же просто море времени…

Я опасливо покосился на него, но он только вздохнул и сам опустился на подушку.

– Спи-спи, пока у тебя много времени, – буркнул он из-под усов.

– Но вы же тоже вроде собрались спать, – почесал я за ухом.

– Мой ум никогда не дремлет, – закрыл глаза Барон и сложил руки крестом на груди. – Я не сплю, я перерабатываю информацию.

– Так, может, я тоже перерабатываю информацию? – робко предположил я.

Барон приоткрыл один глаз и выстрелил в меня из него оценивающим взглядом.

– Нет, ты – просто спишь, – решил он.

– Ладно, – пожал я плечами и улегся на бок. – Тогда я теперь буду просто спать, если вы не против.

За окном, в которое я теперь смотрел, закат ложился на небо розовой сахарной ватой. Летом я никогда не засыпал так рано, но боль и скука последних дней изрядно вымотали меня, и я быстро провалился в бездумный сон, даже не пожелав моему новому знакомому спокойной ночи, которой он, по всей видимости, особо и не жаждал.


– Распишитесь, пожалуйста, вот здесь…

Зашелестела бумага.

– И здесь…

Молодой мужской голос прорывал туман моего сна, словно ножницами, и быстро кромсал его на куски. Я издал недовольный стон и попытался ухватить улетучивающееся забвение за хвост, но день настал резко и необратимо.

«Почему я лежу на камнях?» – подумал я, скривив лицо. Ребра так сильно ныли, что боль ложилась кислым, противным привкусом во рту, отдавала во все тело и где-то в легких. Еле-еле попадающий туда воздух казался колким и чужим, и с каждым вдохом тошнота подступала к горлу. Глаза я никак не мог до конца разлепить из-за склеенных каким-то липким песком ресниц, а зубы были мягкими и шаткими. Чувствовал я себя в общем и целом отвратительно.

– Шикарно! – послышался женский голос, и я не сразу сообразил, что он принадлежит не кому иному, как моей маме. Хотя по одному только этому слову можно было понять, что говорит именно она. Не так давно мама услышала его из уст какой-то нравившейся ей актрисы и с тех пор не упускала возможности применить его – по делу и без.

«Шикарно! Просто шикарно!» – искусственно смеялась актриса на красной дорожке, закидывая голову так, что локоны касались голой спины.

– Шикарно! Просто шикарно, доктор! – сверкала мама глазами врачу, подписывая мою выписку разваливающейся ручкой.

Я наконец сумел раскрыть до конца глаза и с неимоверными усилиями сел в кровати, чтобы как следует рассмотреть происходящее. Мама и врач повернулись ко мне с некоторым удивлением.

– Ну, привет, дружочек, – ухмыльнулся молодой врач и забрал у мамы ручку, и я заметил, что она покраснела, когда его пальцы коротко коснулись ее руки. – Как дела?

– Здравствуйте, – отозвался я хрипло.

– Как самочувствие?

Я многозначительно вздохнул.

– Ничего, – похлопал он меня слишком сильно по плечу и подмигнул. – До свадьбы заживет.

– Ха-ха, – хихикнула мама.

Я угрюмо уставился в стену.

– Главное, больше со шкафов не летать. – Врач снова хлопнул меня по плечу, и я пожалел о том, что каждое движение дается с такими мучениями и я не могу просто взять и отсесть на соседнюю койку.

– Какой шкаф? – процедил я сухо.

Из-за спины врача мама сверкнула глазами. Я не подал виду, что заметил ее.

– Шкаф, с которого ты учился летать, – снова подмигнул врач, и мне отчаянно захотелось запустить ему чем-нибудь в лоб. – Как этот… Как вы сказали? – обратился он к маме.

– Как Питер Пен, – выпалила она и опять настойчиво сверкнула мне глазами.

Я и так все прекрасно понимал, но то, что она приплела в эту историю такую поэтическую деталь, меня почему-то особенно покоробило.

– И стульев сторонись, – не мог угомониться врач. – Ты вообще помнишь, что твой полет закончился не очень-то мягким приземлением на стуле?

– Стул я помню, шкаф – нет, – сказал я угрюмо в стенку, и мамино напряжение передалось даже моему телу.

Но я и тогда не был глупым. Я был маленьким, но отнюдь не тупым и даже не наивным. Хотя, наверное, это можно сказать практически обо всех детях. Вполне вероятно, что они – просто мастерские актеры, которыми были вынуждены стать по вине самих взрослых. Теперь мне уже трудно судить, потому что я слишком отдалился от детства. Но моя память работает отменно и четко, как швейцарские часы. Часы, которые не смог сломать даже Барон. Но я забегаю вперед…

Тогда, в той палате, я не пытался переосмыслить прошлое и уж точно не думал о будущем. Я был весь в этих блеклых стенах, в этих накрахмаленных простынях, в этой боли и еще больше возросшей отчужденности. Но я не оценивал эти ощущения. Я просто принимал их как погоду и делал то, что надо было делать.

– Собирайся, – сухо скомандовала мама, провожая спину врача тоскливым взглядом. – Тебе помочь?

Я осторожно протянул руку к вещам, висящим на спинке стула. Боль немного отступала, заржавевшие за ночь мышцы потихоньку расхаживались.

– Просто дай мне одежду, – попросил я и добавил в ответ на мамино вызывающее бездействие: – Пожалуйста.

Глубоко вздохнув, она выполнила мою просьбу и потерла веки.

– Ты не думай только, что тебе одному тяжело, хорошо? – сказала она уставшим голосом.

– Не думаю, – подтвердил я покорно.

– Нет, серьезно, – вскинула мама голову и сморгнула пару слезинок. – Ты можешь себе представить, каково мне сейчас? Школа, соседи, врачи… Всем надо что-то объяснять. Как будто так сложно хоть раз просто оставить меня в покое!

– Мама…

– Вот! Всем постоянно что-то надо от меня! Эльвира, а что случилось? Эльвира, а где Адам? Эльвира…

– Мама, я застрял, – выдохнул я из-под ночнушки, которую так и не смог стянуть через голову.

– Ой, – спохватилась мама и быстро сдернула ее с меня.

Я опустил руки и почувствовал, что наэлектризованные волосы встали дыбом. Мама посмотрела на меня и наконец улыбнулась более-менее искренне.

– Ты выглядишь как птенец, вывалившийся из гнезда, – посмеялась она и провела ладонью по моей голове.

– Спасибо, – криво улыбнулся я в ответ.

Мама аккуратно сложила больничную ночнушку на коленях и грустно погладила ее.

– Прости, Дася, – проговорила она наконец тихо.

От удивления я перестал дышать. Мама кивнула пару раз сама себе и повторила:

– Прости…

Она явно собиралась продолжить мысль, но не смогла с непривычки. Мне же этого было более чем достаточно. Это было гораздо больше, чем я ожидал. Что было, конечно, не особо сложно, потому что не ожидал я вообще ничего. Но тогда мне показалось, что я стою на пороге какой-то новой жизни. Я готов был броситься маме на шею, зацеловать ее, но сдержали ноющие кости.

– Мир? – осторожно предложила мама.

– Мир! – засиял я.

– Тогда идем домой?

– Идем!

Совместными усилиями мы натянули на меня одежду и собрали немногочисленное имущество с тумбочки.

– Барон! – спохватился вдруг я.

– Что-что? – не поняла мама.

– Моего соседа больше нет!

– А, этот старик, – посмотрела мама на пустующую койку. – Слышала, как медсестры ругались сегодня утром, что он просто взял и пропал ночью. Просто ушел, и все! И как он пробрался мимо охраны?

Будучи немного знакомым с особенностями характера Барона, я нисколько не удивился такому повороту, но тем не менее немного расстроился. Я сам не знал, как представлял наше прощание, но, по крайней мере, мне казалось, что оно должно состояться – в той или иной форме. Я досадливо пожал плечами и перевел взгляд к окну. На подоконнике лежала муха, топорщась сухими лапками вверх. В груди что-то остро сжалось, и в глазах защипало.

– Доктор! – воскликнула вдруг мама и вскочила. – Подождите!

По пути к коридору она коротко обернулась.

– Давай выходи, я стою тут…

И я остался один в палате. Один с мертвой мухой. Я аккуратно спустился с кровати и встал на ватные ноги. До подоконника было всего два шага, но проделать их оказалось нелегко. И дело было не только в моем плачевном состоянии, но и в стене, отталкивающей меня от неподвижного тельца. В той тайне, покрывающей колоколом опустошенное тело. Тайне, физическое присутствие которой разучились ощущать взрослые, но которая видима каждому ребенку. Смерть была страшной и могучей, как черная река. Но то, что в нее нырнула муха, вовсе не означало, что когда-нибудь и мне придется в нее окунуться.

Проткнув тайну пальцем, я коснулся мертвого тельца. Муха была пустая и сухая, как солома. Я поежился и отпрянул. Пора было идти. Я решительно отвернулся от окна и бросил последний взгляд на свою койку. Мятая простыня, сбитая подушка… Я вздрогнул. Из-под подушки выглядывала довольно толстая серебряная цепочка, которой там раньше совершенно точно не было.

Похолодевшими от волнения пальцами я взял ее и вытянул часы. Те самые, которыми Барон гипнотизировал меня накануне. В моих руках они казались более крупными и неуместными, словно прилетевшими сюда из прошедших времен, и только глубокий холод серебра свидетельствовал о том, что они были не галлюцинацией. Я провел большим пальцем по резьбе на крышке и нажал на маленькую кнопочку на верхней стороне. Часы открылись и выплюнули сложенную в несколько раз бумажку, которую я подхватил свободной ладонью. Я уже хотел вновь захлопнуть часы, чтобы поскорее прочитать послание, но тут что-то необычное на циферблате привлекло мой взгляд. Нахмурившись, я поднес часы ближе к лицу. В лучах света засверкали кристаллики пыли, и я чихнул. Шмыгнув носом, я еще раз всмотрелся в циферблат.

Нет, мне не померещилось. Вместо двух или трех стрелок на этих часах было девять. Я быстро пересчитал их несколько раз подряд, чтобы не ошибиться, сам не понимая, почему их точное количество так важно. Девять. Девять. Да, девять. Они были разбросаны более-менее равномерным веером и не двигались. Для верности я поднес их к уху. Часы стояли.

– Адам!

Я вздрогнул и чуть не выронил новообретенное сокровище, но все же сумел удержать часы, поскорее захлопнул их и сунул украдкой в карман вместе с бумажкой. Мама стояла в дверях с нетерпеливо протянутой ко мне рукой.

Судя по ее напряженному тону, разговор с врачом не удался.

– Давай уже! Сколько можно ждать?

Я в последний раз осмотрел палату, повернулся к сухой мухе, чтобы шепнуть прощание, и ступил из больничной пресности в свет.


Отец сидел ровно на том же месте, на котором я видел его перед отъездом в больницу. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, так как он сидел там вообще практически всегда. А именно – на диване. Перед телевизором. Тем самым.

На экране мельтешили кадры, вроде бы каждый раз новые, но одновременно до тошнотворности знакомые и одинаковые. Услышав закрывшуюся входную дверь и наши шаги, отец повел шеей в нашу сторону, но так и не смог до конца повернуть голову и уставился мимо нас в стенку. Мама мягко подтолкнула меня вперед. Я не собирался сопротивляться, но мои ноги сами уперлись в скрипнувший пол, так что маме пришлось приложить видимые усилия для моего продвижения.

– Ладно, не надо, если не хочет, – вздохнул отец, так и не посмотрев на меня, и перевел взгляд на телевизор.

Мои ладони похолодели, а сердце застучало о треснувшие ребра. Я не хотел бояться его и сам на себя злился. «Он сейчас не пил, – попытался я успокоить свои подкошенные нервы. – Все хорошо». Я заставил себя сделать еще один шаг ближе к дивану и положил руку на спинку. Отец покосился на меня через плечо. Его кожа блестела, как намазанная растопленным салом, а светлые глаза казались слишком маленькими над разбухшим носом. По телевизору полицейская машина гналась за бандитской меж небоскребов по улицам какого-то далекого большого города, и я невольно засмотрелся. Отец досадливо нажал на пульт, и экран погас. Это случалось настолько редко и уж точно не посреди фильма, что я коротко впал в ступор.

– Хочешь поговорить? – сухо спросил отец.

Я перевел взгляд несколько раз от телевизора к отекшим глазам папы и обратно и искренне пожал плечами.

– Обижаешься на меня, – то ли утверждающе, то ли вопрошающе сказал отец.

Мой ступор только углублялся. С одной стороны, сложно было не обижаться на кого-то, кто, грубо говоря, сломал тебе ребра, но, с другой стороны, на родителей обижаться вроде нельзя. Закрыв поплотнее рот и выпучив глаза, как рыба, я принялся рассматривать тускло-мрачный интерьер нашей гостиной. Квартира нам досталась еще от бабушки с дедушкой, и вот уже лет двадцать никто не удосуживался сделать ремонт. Не то чтобы меня это особо коробило. Нет-нет. Я бы и не замечал обесцвеченных отколупывающихся обоев в цветочек, протертой коричневой кожи дивана и запыленных люстр, если бы на этот счет не велись громогласные разборки каждый божий день. Мама говорила, что жить так больше не может и не собирается, отец говорил, что сделает этот несчастный ремонт, мама говорила, что он это говорит уже как минимум десять лет подряд и что она наймет кого-то, отец говорил, что поломает руки сначала этому кому-то, а потом самой маме, мама говорила, что тогда уйдет из этой квартиры, отец говорил, чтобы она катилась на все четыре стороны, мама кидала что-нибудь на пол или в стенку, потом плакала, потом отец пил, а мама убирала осколки, потом они уставали ругаться и шли спать – кто в спальню, кто на диван. До следующего вечера.

– Ты меня слышишь? – помахал отец мозолистой ладонью у меня перед носом.

Поморгав, я заставил себя взглянуть ему в глаза.

– Я сказал, прости… меня… что ли, – споткнулся отец о каждое слово.

Я с готовностью улыбнулся и кивнул.

– Ну вот и славно, – неумело потрепал отец меня по плечу.

Я сморщился от колющей боли в ребрах. По лицу отца пробежала доселе невиданная смесь испуга и вины.

– Ладно, – сглотнул он и нажал на пульт. На вспыхнувшем экране как раз дали кому-то кулаком в нос. – Иди поиграй.

Облегчение было столь окрыляющим, что я буквально влетел в свою комнату, невзирая на все же существенный дискомфорт в теле. Спиной я навалился на закрывшуюся со сладким звуком дверь и сразу залез в обещавший приключения карман. Всю дорогу я осторожно касался часов кончиками пальцев, чтобы убедиться в их реальности и сохранности. Но только сейчас смог наконец проверить, не потерялась ли бумажка. Когда я нащупал ее рядом со знатно потеплевшим серебром часов, губы мои растеклись по лицу в блаженной улыбке. Одним скачком я оказался на пружинистой кровати, бережно выложил рядом с собой часы, коротко насладился секундой невозможно сладкого предвкушения и немыми пальцами развернул послание. К моему великому разочарованию, оно состояло всего из нескольких слов и не содержало никаких вселенских истин. «Котельническая набережная, 1/15, высотка, этаж 20, квартира 202. В любое время. Оно подстроится». Буквы были выведены красивым каллиграфическим почерком, и разобрать написанное мне стоило немалых усилий.

– Подстроится? – наморщился я и вновь провел пальцем под последними словами. – Вре-мя… Оно… поз… Да нет, под-стр-стро-строит… Ну, да, подстроится…

Я почесал затылок. Если я понял все верно, то Барон звал меня к себе в гости. Высотка на Котельнической мне была хорошо знакома, так как мы часто проходили мимо нее по дороге в продовольственный магазин, хотя до сих пор она и казалась чем-то вроде сказочного замка, обитаемого людьми настолько иного разряда, что они мне скорее виделись инопланетянами. И поверить в то, что один из них попал не просто в больницу, а еще и в одну и ту же палату со мной, было довольно сложно. Но тем не менее это произошло, и доказательство тому я в данный момент держал в руках. Меня, значит, звали в гости. В рай, так сказать. Еще и в любое время. Это было как-то очень не по-взрослому и изрядно смущало меня. Еще больше меня, конечно, смущало утверждение, что это время возьмет, скрипнет стрелками и подстроится под мои планы, словно оно намерено хоть кому-то подчиняться. И уж тем более моей малости.

– А может, Барону? – задумчиво проговорил я вслух и провел указательным пальцем по рельефной крышке часов.

Из гостиной доносились грохот пулеметов и предсмертные крики. Я вздохнул и посмотрел в пыльное окно, но, как обычно, не увидел ничего, кроме бетонных стен и куска ярко-голубого летнего неба, не желающего участвовать в моих колебаниях.

– А почему и нет? – спросил я наконец кусок неба.

Планы о побеге к высотке сами по себе начали строиться в моей голове. Сначала осторожно, потом все более настойчиво и отважно. И, вопреки всем детским страхам и непростым обстоятельствам, я тогда отчетливо понял, что пойду к Барону.


Случай для осуществления задуманного представился довольно скоро, как это обычно бывает с воплощением назойливых идей, которые не покидают мозг ни на секунду. К своему великому позору, я должен признаться, что просто нагло сбежал от отца, улучив момент потери бдительности. Это было легко. Таких моментов у него было много, они всплывали из одурманенных алкоголем инстинктов и ложились вязкой пеленой на поле зрения. И если раньше они были скорее редкими, то по ходу развития моей самостоятельности и его употребления определенной жидкости становились практически сплошными, всего только местами перемежающимися проблесками озарения. Правда, эти проблески были весьма непредсказуемыми и могли вспыхнуть то тут, то там в хаотичных интервалах. Иногда отец мог не замечать меня часами, а иногда хватал за шкирку, как только я принимался за свои более-менее запретные дела, считая, что нахожусь в полной безопасности.

Но в этот раз я был почти уверен, что мне отведен неплохой кусок времени. На выходе из магазина, позвякивая бутылками меж овощами и пачками макаронов в пакете, отец столкнулся со своим давним знакомым, которого не видел чуть ли не со школьных дней. Услышав постукивание стекла, знакомый охотно согласился поговорить по душам на ближайшей лавочке, а меня отправили на детскую площадку неподалеку. От волнения у меня защекотало в ногах и ладонях, и я еле сдерживался, чтобы сразу не пуститься бежать со всех ног в сторону набережной. Но я спокойно дошел до печально разваливающейся, ржавой площадки, оглянулся на погруженного в разговор и бутыль отца, завернул за угол и только тогда понесся со всех ног.

Вблизи высотка казалась еще более внушительной, чем раньше. Задрав голову так, что побаливало в шее, я щурился ввысь на отточенные каменные груды, ажурные башенки, тянущиеся к пробегающим мимо облакам, и бесчисленные темные окна, за которыми прятались могучие и недоступные для глаз недостойного мира. К горлу подкрался острый ужас. Внезапно я ощутил полную невозможность своего внедрения в эту величественную крепость. Не для меня она была предназначена.

Но тут прямо передо мной приземлилась большая ворона и так серьезно заглянула мне в глаза, словно только ради этого и прилетела. Я поежился и попятился назад. Ворона каркнула. Я попятился быстрее. Ворона каркнула громче и забила отдающими серебром крыльями. Я остановился. Ворона сделала пару прыжков в сторону главного входа и снова посмотрела на меня. Я сделал шаг назад. Она грозно каркнула. Я набрался мужества и приблизился к ней. Довольная, она сделала еще пару прыжков к дверям.

– Мне идти? – прошептал я, и порыв ветра взметнул мои волосы.

Ворона каркнула в последний раз, взмыла вверх и улетела. Делать было нечего. Я преодолел ступеньки, подошел к тяжелым дверям и открыл их. Из холла потянуло влажной прохладой и несколько болотным запахом затхлости и химии. Я ступил на блестящий, как черный лед, мраморный пол, и дверь медленно закрылась за мной с тяжелым вздохом, который эхом пронесся по пустому холлу и оставил след на безупречной тишине. Прямо передо мной, по ту сторону холла, светился открытый лифт, как будто он только и ждал меня, и я оторвался от всего этого мрамора и направился к нему, притягиваемый, как магнитом.

– Ну и куда?!

Я так перепугался, что подпрыгнул. Метнув дикий взгляд влево, я встретился глазами с пожилой, усохшей дамой в очках и с аурой репейника. Незаметной, но противно колючей, с фиолетовым платком на шее. Она сидела за небольшим столиком под поникшей пальмой и, прищурившись, просверливала во мне дырки. На столике лежали исписанный кроссворд и пестрое вязание. Я был готов поклясться, что до этого на этом самом месте не было ни дамы, ни столика, словно они были выхвачены в эту секунду из какого-то параллельного пространства. Но теперь сомневаться в реальности дамы не приходилось. Вдоль моего позвоночника стекла струйка пота, а в лицо ударила кровь.

– Куда? – спокойно, но ядовито повторила дама и поправила очки белым указательным пальцем.

– К Барону, – просипел я.

Глаза и губы дамы-репейника сузились до щелок. Я закусил нижнюю губу и принялся ее жевать от напряжения. Умение дамы расчленять жертву, не касаясь ее, впечатляло.

– Этаж и квартира, – рявкнула она.

Я сглотнул и ответил еле слышно. Дама пожевала впалым ртом.

– Ну иди, что я могу тебе сказать, – смилостивилась она наконец, так и не расслабляя мимики.

– С-спасибо, – заикнулся я и так рванул к лифту, что споткнулся о собственные ноги и вмазался лбом в холодный пол.

– Все в порядке! – крикнул я, вскакивая, хотя прекрасно понимал, что даме нет совершенно никакого дела до моего самочувствия, и влетел в лифт, как в спасательную шлюпку.

Он поприветствовал меня, мигнув лампой. Я решительно подпрыгнул и метко ударил пальцем по нужной мне кнопке. Коротко подумав, лифт загудел, задрожал и захлопнул дверцы. Я с облегчением выдохнул и прикрыл веки, но расслабление было недолгим. Внезапно лифт двинулся с рывком, который чуть не опрокинул меня на пол. С выпученными глазами я замахал руками, чтобы поймать равновесие, и прижался поплотнее к дребезжащей стенке. Лифт карабкался вверх весьма неуверенно, то и дело касаясь шахты и мигая светом.

«Такое ощущение, что наверху кто-то стоит и тянет его», – подумал я и уже готов был пожалеть о задуманной авантюре, как лифт так же резко остановился, распахнул двери и буквально выпихнул меня какой-то невидимой силой в мягкий свет просторного коридора.

Выпрямившись, я с опаской глянул через плечо на лифт, но он только недовольно фыркнул, закрылся и с грохотом помчался снова вниз. Мне показалось, что из шахты донесся крик, и я сильно зажмурился и потряс головой.

– Хватит психовать! – скомандовал я сам себе.

Эту фразу я часто слышал в свой адрес и предположил, что она должна работать каким-то образом, даже если она исходит из моих собственных уст.

Мне действительно стало несколько спокойнее, и я обвел взглядом место, в котором оказался. Общим между этим коридором и нашим было одно лишь название. В принципе единственное, что наводило на мысль о промежуточности этого помещения, были многочисленные двери. Во всем остальном коридор напоминал скорее гостиную или приемную, с мягкими коврами, деликатными лампами и даже диванчиком с журнальным столиком. На дверях красовались аккуратные таблички с номерами квартир, и я стал медленно продвигаться вдоль них, повторяя про себя нужное мне число, чтобы оно ненароком не выпало из головы в самый ответственный момент.

Квартира Барона оказалась, как и стоило ожидать, в самом конце коридора. Я встал перед ней, как перед шкафом, ведущим в Нарнию, в последний раз наскреб остатки отваги и протянул руку к звонку. Не успел я нажать, как дверь щелкнула и отворилась. С легким скрипом она, не спеша, распахнулась, словно сама по себе, и открыла мне вид на круглую прихожую, одновременно мрачную и наполненную разноцветными бликами.

Все опасения и весь мой страх как рукой сняло, и я с готовностью ступил в квартиру Барона, как в сказочный лес. Черно-белый пол напоминал шахматную доску, а я был конем или всего лишь пешкой, движимой по ней невидимой, но властной рукой. Посередине прихожей размером с нашу гостиную я остановился и задрал голову к высокому куполообразному потолку. Вокруг хрустальной люстры порхали цветные пятна. Я сморщил лоб и поморгал. Видение не пропало. Всмотрелся повнимательнее и перестал дышать. Под потолком действительно кружили бабочки. Большие и яркие. Они то присаживались на светящийся хрусталь, то отталкивались от него, чтобы показывать красоту своих крыльев с разных ракурсов. Пол подо мной размягчился и поплыл. Голова закружилась невозможно приятным щекотанием.

За моей спиной кто-то деликатно откашлялся. Я обернулся обратно к двери, которая оказалась уже закрытой, и встретился взглядом с худощавым мужчиной во фраке. Бакенбарды плотно обхватывали его костлявое лицо и подчеркивали длинный, изогнутый вниз, как клюв, нос. Маленькие глаза смотрели, с одной стороны, на меня, а с другой – сквозь меня, натренированные видеть и не видеть одновременно. Одну руку он спрятал за спину, а на другой держал перед собой серебряный подносик, на котором лежало что-то круглое, отзеркаливающее свет люстры.

– Прошу вас, сэр, – сказал дворецкий и коротко кивнул на поднос.

Я подошел к нему и взглянул на предлагаемый предмет. Это были часы. В отличие от тех маленьких, которые мне оставил Барон в больнице, эти шли и имели всего две стрелки.

– Плюньте, пожалуйста, – сказал дворецкий в мою макушку.

Я поднял на него вопросительный взгляд. Снизу открывался вид на его длинные, кривые ноздри.

– Плюньте на часы, – пояснил он без эмоций.

– Как? – прошептал я одними губами.

– Вы не умеете плевать, сэр?

– Слюной?

– Предпочтительно.

У меня дернулась щека от нарастающего недоумения.

– Прошу вас, – настойчиво покосился на часы дворецкий.

Во рту у меня так пересохло, что собрать даже небольшое количество жидкости оказалось непросто. В конце концов я преодолел себя и свое назойливое воспитание и аккуратно плюнул на сверкающее стекло.

– Благодарю, – сухо сказал дворецкий и протер часы тряпочкой, которая оказалась в другой руке.

Я отступил на шаг назад и застыл, таращась то на него, то на поруганные часы.

– Сколько лет, сколько зим! – послышался раскатистый голос Барона, который показался в одной из боковых дверей.

Он шел ко мне с распростертыми руками, и я уже испугался, что он захочет меня обнять, но он остановился в метре от меня и потер ладони. От больничной потрепанности не осталось и следа. Барон выглядел не просто опрятно или даже шикарно, а по-настоящему аристократично. Поверх белоснежной рубашки была накинута шелковая жилетка янтарного цвета, а на строгого кроя воротнике красовалась овальная малахитовая брошь. На пальцах Барона я заметил два крупных гербовых кольца, сделанных из золота и, по всей видимости, того же малахита. Это я только сейчас восстанавливаю такие, казалось бы, несущественные детали. Тогда мне врезался в память просто весь внушительный образ Барона. Я не думал ни о деньгах, ни о власти, а только о возможных приключениях.

– Вообще-то еще не прошло ни одной зимы с тех пор, как мы с вами познакомились, – робко сказал я. – И даже лето пройти не успело.

– Тс-тс-тс-тс, – поморщился Барон, словно у него резко заболел зуб. – Скажи мне, что ты только что сделал?

– Я… вошел сюда, посмотрел на бабочек и плюнул на часы? – покорно перечислил я свои последние действия.

– Ты плюнул на время, юный мой друг, – хлопнул меня Барон по плечу тяжелой ладонью, повернулся на каблуках и властным жестом приказал мне следовать за ним.

С развевающимися волосами он прошел в одну из комнат, и я поторопился за ним, кинув короткий взгляд на застывшего статуей дворецкого. Мы оказались в просторном, но довольно перегруженном помещении. Мои глаза разбегались во все стороны одновременно, и я не мог долго остановить взгляд ни на книжных полках, возвышающихся до самого потолка, ни на чучеле ревущего медведя, ни на тяжелых занавесках, обтекающих продолговатые окна, за которыми чувствовалась стремящаяся прочь из своего города Москва-река, ни на громадном камине, перед которым стояли обитые кожей диваны, отдающие чем-то почти что животным, ни на клетках с бабочками и мелкими птичками, расставленных вдоль свободных стен. Но нечто все же смогло приковать к себе мое рассеянное внимание. Это был огромный черно-белый портрет старичка совершенно сумасшедшего вида. Его белые волосы стояли дыбом, как будто он только что сунул палец в розетку, а из-под усов тянулся длиннющий язык. Старичок сильно напоминал добродушного спаниеля.

– Знаешь, кто это? – заметил Барон мой взгляд.

Я стыдливо покачал головой.

– Это – Альберт Эйнштейн, – поднял Барон к портрету пузатый бокал с карамельной жидкостью, который, видимо, успел налить себе, пока я рассматривал его жилище. – Слышал про такого?

– Да, – соврал я.

– Величайший человек, – метнул Барон на меня колкий взгляд, явно почувствовав неладное. – Физик. Ты интересуешься физикой?

Я налился краской. Я, конечно, уже слышал такое слово, но ясного представления о его значении не имел.

– Ладно, не столь важно, – вздохнул Барон. – Я все забываю, что ты чертовски маленький и глупый.

Я насупился.

– Но! – ткнул Барон указательным пальцем в мою сторону. – В этом твое безграничное преимущество. Поэтому я и позвал тебя. Присаживайся!

И он сам со вздохом опустился на один из кожаных диванов. Я не очень любил «присаживаться» со взрослыми, как они это называли, потому что обычно за таким присаживанием следовали не особо приятные разборки моего неподобающего поведения, и я, сделав пару шагов, замялся около медвежьего чучела.

– Да не бойся ты, – закатил Барон глаза и щелкнул пальцами над головой. – Магда!

В тот же момент в комнату впорхнула взволнованная худенькая девушка в черном платье и белом фартучке, словно она все это время только и ждала за дверью, что ее позовут.

– Магда, принеси нашему почетному гостю что-нибудь из этой сладкой гадости, за которую дети обычно готовы душу продать, – скомандовал Барон, не смотря на нее. – У тебя нет аллергии или непереносимости или прочей какой-нибудь ерунды? – обратился он ко мне. – А то сейчас все такие нежные. Чуть что, сразу отекают и задыхаются. Мне этого тут точно не надо.

Я покачал головой.

– Ну вот и славно, – кивнул он трепещущей Магде. – Шоколада, питьевого и твердого, птифуров поцветастей и лимонных маффинов. И Виртуэллу.

– Чтобы ее съесть? – побледнела Магда.

Барон хлопнул ладонью по лбу.

– Чтоб тебя съесть! Нет, разумеется! Живую! Смотри мне, глупостей не натвори, а то знаю я вашу женскую логику.

Губы Магды задрожали, и она выбежала мелкими летящими шажками из комнаты.

– Вот дура, – с нежностью вздохнул Барон и зажег сигару. – Но миловидная и неслышная. Не правда ли? Можно сказать, трогательная. Так?

Я наконец сел на второй диван, стоящий под прямым углом к тому, на котором восседал Барон, и пожал плечами.

– Правильно, тебя не интересуют женщины! – поощряюще улыбнулся мне Барон и затянулся сигарой.

– Или девушки, или девочки, – продолжил он, выпустив дым неспешными облачками. – Все одно и то же. Все мимолетно, но нервы треплет изрядно. Нам нужны потрепанные нервы?

– Н-нет, – предположил я и закашлялся.

– Тебе мешает дым? – расстроился Барон. – Вот это зря. Сигары – одна из моих самых любимых отрад в жизни. Но ладно… Успеется.

Я стыдливо молчал и пытался подавить очередной порыв кашля. Барон тем временем и не думал прекращать курить. За спиной послышался стук посуды, и я повернул голову. Раскрасневшаяся и закусившая губу Магда балансировала с подносом с такой горой сладостей, которая в те далекие времена дефицита любому гражданину нашей страны показалась бы муляжом. Но из чашки поднимался пар витиеватыми клубками, а запах шоколада был столь сильным, что в районе сердца у меня что-то начало плавиться и растекаться от невыносимости прекрасного. Как загипнотизированный, я не мог оторвать глаз от подноса, пока Магда не взгромоздила его передо мной на журнальный столик. И только тогда я наконец заметил еще куда более экзотичный предмет.

Предмет был прикреплен к голове Магды, рядом с белоснежным чепчиком, и таращился на меня. «Кажется, у кого-то пунктик на чучелах», – подумал я. Но тут чучело ожило, забило крыльями и закричало самым противным голосом, на который только было способно, как мне позже довелось узнать.

Больше от неожиданности, чем от испуга, я заорал. Перепугавшись, в свою очередь, заорала и Магда, закрыв лицо тонкими руками. Барон продолжал спокойно пить свой коньяк. Зеленое чучело подлетело ко мне и дало мощным клювом по лбу. Магда в слезах убежала. Так мы познакомились с Виртуэллой.

– Она просто не терпит женщин, – вздохнул Барон, когда снова воцарилась тишина. – И правильно делает. Не надо было Магде давать ее нести. У них и так отношения тяжелые.

Попугайка – иначе ее было не назвать – Виртуэлла тем временем уселась на моем плече, вонзив когти в кожу, и теребила мне ухо.

– А вот ты ей понравился, – довольно отметил Барон.

– А зачем она мне тогда в лоб дала? – поинтересовался я, боясь двинуться.

– Чтоб не верещал, как баба, – пояснил Барон.

Я покосился на серьезную птицу, но краем глаза смог увидеть лишь размытое зеленое пятно. Надо сказать, что вопреки моей телесной скованности присутствие птицы меня внутренне действительно расслабило. А когда я посмел двинуться и дотянуться до чашки дымящегося шоколада, план Барона окончательно сработал.

– Зачем вы меня позвали? – спросил я, откинувшись на твердую спинку дивана, на которую переместилась Виртуэлла.

– Чтобы ставить над тобой опыты, – без капли иронии ответил Барон.

Я подавился тягучей жидкостью и закашлялся.

– Да ладно тебе, – закатил Барон глаза. – Это вместо радости от возможности положить свою жизнь на алтарь науки?

Поверх чашки я выпучился на него в ужасе, хотя и не до конца понял его слова.

– Ладно, шучу я, – смилостивился Барон и одним легким ударом указательного пальца стряхнул с сигары пепел в деревянную пепельницу. – Я просто хочу с тобой поговорить. Об одной теме, которая уже на протяжении многих десятилетий никак не дает мне покоя. Ты спрашиваешь, почему именно с тобой? С глупым ребенком?

Я ничего не спрашивал, а только неопределенно повел плечом.

– Именно поэтому, отвечу я тебе, – невозмутимо продолжал Барон. – Это может показаться странным, но… Но я только в больнице по-настоящему осознал, что существуют дети. Это звучит странно?

– Да, – кивнул я и отпил побольше шоколада.

– Да! – крикнула за моей спиной Виртуэлла скрипучим голосом.

– Тебя я не спрашивал, дорогая, – ткнул Барон сигарой в сторону попугая. – Боюсь, конечно, ошибиться, но сдается мне, что ты вообще впервые в своей сравнительно долгой жизни столкнулась с таким явлением, как человеческий ребенок. Не правда ли?

Виртуэлла промолчала.

– Что я хочу сказать, – элегантно помахал Барон сигарой в воздухе и прищурился, – это то, что я, разумеется, отмечал наличие детей в этом мире, но никогда не видел в них людей.

Я нагнулся вперед и потянулся к лимонному маффину, светящемуся желтым солнцем посреди груды шоколада.

– Полагаю, что это может звучать обидно в твоих маленьких незрелых ушах, – говорил Барон, обращаясь скорее к Москве-реке, чем ко мне, – но ты меня выслушай. Раньше дети мне виделись как некие недолюди, которые только должны еще созреть, дозреть до наличия хоть малейшего разума и самообладания… Поэтому я не обращал на них ровным счетом никакого внимания. Они были мне не просто неинтересны, они меня даже раздражали, так что я предпочитал избегать их, как предпочитаю избегать все, что меня раздражает. Зачем лишний раз нервы трепать, так? – Барон глубоко затянулся сигарой, плавно выпустил дым через ноздри и затем метнул на меня пронзительный взгляд. Я даже перестал жевать маффин.

– Но ты! – взлетели брови Барона. – Уж не знаю, в тебе и твоей выдающейся личности ли дело или просто-напросто в правильном моменте, но… Я вдруг понял, что вы, дети, – не просто незрелые люди. Вы – совершенно отдельный биологический вид!

Я растерянно похлопал глазами и продолжил жевать (пока не поздно).

– Ладно, не биологический, – согласился Барон с каким-то доводом, всплывшим в его собственной голове, – но идейный. Ваше мышление, ваше видение мира же отличается от взрослого разительным образом, правильно?

Я так напряженно слушал и боялся не понять очередного вопроса, что чувствовал себя как на экзамене.

– Мы… – сглотнул я слюну и откашлялся. – Мы думаем часто не так, как взрослые, наверное.

– Наверное, – фыркнул Барон. – У тебя просто еще не развита саморефлексия.

Я виновато улыбнулся.

– Неважно, – откинул он слово кончиком сигары. – Это даже не был вопрос. Это констатация факта. Дети – это подвид между животными и взрослыми людьми. Вы еще не научились, не были вынуждены, вернее, подавлять свои инстинкты так называемым разумом. Вы живете по инерции. Вы живете так, как вам нравится. Или, проще говоря, так, как вам хочется в данный момент.

Смысл последних двух предложений я наконец понял и радостно кивнул. Но тут же осекся.

– Ну, в школу мне, например, не нравится ходить, а надо, – сказал я деловито, довольный, что хоть как-то поддерживаю такой серьезный разговор. – Или уроки делать, или пить молоко с пенкой, или доедать суп…

– Хорошо, хорошо, – помахал мне рукой Барон, чтобы я угомонился. – Черт с ним, с супом… Хотя ты прав, в некоторой степени. Школа, уроки, суп… Это уже подавление свободы.

– Да! – дыхнул я восторженно.

Именно в то мгновение – скорее случайно, чем намеренно, – Барон полностью втерся ко мне в доверие.

– А знаешь, в чем ваша свобода? – спросил Барон полушепотом.

– В играх и сладостях? – тоже прошептал я в ответ.