# Свинцовый шквал

Вячеслав Владимирович Шалыгин

## Пролог

Тишина. Звенящая тишина. Не слышно ни гула приборов, ни шелеста лопающихся пузырьков за бортом, ни шорохов и прочих звуков, которые обычно издаются людьми. Вокруг стоит полная тишина, плотная и непроницаемая, как толстая резина. Тишину не нарушает даже стук собственного сердца.

Странно. Бог с ними, с гулом и шорохами. Приборы могут отключиться, а люди могут замереть, но как придержать сердце, за какие уздцы?

Да бьется ли оно вообще? Непонятно. И дышится как-то странно, вдох в минуту, а то и реже. Или вовсе не дышится? Нет, такого не может быть. Жив – значит, должен дышать. Можно не слышать ничего, даже биения сердца, но нельзя не понимать, дышишь ты или нет.

Вот сейчас грудь расправится, в легкие поступит воздух, а затем будет выдох, медленный, протяжный. Воздух просочится сквозь сухие голосовые связки и вырвется наружу вместе с негромким хрипом. Вот сейчас… сейчас…

Гром и молния, что происходит?! Дышать не хочется! Может быть, все дело в том, что вокруг не воздух, а вода? Потому и тихо, как в старинном склепе. И тело, в отличие от разума, в курсе этой неприятности, а потому не желает впускать в легкие холодную соленую воду. Может быть, все дело в этом? В инстинкте самосохранения. Но почему не чувствуется холод? Почему совершенно не ощущается гигантское давление двухсотметровой водной толщи?

И что это вообще за шутка, почему вернулось сознание? Подарок от госпожи по имени Смерть? К чему и за какие заслуги? За верность Фатерлянду в целом и фюреру в частности? Какое отношение эта верность имеет к промыслу Смерти?

Или это новый шанс, подаренный фортуной, которая выторговала у Смерти несколько загубленных жизней? Все равно непонятно, зачем фортуне затевать этот фарс? Выбраться из затонувшей подлодки с двухсотметровой глубины невозможно, даже если Госпожа Удача улыбнется во все тридцать два зуба. Что же в таком случае происходит?

Нет, ориентируясь только на слух и ощущения, этого не понять. Как бы там ни было, а придется подключить еще и зрение. Тогда все и прояснится. Наверное, прояснится. Если в лодке остался хоть какой-то источник света.

Капитан-лейтенант Гюнтер Прин медленно открыл глаза. И тут же вновь крепко зажмурился. Свет был. И еще какой! На мостике никогда не было настолько светло. Складывалось ощущение, что вдруг очутился на полуденном солнцепеке где-нибудь в испанском порту. Одно отличие – не жарко.

Офицер вновь медленно поднял веки, теперь только на миллиметр, и попытался осмотреться. В целом все выглядело привычно. Габариты мостика, общая конфигурация, проклятая теснота… но… в то же время все вокруг стало совсем другим. Вовсе не таким, как то, к чему привык капитан-лейтенант.

С одной стороны, все оставалось на положенных местах, от перископа до самой распоследней мелочи, но одновременно все выглядело как-то не так. Приборы, предметы, трапы, многочисленные вентили, трубопроводы и переборки казались такими, как помнил Прин, и в то же время другими.

Может быть, это такой фокус восприятия? Проморгаться, и пройдет?

Гюнтер сел, честно поморгал, тряхнул головой на манер боевого коня или своего талисмана – бешеного быка и вновь окинул взглядом обстановку. Телодвижения не помогли. Все вокруг по-прежнему выглядело привычно и в то же время ненатурально. Словно… имитация.

Капитан-лейтенант дотянулся до ближайшего вентиля и ощупал его негнущимися пальцами. Вентиль как вентиль, прохладный, медный.

Прин кое-как поднялся на ноги, постоял с минуту, анализируя ощущения, и сделал шаг. Поначалу ноги слушались плохо. Не гнулись ни в коленях, ни в голеностопе. Но вскоре оцепенение прошло, и Гюнтер установил полный контроль над телом.

Офицер для верности ощупал себя, особенно тщательно – затылок и шею. Именно к моменту, когда что-то хрустнуло в шее, относилось последнее воспоминание аса подводника Гюнтера Прина. Сначала был взрыв глубинной бомбы, затем палуба резко ушла из-под ног, и командир гибнущей подлодки «U-47» завалился куда-то назад. Завалился, услышал зловещий хруст шейных позвонков и… мгновенно отключился. Скорее всего, умер. Или нет?

Нет! Вовсе не умер! Ведь вот – жив, здоров, и шея цела!

Прин растерянно оглянулся.

«А где экипаж? И почему лодка в таком состоянии, будто бы ее только-только ввели в строй?»

Да что там «ввели в строй»! Даже когда Гюнтер принимал командование этой лодкой, она не была в таком отличном состоянии. А уж после трех лет славных походов и тяжелых сражений… особенно после того, рокового, с британским эсминцем… она изменилась до неузнаваемости. И вдруг она вновь стала прежней, будто бы новехонькой. Что это за чудеса? Как все-таки в этом разобраться?

Капитан-лейтенант не слишком уверенно прикоснулся к рукояткам перископа, а затем вдруг резко отбросил все сомнения и прильнул к окуляру.

Лодка находилась в надводном положении. За бортом царила ночь. Прин развернул перископ влево и увидел на расстоянии в пять кабельтовых от лодки силуэт большого корабля.

Сначала Гюнтер ощутил легкий приступ паники. Неужели проклятый британский эсминец так и не отвязался?! Но спустя ровно треть секунды офицер успокоился. Корабль не вражеский. Свой. Судя по очертаниям, легкий крейсер типа «Лейпциг». А чуть дальше и правее угадывались контуры судна сопровождения, миноносца серии «Т», скорее всего, из первых семнадцати, типа «Вольф». Хотя, возможно, это «Эльбинг». В общем, не важно, свои – и хорошо. Каким ветром их сюда занесло? Тоже не имеет значения. Да и к чему гадать, когда можно связаться по рации и спросить.

Гюнтер вновь оглянулся и негромко выругался. В радиопосту он никого не увидел. Куда все-таки пропал экипаж? Прин автоматически сложил рукоятки, толкнул перископ вверх и отправился к главному трапу.

На полпути офицер изменил маршрут и свернул к себе, в единственную одноместную каюту на лодке. С одной стороны, ему не терпелось выбраться на свежий воздух, с другой – он всегда считался разумным и практичным человеком. Март месяц не располагал к прогулкам в одном свитере. Даже в штиль в этих широтах и в это время обычно было, мягко говоря, прохладно.

А заодно Гюнтер хотел убедиться, что странная «чужеродность» окружающего его интерьера это явление кажущееся, временное. То есть сродни легкому расстройству психики, а значит, постепенно пройдет.

В каюте капитан-лейтенанта вновь ожидал сюрприз. И все еще больше запуталось.

Да, обстановка здесь оставалась той же, что и раньше. Койка под самым потолком, под ней столик и стул, правее шкаф с нишей, в которой матово поблескивал эмалированными боками чайник, а рядом стояла завернутая в полотенце кружка. Справа торчала вешалка, на которой сиротливо болталась потертая кожаная тужурка. Знаменитый шарф капитан-лейтенанта, которым Прин обматывал шею во время каждого возвращения в порт, по-прежнему выглядывал из-под подушки…

Все как и раньше. Вот только… слишком уж аккуратно все расставлено, разложено и рассовано. Даже брошенные в углу бумаги скомканы как-то чересчур красиво и одинаково. Будто бы их не скомкали, а многократно сложили в совершенно определенном порядке, а затем слегка расправили и только после этого бросили в угол.

Прин выдвинул из-под столика рундук, открыл и достал любимую фотографию. То самое фото. 1935 год, Киль, молодой обер-лейтенант Прин с девушкой по имени Эльза на набережной. Золотое было время.

Гюнтер положил фотокарточку на место и достал чистый лист бумаги. Портить такую хорошую бумагу не хотелось, но Прин пересилил себя. Он небрежно скомкал лист и бросил в угол.

Результат превзошел все ожидания капитан-лейтенанта. Не оправдал, а именно превзошел. Прин надеялся, что состряпанный им комок будет действительно комком, хаотично смятым и неряшливым в сравнении с теми, что валялись в углу. Но ничего подобного не произошло. Комок бумаги «производства» капитан-лейтенанта Гюнтера Прина получился в точности таким же, как и три других. Не скомканным, а многократно сложенным и потом слегка расправленным. Ненормальным, одним словом.

Гюнтер озадаченно хмыкнул, поправил капитанскую фуражку и снял с вешалки тужурку. А вот еще странность! Он ведь валялся на палубе, но фуражка осталась на голове. Каким образом?

Прин снял фуражку и осмотрел. Та же самая, это точно. Белая, ломаная, мятая, с поцарапанной кокардой и латунной эмблемой подлодки «U-47» на тулье слева. Эмблема-талисман «бешеный бык» с некоторых пор стала заодно и эмблемой всей Седьмой флотилии, которую старые морские волки по инерции до сих пор называли «Вегенер». А все благодаря авторитету Прина. Помог ли бешеный бык заработать этот авторитет? Кто знает? Наверное, помог. Помог ли выжить?

Гюнтер постучал, словно приветствуя, ногтем по эмблеме и снова надел фуражку.

«Вот сейчас поднимусь на боевой мостик, и станет ясно, помог или нет. Если все вокруг не иллюзия, не последняя фантазия умирающего мозга – помог. Если нет, то нет. Значит, такова судьба. Без обид».

Капитан немного подумал и прихватил шарф. При параде – значит, при параде. Пусть будет капля военно-морского шика. Удивлять, конечно, некого, моряки не девушки, но шик ценят и они. Особенно неуместный. А иначе как объяснить то, что капитаны подлодок носят только белые фуражки вне зависимости от погоды, времени года и места – на берегу или в задраенной наглухо субмарине? Только страстной любовью моряков к шику, талисманам, приметам и знакам свыше.

Прин ловко поднялся по трапу в боевую рубку, легко отдраил верхний люк и высунулся наружу.

Лицо тут же обдало волной теплого, насыщенного влагой воздуха. Гюнтер блаженно улыбнулся и глубоко вдохнул…

Вернее – попытался глубоко вдохнуть. Попытался… и не смог.

Вдоха не получилось. Именно так: вдоха не получилось. Не то чтобы он вышел не таким глубоким или не таким сладким, как надеялся Гюнтер. И от него не перехватило горло, не одолел приступ кашля. Ничего подобного.

Просто командир подлодки «U-47» капитан-лейтенант Кригсмарине Гюнтер Прин не вдохнул. Поскольку больше не умел дышать.

Такой функции не оказалось в программе компьютера, который управлял его телом.

Гюнтер на секунду замер, пытаясь сообразить, что еще за «компьютер» вдруг завладел его телом, а затем расплылся в горькой улыбке. Ну вот, все встало на свои места. Никто никого не обманул и не выкупил. И никаких новых шансов Прину никто не подарил. Ни Фортуна, ни Смерть. И какой бы адской тварью ни был этот «компьютер», он теперь управлял именно телом Гюнтера. Телом и памятью. А душа героя-подводника давно уже отправилась на небеса. Или в ад. Второе вероятнее.

«Потому и сердце не слышал. Нет у меня никакого сердца. И теперь это не фигура речи, а факт, – Гюнтер на миг задумался, словно пытаясь погрузиться в себя, так же как он привык погружаться в морские пучины на борту своей подлодки. – Кто я теперь? Эй, компьютер, отвечай!»

Кто или что ответило на вопрос, моряк не понял. Возможно, это сделал загадочный зверь-компьютер. А может быть, голос свыше. На самом деле Гюнтера это не интересовало. Но ответ он выслушал внимательно. Тем более что ответ показался ему занятным.

«Справка: Гюнтер Прин, капитан-лейтенант гитлеровских военно-морских сил – Кригсмарине, командир подводной лодки «U-47», национальный герой Германии времен начала Второй мировой войны, кавалер золотого знака подводника, золотого знака с бриллиантами и золотого кортика с алмазной свастикой. Наиболее известен рейд «U-47», в ходе которого в ночь с 13 на 14 октября 1939 года был потоплен британский линкор «Ройял Оук». В целом с сентября 1939 года по март 1941 года Прин пустил на дно 28 кораблей противника. «U-47» была потоплена в ночь с 7 на 8 марта 1941 года глубинными бомбами, сброшенными с борта британского эсминца «Вулверин». Конец справки».

«Гром и молния! – Гюнтер окончательно выбрался на боевой мостик и окинул взглядом горизонт. – Я просил сказать, кто я теперь?! И кто ты такой, компьютер. Новое оружие англичан?»

«Загрузка данных, – прозвучало в голове у Прина. – Установка приложений. Перезагрузка».

«Что за бред… «перезагрузка»… чей это сленг? Это что, от береговых…»

Гюнтер не успел задать второй вопрос. В глазах на миг потемнело, а затем капитан-лейтенант вдруг понял, что знает все. И о себе, и о проигранной Рейхом войне, и о мире, который так сильно изменился за прошедшие… сто шестнадцать лет!

«Русские и янки. Во всем виноваты проклятые Советы и Штаты. Какие-то недочеловеки, сброд, англосаксы и славяне не дали нам выиграть войну! Невероятно! Фюрер застрелился! А теперь мы в одной коалиции с британцами и дружим с неграми и русскими! Невероятно!»

Гюнтер осекся. «Мы?» Кто – мы? Немцы? Но при чем тут Гюнтер Прин, биомеханическое изделие модификации морбот, снабженное искусственным интеллектом класса «А+» и имеющее серийный номер 1308543869? Или коротко – «морбот 13–69».

Прин обмяк и остановил пустой взгляд на огромном корабле, контур которого темнел справа по борту. Откуда-то из глубин памяти компьютера (как выяснилось, новейшего, с гордым названием «искусственный интеллект класса А+») вновь вынырнула короткая подсказка.

«Линкор «Тирпиц», заложен в 1936 году, водоизмещение 42 900 тонн, скорость 29 узлов, 8 орудий калибра 380 мм, 12 орудий калибра 150 мм, 8 торпедных аппаратов калибра 530 мм, команда 2400 человек. Первый командир – капитан первого ранга Топп. Наиболее известные операции во Второй мировой войне: против северных конвоев PQ-12, QP-8, PQ-17 и обстрел Шпицбергена. Выведен из строя бомбардировочной авиацией Британских Королевских ВВС в ноябре 1944 года».

Ну да, «Тирпиц», который в сумерках можно спутать с «Бисмарком». Хотя… Гюнтер снова окинул взглядом огромную, длиной в полтора кабельтова, тушу линкора. Нет, теперь этого «железного зверя» не спутаешь ни с чем. Теперь это действительно железный зверь. Без кавычек. По классификации современных людей из Зоны Смерти – гидромех. То есть огромный гидробот. Как выражаются американцы, «кинг-сайз».

«Цитата из сетевого рапорта Научной службы Барьерной армии, – снова вклинился в мыслительный процесс Гюнтера неугомонный компьютер. – Согласно очередной поправке к «Классификации изделий техноса от 2054 года», крупных гидроботов следует именовать гидромехами. Точное определение приведено ниже.

Гидромех – биомеханическое изделие водного базирования, имеющее относительно крупные габариты (водоизмещение свыше 10 тонн), тяжелое ракетное, плазменное, энергетическое и лазерное вооружение (в дополнение к легкому импульсному и лазерному либо самостоятельно), а также производительность главного компьютера класса «В», то есть близкую к штатным характеристикам главных компьютеров сухопутных изделий типа «носорог» и «бронезавр» либо классов «А» и «А+». Пример: изделие 744, «Технокракен», которое управляется искусственным интеллектом класса «А+», одного уровня с ИИ изделий типа «Троян» и «Атомный Демон».

Все гидромехи способны к погружению, но изделия вторичного производства (на базе поднятых со дна кораблей и судов) большую часть времени проводят в изначально спроектированном положении (подлодки под водой, поверхностные корабли – на поверхности). Новоделы, произведенные в черноморском Городище-на-дне и в балтийском Городище Остров, универсальны. Конец цитаты».

Да заткнись ты, чертов компьютер! И без цитат все понятно. С первого взгляда ясно, что это никакой не «Тирпиц», а уродливая водоплавающая железка. И «Лейпциг», что стоит на якоре левым матлотом, теперь тоже гидромех, все прежние тактико-технические характеристики которого можно забыть мгновенно и с чистой совестью. И тот миноносец класса «Вольф» или «Эльбинг» теперь тоже не корабль, а биомеханическая тварь водного базирования. И все притаившиеся в тени больших гидромехов рейдеры, и все подлодки, и шнельботы, и…

Весь этот чертов флот, что мирно дремлет вокруг всплывшей со дна морского «U-47», теперь не флот, а стая железных тварей!

И всеми этими монстрами командуют компьютеры. Или же морботы вроде Гюнтера Прина – биомеханические создания, которые используют в качестве «опорной конструкции», проще говоря – рамы, человеческий скелет.

Что за дрянь облепляет скелет давно погибшего моряка, Гюнтер понимал с трудом, какие-то «самопрограммирующиеся нанороботы» (язык сломаешь!), и как действует искусственный интеллект, вставленный в черепушку морбота вместо мозгов, Прин тоже не особенно вникал. Зато ему стало предельно ясно другое. Тот, кто поднял со дна и вернул к механической жизни весь этот флот, обладает не только запредельным могуществом, но и недюжинной прозорливостью.

В боевой рубке каждого гидромеха он оставил как минимум одного морбота. Где-то в качестве резервной системы управления, где-то как сопроцессор класса «А» к главному компьютеру гидромеха, а где-то и в качестве капитана в полном смысле этого слова.

«Зачем? Все просто. Даже оживший мертвец все равно остается человечнее мертворожденной техники, какой бы умной она ни была. А если человечнее, значит, и сильнее. Духом, творческим потенциалом, нестандартностью мышления, интуицией, даже глупыми военно-морскими суевериями».

Гюнтер понимал, что, возможно, он ошибается. Что его «человечность» точно такая же имитация, как и реконструированный интерьер подлодки. Да, скорее всего, так и есть! Восстановить с помощью нанороботов облик давно погибшего человека это одно, а вот вернуть в его новое тело старую душу – это совсем другое. Божий промысел. Куда до Создателя каким-то машинам-компьютерам?

Но пока эта версия не имела ни подтверждения, ни опровержения. Непонятно, как машинам удалось этого добиться, но морбот Гюнтер Прин мыслил практически так же, как его прототип. И только реальный бой мог показать, насколько копия отличается от оригинала. Только ситуация, в которой потребуется принимать нестандартные решения, могла дать ответ на простой вопрос: верным ли путем пошел тот, кто поднял со дна флот гидромехов и «реанимировал» его личный состав, превратив останки моряков в морботов, в биомеханических зомби? Не ошибся ли тот, кто создал Новый Кригсмарине?

Видимо, мысль оказалась верной. Как говорится, в точку. Едва в голове у Гюнтера все разложилось по полочкам, морботу тут же пришло нечто вроде подтверждения. В недрах подлодки что-то загудело, зажужжало, до слуха Прина донеслась серия коротких лязгающих звуков, затем продолжительное шипение и снова низкий басовитый гул. Складывалось впечатление, что внутри подлодки идет какое-то строительство или… Гюнтер отметил для себя еще одно новое словечко – трансформация.

Морбот окинул взглядом внешние очертания лодки. Сумерки не мешали Прину видеть крупные детали. Разве что видел он все в черно-белом варианте.

Поначалу корабль выглядел привычно. Боевая рубка, орудие на баке, леера, растяжка радиоантенны, флагшток на носу. Но спустя несколько секунд начавшаяся в недрах корабля трансформация докатилась и до внешних очертаний подлодки. Вода вокруг корабля будто бы вскипела, начала крупно пузыриться, покрылась пеной и вдруг резко схлынула, обнажая борта подлодки. Теперь борта казались огромными и совершенно не такими, как были у «U-47», не крутыми, а округлыми. Форма корпуса корабля отныне напоминала форму тела гигантской ко– сатки. Округлые бока, чуть горбатая спина, длинный хвост, приплюснутый череп… в смысле, нос корабля.

Гюнтер хмуро взглянул на нос. Нет, все-таки теперь череп. Вернее, голова и морда стального чудовища. Только не металлической косатки, как показалось Прину вначале, а скорее кальмара. Ведь ко всему прочему морду железного зверя украшала сотня длинных, метров тридцати, гофрированных щупальцев, каждое толщиной с глубинную бомбу. У Прина не осталось ни малейших сомнений, он стоит на мостике того самого «изделия 744», или Великого Технокракена, как называли люди главную ударную силу морской группировки техноса Зоны Смерти.

«Период адаптации закончен, – подумалось Гюнтеру. – Моему новому кораблю больше не нужно щадить мои нервы и прикидываться древней подлодкой. Прощай, старушка «U-47». Теперь уже навсегда. Жаль, что тебя потревожили только для того, чтобы оживить меня, а после пустили на металлолом и запчасти для других гидромехов. Жаль. Но такова логика войны. Новые сражения выигрывают только новые машины. Могу утешить тебя обещанием, что буду командовать этим кораблем не хуже, чем тобой. Прощай».

Стальной водоплавающий монстр поднялся над поверхностью воды значительно выше, чем торчала боевая рубка «U-47», и с новой высоты Гюнтер сумел рассмотреть гораздо больше, чем видел до сих пор.

Флот гидромехов казался огромным. Под стать флагману. Вокруг на якоре стояли десятки фантастически мощных и устрашающих кораблей. Поистине Императорский Кригсмарине. Флот, которым командует Император гидроботов Великий Технокракен, или, если использовать привычные Гюнтеру термины, Unterwasserboot (подлодка) «U-744».

«В рубке которой находится морбот Гюнтер Прин, – мысленно добавил капитан-лейтенант. – Хотелось бы узнать, для каких целей я здесь? Чтобы командовать не только новым кораблем, но и флотом? Вряд ли. Скорее для того, чтобы помочь «U-744», когда Великому Технокракену будет нужен совет человека. Да, человек из меня теперь условный, но биомехи дважды обожглись на молоке, когда недооценили людей – во время Большой зачистки, а затем во время недавней Технореволюции – и теперь дуют даже на ледяную воду. Наверное, дело в этом. Да не «наверное», а точно. Других причин быть просто не может…»

…Император гидроботов зафиксировал «мысли» изделия «морбот 13–69» и поместил их в отдельный файл собственной памяти. Все шло по плану. Гюнтер Прин мыслил именно так, как и прогнозировал Узел. Капитан-лейтенант рассуждал, делал выводы и… заблуждался. В точном соответствии предварительным расчетам.

Узел поселил морбота Прина в рубке Великого Технокракена не для подстраховки, он сделал это с другой целью. Но пока Гюнтеру об этой цели знать не полагалось. Всему свое время. Особенно когда речь идет о стратегических планах.

У машин ведь все продумано на сто ходов вперед и рассчитано по миллисекундам. В том числе и моменты, когда следует ввести изделие в бой, когда дать ему дополнительную информацию, а когда следует избавиться от него, как от балласта. Всему свое время.

* * *

– Нормально? Прическа нормально? Крупно возьми. Что? Грязь? Где грязь? Сейчас вытру. Так лучше? Хорошо. Поехали. Итак, дорогие друзья, с вами, как всегда, Первое всемирное мультимедийное агентство и я, Иван Копейкин! Я веду свой репортаж из Зоны Смерти, практически из центра одной из опаснейших локаций загадочного пятиземелья…

В кадре появилась физиономия лопоухого юнца, который старался держаться преувеличенно бодро, а говорить складно и по существу. Останься это чудо природы за кадром или хотя бы выражайся он соответственно возрасту, предвкушение тоски могло и обойти зрителя стороной. Но репортер уже совершил все возможные ошибки, и дальше удержать зрителя у экрана могло только одно – громкое название места, откуда велся репортаж. Видимо, получив на компьютерный имплант порцию сетевой статистики и осознав, что в чем-то ошибся, репортер предпринял отчаянную попытку реабилитироваться, достучаться до сердец жестоких зрителей и затараторил, как пулемет.

– Я нахожусь на смотровой площадке чудом уцелевшей вышки метеостанции в поселке Лебяжье. В серой дождливой перспективе за моей спиной вы видите мрачные воды Финского залива. Обратите внимание на оттенок воды. Темный, видите? Раньше здесь находилась так называемая Лондонская отмель – странное название, не правда ли? – а теперь глубина достигает двухсот метров. Катастрофа пятьдесят первого года изменила не только очертания береговой линии, но и морское дно. Но вернемся на сушу, вон там… камера влево… если проследите, куда уводит насыпь бывшей железной дороги, вы сможете рассмотреть очертания знаменитой Ленинградской АЭС, единственного уцелевшего в этой локации объекта. Да, друзья, все остальное лежит в руинах. А ведь эта неприветливая, мертвая территория когда-то была окрестностями небольшого уютного городка Сосновый Бор. Сейчас мы дадим круговой обзор… камера! Вася, не спать! Простите, друзья, летающие камеры не везде работают, приходится снимать по старинке… Кошкин, что ты возишься?

– Сейчас… тесно тут, подвинься.

– Панораму дай, а потом крупный план АЭС… Ты снимаешь?

– Сейчас, сказал же…

– Камера работает?

– Пауза…

– Шевели задницей!

– Да зависни ты… не ерзай, вышка и так на ладан дышит. Руки бы вырвать тем, кто ее строил! Не хватало еще навернуться! Все, порядок, снимаю… ох ты, блин… она не на паузе была…

– Все ушло в эфир?

– Ну… типа того…

– Баран ты, Кошкин… Простите, дорогие друзья, теперь вы видите сами, что такое Зона. Это вечный нудный дождь, это все оттенки ржавчины и зеленоватые пятна окислов, это грязь, сажа и пепел, это руины и колючая металлическая растительность. Это холмы, овраги и снова грязь, грязь, грязь. Согласитесь, мрачная, мертвая, удручающая картина. А вон там… Камера! Вон там, видите, движение? Да, да, вы не ошиблись, это приближаются механические монстры. Те самые биомехи, уродливые порождения мифического Узла, которые захватили все пять локаций Зоны Смерти, и теперь строят на оккупированных территориях свой загадочный мир техноса… Что-то слишком быстро бегут. А вон те вообще летят… – репортер явно заволновался. – Кошкин, пауза! Давай вниз!

– Сейчас, только крупный план возьму!

До репортеров донесся грохот взрывов. И не просто донесся и унесся в никуда, а продолжил доноситься, и громкость его раскатов стремительно нарастала. Копейкин дернулся влево и попал в кадр. Оттопыренные уши юноши полыхали закатным огнем. Особенно это выделялось на фоне общей бледности лица. В глазах же у Копейкина читались растерянность и затаенный страх.

– Вниз! – нервно крикнул репортер, махнул оператору и торопливо затопал по лестнице. – Я тебя ждать не буду!

– Да они далеко, успеем, – Кошкин снова навел камеру на монстров.

– Кошкин!

– Уже лечу! Ого! Как их много! Там еще что-то… кто-то… человек бежит!

– Кошкин, мяу твою мать! – В голосе Копейкина промелькнули истерические нотки. – Спускайся немедленно! Капитан машет, катер сейчас уйдет!

– Ух ты! – восторженно воскликнул оператор. – Во дает! Во дает, бродяга! Копейка, лезь обратно, такой кадр! Какой-то перец крошит чугунков, только искры летят!

– Чтоб тебе… – репортер едва не всхлипнул. – Простите, друзья… такое напряжение… Придется снова подняться наверх. Сейчас… сейчас… Ну, где твой человек?

– Вон там, овраг и сразу за ним. Видишь?

В кадре появился человек. Вернее – его контуры, едва различимые в клубах черного дыма, за рваной завесой из фонтанов грязи и бело-оранжевых взрывов плазменных боеприпасов. Оранжево-черно-белая картинка выглядела пугающей, но по-своему красивой. Она висела будто бы отдельно от серого фона сочащихся дождем небесных хлябей, словно объемное изображение, спроецированное на плоский серый фон. А перчику «вкусной» объемной картинке добавлял третий план – сплошная подвижная стена из механических чудовищ всех габаритов и мастей, преследующих человека.

Биомехов насчитывалось штук сто, не меньше.

В авангарде ехали колесные биомехи – «рапторы» и «носороги» – в прошлом легковые и грузовые автомобили. Если честно, сходство этих железных тварей с автомашинами заключалось только в наличии колес. Кузова изуродованных Зоной машин превратились в бугристые черно-рыжие панцири. Вместо фар, а у некоторых и вместо лобовых стекол, теперь остались только узкие, светящиеся красным щели. На крыльях и капотах выросли огромные шипы и рога, образовались гнезда курсовых орудий. А крыши легковушек и кабин грузовиков превратились в горбы, состоящие из полуколец и прочего вида сочленений.

Крупные машины – носороги – неслись, перемалывая громадными шипованными колесами грунт и автоны в однородную грязе-жестяную массу, а рапторы то и дело прыгали (прямо и чуть вправо или чуть влево от вектора движения) метров на двадцать, добавляя в общую какофонию взрывов, выстрелов и завываний рваный барабанный ритм проседающих до отбойников амортизаторов подвески.

Следом за авангардом неслась основная масса биомехов. В первых рядах шли «боты» – среднеразмерные изделия техноса, издалека напоминающие людей. Хотя не только людей. Боты имели множество модификаций – встречались среди них и крабообразные, и андроиды, и луноходы на шести колесах, и черт знает сколько прочих видов. Но сейчас основную массу преследователей составляли именно андроиды, то есть человекоподобные. Они даже бежали почти как люди и примерно с той же скоростью, чего было трудно ожидать от тяжелых железяк.

Впрочем, эта имитация человеческой пластики некоторыми видами ботов легко объяснялась. Их прототипы когда-то создавались для освоения иных миров, и за основу их компоновочной схемы конструкторы взяли параметры людей. Голова, тело, две руки, две ноги. А для пущего сходства имитировалась походка, жестикуляция и голос человека. Возможно, конструкторами подразумевалось, что на других планетах в компании андроидов людям будет не так одиноко, что люди будут чувствовать себя сильнее и смелее ринутся навстречу первопроходческим трудностям?

Теперь не имело значения, что задумывали конструкторы, но изделие бот-андроид действительно отдаленно походило на человека и пришлось ко двору не только на Марсе и Луне, но и в Зоне Смерти. Поначалу его использовали военные, пытаясь изучить аномальное пятиземелье, а потом ситуация вышла из-под контроля и все роботы-исследователи были потеряны. Ненадолго. Буквально на пару дней. Правда, когда они снова появились перед ясными очами прежних владельцев, выяснилось, что это уже далеко не те роботы-первопроходцы. Теперь они стали боевыми машинами, вооруженными импульсными и лазерными пушками, уродливыми, как помесь «чужого», «хищника» и «трансформера» из древних кинофильмов, и абсолютно недружелюбными к любым органическим существам. То есть в первую очередь к людям.

– Вижу их. Красиво бегут. А там… это что, тоже биомехи?

Копейкин махнул рукой, указывая куда-то влево. Оператор развернул камеру. В кадре появились огромные, размером с карьерный экскаватор, стальные чудовища, напоминающие пауков. В поле зрения репортеров оказалось всего штук пять или шесть монстров, но картина все равно выглядела жутко. Впрочем, оператора она почему-то не испугала, а только еще больше завела.

– Ага, пауки! – с затаенным восхищением шепнул Кошкин. – Ух ты, здоровые какие! Они шаровыми молниями стреляют. Или чем-то таким… Ох ты, блин!

Пауки без всякого предупреждения и видимых подготовительных действий вдруг дружно плюнули синими шаровыми молниями. Да не по одной выпустили, а каждый дал по очереди из семи-восьми «шаровух». Энергетические снаряды врезались в землю метрах в десяти от бегущего к морю сталкера и подняли просто гигантские грязевые фонтаны. С позиции репортеров казалось, что грязь взлетела даже выше смотровой площадки.

– Кошкин, – голос Ивана Копейкина сорвался на визг, близкий к писку, – уходим!

– Нормально все, Копейка, расслабь ягодицы, они по сталкеру бьют прямой наводкой, – оператора явно увлекла опасная игра. – До нас не долетит. Еще пять сек…

– А если промажут?! – изображение слегка вздрогнуло. – А если… этот… как его… перелет будет?

– Не будет… Отцепись от рукава… Хватит меня трясти, крупно сталкера возьму и ходу.

– А-а! – вдруг заорал репортер прямо в ухо оператору. – Говорил тебе! Говорил?!

– Мимо же…

– Еще летят! – взвизгнул Копейкин и вновь помчался по лестнице вниз.

Кадр осветился синими сполохами, изображение на миг смазалось, резко уходя вправо, а затем камера остановилась на акватории. Промелькнувшие мимо вышки синие сгустки энергии ухнули в воду и взорвались с такой силой, что поднятые волны едва не перевернули поджидающий репортеров катер. Капитан посудины, заметив, что оператор смотрит на него, отчаянно замахал руками и что-то закричал, но его слова утонули в грохоте серии новых взрывов. Выпущенные гигантскими пауками энергозаряды разнесли в пыль и щепки сначала остатки береговых построек, затем причал, а в финале и катер.

Оператор невнятно выругался и снова направил камеру на приближающихся монстров.

– Уходим, – в очередной раз взвизгнул Копейкин откуда-то с нижнего яруса. – Ухо-о-о…

Вопль репортера превратился в вой, который слился с воем энергоснаряда, летящего теперь без всяких перелетов точно в цель. Казалось, что прямиком в камеру. В кадре полыхнула синяя вспышка, раздался оглушительный грохот, а затем замелькали деревянные обломки, комья грязи и еще что-то непонятное.

Еще через миг изображение основательно вздрогнуло, кувыркнулось десяток раз, снова вздрогнуло и застыло, будто бы оператор Кошкин умудрился поставить картинку на паузу.

Фальшивая пауза длилась недолго. Спустя несколько секунд серая муть вновь пришла в движение и начала клубиться, а еще секундой позже в кадре появился грязный ботинок на толстой подошве. Носок ботинка легонько стукнул по стереоскопическому объективу, затем хозяин ботинка сделал шаг в сторону и, судя по сгустившейся тени, присел.

Изображение вновь дернулось, перевернулось градусов на сорок пять и очистилось от серой мути. Этому поспособствовал грязный палец человека, которым тот протер объективы.

Василий взял последний кадр крупно, поэтому сначала действовала прежняя настройка и в фокусе оказался только глаз человека. Нахальный, синий, с опаленными ресницами. Когда же электроника сообразила, что пора менять фокус, камера вновь полетела на землю, а откуда-то сверху торопливо захлопали импульсы «Шторма», штатного оружия военных и большинства сталкеров.

Новый ракурс получился таким же неудачным, как и старый. Изображение теперь «лежало на боку», но оказалось более информативным. Теперь зрители хорошо видели прежнего владельца камеры и его напарника. Оба лежали без движения, придавленные обломками метеовышки. Правда, оператор лежал на животе, неестественно вывернув голову – почти точно назад, а репортер валялся на спине, раскинув руки.

Хлопки выстрелов стихли, и в кадре опять появился человек с импульсником в руках. Даже в таком ракурсе – от земли, со спины, да еще под углом – он выглядел как заправский сталкер. Военные ботинки (на языке солдат – «берцы», а для сталкеров – «гады»), легкий боевой сервокостюм со следами от сорванных военных нашивок, ИПП в руках, десятизарядный импульсный пистолет «Страйк» в кобуре, да еще и лазерный армган на левом предплечье. За спиной у сталкера висел компактный рюкзак, поверх брони надета разгрузка с многочисленными кармашками, забитыми магазинами для «Шторма» и гранатами, голову украшал своеобразный легкий шлем или кепи с коротким козырьком, а на шее болталась фильтрующая маска. Образчик – хоть на плакат.

Сталкер прошел мимо оператора, вновь присел, теперь рядом с репортером, взял его пальцами за подбородок, слегка встряхнул, пробормотал негромко, но внятно: «Понаехали, бля, романтики», а затем вдруг ухватил Копейкина за ремень, поднял и легко понес куда-то в сторону морского берега…

* * *

Черный Лис выключил проектор, беззвучно поаплодировал, негромко пробормотал: «Копейкину зачет, а оператору и сталкеру браво», – а затем снова сделался безучастным и уставился в окно.

Середина июня откровенно разочаровала. Где-то жарило на полную катушку солнечное лето, а здесь… И раньше-то в этих местах было не очень, а теперь и вовсе тоска. Дожди, дожди, дожди. Гиблое место эта Зона, в какой локации ни окажись. Везде сыро, грязно, опасно…

«Но и прибыльно тоже везде, – взбодрил себя Черный Лис. – Что перевешивает все неудобства, тоску и опасности. И перевешивает с большим запасом».

Черный Лис поднялся с кресла, прошелся по комнате, массируя шею тонкими, но цепкими пальцами, затем остановился и приказал коммуникатору вызвать посредника. Имплант-коммуникатор привычно активировал режим модуляции голоса, но Черный Лис сразу же отключил эту функцию. Теперь не требовалось скрывать от посредника свой настоящий голос. Лицо тоже.

Впрочем, изображение Черный Лис так и не включил.

– Слушаю тебя, – мгновенно ответил посредник.

– Здравствуй, Каспер, – Черный Лис добавил в голос немного ноток усталости. – Буду краток.

– Да, я тоже занят, – Каспер едва удержался от усмешки.

Посредник явно осмелел в последнее время. Даже можно сказать – обнаглел. Почему? Черный Лис этого не понимал. Ведь после Технореволюции и «механической эпидемии», уничтожившей больше людей, чем Большая зачистка 2056 года, позиции всех прежних покровителей посредника серьезно пошатнулись. И, наоборот, позиции мафиозного синдиката, интересы которого представлял Черный Лис, укрепились. Но посредник Каспер вел себя так, будто бы после войны машин все изменилось с точностью до наоборот и теперь на коне оказался он, а не Черный Лис. Такого поведения Каспера Лис не понимал, а потому нервничал. Но старался не подавать вида.

– Один наш общий знакомый должен синдикату кругленькую сумму, помнишь?

– Припоминаю.

– Пришло время отдавать должок.

– Пришло, значит, пришло. Я найду нашего приятеля и передам ему твои условия. Сбрасывай файл.

– Не спеши, посредник. Есть кое-какие нюансы.

– Почему-то я не удивлен, – на этот раз Каспер и не пытался скрыть усмешку.

– Информацию я передам непосредственно Лешему. Твоя задача – обеспечить связь. Я мог бы найти его сам, как нашел вашу теплую компанию в Москве две недели назад, но не хочу терять время. Да и не люблю я все эти переходы по тоннелям и марши сквозь Барьеры.

– Может быть, и не потребуется никуда переходить?

– Я сейчас далеко от Соснового Бора, посредник, – ответил Черный Лис, намекая, что хитрость Каспера не сработала. – Обеспечь мне М-связь – это все, что от тебя требуется.

– Как скажешь, – Каспер пожал плечами. – Мой интерес уже на счету?

– Сначала связь.

– Что-то новенькое, – посредник отрицательно качнул головой. – Так не делается, Лис.

– Теперь так делается! – отчеканил Черный Лис. – Ты тоже должен синдикату, забыл?

– Без моих гарантий Леший не согласится…

– Согласится! – Лис повысил голос. – Номер, посредник!

– Игры не по правилам обычно плохо заканчиваются, – предупредил Каспер. – Вспомни игру профессора Сливко. Он нарушил правила и едва не погубил все живое. Причем сделал это дважды с интервалом в шесть лет – сначала запустил Тоннельную установку, а затем устроил «жестяную эпидемию».

– Я помню, Каспер. Профессор найден вольными охотниками и скоро получит за свою самодеятельность все, что ему причитается. Но я не стал бы сравнивать.

– А я сравниваю. И предупреждаю тебя…

– Не в твоем положении диктовать условия, посредник! – возмущенно перебил Каспера «ноль третий». – Дашь номер или мне позвонить наверх и сообщить, что ты отказываешься сотрудничать?

– Дам, Лис. Куда же я денусь? И номер, и бесплатный совет. Не пытайся больше обманывать Лешего. Он теперь совсем не тот человек, каким был всего-то две недели назад.

– Весь мир теперь не тот, посредник, – почти без интонаций ответил Черный Лис. – Одно в нем осталось неизменным. Правила игры устанавливают те, у кого есть сила. Устанавливают или отменяют. Не суть важно.

– Я говорю о том же, – посредник снова усмехнулся. – У кого есть сила. Реальная сила, а не ее имитация в виде денег и иллюзии власти. На Большой земле все это связано, но в Зоне Смерти свои законы. Иногда они стыкуются с общими, но чаще – нет. Поразмысли над этим, Черный Лис, на досуге. Впрочем, если ты все-таки начнешь играть с Лешим не по правилам, досуга у тебя в ближайшее время не предвидится. Могу поставить сто к одному.

## Глава 1. Зона, локация Сосновый Бор, 15.06.2057 г.

«Все началось внезапно. 13 сентября 2051 года, в разгар бабьего лета, которое баловало теплыми деньками даже прохладный Новосибирск, грянул гром. Он прилетел не откуда-то из-за горизонта и не обрушился на землю из подбрюшья сизых грозовых туч. В тот день вообще не наблюдалось никаких грозовых фронтов почти над всей страной. Золотым пятаком сияло солнышко на чистом осеннем небе. И вдруг грянул гром. Оглушительный, раскатистый, мощный, пробирающий до костей. Будто бы взорвались тысячи бомб.

Когда отгремели громовые раскаты, на короткое время воцарилась мертвая, гнетущая тишина, а затем началось то, что впоследствии назвали Катастрофой. Вот так просто и незатейливо, разве что с большой буквы, но вкладывая в слово особый смысл. А если точнее – страх. Да что там страх! В это слово с тех пор навсегда вплелся животный, не передаваемый никакими словами ужас. Леденящий душу, разрывающий мозги, лишающий чувств ужас, помноженный на отчаяние.

За громовым предупреждением пришла новая волна предвестников Катастрофы – серия мощных подземных толчков, а затем… мир, каким его знали на Евразийском континенте, да и вообще весь мир, покатился к черту. Евразия получила пять гигантских пробоин, и один Бог знает, как не пошла после таких повреждений ко дну.

Все это – образные выражения, но они очень близки к реальности. В тот злополучный день на теле Евразии образовались пять ровных, будто бы пулевых, отверстий, из которых к синим небесам устремились исполинские фонтаны сверхмощных взрывов.

Позже выяснилось, что Взрыв был один, и произошел он где-то в запредельном мире, вне нашего пространства и времени, но в тот момент никто ничего этого не знал. Да и если знал, что от этого менялось? Ровным счетом ничего.

Пять взрывов одной Катастрофы прогремели секунда в секунду в пяти далеких друг от друга точках континента и превратили участки диаметром в сотни километров в сплошную зону бедствия. А когда неугомонные взрывные волны распространились достаточно далеко, даже самым невозмутимым заокеанским скептикам стало ясно, что Катастрофа имеет вовсе не локальный евразийский масштаб.

Но суетиться было поздно. Сильнейшие землетрясения с эпицентрами в пяти точках Евразии, ураганы взрывных волн, цунами и тучи пепла вскоре распространились по всей Земле. Досталось всем и везде. Хотя, конечно, как досталось тем, кто жил в эпицентрах катаклизмов, не рассказать, ни спеть, ни вышептать.

Москва, Сосновый Бор под Питером, легендарная зона отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС, мыс Казантип на Азовском побережье Крымского полуострова и Новосибирский Академгородок. Вот пять точек, в которых находились эпицентры взрывов, встряхнувших до основания весь мир. Пять территорий, которые впоследствии стали пятью локациями Зоны Смерти – выжженного дотла пространства, безжизненной пустоши, перепаханной ударными волнами, изуродованной глубочайшими разломами земной коры, покрытой потеками застывшей лавы и грудами обугленных обломков цивилизации.

А ко всему прочему сразу после того, как отгремела какофония Катастрофы, все эти пять локаций оказались внутри Барьеров – гравитационных сфер неизвестного происхождения, каждая шестидесяти километров диаметром, в глубине невидимых трехкилометровых стенок которых сила тяжести достигала трех «g». Причем гравитация в толще невидимой стены Барьера нарастала постепенно, посередине возрастая втрое, а дальше снова постепенно снижаясь до нормы.

Но все это произошло чуть позже. Сначала был помноженный на пять Взрыв, за ним последовал выброс энергии неизвестного происхождения и с неведомыми свойствами, после чего мир будущей Зоны поглотила одна гигантская пыльная буря, а дальше и вовсе пошло-поехало.

Ударная волна запредельно могущественного Взрыва смела со своего пути почти все дома и деревья, разорвала и вздыбила землю, взметнула в небо триллионы тонн грунта, пыли и воды из морей, рек и озер. И все эти тонны грязи затем рухнули с километровых высот, похоронив все живое в радиусе десятков километров.

Казалось бы, пошалили и хватит, но нет, устроивший Катастрофу неведомый враг будто бы решил просеять всю почву до последнего камешка на пострадавшей территории, избавляясь от любой, даже микроскопической, органики. Землю непрерывно трясло, по ней ползли трещины гигантских разломов, а прорывающаяся на поверхность через разломы магма выворачивала наизнанку верхние слои земной коры и поджигала леса. Ураганы раздували пожары и поднимали к облакам тучи дыма, пыли, пепла и сажи, огромные волны наводнений тушили пожары и отправляли в атмосферу еще и клубы горячего ядовитого пара, а слабеющие, но по-прежнему грозные взрывные волны и цунами огибали земной шар, добираясь до самых дальних рубежей.

Так продолжалось довольно долго, но всему наступает конец, даже светопреставлению. Постепенно дрожь земли пошла на убыль, ураганы стихли, а тучи пепла, сажи и грязи окончательно осели на изуродованную землю. И вот тогда-то выяснилось, что, во-первых, в центрах всех пяти локаций кружат и не собираются униматься огромные вихри, а по их периферии и сверху мертвые территории теперь прикрыты гравитационными колпаками-барьерами. Тогда еще люди не знали, что такие же «колпаки», только перевернутые, ограничивают локации и под землей, замыкая сферы Барьеров. Тогда многого еще не знали, да и не особенно хотели знать. Тогда все хотели только одного – выжить. Жаль, что это ни у кого не получилось.

Люди гибли миллионами. Материальный ущерб был невосполним. Моральный – тем более. Ни сразу после Катастрофы, ни позже. Такое восполнить было просто нереально. Да и некому. В пяти локациях образовавшейся Зоны Смерти не осталось никого живого.

Поначалу. Когда же основная фаза Катастрофы закончилась, вдруг выяснилось, что внутри локаций погибли не все.

Прошло какое-то время, и неизвестно откуда в Зону начали возвращаться пропавшие в катаклизме люди. Сначала по одному-два в день, а затем и десятками они появлялись в центрах локаций, более-менее приходили в себя и отправлялись на поиски выхода из этого ада. Тоненькие ручейки выживших медленно потянулись к Барьерам, с трудом вышли за них и… ушли обратно в Зону. Никто из вернувшихся невесть откуда счастливчиков больше не мог жить вне Зоны. Людей мучили сильные боли и приступы тошноты, они буквально сходили с ума, если удалялись от проклятых «пузырей» более чем на сотню километров, они были готовы продать душу, лишь бы вернуться в Зону Смерти. Поначалу их называли «проклятыми», но когда разобрались, в чем причина их безумия, стали называть «жжеными». И это было точнее.

Фокус заключался в том, что из неизвестного пространства, доступ в которое открывался внутри вихрей, вернулись только те люди, которые еще до Катастрофы вживили себе компьютерные импланты в разные части тела, а главное – в мозг. В конце сороковых годов двадцать первого века это считалось удачной идеей. Микроскопический компьютер, сделанный из нанороботов, ничуть не вредил человеку, встраиваясь в его нейронную сеть, или, как выражались узкие специалисты, «подсасываясь к мозгам», зато обеспечивал ему заметные преимущества перед людьми без имплантов. Во всем, от калькуляции или простейшего расширения объема памяти до решения в уме сложных логических задач. К пятьдесят первому году любой специалист без компьютерного импланта в голове просто не выдерживал конкуренции с «подшитыми» коллегами, а «чистый» студент не имел шансов стать таким специалистом, поскольку не мог зафиксировать в памяти терабайты информации, как это делали «компьютеризованные» товарищи по кампусу. Даже школьники не могли обойтись без вживленных компьютеров. Ведь как иначе «закачать в память» толстый том какого-нибудь учебника – понятное дело, слово в слово. С имплантами же это все равно что зазубрить считалочку про гулящего зайчика.

В общем, к пятьдесят первому имплантная лихорадка захлестнула большинство населения планеты, поэтому нет ничего удивительного в том, что у всех людей, которые вернулись из загадочного «зазеркалья», скрытого пылевыми вихрями и пространственными искажениями, имелись компьютерные импланты в мозгах. Удивительным казалось другое. Все эти импланты теперь обрели новые свойства, доселе неведомые и очень странные.

В первую очередь, такие импланты не удавалось удалить из головы носителя. Все попытки закончились печально. Утешало одно – люди погибли не напрасно, у специалистов появилась возможность изучить их импланты. Ученые с энтузиазмом взялись за дело и пришли к еще более странным выводам.

По всем признакам импланты пострадавших были оплавлены. Но не в момент извлечения, а гораздо раньше. Скорее всего, в тот момент, когда люди находились внутри вихрей. И тем не менее эти импланты работали. Более того, их производительность поднялась на порядок выше, чем у нормальных аналогов, не оплавленных неведомой энергией.

Вторым странным моментом стала связь главных имплантов со вспомогательными, зачастую совершенно новыми для носителя. Сигналы с управляющего нанокомпьютера передавались ко вживленным «девайсам» гораздо быстрее, чем это могли делать проводящие пути человека, то есть синапсы его мозга и периферийные нервы. После тщательного изучения ученые обнаружили тончайшие нанонити, которые пронизывали организмы вернувшихся из небытия людей, делая их нервы лучше приспособленными к мгновенным ответам на импульсы и раздражители, мышцы менее подверженными утомлению, а кости и связки – более крепкими.

Ну, а третьим сюрпризом стали весьма полезные для первопроходцев способности «пострадавших». Например, способность концентрировать энергию Зоны и создавать между пальцами или ладонями дуговые разряды или формировать нечто вроде шаровой молнии. Или способность преобразовывать материю, придавая ей новые свойства, например превращать воду в лед комнатной температуры.

Обнаружились у жженых и другие таланты, но проявить их «проклятые» смогли только когда следом за странными «переплавленными» людьми в Зону вернулась Смерть. Вернулась в виде сотен тысяч всевозможных металлических чудовищ – биомехов (первоначально их называли механоидами) и скоргов, порождений двух миров: человеческого и запредельного. Почему двух? Все просто. В нашем мире большую часть этих чудовищ изготовили, а в запредельном доработали по адским стандартам.

Издалека казалось, что это все те же автомобили, роботы, танки… но вблизи становилось понятно, что теперь это не машины, которые до Катастрофы верой и правдой служили людям, а биомехи. То есть мыслящие и существующие по особой программе твари из железа, пластика, силикона и прочих неорганических материалов. Неживые, но живущие, словно те вампиры из сказок. Живая механика. Говоря околонаучным языком – биомеханика.

Поэтому их так и назвали – биомехи. (А не механоиды, что переводится как «подобные механизмам». Механизмы, подобные механизмам? Абсурд. Хотя первым наивным исследователям Зоны Смерти такие ошибки простительны, они выбирали названия для металлической нежити по принципу «чтоб звучно и жутковато».) Или «изделия техноса», если перейти на язык военных.

Почему понадобилось переходить на этот своеобразный язык? Да хотя бы потому, что биомехи сразу же начали войну, и первыми, кто отреагировал на провокацию железных тварей, были, естественно, военные и бойцы специальных подразделений других силовых ведомств. Они оцепили локации еще до того, как рассеялся весь дым и развеялся пепел. Оцепили, вступили в бой с загадочным противником и, как ни странно, удержали свои позиции, хотя биомехи явно пытались вырваться из локаций и наседали с невиданным упорством. А ведь могли и не удержать, поскольку биомехи не только выглядели как чудища из ночных кошмаров, но и применяли неизвестную людям тактику. По сути, первая схватка с изделиями в изолированных пространствах локаций была, цитируя известного поэта, «битвой при закрытых дверях, борьбой жизни с черт знает чем».

Теперь, спустя много лет, понятно, что геройствовать было необязательно, расползтись далеко железные твари не могли. Но тогда люди этого еще не знали и проявили все свои лучшие бойцовские качества. (Сами биомехи поначалу, похоже, также не слишком хорошо понимали, на что способны, а на что нет.) Чугунное воинство было заперто в Зоне, а кое-где и разгромлено.

Вот хотя бы из уважения к этому подвигу военных, а также бойцов подразделений МЧС и оперативных отрядов спецслужб, впоследствии сведенных в Барьерную армию под командованием генерала Шепетова, стоило дать биомехам и второе наименование – изделия. Так народ и поступил, хотя с большим удовольствием называл механическую нежить чугунками или железяками. То есть по-простому, пренебрежительно и заносчиво. Чисто для поднятия морального духа, чтоб не слишком их бояться. Такой уж он, наш народ. Способен пережить все, что угодно, да еще и посмеяться над проблемами. Хотя и серьезно к ним отнестись тоже может. Иногда даже серьезнее, чем ученые.

Когда схлынула первая волна Катастрофы, народ начал разбираться, что же все-таки произошло, и, надо признать, преуспел. Поначалу слухи, сплетни и байки, которых уже через три дня накопилось на целую библиотеку, были даже достовернее и откровеннее блеяния ученых, пытавшихся найти Катастрофе какие-то псевдонаучные объяснения.

Простые люди не искали сложных объяснений простым вещам, соблюдая принцип Оккама (вот они удивились бы, узнав, что следуют каким-то мудреным философским принципам). В народном понимании все объяснялось без особых загвоздок: какие-то умники испытывали какую-то хрень, которая жахнула, не выдержав нагрузки. Ну, вроде реактора на Чернобыльской станции много лет назад.

Теперь сравните. Вот что говорили ученые. Катастрофа стала результатом неудачного эксперимента по прокладке внепространственных переходов или, если короче, гипертоннелей.

Понятно, что второй вариант чуть ближе к истине, но какой он скучный!

Впрочем, ладно. Все это вкусовщина. Кому-то нравится простота, кому-то наукообразность. Сути дела это не меняет.

Катастрофа действительно стала результатом неудачного эксперимента по прокладке гипертоннелей. Когда возникла внепространственная сеть, соединяющая пять злополучных точек, на контуры тоннельной установки была подана слишком большая нагрузка, и установка… жахнула. В результате сдетонировала неизвестного рода энергия запредельного пространства, и волны взрывов покатились по гипертоннелям. Покатились прямиком к выходам, так называемым «тамбурам», тем самым, что после Катастрофы не захлопнулись, как можно было ожидать, а продолжали соединять пять территорий зоны бедствия и теперь обозначались пылевыми вихрями.

Наличие в центре каждой из локаций «тамбура», войдя в который можно переместиться в любую из пяти частей Зоны, подтверждало эту версию, а вот бесследное исчезновение «тоннельной установки», которая, предположительно, создала гипертоннели, версию практически опровергало. Ведь если нет установки, нет и производимого установкой эффекта. Однако же установка исчезла, а эффект остался. Почему? У специалистов внятного ответа на этот вопрос не нашлось, и они снова уступили трибуну народу.