# Влюбленный лэрд

Сабрина Йорк

Лахлан Синклер уверен: ему предстоит стать следующей жертвой фамильного проклятия, несущего гибель каждому старшему сыну в его роду в возрасте тридцати лет… А до тридцатилетия лэрду осталось полгода.
Казалось бы, помощи ждать неоткуда, ибо жертве проклятия не в силах помочь ни меч, ни молитва. Однако неожиданно он встречает в уединенном поместье в глухом Шотландском Нагорье прелестную Лану Даунрей – девушку, которая, по слухам, обладает «вторым зрением», как кельты издавна именуют дар ясновидения. Девушку, которой предсказано в видениях, что именно ей предназначено судьбой отвести от Лахлана погибель и получить в награду его любовь, руку и сердце…

## Глава 1

Июль 1813 года

Акерджил, Кейтнесс, Шотландия


Среди ночи его разбудил знакомый, леденящий сердце голос. Лахлан Синклер задрожал, но не от холода, а от ужаса. Волосы на его голове встали дыбом, в висках быстро-быстро застучало, а на лбу выступил пот. Он замер, мысленно запрещая себе прятаться с головой под одеялом. Легче от этого не станет – это уже было не раз проверено на опыте.

– Лахлан-н, – завывал голос под позвякивание цепей. – Лахлан-н.

Казалось, завывания заполнили всю комнату. От неумолкаемых заунывных стенаний дыхание перехватило. Лахлан попытался прогнать наваждение прочь, но тяжелый давящий сон не желал отступать, а просыпаться не хотелось, тем более учитывая, что он знал, что его ждет.

Усилием воли он открыл глаза. Он видел это много-много раз, но привыкнуть к такому зрелищу было невозможно. Страх парализовал его. Лахлан сжался и замер.

Склонившись над его кроватью, стоял мертвенно-бледный призрак с зияющими пустотой глазницами. Взлохмаченные волосы, оборванная одежда и позвякивающие цепи вызывали ужас. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, несмотря на всю свою внушительность, освещенный тусклым светом ночника призрак мерцал и колебался.

Они были очень похожи. На Лахлана словно из зеркала смотрело его отражение – только сильно изнуренное, бледное, с резкими морщинами.

Это был его отец – Уильям Синклер.

Во всяком случае, то, что от него осталось.

– Лахлан, спаси меня!

Приказ прозвучал как-то жалко. Тяжкое бремя – спасать бессмертные души своих предков, но именно такой удел выпал на долю Лахлана. Это его изводило, но, увы, только он один мог дать их душам долгожданный покой.

Но для этого надо было совершить настоящий подвиг.

– Умоляю, – взывал призрак, протягивая вперед руки.

Цепи на запястьях зазвенели столь же жалостливо. Но тут призрак испуганно оглянулся назад. Очевидно, его что-то напугало. С жалобным воплем он исчез.

В спальне стало тихо. Лахлан облегченно вздохнул, хотя его по-прежнему била нервная дрожь. И так каждый раз. Им овладевал панический ужас, и ничего нельзя было поделать. Страх побеждал. Хотя здравый смысл твердил, что перед ним всего лишь призрак.

Да, именно призрак или привидение. Но все было намного сложнее.

Привидение напоминало Лахлану о надвигавшемся конце.

Скоро ему будет тридцать, и чем ближе была это дата, тем чаще возникал перед ним призрак отца, тем настойчивее звучали его мольбы. По-видимому, привидение тоже знало, что времени осталось мало.

Настолько мало, что беззаботный сон казался непростительной роскошью.

Лахлан резко отшвырнул одеяло. Настолько резко, что на какое-то мгновение стены комнаты закружились, но тяжкое сновидение, словно туман застилавшее его сознание, не торопилось отпускать свою жертву.


В Шотландии, где, как он надеялся, все должно было прекратиться, его сновидения стали еще ярче, мучительнее и продолжительнее. Ночные приступы страха были настолько сильными, что он уже не знал, как с ними справляться.

Была глубокая ночь, однако сна как не бывало. Лахлан посмотрел на склянку с настойкой опия. Лондонский врач назначил ему надежное и верное средство для успокоения возбужденных нервов.

Теперь это больше походило на злую шутку или издевательство. Лекарство не уменьшало его страдания, а напротив, увеличивало их. По ночам он буквально трясся от страха.

Лахлан пристально посмотрел на пузырек с опиумом. Ему уже не раз приходила в голову мысль, что в этой склянке скрыто его спасение. Немного смелости и твердости духа: всего несколько глотков, а потом вечный покой. Конец ночным кошмарам. Призрак больше не будет к нему приставить, мучить и изводить своими мольбами.

Искушение, конечно, было очень велико.

Но на столь «отважный» поступок ему просто не хватало духа.

Кроме того, перед смертью ему следовало закончить несколько дел, и их было немало. Он был последним в роду, и чувство долга перед предками обязывало его привести все дела в надлежащий порядок. Во всяком случае, сделать то, что было в его силах.

Он решительно выбросил из головы мысль о настойке опия. Нельзя быть столь малодушным.

«Пусть моя гибель предрешена, но я сам, – поклялся про себя Лахлан, – не стану искать смерти».

Нетвердыми шагами он подошел к шкафу с одеждой. Простые брюки и белая рубашка – то, во что можно было одеться без помощи прислуги – составили его незамысловатый наряд. В столь поздний час немногочисленные все еще остававшиеся в замке слуги крепко спали. Даже если разбудить посреди ночи верного Дугала, служившего Лахлану с незапамятных времен, его вряд ли обрадует столь ранний подъем.

Эти ночные часы принадлежали только ему. Ему одному и никому больше.

С зажженным светильником Лахлан вышел в пустынный зал родового гнезда Синклеров, древние стены которого были в глубоких трещинах, а местами даже осыпались. Из всех щелей тянуло холодом. Лахлан торопливо пересек зал. Он направлялся в картинную галерею, где висели портреты его предков, именно там он коротал ночные часы.

С портретов на него глядели давно умершие представители рода Синклеров. Это были сплошь молодые люди в полном расцвете сил, без единого седого волоса. И неудивительно! После того как любому из Синклеров переваливало за тридцать, они долго на свете не заживались. Лахлан остановился перед крайним, написанным совсем недавно портретом, на котором был изображен его отец, и принялся вглядываться в знакомые черты. Да, именно это лицо являлось перед его мысленным взором каждую ночь. Дольше смотреть на лицо отца было тяжело, и, отведя взор, Лахлан прошел дальше – к неглубокой нише, где скрывался портрет другого Синклера. Этот портрет как будто прятался от людских глаз, и не зря. Забыть о том, что наделал изображенный на нем негодяй, было невозможно, как и простить его.

По возрасту он резко отличался от других Синклеров, это был почти старик – лицо все в морщинах, поседевшие волосы. В отличие от его потомков, барон Росслин дожил до очень почтенного возраста – до шестидесяти пяти.

На нем был наряд, который носили в начале четырнадцатого века. Барон Росслин стоял, гордо выпрямившись, на его губах играла злобная, самодовольная улыбка. Он словно насмехался над своими потомками. В руках он держал священную реликвию – крест шотландских королей. Крест был сделан из золота и усыпан драгоценными камнями, а также украшен изображением красного оленя, символа клана Синклеров.

По одним сведениям, священный крест привезли из Святой Земли после одного из крестовых походов, по другим – крест принадлежал какой-то колдунье из племени друидов. Как бы там ни было, но обе истории сходились в одном. Согласно преданию, крест символизировал собой сердце Шотландии, и роду Синклеров была доверена высокая честь – хранить его.

К сожалению, как говорилось дальше в предании, Синклеры плохо справились с порученной задачей.

Последним хранителем креста был барон Росслин. Из-за неуемной жадности он за огромные деньги, а также за право носить титул герцога Кейтнесса продал реликвию злейшему врагу Шотландии – английскому королю Эдварду I.

Росслин даже не задумывался о том, какое страшное проклятие навлечет на его род его поступок. Как ни странно, но его самого проклятие не коснулось. Герцог Кейтнесс прожил долгую и, в общем, счастливую жизнь. Проклятие легло на его сына, а потом на его внуков и правнуков. На всех последующих наследников первого герцога Кейтнесса. Род Синклеров был проклят и останется проклятым до тех пор, пока крест снова не окажется в их руках.

К сожалению, это была невыполнимая задача. Крест невозможно вернуть. Дело в том, что Эдвард I, получивший прозвище Молот Скоттов и стремившийся любой ценой подчинить себе жившие на севере шотландские племена, разбил крест на три части и выбросил их в море.

В то время никто из Синклеров не удосужился прислушаться к бессвязному бормотанию одной жившей в лесу и тоже считавшейся хранительницей креста старухи. Узнав об утрате реликвии, старая колдунья горько заплакала и прокляла Синклеров. Никто не обратил внимание ни на ее проклятие, ни на загадочное исчезновение сокровищ Росслина, которые молва окрестила «тридцатью серебряниками».

О проклятии вспомнили только после того, как второй герцог Кейтнесс, сын Росслина, неожиданно скончался накануне своего тридцатилетия. Затем точно в таком же возрасте умер третий герцог Кейтнесс, а потом четвертый… Тогда смертельно напуганные герцоги Кейтнесс бросились искать утраченную реликвию.

Несмотря на все усилия, найти ничего не удалось, даже самого малюсенького кусочка.

Разве мог здравомыслящий человек всерьез воспринимать проклятие?! Поэтому поначалу Лахлан лишь усмехался. Но только до поры до времени. Полная забав и наслаждений жизнь светского лондонского шалопая невольно заставляла забыть о старых бреднях.

Так продолжалось до тех пор, пока его не начали мучить ночные видения. Загробный голос призывал его, пугая до смерти, и от этого уже нельзя было так легко отмахнуться.

Скоро ему должно было исполниться тридцать, роковая дата, и с каждым проходящим днем Лахлан почти физически ощущал, что вокруг него, сжимаясь все теснее и теснее, смыкаются стены. В его сознании непрерывно тикали часы, повторяя одно и то же: «У тебя так мало времени и еще так много дел, роковой день все ближе, а жить тебе остается все меньше». От таких мыслей ныло в груди, становилось трудно дышать, воздуха не хватало.

Странное было состояние и плохо объяснимое. Иногда Лахлану казалось, что это задыхается его бессмертная душа, иногда – что души умерших предков садятся ему на грудь и сдавливают ее.

Слабым утешением служила мысль, что с его смертью все закончится. Род Синклеров полностью угаснет, больше никто из них не будет мучиться. Как ни грустны были подобные мысли, но от них невольно становилось легче.

Отодвинув от стены старое запыленное кресло, Лахлан уселся на него и принялся внимательно и задумчиво рассматривать портрет герцога Кейтнесса, виновника его несчастья. Ветер завывал за стенами замка, дождь стучал в окно, вода струйками стекала по стеклу и карнизу; по углам залы как будто колыхались и ползли неясные тени. При тускнеющем свете лампы Лахлан долго и пристально смотрел на крест в руках старого герцога Синклера.


– Лахлан.

Звук человеческого голоса вырвал его из сонного оцепенения. Лахлан вздрогнул, руки судорожно стиснули подлокотники кресла. Сердце подпрыгнуло и бешено заколотилось в груди. Неужели снова призрак? Он замер, похолодев от ужаса. Но через миг, окончательно проснувшись, понял, что, к счастью, ошибся. Рядом с ним стоял Маккинни, старый дворецкий, самый преданный его слуга.

Лахлан глубоко вздохнул. Лицо Маккинни излучало искреннюю заботу, от него так и веяло теплом и спокойствием. Дворецкий снял руку с плеча Лахлана и отступил на шаг, не сводя со своего господина заботливого взгляда.

Маккинни не был красив, но его грубые, слишком резкие черты смягчала трогательная нежность, светившаяся в его глазах. У Лахлана не было и тени сомнения в преданности старого слуги. Только Маккинни и Дугал, его кузен из клана Макбина, были по-настоящему ему верны. Они служили ему верой и правдой точно так же, как на протяжении многих веков служили герцогам Синклерам их предки.

– Ваша светлость, с вами все в порядке?

Нет, он был далеко не в порядке. Чувствовал Лахлан себя прескверно. Его бил озноб, на лбу выступила испарина; он испытывал как душевные, так и физические муки.

– Да, все в порядке. – Лахлан сумел выдавить из себя жалкое подобие улыбки.

– Ваша светлость, неужели вы здесь провели ночь? – Дворецкий удивленно вскинул вверх седые кустистые брови. – Спать здесь неудобно и вредно для здоровья. Тут можно запросто простудиться.

Дворецкий тревожился не зря. В старом зале и примыкавшем к нему коридоре гуляли такие сквозняки, что, казалось, от холода ежились и мерзли даже предки на портретах.

– Я немного задремал.

Краткий сон принес Лахлану желанное облегчение. Из-за частых ночных кошмаров в последнее время он почти совсем не спал. Бессонница измучила его, измотала его нервы до предела.

Маккинни нахмурился. Впрочем, он всегда выглядел мрачным и хмурым.

– Ваша светлость, простите за беспокойство. Вас ждет гость.

– Гость? – Удивлению Лахлана не было предела. Убогость и неопрятность старого замка мало у кого вызывали желание навестить хозяина, а привидения отбили последнюю охоту у тех немногих, у кого она еще оставалась. Не только гости, но и большая часть прислуги, напуганная ночными завываниями и подозрительными несчастными случаями, происходившими с хозяевами, покинула замок. Жители близлежащей деревни, прекрасно осведомленные о темной истории рода Синклеров, ни в какую ни хотели поступать на службу в замок к своему господину, особенно сейчас.

Это лишь усугубляло мрачную атмосферу замка.

Маккинни откашлялся, а затем весомо произнес:

– Ваша светлость, к вам пожаловал барон Олриг.

– Хорошо. – У Лахлана сжалось сердце.

По возвращению домой, в Шотландию, охваченный грандиозными планами восстановления и обустройства родового гнезда, Лахлан разослал всем своим баронам приглашения посетить замок Кейтнесс. Хотя они были его вассалами, Лахлан, не зная, как они воспримут его повеления, готовился к встрече с каждым из них не без внутреннего волнения. Однако сегодня у него не было никакого настроения говорить о чем бы то ни было с кем-либо из них.

Тем более что первые встречи произвели удручающее впечатление. Бауэр, Халкерк и Уик выслушали его указания, язвительно и неприязненно улыбаясь, а Даннет – тот вообще держался откровенно грубо. С недовольным и хмурым видом выслушал все от начала до конца, а потом, не говоря ни слова, повернулся и, громко топая, быстро вышел из зала. Своевольные и упрямые, как черти, бароны ни за что не хотели ему подчиняться.

Ничего удивительного, таковы шотландцы. В Лондоне все было иначе, титул герцога, даже родом из Северной Шотландии, вызывал у английских дворян намного большее почтение. Хотя к английскому почтению и примешивалась изрядная доля презрения к шотландцам. Волей-неволей, но Лахлану пришлось привыкать к подобной манере общения, и хотя он и был шотландцем, все-таки сумел приспособиться к царившей в лондонском свете атмосфере.

Лахлан не был настолько глуп, чтобы надеяться на проявление приязни или доброжелательности со стороны своих вассалов, однако все-таки рассчитывал на взаимную вежливость и, разумеется, на повиновение. Прежде чем умереть, он хотел успеть завершить многое из того, что задумал, но для этого нужно было, чтобы все его пожелания и повеления исполнялись.

Странно, но поведение Даннета больно его задело. Более того, оно казалось просто возмутительным, но, что еще удивительнее, импонировало Лахлану. Спокойная самоуверенность грубоватого шотландца пришлась ему по душе, к тому же Даннет был не лишен здравого смысла и обладал явными задатками лидера. В другое время и при других обстоятельствах Лахлан был бы рад дружбе с таким сильным человеком, как Даннет, но не сейчас.

– Ваша светлость, Олриг ждет вас в синей гостиной.

Однако упомянутая гостиная никак не соответствовала своему названию. В действительности она выглядела серой и мрачной. По всей видимости, в Шотландии под словом «синяя» подразумевалось что-то другое, нежели в Лондоне. Впрочем, для Шотландии подобные расхождения были в порядке вещей.

Лахлан встал.

– Мне надо умыться и переодеться. Постарайся как-нибудь развлечь гостя.

Как ни горько в этом себе признаваться, но ему больше не к кому было обратиться за помощью.

– Постараюсь, ваша светлость.

Маккинни отправился развлекать барона Олрига, а Лахлан поспешно прошел к себе. От его быстрых шагов ветхие стены замка осыпались буквально на глазах, сами собой отваливались куски штукатурки, а местами, там, где валялись выпавшие из них камни, стены были опасно наклонены, грозя окончательно обвалиться.

На пороге спальни его уже поджидал верный Дугал.

– Где вы были ночью? – коротко буркнул он.

Не обращая внимания на вечное ворчание старого слуги, Лахлан честно признался:

– Не мог уснуть.

– Как, опять? – Дугал недовольно скривился. – Неужели вы забыли принять лекарство?

– Не забыл. Но от него только хуже.

– М-да, – протянул Дугал и задумался.

Он все понимал без лишних слов, и у Лахлана не было от него никаких тайн. Дугал был не просто его родственником, а именно четвероюродным кузеном, он был другом детства. Когда они выросли, Дугал стал его поверенным лицом, тем, кому можно было доверить любую тайну. По возвращении домой на плечи Дугала, кроме всего прочего, легли обязанности секретаря. Дело в том, что нанятый специально для этой цели человек после одной-единственной ночи, проведенной в замке Синклеров, позорно бежал назад в Лондон. Ночью его навестило привидение, напугавшее его до смерти. Оно грозно выло и назойливо шумело, выбрасывая книги из книжного шкафа в спальне гостя.

Трудно представить, каково было бы Лахлану, не окажись рядом с ним также Колина, отца Дугала. Горько бы ему пришлось, очень горько. После неожиданной трагической смерти отца именно дядя Колин взял на себя все заботы о пятилетнем герцоге. Он увез бледного, напуганного мальчика из шотландского замка в Лондон, где юный герцог смог получить образование, достойное его высокого титула и положения в обществе. Отъезд в Лондон принес немало выгод. Лахлану не пришлось все это время жить в замке, ставшем причиной сумасшествия его отца. Он на протяжении многих лет жил в Лондоне и был избавлен от угнетающей атмосферы родового гнезда, которая постоянно напоминала бы о страшном проклятии рода Синклеров.

Но, как известно, от проклятия нельзя никуда спрятаться, на то оно и проклятие, в назначенный срок оно обязательно сбывается.

– Может, обратиться к другому врачу? – сказал Дугал. Порой, волнуясь о здоровье своего господина, он бывал чересчур заботлив, если не назойлив. Но Лахлан устал от врачей и от их бесплодных попыток его вылечить.

Он не сомневался в том, что страдает непонятным душевным расстройством, перед которым медицина бессильна.

– Раз вас мучает бессонница, почему бы тогда не пить на ночь еще больше лекарства?

Лахлан досадливо поморщился. Меньше всего ему хотелось отуманивать свое сознание, отравляя себя смертельно опасным ядом.

– А не отказаться ли мне совсем от этого лекарства? Я уже подумывал об этом.

Дугал, отступив на шаг назад, удивленно вытаращился на него:

– Что это за глупости?! Врач считает, лекарство необходимо…

– Брось, Дугал. Я все равно плохо сплю, а от опия мне только хуже.

– Лучше плохо спать, чем не спать вовсе.

Нет, не лучше. Ничуть не лучше. Лахлан готов был поспорить.

– Вам нельзя отказываться от настойки, – проворчал Дугал.

В ответ Лахлан буркнул что-то нечленораздельное. Ему не хотелось ни спорить, ни соглашаться: в конце концов, кто из них здесь хозяин? Почему он, будучи герцогом, не может поступать так, как ему хочется?

– Надо пригласить другого врача, – упорно гнул свое Дугал.

Подобная настойчивость действовала на нервы. Лахлан предостерегающе поднял руку и твердо произнес:

– Довольно.

Дугал сразу расстроился. Лахлан улыбнулся, желая улыбкой смягчить невольную резкость своего отказа.

– Ко мне пришел гость. Мне надо переодеться. Позови, пожалуйста, Талли.

В Лондоне все было намного проще. Для того чтобы вызвать лакея, достаточно было позвонить в колокольчик, дернув за шнур. Но здесь казалось – в этом Лахлану пришлось не раз убедиться на собственном опыте, – что звон колокольчика наполняет собой весь замок, поднимая ненужную тревогу.

Вместо того чтобы позвать Талли, Дугал, негромко ворча что-то себе под нос, подошел к шкафу с вещами и принялся там копаться.

Лахлан удивленно вскинул брови:

– Где Талли?

Дугал, словно не расслышав вопроса, пару раз кашлянул.

– Сегодня я помогу вам одеваться.

– Где Талли?

– Он, гм-гм, уехал, – глухо проворчал Дугал, чуть отвернувшись в сторону. Но в этом не было никакой необходимости – даже не видя его лица, Лахлан знал, как горько верному Дугалу и как ему жаль своего господина. Впрочем, бегство прислуги стало обыденным явлением.

– Уехал?!

Слуги, которые приехали с ним в замок, сбегали один за другим, пока не удрали обратно в Лондон все до единого. Как бы Лахлан ни притворялся, что его это не волнует, но каждый такой уход причинял ему боль. Бегство Талли расстроило его сильнее всего. Лахлану даже не приходило в голову, что Талли, бывший солдат, который, как ему казалось, был скроен из более крепкого материала, тоже сбежит, поддавшись страху.

Лахлана не тяготила уединенная жизнь в замке, но жить без прислуги было и неудобно, и непривычно, и, что уж греха таить, совсем безрадостно.

– Да, уехал, как и все остальные. Он не захотел больше оставаться в замке, он божился, что… – Дугал запнулся на полуслове и смущенно замолк. Но Лахлану все было ясно без слов. Об этом шептались все и выводы делали одинаковые.

В замке жили привидения. Что было сущей правдой. Да, привидения, без всякого преувеличения.

Если бы было возможно, он бы снес замок до основания и на его месте построил новый. В соответствии с современными вкусами. В новом замке нечему было бы скрипеть, издавать странный треск или тем более стоны или завывания. Увы, это было невозможно. Призрак отца он видел совершенно ясно. Прежде чем он умрет, он должен полностью восстановить замок, а вместе с ним и честь рода Синклеров. Оставить будущим поколениям память о прошлом – старинный величественный замок, где на протяжении веков жили правители этой земли. Нечто грандиозное…

Но почему-то ничего у него не получалось. Любое его начинание, за что бы он ни брался, гибло в зародыше. Строительные леса обваливались, рабочие разбегались, толком даже не приступив к работе. Иногда казалось, что все его усилия разбиваются о незримую божественную волю.

Когда дела шли наперекосяк и бессильно опускались руки, двое его верных слуг – Дугал и Маккинни – утешали и подбадривали его, как только могли. Трудно было даже представить, каково бы Лахлану пришлось, если бы рядом с ним не было этих двоих. Не будь их рядом, он оказался бы – без всякого преувеличения – в полном одиночестве.

Увидев, какую именно одежду Дугал достал из гардероба, Лахлан поморщился. То, что было в самый раз для Лондона, не очень подходило для Шотландии. Узкие панталоны, фрак, галстук – привычный светский наряд и, мягко говоря, не очень удобный.

Удивительное дело, здесь, у себя дома, в Шотландии, внутри его все восставало против такого наряда.

Светские условности, неписаные, но обязательные к исполнению, все то, что включало в себя понятия «этикет» и «куртуазность», угнетало, раздражало, а порой даже бесило Лахлана. Но титул герцога обязывал, поэтому приходилось вести себя и одеваться так, как того требовали правила этикета. Он даже садился за стол не там, где ему хотелось, а там, где полагалось.

Жизнь, полная ограничений и условностей, действовала на нервы. Тем более здесь и сейчас.

Но, честно говоря, разве он надеялся, разве предполагал, что по возвращении домой его жизнь чудесным образом переменится, что у себя дома, вдали от Лондона и высшего света, он будет жить так, как ему хочется?

Хм, как знать, может, и надеялся на кое-какие послабления.

– А нельзя ли подобрать что-нибудь не столь… – Лахлан неопределенно помахал рукой.

Дугал озадаченно сдвинул брови:

– Не столь что?

«Узкое и стесняющее!» – так и хотелось крикнуть Лахлану.

– Не столь импозантное?

Дугал фыркнул:

– Скажете тоже! Вы должны производить на этих бастардов надлежащее впечатление, внушать им уважение одним своим видом…

– А разве титула герцога для этого недостаточно?

– Но ведь вы сами говорили, что они грубы и свирепы, как дикари.

Да, говорил, и не раз.

– Что они самые настоящие варвары, что они уважают только силу, точнее власть. Вы должны быть ее наглядным воплощением. – Достав из шкафа сперва фрак, затем панталоны и галстук, Дугал аккуратно разложил все на постели.

У Дугала был настолько самодовольный вид, что Лахлан отвернулся и вздохнул:

– Хорошо, будь по-твоему.

Но про себя он решил: как только гость уйдет, он немедленно переоденется во что-нибудь более удобное.

Пока Дугал его брил, причесывал и помогал переодеваться, Лахлан старался держать себя в руках, хотя на самом деле ему хотелось послать все куда-нибудь подальше. Все это такая чепуха! Ему нужны лишь пара простых брюк и рубашка – и больше ничего.

Увы, выйти за рамки условностей было не так просто. Он – герцог, это ему вдалбливали с самого детства, пока он твердо не усвоил, как должен выглядеть в глазах людей, чтобы их не разочаровывать.

Когда туалет был закончен, Лахлан посмотрел на свое отражение. Из зеркала на него глядел величественный лорд.

– Как я выгляжу?

Вопрос был явно излишним, потому что ответ был ясен, и прежде всего самому Лахлану.

– Хорошо. Вы выглядите превосходно. – Дугал, явно любуясь плодами своего труда, смахнул с его плеча пылинку, которой на самом деле не было. – Настоящий герцог, как на картинке!

– Пожалуй, даже слишком хорошо для столь дикого края, как наш, – пробормотал Лахлан.

– Вам надо произвести должное впечатление на Олрига, – с серьезным видом заметил Дугал. – Его уважает здешняя знать. Завоевав его расположение, вы тем самым завоюете расположение всех остальных.

Против этих слов ничего нельзя было возразить. Скверно, очень скверно, если Олриг уйдет, как некоторые, не проронив ни слова, или как другие, невнятно что-то пробурчав себе под нос. Ни отмалчивание первых, ни бурчание вторых никак нельзя было принять за согласие. А ведь ему нужны средства, деньги, без которых невозможно отстроить заново замок. А без этого дух отца не успокоится. И как знать, может, и его собственный дух тоже.

– Ваша светлость, вы же лучше меня знаете шотландцев. Они упрямы и строптивы, как не знаю кто. Кэмбелл потратил бог знает сколько сил и времени, прежде чем бароны прислушались к его словам. Казалось бы, о чем тут так долго думать?! Разве не очевидно, что разводить овец очень выгодно, причем всем.

– Шотландцы не любят перемен, – пожал плечами Лахлан.

– Не любят. Но ведь вы герцог Кейтнесс. – Дугал разгладил видимую только ему одному складку на платье. – Раз они не хотят по-хорошему, то нечего с ними церемониться. Вам стоит только повелеть, и никто из них не посмеет ослушаться.

Конечно, это было самое простое и легкое решение. Но приказывать, угрожать, принуждать – все это как-то не нравилось Лахлану. Хотелось, чтобы бароны сами, по своей доброй воле запустили перемены, а для этого надо было сперва их убедить или уговорить.

А если уговоры не подействуют, ну что ж, тогда придется прибегнуть к силе.

Бросив последний взгляд на свое отражение в зеркале и слегка поправив туго затянутый галстук, Лахлан направился к выходу. Прежде чем выйти, он приказал Дугалу принести в гостиную чай и кексы.

Договориться о чем бы то ни было с шотландцами было совсем непросто, в том числе и с прислугой, которая даже не умела как следует подать чай.

Синяя гостиная была единственной пригодной для обитания комнатой на первом этаже замка. Ей, как и другим помещениям в замке, не помешал бы небольшой ремонт. Но в целом, благодаря неплохо сохранившейся старинной мебели, в гостиной было тепло и даже уютно.

Лахлан вошел, стараясь держать самую что ни на есть величественную осанку, но его грандиозное появление, целью которого было поразить воображение гостя, осталось незамеченным.

Олриг, утомленный долгим ожиданием, явно не сгорал от желания увидеться с герцогом, и его целью, вероятней всего, было вовсе не налаживание деловых отношений. Небрежно повернувшись спиной к дверям, он внимательно рассматривал висевший над камином женский портрет. Кем была эта изображенная на картине давным-давно умершая женщина с младенцем на руках, Лахлан не знал, но ему было совершенно ясно только одно: она принадлежала к роду Синклеров. По возвращении домой он не приказал убрать портрет таинственной незнакомки, потому что он ему понравился. Ее мягкое очарование, ласковый взгляд, искренняя материнская привязанность, заметная по тому, как она держала на руках младенца, пробуждали теплые, нежные, но, увы, сдобренные горечью чувства.

И на этот раз при взгляде на женщину с младенцем у Лахлана защипало в горле. Это было не вовремя и не к месту. Он сглотнул предательский комок, выпрямился, стараясь придать себе максимум величественности, и тихо кашлянул.

Олриг тут же обернулся. Барон поражал своими внушительными размерами, а также граничившей с необъятностью тучностью. На круглом, заплывшем от жира лице, как две бусинки, блестели глаза. Нос у него был сломан, по-видимому, в какой-то стычке или драке, а темные синяки под глазами наводили на мысль, что, возможно, это случилось недавно. При виде герцога толстые губы барона скривились в слабом подобии улыбки.

– Ваша светлость. – Олриг порывисто бросился вперед.

Размерами и неуклюжестью он очень напоминал носорога. Еще бы чуть-чуть – и он, скорее всего, сбил бы Лахлана с ног. Находясь почти в шаге от герцога, Олриг вдруг замер и, поклонившись, обдал того неприятным запахом гниющих зубов. Поклон получился очень странный и смешной; из-за необъятной толщины барон почти не сгибался в поясе, кланялась одна только его голова.

Лахлан протянул руку, и барон, выражая вассальную преданность, поцеловал перстень.

– Олриг, прошу вас, садитесь.

– Благодарю, ваша светлость. – Олриг опять поклонился, весь заколыхавшись от признательности. – Должен сказать, было крайне приятно получить ваше приглашение.

Неслыханное дело – подобные любезности, произнесенные шотландцем! Неожиданный прилив радости сошел на нет так же быстро, как и возник. Настораживал какой-то веселый, даже насмешливый тон, которым он произнес эти слова, а бегавшие по сторонам, словно что-то высматривавшие глаза барона лишь усилили подозрительность Лахлана.

– Вы привезли с собой ваши конторские книги?

– Конечно. – Олриг выложил на стол несколько толстых тетрадей.

Лахлан принялся быстро их просматривать. Он хорошо считал, прекрасно запоминал цифры и легко разобрался в книгах барона. Было ясно, что бухгалтерия ведется даже не небрежно, а из рук вон плохо. В отличие от Даннета, который скрупулезно все подсчитывал и записывал, Олриг не слишком утруждал себя тем, чтобы концы точно сходились с концами. В роли управляющего Олриг явно проигрывал Даннету.

«Что за неуместное сравнение?» – Лахлан нахмурился, стараясь подавить внезапно охватившее его раздражение при мысли о Даннете, который своим вызывающим поведением задел его за живое.

Откровенно говоря, злость Лахлана на Даннета была вызвана не столько поведением последнего, сколько кипевшей в его груди жгучей обидой почти на всех шотландцев, почему-то не умевших и не желавших его понять.

Из-за этих расхождений Лахлан чувствовал себя не в своей тарелке, каким-то связанным и ограниченным в своем волеизъявлении.

В отличие от него Даннет держался свободно, непринужденно и совершенно естественно, нисколько не робея и не опасаясь, что его поведение задевает его господина.

Лахлан ничего не мог с собой поделать: он завидовал Даннету.

– Что-то не так? – с тревогой в голосе спросил Олриг.

Лахлан захлопнул бухгалтерскую книгу.

Он был очень заинтересован в том, чтобы каждый из его баронов успешно вел хозяйство, но еще больше ему хотелось завоевать их расположение и даже дружбу.

– Да нет, все хорошо. Но будет еще лучше, если мы проведем кое-какие нововведения. Что скажете насчет огораживаний, Олриг?

Хитрить не было смысла. Лахлан перешел к делу без околичностей.

– Огораживания? Так вот что вы задумали? – Олриг был озадачен.

Лахлан про себя чертыхнулся: колебания барона ему не нравились.

– Думаю, так будет лучше всего. – Лахлан постарался, чтобы его голос прозвучал как можно энергичнее и увереннее. – Согласитесь, это ведь намного выгоднее?

Олриг внимательно посмотрел ему в глаза и улыбнулся:

– Конечно, выгоднее.

Лахлан едва не задохнулся от удивления. Олриг был первым из его вассалов, кто открыто и даже благожелательно – что и произвело на него неожиданный эффект, – откликнулся на его деловое предложение.

– Вы и впрямь так считаете?

– Да, конечно. – Барон потер ладони друг о друга; его толстые и короткие пальцы очень походили на сосиски. – Я уже кое о чем наслышан. Те, кто начал по-новому вести хозяйство, очень-очень довольны. К примеру, Стаффорд.

Лахлан сделал усилие, чтобы не поморщиться. Второй маркиз Стаффорд, между прочим, его ровесник, был его давним соперником. Будучи двумя самыми крупными землевладельцами в Северной Шотландии – Стаффорд на западе, а Лахлан на востоке, – они оба были приняты при дворе принца-регента. Между ними произошло несколько неприятных стычек, после чего они друг друга возненавидели. Если один из них высказывал какое-то мнение, то другой в пику ему придерживался совершенно противоположной точки зрения, а постоянная борьба за благорасположение принца лишь усиливала их вражду. По правде говоря, именно Стаффорд и его успех побудили Лахлана приступить к огораживаниям. Убрав мелких арендаторов и занявшись разведением овец, Стаффорд за короткое время утроил свой доход. Земель у Лахлана было больше, но они были не столь плодородны, поэтому он так долго медлил, раздумывая над тем, насколько будет выгодным начинание. К тому же налоги, которые он платил короне, никто не отменял. Свободных денег у него было немного, а для того, чтобы осуществить задуманное, их явно недостаточно. Ограниченность средств ограничивала возможности.

Утрата сокровищ Росслина, их исчезновение во тьме прошлых веков теперь вызывало удвоенные сожаления. О, как бы ему сейчас пригодился крест! Обладай он такой драгоценностью, о, тогда он смог бы осуществить все задуманное, причем без чьей-либо поддержки, которая в нынешнем его положении ему просто необходима. Случайных источников дохода не предвиделось, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как заручиться поддержкой баронов.

И вот сейчас забрезжила какая-то надежда. Если один из них согласится, то другие, очень возможно, последуют его примеру.

– Вот и хорошо. – Лахлан вежливо улыбнулся. – Сколько времени вам потребуется, чтобы согнать с вашей земли арендаторов?

– Думаю, немного, – усмехнулся Олриг. – Самое большее месяц.

– Замечательно! – Лахлан заметил замершего у входа Дугала с подносом. – А-а, вот и небольшое угощение. Позвольте вас угостить чаем, Олриг?

Барон скривился:

– А виски у вас не найдется?

Лахлан растерялся. Виски? В столь ранний час?

Ох уж эти шотландцы!

Но разве Олриг не заслужил небольшой награды за столь быстрое взаимопонимание? Он стал первым, кто с готовностью согласился на его предложение. Лахлан сделал знак Дугалу, тот безмолвно подошел к пузатому буфету, достал виски и налил два стаканчика. Олриг с блестящими от радости глазами взял предложенный стаканчик и произнес тост:

– За будущие прибыли.

– Вот именно, – отозвался Лахлан и выпил следом за бароном. Он не привык пить крепкие напитки в столь ранний час, но как-никак, а сделку, согласно обычаю, следовало закрепить. Олриг имел вес среди баронов, с помощью такого союзника шансы добиться их согласия заметно возрастали.

– Должен сказать, Олриг, ваше столь быстрое содействие приятно меня удивило.

– Неужели?

– Да. Другие бароны совсем не спешили идти мне навстречу.

Олриг вопросительно приподнял брови:

– Не назовете ли вы кого-нибудь из этих тугодумов?

– Даннет, например.

Барон то ли фыркнул, то ли усмехнулся, выражая неприязнь.

– Вы его знаете? – удивился Лахлан.

– Знаю ли я его? Конечно, мы же соседи. Невежа и грубиян, каких поискать.

Невежа и грубиян? Точно подмечено. Грубый, угрюмый. Совершенно невыносимый! Но тут внутренний голос тихо, но явственно шепнул Лахлану: «А также сильный, глубоко порядочный и достойный человек». Голос царапал и раздражал. Чтобы заглушить его, Лахлан нагнулся вперед и торопливо спросил:

– В самом деле?

Испытующе посмотрев ему в лицо, Олриг тоже наклонился:

– Только между нами, хотите, я кое-что расскажу о нем?

– Выкладывайте все, что знаете, – поторопил его Лахлан.

– Я слышал… – Олриг сделал многозначительную паузу.

– Что слышали? – нетерпеливо произнес Лахлан.

Барон замялся:

– Не стоило мне, наверное, начинать весь этот разговор…

– Я ваш сюзерен. Говорите смело, не бойтесь.

– До меня дошли слухи… что он изменник.

У Лахлана перехватило дыхание. Он побледнел от гнева и от странной внутренней обиды на Даннета.

– Как?

Поросячьи глазки Олрига забегали из стороны в сторону.

– Против вас, ваша светлость, устроен заговор. Во главе заговора маркиз Стаффорд, а Даннет – его приспешник.

Черт!

– Какие у них цели?

– Вызвать возмущение среди ваших баронов.

Возмущение? Невероятно, неужели Даннет может быть таким двуличным? Но ведь Даннет вел себя откровенно вызывающе, и Лахлан отбросил сомнения прочь.

– А дальше? Что дальше?

– Как я понял, маркиз хочет принизить вас в глазах принца.

Это никак нельзя было назвать неожиданным известием. Стаффорд уже много лет интриговал против Лахлана. Дело в том, что Стаффорд из кожи лез, стремясь получить титул герцога из рук принца. По слухам, в последнее время он значительно приблизился к своей заветной цели, сумев завоевать благосклонность принца-регента.

– Маркиз очень надеется на то, что, утвердив свое положение при дворе принца, он сможет предъявить права на ваши земли, когда… – Олриг запнулся и виновато заморгал.

– Что когда?

– Ваша светлость, прошу меня великодушно простить, когда вы скончаетесь.

Ах вот оно что! Как же проклятие рода Синклеров навязло у него в зубах! Да, эта история давно не была ни для кого секретом. Сколько об этом судачили в лондонских великосветских гостиных, не стесняясь даже делать это прямо при нем! Более того, как ему было известно, в букмекерской конторе Уайта даже принимались ставки насчет того, когда он умрет.

– Гм, значит, Даннет в сговоре со Стаффордом?

Это почему-то разозлило Лахлана сильнее, чем даже само известие о тайном стремлении Стаффорда присвоить его земли после его смерти. Как ни странно, но ему было совершенно безразлично, кто будет владеть землями Кейтнесс после его кончины. Но осознание того, что его вассал вступил в заговор с врагом, разгневало его до крайности.

Участие в заговоре именно Даннета привело Лахлана в еле сдерживаемую ярость.

– Да, ваша светлость. – Олриг спокойно допил стаканчик виски, и Лахлан тут же наполнил его снова.

– А что, если это все пустые, ничем не обоснованные слухи? – Гнев уступил место здравомыслию.

Лахлан не совсем понимал, какой смысл было Даннету так рисковать своей жизнью, ведь он добровольно лез головой в петлю.

Олриг кашлянул и сиплым голосом произнес:

– Это не слухи. Я могу это подтвердить. Я видел…

– Что вы видели?

– …Как он встречался с сыном Стаффорда. На прошлой неделе в гостинице «Бауэрмадден инн». Они о чем-то сговаривались.

Лахлана словно обухом ударили по голове. Черт возьми! Почему он так расстроился? Какое ему дело до Даннета?! Даннет вел себя крайне неуважительно, вызывающе, в нем не было ни капли почтения. Но пойти на явный бунт? Это выглядело глупо, более того, как-то плохо вязалось с обликом этого человека.

– Он попробовал втянуть меня в заговор, но я наотрез отказался. – Глаза Олрига злобно блеснули, он коснулся пальцем своего перебитого носа. – Видели бы вы, как он разозлился, и вот результат.

– Это он сломал вам нос?

– Да, он… а кто же еще? Вы же сами знаете, как быстро Даннет выходит из себя. Вспыльчив до ужаса.

Да, все верно. Но за вспыльчивостью Даннета просматривалась сильная воля.

Лахлан задумчиво посмотрел в лицо Олрига. Ему показалось, что по губам барона скользнула злорадная усмешка и тут же исчезла под маской подобострастия и угодливости.

– М-да, благодарю вас, барон. Я ценю вашу откровенность, а также вашу преданность.

– Ваша светлость, как видите, я предан вам душой и телом.

– Ваша верность будет вознаграждена надлежащим образом.

По твердому убеждению Лахлана, верных слуг надо было награждать, а предателей – карать. Беспощадно и без промедления.

Он выразительно посмотрел на Дугала, тот все понял без слов. Лахлан намеревался немедленно отправиться в замок Даннета, чтобы вырвать заговор с корнем, уничтожив его в зародыше.

## Глава 2

Лана Даунрей тихо плакала, лежа на кровати. Он опять явился ей во сне. Умиравший в расцвете сил. Каждый раз, когда его вот-вот должен был поглотить туман небытия, ее охватывал неудержимый ужас. Своими твердыми и холодными пальцами ужас сжимал ее сердце, и она замирала, боясь потерять его навсегда. С его уходом, как ей казалось, мир утратил бы все свои краски и всю радость, став тусклым, серым и скучным.

Это был очень необычный сон. Он не походил на посещавшие ее видения – на духов или призраков, с которыми она ежедневно общалась. Сон опутывал ее, словно липкая паутина, из которой нельзя было вырваться. Облик незнакомца из сна был очень привлекателен, без всякого преувеличения – настоящий красавец, способный разбить не одно женское сердце. Он был высок, широкоплеч, строен, темные вьющиеся волосы свободно ниспадали до плеч, и даже щетина на его подбородке казалась ей восхитительной. Его голубые глаза поражали глубиной, черты лица были выразительны и аристократичны. Особенно возбуждали губы, четко очерченные, чувственные, манящие. Даже смертельный ужас отступал на миг прочь, как только она представляла всю сладость его поцелуя на своих губах.

Но Лана честно признавалась самой себе в том, что дело было не столько в лице, губах и мужественной фигуре, сколько в том, что скрывалось под столь неотразимой внешностью. Это глубоко спрятанное нечто цепляло ее, пробуждая в глубине ее души самое сокровенное, словно они общались на понятном только им одним языке. Ощущение духовной близости было удивительно отчетливым, такое обычно возникает только между самыми близкими по духу людьми. Все становилось еще загадочнее и запутаннее из-за того, что Лана ни разу в жизни не видела этого человека. Если бы они встретились, она точно не забыла бы об этом.

Тем не менее, как подсказывало Лане шестое чувство, он существовал.

Она аккуратно приподняла Нерида и встала. Нерид обожал забираться к ней на грудь и лежать там, вытянувшись во всю длину. Блаженно урча, кот засыпал вместе с ней. Потревоженный, он зевнул, поглядывая на свою хозяйку из-под полуоткрытых век.

– Эй, дружок, – ласково произнесла Лана, нежно почесывая его подбородок, – спи дальше.

Тихонько ворча, кот свернулся в клубок на подушке.

Как это ни грустно, но ее лучшим другом был именно Нерид.

От таких мыслей становилось совсем тоскливо. Вздохнув, Лана откинула волосы за спину и села возле окна, глядя в ночную темноту. Обрывки сна еще туманили сознание, но она точно знала, что заснуть ей больше не удастся.

Ради чего ангелы почти каждую ночь посылали ей сон про этого мужчину, она не могла понять. Ангелы – скрытные создания, они весьма неохотно раскрывают людям будущее. Лана обладала удивительным даром, и она хорошо знала, что ангелы нелегко расстаются со своими тайнами, но надеялась, что со временем они раскроют ей смысл посылаемого сновидения. Раньше всегда так и было.

Она увидела во сне Александра Лохланнаха, лэрда Даннета, задолго до того, как Ханна, ее сестра, вышла за него замуж. Задолго до того, как они обе впервые его встретили, задолго до того, как они обе переехали жить в его замок. Лана также увидела во сне Эндрю, брата Алекса, очень обаятельного, с веселыми, смеющимися глазами.

Сперва Лана надеялась, что явившейся ей во сне Эндрю – это ее настоящая любовь, что ангелы наконец-то подали ей знак. Вместе с тем она понимала, что это все пустые надежды, просто ей нравилось мечтать о красивом, веселом парне, который, возможно, станет ей настоящим другом. Но после, когда она приехала в Даннет и познакомилась с Эндрю, в тот момент, когда они поцеловались, она сразу поняла, что они никогда не будут вместе, что свою жизнь он свяжет с другой женщиной, а не с ней.

Точно то же самое происходило и с другими, кто являлся к ней во сне прежде, чем она встречала их в реальности. Как выяснялось потом, они все играли в ее жизни какую-то роль.

Лана чувствовала, что история с незнакомцем из сновидения, кем бы он ни был, будет иметь похожее продолжение.

В один прекрасный день они встретятся, и эта встреча, вероятно, как-то изменит или ее, или его дальнейшую жизнь.

Когда это случится, зачем и как именно, было неизвестно. Из ее сновидений ясно было одно – ей предстояло… спасти его от какой-то опасности.

Подобная неопределенность немного раздражала: туман вместо ясности, отдельные куски вместо цельной картины, догадки вместо понимания.

Хотя к этому пора было бы уже привыкнуть. Лана обрела столь необычный дар давно – еще в детстве, после того, как едва не умерла от тяжелой болезни.

За эти годы она твердо усвоила: пытаться понять точное значение сна – занятие совершенно бесполезное. Надеяться на то, что мужчина из сна именно тот, кого она так ждала, было глупо. Но, считая себя круглой дурой, Лана тем не менее продолжала надеяться. Каждый раз, когда она думала о нем, все в ней замирало от сладкого предчувствия, а сердце начинало биться тревожно и радостно.

Ах, если бы она была благоразумнее и рассудительнее, разве стала бы она предаваться пустым фантазиям, увлекаться игрой воображения?..

Виной всему было ее одиночество. Хотя ее окружали родные и друзья, Лана держалась как бы в стороне от всех. И действительно, она не была своей в окружавшем ее мире. Как только люди узнавали об ее даре, у них это сперва вызывало удивление, а потом страх. Ее сторонились, конечно, не в буквальном смысле; с ней разговаривали, но держались настороженно, поглядывая на нее с опаской.

Лана привыкла к такому отношению, но легче от этого ей не было.

Она свыклась с мыслью, что так и останется старой девой. И не удивительно, какой мужчина женится на девушке, от которой ничего нельзя скрыть, утаить – и так до самой смерти?! Как хорошо, что отец, мать и сестры любили ее и относились к ее дару с пониманием. Ей повезло, что двери домов ее удачно вышедших замуж сестер всегда были для нее открыты. Даже тогда, когда она состарится, ее, одинокую, седую, по-прежнему будут принимать в семьях ее сестер…

Кем бы ни был умирающий незнакомец из сна, она не найдет в нем родной души. И любви в нем не встретит. Он не будет тем, кто примет ее такой, какая она есть, кто не побоится заключить ее в свои объятия.

Во всем мире не было такого человека.

После таких раздумий на сердце становилось тяжело. Мечтать о любви было не только глупо, но и больно.

До рассвета было далеко, но Лана уже привыкла к ночным грустным размышлениям возле окна. Когда край горизонта окрасился в розовый цвет, она встала и принялась не спеша одеваться.

По обыкновению, сперва она направилась на кухню. Закрыв за собой двери своей комнаты, Лана задумчиво посмотрела в сторону спальни сестры и ее мужа. Однажды, когда на душе было невыносимо тяжело, она пришла ночью к Ханне, легла возле нее и, свернувшись калачиком, прижалась к сестре. Но ведь Ханна была замужем! Разумеется, Даннет не пришел в восторг от ночного посещения Ланы. Муж сестры был добрым и очень хорошим человеком, но, по его мнению, это не лезло ни в какие ворота.

Сейчас это выглядело даже забавно. Лана улыбнулась. Можно только предполагать, о чем начали бы судачить в замке, если бы стало известно о ее ночном посещении спальни Ханны. История была не очень-то смешной, но Лана умела находить смешное в том, что другим могло показаться печальным или серьезным.

Проходя через гостиную, она по-приятельски кивнула сэру Каллуму, висевшему при входе. Это был галантный рыцарь, по натуре мягкий и впечатлительный. Он погиб, защищая свою возлюбленную Лорели. Он ничего не мог сделать, превосходящие по численности враги убили его и захватили Лорели. Это стало для Каллума трагедией. Лорели давно умерла, но Каллум по-прежнему стоял на страже. Лана молилась за несчастного рыцаря, который, хотя и не был виноват, никак не мог простить себе то, что не уберег свою возлюбленную.

Спускаясь по лестнице, Лана чуть отодвинулась от портрета юной плачущей Кэтти, склонившейся над перилами балкона. Не имело никакого смысла утешать Кэтти, целиком погруженную в ее горе, она никого не замечала вокруг себя. Ее обесчестил ее господин, кажется, в пятнадцатом веке. Когда Кэтти поняла, что беременна, то от стыда и горя, а также чтобы заставить бросившего ее любовника-лэрда раскаяться, она кинулась вниз с балкона.

А потом следовал сварливый и грубый Дермид. Но он был ей нисколько не интересен. Лана нарочно отвела взгляд в сторону, сделав вид, что не слышит его негодующего бурчания. Дермид, имевший дурной нрав, как обычно, возмущался и даже бранился.

А вот, наконец, и кухня. С каким удовольствием Лана вошла под ее сводчатый потолок, где всегда так приятно и вкусно пахло, где она провела столько счастливых минут!

– Доброе утро, – улыбнулась она Уне, которая с серьезным видом наблюдала за тем, что делает Мораг.

Утро Лана обычно проводила на кухне с сестрами Мораг и Уной. Кухня была для нее убежищем, спасительной гаванью, потому что обитавшие в замке призраки обходили кухню стороной, так как громкоголосая и властная Уна вызывала у них неприязнь.

Обернувшись, Мораг улыбнулась:

– Доброе утро, госпожа. Хорошо ли спали?

– Просто замечательно. – Лана взяла яблоко и надкусила его. Она умела проникать в мысли людей и поэтому хорошо знала, что честно отвечать на их вопросы не надо – Мораг это нисколько не интересовало. Точно так же вели себя и другие: ее переживания и чувства никому не интересны.

– Я пеку лепешки, – сообщила Мораг, увлеченно помешивая тесто в миске, тем самым лишний раз подтверждая правильность суждений Ланы.

– Она слишком долго мешает, – возмущенно выдохнула Уна. Ей нравилось указывать.

Лана взяла Мораг за руку, и та остановилась.

– Если долго мешать, то лепешки выйдут слишком твердыми, – тихо заметила Лана.

Прищурившись, Мораг посмотрела ей в лицо, затем отодвинула миску и пробурчала:

– Языком молоть легче всего. Мы еще поглядим, кто лучше готовит.

– А еще лучше, если бы кое-кто внимательнее прислушивался к моим советам, – вскинулась Уна.

Лана закивала, но ничего не сказала, поэтому было неясно, на чьей она стороне. После бессонной ночи ей не хотелось вмешиваться в очередную стычку между сестрами. Уна и Мораг постоянно воевали друг с другом за право быть главной и первой на кухне. Хотя Мораг давно победила в этом споре, Уна ни за что не хотела признавать своего поражения. Мораг умела готовить и готовила, тогда как Уна предпочитала советовать и указывать. Или молча следить с высокомерным видом.

– Ну скажите ей, что нельзя класть столько соли! – не унималась Уна.

Лана с укоризной посмотрела на нее. Ей страшно не хотелось выступать судьей в этом споре. Кроме того, Мораг ни разу не пересолила ни одно блюдо, ее лепешки всегда были посолены в меру.

– Я скоро вернусь. – Лана поцеловала Мораг в щеку. – Только схожу на конюшню проведать собак.

– Ах, чуть не забыла. – Мораг достала из-под лестницы обрезки мяса. – Вот.

– Большое тебе спасибо. Думаю, им придется это по вкусу. – Лана признательно улыбнулась и вышла из кухни во двор замка.

Несколько дней назад Ханна и ее муж спасли собаку, которую избил ее дурной хозяин. В этой схватке также крепко досталось охотничьему псу Даннета по кличке Бруид. Лана, страстно любившая собак, взялась выхаживать избитых животных.

В мире столько зла и жестокости, и как же это грустно! Вовсе не будучи ангелом, Лана все же по мере своих сил старалась смягчать грубые и жестокие нравы окружающих. Мысль, что таково ее предназначение или даже смысл жизни, согревала ей сердце. А если она заблуждалась, ну что ж, ничего страшного, она выбрала свой путь в жизни и шла, не сворачивая с него.

Тяжело вздохнув, Лана вошла в ворота конюшни. Прямо у входа ее приветствовал тихим ржанием Вельзевул, жеребец сестры. Он ласково ткнулся ей в руку бархатными губами. Лана медленно шла по проходу, поглаживая и похлопывая других лошадей, которые высовывали головы из денников, торопясь получить свою долю внимания и ласки. Они были невероятно красивыми созданиями, все без исключения.

Лана не ездила верхом, но ей нравилось бывать на конюшне. Это был особый мир, гармоничный, тихий, прекрасно успокаивавший ее раздраженные бессонницей нервы. Пряный аромат сена и острый запах лошадиного пота, тихое фырканье и ровное дыхание коней, атмосфера покоя и расслабленности – все вместе взятое пробуждало в ее душе умиротворение и любовь.

Больных собак поместили в самой глубине конюшни, рядом с помещением главного конюха по имени Эван, который, помимо всего прочего, умел лечить заболевших животных. Он и Лана провели немало времени, ухаживая за собаками, смазывая раны и меняя на них повязки. Не раз Лана от усталости засыпала прямо здесь, возле собак, и каждый раз, просыпаясь, она находила себя заботливо укрытой одеялом. Дело рук Эвана.

Сегодня Эвана нигде не было видно. На конюшне вообще не было никого, за исключением бесплотного Гэвина, молодого сквайра, который погиб несколько столетий назад при пожаре в старой конюшни, спасая лошадей. Гэвин нравился Лане, ведь он, так же как и она, любил лошадей, причем любил беззаветно – больше, чем свою жизнь. Она по-дружески кивнула ему, а он бесшумно махнул ей рукой в ответ.

Тихо приоткрыв двери, она проскользнула в стойло. Увидев ее, Бруид радостно заскулил. Лана присела подле него на кучу сена. Сучка Сэди вскинула голову и бодро застучала хвостом о пол. Едва Лана раскрыла тряпку, в которую были завернуты мясные обрезки, собаки оживились еще больше.

– Ах, бедняжки, как вы проголодались, – ласково произнесла Лана, принимаясь их кормить.

Сэди ела не спеша и деликатно, прямо как леди, тогда как Бруид хватал куски из рук, сразу их проглатывая и не сводя с Ланы жадных глаз. Она почти закончила кормить собак, когда ворота конюшни со скрипом распахнулись и кто-то вошел внутрь. Лана посмотрела на вошедшего сквозь дверную щель, и ее сердце взволнованно забилось. Она узнала Галена Робба.

Симпатичный, даже очень симпатичный, светловолосый, высокий, стройный, настоящий мужчина, на широких плечах которого красовался плед клана Синклеров. Вылитый греческий бог! На него поглядывали все женщины в самом замке и его округе, а многие даже заглядывались.

Но как бы ни был красив Гален Робб, тот, из ее сновидений, был еще красивее.

Вместе с Роббом в конюшню вошел Тревор Клей, его приятель. Они вели за собой лошадей и о чем-то шумно беседовали.

– Мейси? – весело спросил Гален, принимаясь расседлывать коня. – Та, кто доит коров?

Тревор уперся руками в бедра и усмехнулся:

– Один к двум.

– За одну ночь? Спорим? – не без некоторой доли мужской самоуверенности произнес Гален. Тревор сразу сник.

– Не хочу. А как насчет Ирен? Дочки мясника?

– Хороша, что тут говорить, – подмигнул Гален. – У нее все на месте.

– Особенно сзади, – осклабился Тревор, совершая руками округлые движения.

Краска моментально залила лицо Ланы. Она догадалась, о чем именно говорили мужчины. Пока дело не дошло до откровенной похабщины, надо было как можно быстрее дать им знать, что они на конюшне не одни. Но не успела Лана встать, как следующий вопрос Тревора пригвоздил ее к месту.

– А как насчет Ланы Даунрей?

Гален как-то нехорошо поморщился, а по его губам пробежала презрительная улыбка. От ее вида у Ланы внутри все помертвело. В такие моменты лучше ничего не слышать и не видеть, но она была не в силах отвести глаз от лица Галена.

– Сестры жены хозяина?

Совершенно лишний и ненужный вопрос, по тону едва ли не созвучный той улыбке.

– Какая она хорошенькая!

Однако в словах Тревора прозвучала не столько похвала, сколько откровенная насмешка. По спине Ланы побежали мурашки.

– Да, согласен. – Гален взял щетку и начал чистить лошадь.

– Красивее, чем все остальные, вместе взятые, – продолжал Тревор.

– Да. – Гален опять поморщился. – Хозяин ей покровительствует.

Тревор усмехнулся и по-приятельски хлопнул Робба по плечу:

– Неужели тебя пугает именно это? Прежде при виде красивой девчонки ты вел себя куда смелее. Лучше честно скажи, что дело тут совсем не в этом!

– А в чем же? – нахмурился Гален.

– Да в том, что ты ее боишься.

Лана сжалась в комок. Речь опять зашла о том самом. Она знала, давно знала, что думают о ней люди, но привыкнуть к такому отношению было трудно.

– Что ты несешь? – огрызнулся Гален. – Ничего я не боюсь, а уж красивых девушек тем более.

– Вот и отлично. – Тревор, ехидно улыбаясь, потер ладони друг о друга. – Раз так, то почему бы тебе не соблазнить ее?

Гален побагровел. Бросив щетку на скамью, он сердито рявкнул:

– Соблазнить родственницу лэрда?! Ты что несешь?

– Ха, не виляй. Мы с тобой оба хорошо знаем, что вовсе не поэтому ты не хочешь соблазнить эту красивую… ведьму.

Ведьма. Вот оно.

Слово отдалось в ее сознании многократным эхом. Стало трудно дышать. Сколько раз ей приходилось слышать об этом! Люди чурались, избегали ее, и все из-за ее дара. Как же это было обидно!

– Перестань, Тревор.

– Да ладно. Ты же соблазнил почти всех девчонок в замке. Черт, по правде говоря, ты переплюнул самого Серебряного Лиса. Столько побед! И на одну больше, а? А она такой лакомый кусочек. Ангельское лицо, дивные формы. Признайся, что не хочешь…

– Перестань, кому говорю! – огрызнулся Гален.

Лане стало тепло и приятно. Гален как будто встал на ее защиту. Но его следующие слова смахнули надежду, как ветер смахивает пыльцу с цветка:

– Эта женщина немного не в себе. Она слегка чокнутая. Скажи, кто в здравом уме будет за ней ухаживать?! Ведь это всем известно. И мне, и тебе в том числе.

Да, вот правда и вылезла наружу.

В ее груди бушевали противоречивые чувства, ей хотелось то ли разозлиться, то ли расплакаться от отчаяния. Как бы там ни было, необходимо действовать, скрываться дальше никак нельзя. Промедление грозило еще большими осложнениями. Лана решительно встала, поправила платье, смахнув с него соломинки, и распахнула двери.

К чести Галена, он покраснел, а его губы задрожали. Потрясенный Тревор смотрел на нее, раскрыв рот от удивления.

Наступила крайне неприятная пауза. Особенно для мужчин.

Более того, благодаря своему ясновидению Лана легко могла, подлив масла в огонь, напугать их обоих до смерти. Галену она могла сообщить, как страдает его умершая мать, как она боится за него, и все из-за его непутевого образа жизни. Что касается Тревора, то тут все обстояло еще хуже. Дело в том, что он, весьма вероятно, во время последнего любовного свидания подхватил оспу. Но в самый последний момент что-то удержало ее от излишней откровенности.

Пристально посмотрев сперва на одного, потом на другого, она с трудом выдавила улыбку. Но эффект того стоил.

– Доброе утро. – Кивнув им обоим, она пошла прочь от них к открытым воротам, за которыми ярко светило солнце и виднелся кусочек чистого неба. Там, снаружи, все дышало светом, теплом и безмятежностью. Всем тем, к чему так жадно сейчас стремилась ее обиженная душа.

На пороге она вдруг обернулась, смерив их обоих надменным взглядом. Нельзя было так просто проигнорировать возведенную на нее напраслину. Гален и Тревор, словно остолбенев, застыли на месте.

– Тревор?

Тот вздрогнул и униженно согнулся:

– Да, госпожа?

– Крепко-накрепко запомните: я не ведьма. Я буду крайне признательна, если вы прекратите распускать обо мне подобные слухи.

Она вышла, предоставив им обоим полную свободу ругать себя за то, что так распустили свои длинные языки. Это была своего рода маленькая месть, большую она себе позволить не могла. Как ей ни хотелось отвести душу и высказать им все, что она о них думала – как они черствы, глупы, недалеки и грубы, – Лана давным-давно поняла, что с помощью упреков и яростных выпадов взывать к людскому благоразумию бесполезно, так ничего не добьешься и ничего не докажешь, такова уж, увы, человеческая природа.

Она не походила на остальных людей, это было очевидно. Если другие девушки могли кокетничать, смеяться, заигрывать с парнями, то она как ясновидящая резко выделялась на общем фоне. Девушки любили и были любимыми, тогда как ее боялись и невольно сторонились.

Другим девушкам нечего было опасаться, замирать от ужаса от мысли, что когда-нибудь наступит тот день и час, когда ее возлюбленный узнает всю правду. Когда по его глазам станет ясно, что ему все известно… И тогда он, сжавшись от страха, втянув голову в плечи, поспешно ретируется, посчитав это весьма благоразумным поступком.

Ну кто из мужчин согласится жить с такой женщиной, как она? Загадочной, обо всем знающей, – женщиной намного умнее мужа. Ей удалось сжиться с этой мыслью, но все равно было больно, и что-то в глубине души не хотело с этим мириться.

О, как ей иногда хотелось быть такой, как все!

Но она такой не была и никогда не будет.

Погруженная в свои мысли, почти ничего не замечая перед собой, Лана зашла в ближайший лес. Дойдя до знакомой полянки, где все дышало миром и тишиной, она присела на замшелое бревно. Каким наслаждением было сидеть одной в столь прекрасный солнечный день среди трав, скромных лесных цветов и еле слышно шелестящих зеленых листьев! Красота окружающего мира всегда исцеляла ее истерзанную душу.

Обидный, оскорбительный разговор, невольно подслушанный на конюшне, вместе с темным осадком, оставшимся после ночного сновидения, лишил ее душевного равновесия.

Зеленые кроны деревьев не слишком задерживали солнечные лучи, но ветерок смягчал жару, принося из леса прохладу. Птичий гомон, шорохи и звуки, издаваемые лесными обитателями, убаюкивали. Кругом текла вечно юная, радостная жизнь, она играла всеми возможными красками, звучала всеми звуками, и Лана начала ощущать себя частью иного мира – возвышенного и чистого.