# Циклогексан (сборник)

Александр Николаевич Громов

Александр Громов давно и заслуженно пользуется репутацией одного из наиболее серьезных российских фантастов, но ему отнюдь не чужды как юмор, так и ирония и сарказм. Рассказы и повести, составившие сборник «Циклогексан», раскрывают довольно неожиданную сторону творчества писателя. Что думают об авторе герои фантастических боевиков? Почему необходимо принять вызов на дуэль от члена правительства? Зачем олигарху понадобилось приватизировать мусоропровод? Чего боится бессмертное существо? Следует ли радоваться, получив в подарок звездную систему? Читайте, улыбайтесь и помните, что в «легкомысленных» произведениях иной раз содержится нечто большее, чем простое желание развеселить.

## Циклогексан

### Глава 1

Есть нечто отвратное в слове «скользун», вы не находите? Уж если изобретать неологизмы, то они по меньшей мере должны быть изящными, а этот уродлив и вульгарен. Правда, лучшего я пока не придумал. «Скользящий» или, допустим, «слайдер» – банальные красивости. Ну их. Сначала, когда мне чуть было не приспичило сочинять о путешественниках во времени, я точно знал, как их обозвать. Конечно же, хрониками. Тут смешная двусмысленность. Я даже собирался написать цикл романов с общим названием «Хроники хроников», но вовремя сообразил, что такое название больше подошло бы для летописи больничной палаты.

Ладно, пусть будут скользуны. Все равно я раздумал писать о хронопутешественниках. Параллельные пространства ничуть не хуже, и притом нет нужды ломать голову над временными парадоксами.

Мне давно хотелось написать что-нибудь этакое.

Фантастическое, конечно же. Фантастику не писал только ленивый, а я не из их числа. Я сам чищу картошку, а один раз, когда жена болела гриппом, собственноручно выгладил себе брюки. На службе я тоже на хорошем счету, хоть и знаю свой потолок. Вот он-то меня и не устраивает.

А еще больше жену. «Почему бы тебе не написать роман?» – спросила она меня, потеряв надежду на то, что в обозримом будущем я выбьюсь хоть в какое-нибудь начальство.

И то верно, почему бы не? Сам об этом подумывал. А то, что для сочинения фантастических историй нужно какое-то особенно развитое воображение, – чушь собачья. Стопроцентный миф. Все уже выдумано до нас. Бери готовый набор кубиков и строй из них хоть стену, хоть пирамиду, а лучше несколько. Дурак я, что ли, ограничиться одним романом? Это все равно, что покинуть рыбное место после первой выуженной рыбешки и начать забрасывать снасть там, где то ли будет клевать, то ли нет.

Вся проблема цикла, однако, заключается в том, что для начала придется написать первый роман. Он самый важный. Во-первых, не обойтись без становления главного героя. Можно с этого и начать, но лучше, пожалуй, прибегнуть к ретроспекциям. Во-вторых, надо придумать ему компанию, а еще лучше – команду для выполнения какого-нибудь задания, лучше невыполнимого. Пусть в начале романа кто-нибудь выковыривает персонажей из уютных гнездышек для дел великих. Пусть мой герой участвует в этом деле а-ля д’Артаньян, разыскивающий Атоса, Портоса и Арамиса. В-третьих, надо придумать героям это самое задание, да такое, чтобы читатель вспотел. Но это я придумаю потом, а пока – начнем, пожалуй?


Однажды я видел машину времени. Нет, не ту, с помощью которой любой остолоп может путешествовать из эпохи в эпоху, оставаясь в пределах одного мира, – такой, насколько мне известно, не существует. Я видел машину, вырабатывающую время. Она стояла в берлоге у моего дружка Олега Лаврова, была приторочена к маленькой, не больше аквариума, вселенной и сама-то смахивала на аквариумный насос. Олег развлекался, следя в глазок за тараканьим разбеганием галактик, каждая из которых была меньше микроба, а иногда шалил, пуская время в той мини-вселенной то быстрее, то медленнее. Не знаю, что думали об этом местные космологи и на какую темную энергию сваливали вину за странности мироздания, мне это не интересно. Я только сказал Олежке, чтобы он не пускал время вспять, а то фиолетовое смещение поубивает там всех на фиг. Если можешь не убивать, то и не убивай – по-моему, это хорошее правило.

Пожалуй, Олег наиболее отчаянный скользун из всех нас, ходит опасно далеко и берлогу себе оборудовал в мире, слабо похожем на Землю. Там и вселенной, находящейся в личной собственности, никого не удивишь. Там и люди не совсем люди. Ему это нравится. Мне – не очень. Мой мир, конечно, не смежный с Землей, но все же один из ближайших.

Здесь и материки имеют примерно те же очертания, что на Земле, хотя есть и отличия. Например, Гренландия в этом мире – часть материка, Камчатка – остров, а Мадагаскара и вовсе никакого нет. Не могу сказать, чтобы я об этом сожалел. Зато страна, напоминающая Россию, здесь имеется, и язык похож, хоть и смешон. Климат более морской, как ни странно. Летом не очень жарко, зимой не очень холодно. Благодать.

Казалось бы, одни эти особенности должны были повернуть развитие местной цивилизации по-своему – и какая уж тут Россия, если вся человеческая история с древнейших времен пойдет иначе? Ни русских не должно быть, ни французов, ни американцев, ни суринамцев каких-нибудь. Их место должны занять иные, не известные нам народы. А вот ничего подобного. Близкорасположенные миры влияют друг на друга, вы этого не знали? Так знайте.

И взаимное их влияние обеспечивает работой нас, скользунов – ненормальных, то и дело шляющихся по иным мирам благодаря природным способностям и тонкослоистой структуре Метавселенной.

Хотя насчет «ненормальных» – это еще как сказать. Вы бы отказались попробовать, что это такое – переместиться в любой мир по своему выбору и вернуться обратно, если не понравится? Вот то-то и оно. На моей памяти никто из тех, кому предлагали, не отказывался – все заглатывали наживку вместе с крючком и грузилом.

Потому как есть и несомненные плюсы. Один из них – полная возможность устроить себе уютную нору в том мире, который наиболее по душе.

Моя берлога – обыкновенная двухкомнатная квартира на третьем этаже четырехэтажного жилого дома в городе с сорокатысячным населением. В моем родном мире на месте этого города плещутся волны, тюлени гоняются за треской, а белухи рожают белушат. Но здесь Белого моря нет вообще, а жаль. Широта и долгота моей берлоги соответствуют месту, лежащему между островом Большой Жужмуй и островами Варбарлуды. Обожаю беломорские топонимы.

Причин, почему я избрал для берлоги именно этот мир, несколько, и вот одна из них: по распределению воды на планете почти все соседние миры больше похожи на Землю, чем на этот мир. В них на этом месте вода. Случись что – удирать легче в такие миры, где нет поблизости моря и путь свободен на все четыре стороны.

Правда, застать меня врасплох не так-то просто.

Балыкину, однако, это удалось. Он даже сумел меня напугать, неслышно проникнув в квартиру. Наверное, открыл замок ногтем. Похоже, он скользнул в этот мир где-то неподалеку, поскольку не выглядел утомленным дальним переездом. Мастер.

И начальство, что гораздо хуже.

– Плохо выглядишь, – сообщил он мне после обмена приветствиями.

– Лучше, чем месяц назад, – сказал я, показав ему сизый шрам на шее. – Уже поправляюсь.

Он покачался с пятки на носок, осматривая помещение. Вздернул бровь, углядев печку, камин и поленницу от пола до потолка. Ухмыльнулся, наткнувшись взглядом на кресло-качалку со скомканным пледом, и решил, что я стою того, чтобы рассмотреть меня более внимательно.

– А досталось тебе, – признал он, без особого, впрочем, сочувствия.

– Зайцы погрызли, – мрачно объяснил я.

– Шутки шутишь?

– Если бы.

– Тогда рассказывай.

Я вздохнул.

– Помнишь, как мы расстались в Виварии? Ну так вот…

Виварий – это кличка одного из миров, смежных с нашим. Очень заслуженная кличка. Пожалуй, даже слишком мягкая. На нашей многогрешной Земле человечество тоже далеко не сахар, но в большинстве людей все-таки живут и доброта, и сострадание, и умение бескорыстно помочь ближнему, если тому нужна помощь. Тем общество и держится. Виварий – совсем иное дело. Четверть его населения следовало бы засадить пожизненно, еще четверть повязать и лечить в психушке чем-нибудь сильнодействующим, а за оставшейся на свободе половиной следить в оба – тогда подготовленный землянин еще мог бы худо-бедно там существовать, постоянно держась настороже. Можно было бы гадать, почему цивилизация Вивария не сожрала сама себя еще в палеолите, но мы это знаем. Сброс негатива идет в соседние миры, да и аборигены-скользуны Вивария не зевают. Не знаю, когда они догадались, что любое локальное изменение в соседнем мире отражается на их собственном, но точно не вчера. И вовсю пользуются этим.

Как ни странно, нашей группе поначалу сопутствовал успех, и миссию мы выполнили. Потом пришлось рассредоточиться и в темпе уносить ноги. К тому времени мне настолько осточертел Виварий, что я был готов скользнуть куда угодно, в любой мир, только бы в нем не было подлецов и отморозков. Подсознание сыграло со мной дурную шутку. Не успев как следует пораскинуть мозгами – да и некогда было, – я приказал себе очутиться в мире, где все хищники, двуногие и четвероногие, вымерли миллион лет назад.

И такой мир, конечно же, нашелся…

– Мне бы сразу сообразить, что экосистема не любит прорех, она их заполняет, – повествовал я без энтузиазма. – Нет, решил отдышаться, как дурак. Природа замечательная, солнышко светит, птички поют… И тут зайцы – стаей. Каждый ростом с большого кенгуру, и зубки что надо. Если природе не хватает хищников, она их сделает из того, что есть под рукой. Только я это потом сообразил, уже после того, как они на меня набросились… ну и вот… – Я еще раз показал шрам.

– Растерялся? – с прищуром спросил Балыкин.

– Нет, пожалуй. Просто не поверил сразу.

– Непрофессионально, – осудил Балыкин. Я не спорил.

Все мы пока еще любители-дилетанты. Давно ли освоили переброску себя из мира в мир? Крутой спецназовец, наверное, не сплоховал бы, да только нет среди скользунов крутых спецназовцев. Кое-что умеем, не зря мучились в тренировочных лагерях, но с профессионалами большинству из нас не тягаться.

Почти из любого дохляка при должном старании, мотивации и запасе времени можно сделать мачо. Однако мы должны быть не только сильными, умелыми и психологически устойчивыми, но еще и умными. С этим сложнее. Не каждый человеческий материал пригоден для создания гибрида костолома, шахматного гроссмейстера и лицедея. И никто из нас, к сожалению, не гибрид. Так… некоторое приближение к недостижимому идеалу.

Одни из нас в чем-то сильнее, другие сильнее в другом. Поэтому мы вынуждены работать в группе. Тот лучше стреляет, этот лучше прячется, третий – гений коммуникативности, четвертый – стратег…

Когда группа теряет кого-то, это снижает ее возможности, но далеко еще не вычеркивает из игры. Группа может позволить себе терять людей. Когда из-за глупой случайности, а когда и осознанно, если игра стоит свеч.

Неуютно ощущать себя свечкой, что когда-нибудь сгорит дотла, но все правильно. Так и должно быть.

– Через неделю буду как новенький, – пообещал я.

И по молчанию Балыкина понял, что нет у него для меня недели. Даже дня, наверное, нет.

– Чаем хоть угостишь? – спросил он. – Или что тут у вас, понимаешь ли, пьют?

Он всегда интересуется, понимают ли его.

– Чай и пьют. – Я ушел на кухню и поставил электрический чайник. Балыкин заглянул следом и удивился, что, понимаешь ли, не керогаз.

– Почему керогаз? – в свою очередь удивился я. – Мир как мир, не очень отсталый. Медицина хорошая… Электричество, компьютеры… пока, правда, не персональные. Первый спутник в прошлом году на орбиту вывели…

За окном заурчал двигатель, затем бибикнул клаксон, и Балыкин выглянул наружу из-за шторы.

– Грузовик привез дрова – это два, – пробормотал он. – Иди запасайся, пока соседи не разобрали. Ах да, у тебя же целая поленница… Как здесь живут без центрального отопления, вот что мне неясно. А еще спутники, понимаешь ли, запускают.

– Кое-где есть и центральное, – заступился я за этот мир. – Но больше дрова. Почему нет? Людей здесь мало, и миллиарда на всю планету не наберется, а лесов много, жги – не хочу. Да и уютнее, когда в доме есть камин.

– А печка?

– Экономичнее. Когда надо просто прогреть квартиру, топлю печку. Когда хочу отдохнуть – камин.

– Сидишь у камелька, – подхватил Балыкин, – щуришься на огонь, как кот Васька, сосешь, понимаешь ли, коктейль через трубочку… А кто она?

Ну ясно. Мара аккуратна и никогда не оставит одежду валяться на стульях и подоконниках, всегда рассовывает ее по шкафам, но женская рука в квартире чувствуется сразу – тут вазочка, там кружевная занавесочка… Моя берлога не холостяцкая.

– Ее зовут Мара, – объяснил я. – Она медсестра, сейчас на дежурстве.

– Понятно. О безопасности не спрашиваю. Раз уж ты выбрал этот мир…

– Значит, считаю его безопасным для себя. У тебя иные сведения?

Спрошено было только для того, чтобы Балыкин помотал головой. Шея у него толстая и короткая, так что крупная голова поворачивается, как башня танка.

– Аборигены доверчивы и неагрессивны, – решил все-таки пояснить я. – Преступности мало, войны вялые, оружие массового поражения ни разу не применялось. Очень хорошие люди, я по сравнению с ними просто Джек-потрошитель. Еще плюс: не слишком любопытны, уважают приватность. За все время, что я здесь, у меня никто не спросил документы, веришь?

– И Мара?

– Говорю же: никто. Для Мары я реэмигрант, подхвативший на чужбине акцент. Работаю от случая к случаю инструктором по туризму и рыбалке, вожу в тайгу группы туристов-экстремалов. Возвращаюсь, естественно, замученный, а то и раненый… как в этот раз.

– Сказал, что волки напали?

– Ну не зайцы же…

– Удобно, что подруга – медсестра, – полушутя заметил Балыкин. – Пожалуй, ты неплохо устроился. Перевязки на дому, понимаешь ли, компрессы… А где чай?

Я принес ему чайник, заварку, сахар и чашку в цветочек.

– А сам что же? – спросил он, валясь в плетеное кресло возле журнального столика.

– Не хочется. Впрочем, если ты боишься, что я тебя отравлю…

Балыкин хрюкнул в чашку, показав, что оценил шутку. Налил чай и вбухал в него сразу пять кусков желтоватого сахара. Он всегда был сладкоежкой – утверждал, что ему надо питать мозг.

Лучше бы он вылечил свой хронический насморк. Сейчас еще ничего, а как у моего шефа обострение – невозможно же рядом с ним находиться! Слон не так громко трубит, как Балыкин сморкается.

– В твоем подъезде лифт, понимаешь ли, странный, – сообщил он, шумно отхлебнув и не выразив неудовольствия качеством напитка. – Без кнопок. Я не разобрался.

– А зачем кнопки, если педали есть? – удивился я. – Ящичек в углу видел? Откидываешь крышку, а с той стороны у нее седло. Садишься и крутишь. Как проедешь этаж, так звякнет колокольчик. Проще простого.

От удивления Балыкин обжегся.

– Погоди… Лифт без электричества, что ли?

– С электричеством, – тепреливо объяснил я. – Лампочку на потолке видел? Здесь не каменный век. Электричество есть, мотора только нет. Педали крутить надо. Для чего мотор, когда всего четыре этажа?

– Тогда зачем лифт? – хмыкнув, спросил Балыкин. – Лестница же есть.

Соображал он туговато – наверное, сахар еще не достиг его извилин.

– Как это зачем? – удивился я. – А если старичок или старушка, или инвалид? Или детскую коляску надо поднять-опустить? Тут надо мной живет баба Фаня на одной ноге. Ей нужно спуститься – она мне стучит сверху костылем. Нужно подняться – ну, тогда с улицы покричит.

– И ты педали крутишь?

– Для бабы Фани – да. Ну, бывает, еще кто-нибудь попросит…

– Лифторикша, – прыснул Балыкин. – И не раздражает?

– С соседями лучше жить в мире. Да мне и не трудно. Никому здесь не трудно.

– Человек, понимаешь ли, продукт среды, – изрек Балыкин и, достав из кармана огромный несвежий платок, впервые за эту встречу трубно высморкался. – В этом мире люди добрые и простодушные… ну и ты привык быть таким же. Зря. Засиделся ты в своей берлоге, размякаешь, вижу. На Землю бы тебя отправить на недельку, куда-нибудь на городскую окраину, чтобы отучился расслабляться, а потом, понимаешь ли, на Виварий на денек-другой – и был бы ты у нас в форме…

Сожаление прозвучало в его голосе, и даже почудились мне извиняющиеся нотки. Впрочем, это ничего не меняло. Если я нужен Балыкину немедленно, то он меня немедленно и получит. В этом у нас обоих не было сомнений.

– Срочное дело? – помог я ему, подавив вздох.

Он помолчал немного. Слышно было, как во дворе визжат дети, катающиеся с горки, и как в квартире бабы Фани орет зажравшийся кот, требуя чего повкуснее.

Балыкин, конечно, понял, что никуда я отсюда не рвусь, да и как было не понять. Но понял он и то, что не стану я и отнекиваться, тыча ему в нос шрам и рассказывая ужасы о плотоядных зайцах.

– Ты найдешь Степана и Германа, – заговорил он уже в приказном тоне. – Я – Юлию и Терентия нашего, понимаешь ли, Семеновича. Времени мало. Сбор в штабе завтра в двадцать два ноль-ноль. Там, понимаешь ли, и введу вас в курс дела.

– Заказ? – только и спросил я.

– Можно и так сказать. Ну, мне пора. Не провожай.

Шумно выхлебав остатки сиропа, называемого им чаем, Балыкин выбрался из кресла – невысокий, коренастый, вечно настороженный. Бронемашина, готовая к бою. Повертел напоследок башней, хмыкнул.

– Да, чуть не забыл спросить, – обернулся он. – Мне просто интересно: какой тут у них, в раю этом вялом, понимаешь ли, государственный строй?

– Тоталитарная демократия.

Он подвигал ушами, силясь, как видно, представить себе этот гибрид кота и кита.

– Бывает хуже, – только и сказал.

Я не спорил. Любому скользуну это известно: еще как бывает. Нас не удивишь ни анархической монархией, ни олигархической теократией. Мироздание велико.

Он ушел, а я сварил себе кофе. Хороших, на вкус землянина, кофейных сортов здесь не водилось – один из немногих минусов этого мира, – но в данный момент гурманские удовольствия интересовали меня в последнюю очередь. Я был озадачен, и не сказать, чтобы приятно. Для начала, чтобы размяться, поймал себя на слове и подумал: а почему, собственно, я назвал землянином только себя? Разве аборигены этого мира – не земляне? На местном аналоге русского языка слово «Земля» произносится как «Зимла», и точно так же обозначает не только планету, но и почву. Ну хорошо, аборигены – зимлане, а не земляне. Вот уж громадная разница!

Анатомических различий не видно. Психологические – существуют, но носят, пожалуй, характер поправок. И на Земле ведь у каждой нации свой менталитет.

Нормальное взаимное влияние близкорасположенных миров. Каким-то образом оно проявляется и помимо нас, скользунов, но каков механизм влияния – неясно. Мы действуем локально – а тут речь идет о глобальном взаимном влиянии. Над его механизмом почем зря ломают голову теоретики, вот хотя бы Терентий наш, понимаешь ли, Семенович… Опять-таки, даже смежные миры влияют друг на друга по-разному, и коэффициент влияния представляет собой многомерную матрицу с неуверенно определяемыми элементами… Есть кое-какие гипотезы, есть даже одна-две теории – нет лишь толку от них, поскольку по большому счету воз и ныне там.

Прихлебывая невкусный кофе, я подумал о словах Балыкина. Что он, собственно, имел в виду, буркнув «можно и так сказать»? Что за миссия нам предстоит? И где?

Ничего не понятно. Ничего, кроме состава группы. Ни сути задания, ни сроков, ни мира, в котором придется работать. Не люблю, когда темнят, хотя у нас это дело обычное. Как будто в добродушном мире Зимлы меня схватят и начнут допрашивать, загоняя иглы под ногти!

Вздохнув, я написал Маре записку: «Не вини мя, позван в опрометь. Страда-робота. Дожидай чрезо невесть дни. Цалуваю». Вздохнул. Мара будет недовольна, но, когда я вернусь – если вернусь, – скандала не закатит. А позвонить моему несуществующему начальству из несуществующей турфирмы с претензией, почему, мол, вызвали на работу недолеченного, ей, конечно, и в голову не придет. Она мне доверяет. Здесь все всем доверяют.

Ах, какой мир! Балыкинская ирония просто глупа. Ну и что же, что здесь нет персональных компьютеров и мобильной связи? Да я согласен в пещере жить, если компания хорошая, вождь разумен, а соседние племена – не людоедские!

Еще раз вздохнув, я начал собираться. Много времени это не заняло – мой рюкзачок всегда наготове, Мара к нему не притрагивается. Да там и нет ничего такого, что я хотел бы скрыть от ее глаз, – обычный набор для путешествий.

До свидания, уютная моя берлога, до встречи, педальный лифт! Пока меня нет, придется бабе Фане просить повертеть педали соседа с четвертого этажа. Она его не любит – он грубиян. По местным, разумеется, меркам.

Морозный воздух и солнце – в лицо! Черт меня побери, до чего же не хочется ускользать отсюда! Вон деревья – я к ним уже привык. Вон могучие гранитные лбы выперлись из почвы по прихоти доисторического ледника и вклинились между домами, один из них до третьего этажа ростом и с одной стороны пологий, с него дети катаются на санках. Кто-то не пожалел сил проложить на самый верх дощатый трап с перекладинами и оградить верхнюю площадку перилами. И никакому уроду не придет в голову сломать полезную, хотя и доморощенную конструкцию или изрисовать ее похабщиной. Нет, этот мир – по мне. Состарюсь – поселюсь здесь навсегда. А пока – прав Балыкин – я несколько расслабился…

И я принялся приводить в порядок инстинкт самосохранения – по пути на вокзал старался не подставлять спину, был готов упредить любое опасное движение любого встречного, милые улыбающиеся лица прохожих объявил харями коварных врагов и вообще был настороже. Ничего, конечно, не случилось и не могло случиться со мною на планете Зимла. Разве что несчастный случай, да и то вряд ли.

На вокзале пришлось ждать поезда, а потом еще шесть часов трястись в вагоне, наблюдая, как над самыми сугробами стелется дым из паровозной трубы. Дым вовсе не хотел пачкать замечательное синее небо. Потом за окном стемнело, и уже глубокой ночью я добрался наконец до города, чьим аналогом на Земле является Петрозаводск. Я мог бы ускользнуть прямо из квартиры, но разрешения не соблюдать легенду Балыкин мне не давал. На улице и на вокзале меня мог видеть кто-нибудь из знакомых аборигенов, и очень хорошо, если видел. Я уехал по делам, пусть он так и доложит Маре. Надо полагать, образовалась внеплановая группа туристов, или охотников, или морозоустойчивых подледных рыболовов, а все инструкторы в разгоне, один я в пределах досягаемости. Вот я и вызван, дело обычное.

Такси от вокзала брать не стал. Прошелся пешком, миновал освещенную фонарями часть города, забрел в подворотню между дощатым забором и бревенчатой стеной какого-то дома. Оглянулся – никого.

В виде перестраховки выждал с минуту – и скользнул.

### Глава 2

Три дня я корпел над этим началом, которое даже не завязка, а вообще пока ничто. Плохо, что начал с бытовой сцены, пусть и не земной, но похожей. Авось лифт-велосипед вывезет да еще история про зайцев. Читатель фантастики не желает, чтобы роман начинался с известных ему бытовых подробностей. Читатель в гробу их видел. И он прав. Незачем покупать книжку, чтобы прочитать в ней о том, что каждому прекрасно видно и вне книжки, причем ежедневно. Читателя не интересует то, о чем автору хочется писать. Его интересует только то, о чем ему хочется читать. И чтобы его воображение было контужено с первых же строк, например так:


По дороге катилась голова.

Она катилась с холма по утоптанной песчаной дорожке, весело подпрыгивая на неровностях и притормаживая, когда ее заносило в траву обочины. Антон (Артем, Кирилл, Герасим Рудольфович, Джон Смит, Хромой Оцелот) дождался, когда из тумана, окутавшего вершину холма, выкатится вторая голова.

– Гувер и Гинденбург – это две головы, – пробормотал он, слегка подтолкнув ногой застопорившуюся в колдобине голову. И вторая, так же как и первая, весело поскакала к подножию…


Вот это начало, это я понимаю. Это вам не история о том, как одинокий тридцатилетний горожанин прикасается к Неведомому, демонстрируя тяжелую форму умственной недостаточности. Герой сразу при деле, и герой несколько циничен, чем интригует читателя. Чьи там головы катятся – дело пока десятое. Главное, что головы и что катятся. Беда только в том, что мне в моем романе эти головы совершенно не нужны.

А можно начать так:


Я расскажу только об одном деле из многих дел, в которых мне довелось участвовать из-за того, что однажды я случайно оказался в определенном месте в определенное время…


Здесь самое время указать, что мой герой не такой, как все нормальные люди, и хоть как-то объяснить причину данной аномалии. Впрочем, такое начало будет нисколько не лучше того, что я уже выдумал и написал, а значит, ну его. Поехали дальше. Что у нас там на очереди – сбор команды или все-таки становление героя? Или то и другое в одном флаконе?

Не нравится мне фамилия Балыкин. Он для моего героя – начальство, близкое и непосредственное. Мужик серьезный, а по контрасту хорошо бы наделить его не только насморком, но и фамилией посмешнее. Нибельмесов. Борзопяткин. Пузодрыгало. Несвежев-Вчерашний. Завсегда-Никогдаев. Ладно, потом решу, а пока займемся путешествием моего д’Артаньяна и поглядим, куда его и меня кривая вывезет…


Новый мир возникает не вдруг, а как бы прорисовывается, стирая и замещая старый. Прежде всего растаяли стена и забор. Затем небо окрасилось из черного цвета в серо-лиловый, и хлынул проливной дождь. К счастью, теплый, но я моментально промок в своей пуховой куртке. Теперь сушить… Ладно, где я?

Город здесь тоже был, но куда меньшего размера, так что возник я на пустыре вне городской черты. Так оно и ожидалось. Что хорошего в том, чтобы плодить нездоровые сенсации, материализуясь средь бела дня на глазах у многочисленных свидетелей?

Раньше процесс перемещения назывался диффундированием из мира в мир, а скользуны – дифами. Потом старая терминология как-то позабылась. Да и что хорошего в том, чтобы быть дифом? Неуютное, холодное слово, неприятное фонетически. Может, потому, что дифтерия тоже начинается с «диф»?

Я приближался к берлоге Степана двояко: в пространстве и в межпространстве. Сейчас я был на триста километров и на несколько миров ближе к нему. И самое главное: я находился в пределах Аэроклуба – так мы прозвали мир, обитатели которого помешаны на полетах в атмосфере. Если надо быстро переместиться из одной точки планеты в другую – скользи в Аэроклуб и путешествуй в его пределах. По сравнению с Землей выгадаешь несколько часов. Затем скользи обратно на Землю или в любой мир по своему выбору. Если, конечно, не хочешь остаться в Аэроклубе навсегда. Я слышал, будто некоторые скользуны-земляне так и поступили. Что ж, это их выбор. Если человеком владеет пламенная, но, в общем-то, безвредная для окружающих страсть – в данном случае страсть к полетам, – то, наверное, разумнее всего позволить маньяку утолять эту страсть, пока не надоест.

Но уж будь добр скользить в любезный тебе мир так, чтобы ни одна живая душа не заметила твоего скольжения!

Иногда все же замечают. Тогда в бульварных газетах появляются фотографии со странными полупрозрачными силуэтами, а телеканалы демонстрируют даже ролики, где эти силуэты перемещаются и тают. Не все из подобных нездоровых сенсаций сфабрикованы, ох, не все… Разумеется, ни один здравомыслящий человек не купится на эту «дешевку», что нас и выручает. Обожаю здравомыслящих людей, их так легко дурачить!

Однажды и мне пришлось скользнуть прямо на людной улице. Не в нашем мире – в другом. Глупая вышла история. Люди разбегались с площади, как ошпаренные тараканы, и каждый бежал как-то враскорячку. Один с выпученными глазами набежал почти на меня, и тут я понял скорее по его мученической физиономии, чем по запаху: он обделался. Все разбегавшиеся обделались. Как видно, на площади проходил запрещенный митинг, и полиция применила дерьмоточивый газ, называемый еще диарейным. Мне бы уносить ноги вдоль улицы прочь от площади, да я побоялся вдохнуть этой дряни и моментально скользнул в смежный мир. Двойное прегрешение против Устава. Обделавшийся тип видел, как я растаял в воздухе, а в смежном мире, где была точно такая же улица, я ужасно напугал какую-то старуху, возникнув прямо перед ней из ничего.

Потом меня целый год не подпускали к серьезной работе. И даже не похвалили за то, что я не утаил досадную свою оплошность от тогдашнего моего руководства…

А мог бы утаить?

Неизвестно. В те годы я был стажером, а их «пасут». Это трудно, но осуществимо. Через некоторое время я уже сам приглядывал за новыми стажерами. Одно радовало: их было немного.

Не хочу даже думать о том, что стало бы с нашей Землей, будь скользуном хотя бы каждый тысячный ее обитатель. Один из миллиона – и то было бы чересчур.

Нас мало. Всего лишь несколько десятков. Считается, что потенциал скользуна дремлет примерно в каждом пятисотом землянине, но разбудить этот потенциал – все равно что дать годовалому ребенку ядерный заряд с кнопкой. Иным любопытным, случайно прикоснувшимся к тайне, приходится отказывать – иногда жестоко. Вплоть до потери любопытной особью памяти, а в отдельных случаях и жизни.

Мне повезло. Мне не отказали.

А странно. Когда к тайне прикасается четырнадцатилетний оболтус – жди беды.

До сих пор не знаю – то ли во мне рассмотрели что-то особенное, то ли отрабатывали новую технологию воспитания образцового скользуна из сырого материала. Об этом можно было бы спросить Балыкина, принимавшего тогда участие в решении моей судьбы, – но он не ответит.

Случай, приведший меня в скользуны, я помню очень хорошо.

Была весна, был теплый май, вечерело, а я шел по Рабочей улице в направлении Дворца детского спорта, имея за спиной рюкзачок, а в нем обвязку, карабины, пару скальников и баночку с магнезией. Родители мои, помешанные на физкультуре, хотели сделать из меня либо пловца, либо лыжника, и я лет пять честно ходил то в бассейн, то на лыжную базу, пока не уперся: хочу заниматься скалолазанием и больше ничем. Почему нет? Комплекция у меня самая подходящая, желание есть, а что скалодром платный, так найдите сейчас хоть что-нибудь бесплатное… Точно не помню, но подозреваю, что на меня повлиял фильм с Сильвестром Сталлоне. Уже потом я узнал, что за такую технику скалолазания, как у Сильвестра, в два счета выгонят из секции… впрочем, я отвлекся. Отец поворчал, сходил посмотреть, как эти странные ползают по скалодрому, и, кажется, остался доволен. Моим родителям в страшных снах мерещился единственный их сын лет в сорок – одышливый пузан на диване перед телевизором. Ну а тут стало ясно, что скалолаз должен быть худ и жилист. Их это устроило.

Говоря короче, я занимался второй год, находя в этом все больше удовольствия. И шел по Рабочей в самом лучшем настроении.

Тут-то все и приключилось.

Плотный дядька, шедший по тротуару мне навстречу, вдруг ни с того ни с сего метнулся в сторону. В ту же секунду оглушительно и мерзко запищали тормоза. Послышались звуки «пок-пок-пок», какие бывают, когда открывают шампанское, только не столь сочные. Стреляли из пыльного джипа, пользуясь глушителями, и стреляли по дядьке.

Любопытно, что я моментально сообразил, что к чему, не догадался только прилечь на тротуар. Растеряться я не растерялся – не имею такой привычки, – скорее, мне стало интересно. Дядька порскнул зайцем туда-сюда, не давая стрелкам как следует прицелиться, а потом начал таять. Вот так просто взял и начал. Я даже вздрогнул, когда его полупрозрачная, как в «Человеке-невидимке», фигура метнулась ко мне, и успел с негодованием подумать: вот ведь трус. Зря это он. Сейчас и я окажусь на линии огня…

И оказался. А далее события пошли-побежали совсем уж невероятной колеей. Я и не подозревал, что такая колея существует в природе.

И джип, и улица, и деревья по обочинам, и солнечные блики на газонной траве, потеряв вдруг четкость, начали таять. Как будто я смотрел на процесс проявления изображения на фотобумаге, пущенный задом наперед. Зато дядька, напротив, стал вполне вещественным. Он все еще бежал ко мне, растопырив руки, и явно хотел сграбастать меня в охапку. Зато меня такой поворот совершенно не устраивал, и я отпрянул, уворачиваясь от загребущих лап. Как раз во время этого движения джип растаял окончательно, а улица, дома, деревья и прохожие вновь обрели резкость и, я бы сказал, вещность.

Я обалдел. Это был не тот мир!

Иные дома, иные деревья. По улице неслись машины незнакомого вида, а прохожие были одеты странно. Какая-то тетка, облаченная в несусветно сиреневый балахон, обомлела, вскрикнула и сейчас же сердито залопотала на незнакомом языке. А дядька, попытавшийся было схватить меня за руку, сообразил, что быть пойманным, словно зверушка какая, я ни в коем случае не желаю. Тогда он проскрипел сквозь зубы:

– Бежим, дурень!

Сам же и подал пример, рванув куда-то за гаражи. Он хорошо бегал, и мне стоило труда не отстать. Спустя несколько секунд я задался вопросом: а то ли я делаю, что мне надо? Кто такой этот тип? Почему надо убегать? От кого? А главное, почему я держусь за ним в кильватер, а не улепетываю в произвольном направлении?

Соображалка для скользуна вещь необходимейшая, но инстинкт важнее. В данном случае инстинкт меня не подвел. Я не ушмыгнул вбок и не отстал.

За корявыми гаражами валялся мусор и пахло, сами понимаете, не фиалками. Здесь дядька остановился, тяжело дыша. Помотал головой и высипел:

– Скверно… Ох, как скверно…

Я промолчал – просто не знал, что сказать. А дядька щупал бок, расстегнув ветровку. В ней была дырка. Крови на рубашке я не заметил, но дядька морщился от боли и ощупывал себя очень бережно. Затем вновь соизволил обратить на меня внимание:

– Ну что стоишь столбом? Пошли.

– Куда?

– Куда угодно, только подальше отсюда. Скользнул я, понимаешь ли, неудачно… то есть мы скользнули неудачно. Пошли, пошли, нечего тут… Я этот мир знаю, аборигены в нем, понимаешь ли, шибко любопытные…

Следующие полчаса не хочу и вспоминать. С моей сегодняшней точки зрения, я вел себя как исключительный балбес. Хорошо уже то, что не принял дядьку за маньяка-насильника. Последовал за ним – еще лучше. Но вопросы задавал самые идиотские и вообще был готов запаниковать.

Но не запаниковал, чем и определил свою судьбу.

Продравшись сквозь какие-то заросли, мы одолели железнодорожную насыпь. Рельсы удивили меня формой, а колея была раза в полтора шире, чем полагается.

– Мир этот, понимаешь ли, сейсмический, – объяснял мне позднее Балыкин. – Трясет редко, но если тряхнет, так уж тряхнет… Строения видел?

Чего ж не увидеть. Обзор с насыпи был отменный. Вокруг, сколько хватал глаз, простирались кварталы приземистых, как фортификационные сооружения, зданий. Редкие «небоскребы» в шесть-восемь этажей выглядели особо монументальными – их стены имели наклон внутрь. Как бастионы. Боюсь даже загадывать, сколько баллов нужно такому дому, чтобы развалиться.

За кустами на противоположной стороне насыпи шла набитая тропинка. Людей поблизости не было никого, что устроило Балыкина как нельзя лучше.

– Вон те деревья видишь? Скользить будем оттуда.

Что значит «скользить»? С деревьев, что ли, скользить? А куда? И, главное, зачем? По пути к упомянутым деревьям я донял Балыкина вопросами. Сначала он отвечал, хотя и неохотно, на некоторые из них, а потом велел мне заткнуться. Он был мрачен, держался за бок, морщился, скалил зубы по-волчьи, и по всему было видно, что ему приходится терпеть боль. Похоже, он был ранен, но крови я по-прежнему не видел. Бронежилет?.. Не было на нем бронежилета. Стреляли пластиковой пулей из травматика? Но травматик – оружие самообороны. И зачем ему глушитель?

Ничего мне не было понятно, кроме того, что я случайно оказался на месте каких-то разборок. Кого, с кем – неясно. Второй момент: мы куда-то перенеслись. Это не наш мир. Балыкин так и сказал, что не наш. Иная планета? Ну, в некотором смысле – иная. Хотя занимает в том мире такое же место, какое в нашем мире занимает привычная нам Земля. И этот сейсмоустойчивый город с неизвестным названием соответствует Москве. Даже железная дорога с сейсмобоязненной колеей проведена здесь точно так же и тянется, надо полагать, к Серпухову.

Я задал еще массу безответных вопросов и надоел-таки Балыкину.

– Слушай, ты обратно попасть хочешь, нет? – не спросил, а прямо-таки взрыкнул он, глядя на меня с отвращением.

Я ответил утвердительно.

– Тогда молчи и делай, как я скажу. Мне придется взять тебя на руки… то еще удовольствие. У меня, понимаешь ли, кажется, ребро сломано. Мне нужно, чтобы ты хотя бы не дергался. Обещаешь?

– Еще чего! – возмутился я. – Меня – на руки?

– Можно на плечи. Не хочешь? Тогда ты останешься здесь, а я…

С этими словами он начал таять. Я хотел было кинуться к нему, но он исчез. Правда, секунд через десять появился вновь.

Зря он это сделал. Только внушил мне уверенность в том, что меня не бросят на произвол судьбы. Пришлось ему убеждать меня словами:

– Кто ты в этом мире? Человек без паспорта. Ничего не знаешь, даже языка. В психушку тебя сдадут, это еще в лучшем случае, но, зная аборигенов, я бы, понимаешь ли, на это особо не рассчитывал. Ты скользун из иного мира, прибывший сюда не иначе как с подрывными намерениями. В оборот тебя. Я бы на твоем месте не торопился познакомиться с соответствующим, понимаешь ли, департаментом местной контрразведки…

– Какой я вам скользун? – хорохорился я. – Сами вы…

– Ну да, я скользун! – сердился Балыкин, устрашающе шмыгая носом. – И ты скользун, только необученный. Природные способности… Так бывает. Иногда они, понимаешь ли, просыпаются спонтанно. Я для чего к тебе кинулся? Хотел скользнуть вместе с тобой, спасти тебя, дурака… Да ты сам… Твое счастье, что ты скользнул не куда-нибудь, а в этот мир, он ближайший, скользить сюда одно удовольствие. Иначе бы я тебя еще поискал по мирам, и не факт, что нашел бы. Но обратно ты сам не выберешься, вероятность – один к тысяче. Лезь мне на спину, только осторожно – ребро болит.

– А почему ребро?..

– Когда в меня попали, я уже был в скольжении. Частично в нашем мире, частично, понимаешь ли, – в этом. А пуля так устроена, что она из мира в мир скользить не может.

– А кто стрелял?

– Не знаю! Но тебя бы тоже убрали, на что им свидетель?

– А…

– Заткни фонтан и дай мне тебя вытащить, кретин! Вот тебе спина, полезай.

Я и сейчас не люблю грубиянов, а в четырнадцать лет не любил особенно. У кого из мальчишек не ущемлено самолюбие? Первое, что пришло мне в голову, это дать ему хорошего пенделя, когда он повернулся ко мне спиной и согнул ноги в коленях, – влепить как следует и смыться. Хорошо, что я этого не сделал.

Он взвыл от боли, когда я влезал к нему на закорки, но выдержал. И мир приземистых зданий-бастионов начал таять…

В каком-то проулке между бетонным забором и уже упомянутой насыпью, в проулке, благоухающем привычными ароматами зелени, мочи и выхлопных газов с ближайшей магистрали, он сунул мне в руку бумажку с телефоном:

– Позвони.

И растаял.

### Глава 3

Ну вот, наконец-то я нашел случай рассказать, как мой герой дошел до такой жизни. Ну разумеется, он от рождения наделен редчайшей способностью проникать в соседние миры. А вы как думали? Пока еще это у него получается только в состоянии стресса, да и то не всегда. Но подавляющее большинство людей не наделено способностью даже эпизодически заглянуть в смежный мир, так что мой герой – о-го-го! Уникум и потенциальный скользун высшего разряда. Удобное свойство – ускользать. Например, из-под расстрела. Читающая публика любит волшебные сказки.

Правда, я все же чуток подпорчу ей настроение, пусть даже с ущербом для тиража и гонорара. Публика обожает баловней судьбы а-ля Золушка или Гадкий Утенок. Король Лир со своим «из ничего не выйдет ничего» кричал в пустоту. О, я знаю людей! Они еще готовы терпеть феноменальный успех, достигаемый через преодоление внешних обстоятельств, но уже от описания преодоления собственной лени читателя начинает колдобить на его диване. Он примеряет ситуацию на себя, и ему неуютно. Ха-ха. Ему хочется, чтобы подарки судьбы сыпались на тех, кто для этого палец о палец не ударил. Это же фантастика. Она о том, чего не бывает. Зато любой критик признает в моем бессердечии не авторский произвол, а суровый реализм. Иногда и от критиков бывает польза. А читатель пусть не думает, что в сказку попал.

Учиться, учиться, и еще раз учиться! Перед моим героем стоял выбор: жить, как живут все люди, и забыть о множественности параллельных миров (в этом ему помогут) или броситься с обрыва в неизвестную реку, ничего не зная о том, какова там вода и водятся ли в ней крокодилы. Естественно, он выбирает второе, потому что персонаж, выбравший первое, не интересен никому, даже мне. Тут-то его и берут в оборот.


– В школе ты изучаешь английский? – Я кивнул. – И каковы успехи?

– Четверка.

– Ближе к пятерке, твердая или ближе к тройке?

– Пожалуй, четверка с минусом, – признался я. – А при чем тут…

Балыкин не дал мне договорить.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать… скоро будет.

– К восемнадцати годам ты должен сносно болтать на пяти языках, не считая, понятно, русского. Три европейских из разных языковых групп, один восточный на твой вкус и один африканский или индейский. Впрочем, можешь вместо него освоить любое из полинезийских наречий. Учебники и словари получишь здесь. Так и быть, сделаю тебе поблажку: один из европейских языков может быть польским или чешским. Вопросы?

– А можно он будет белорусским? – спросил я.

– Здесь не подают милостыню. Да, я забыл сказать: мертвые языки тоже годятся, особенно рекомендую латынь. Еще вопросы есть?

– Да. А зачем все это?

– Чтобы отсеять непригодных. Все, иди.


Примерно так. Этот фрагментик я приберегу про запас и вставлю позднее. Ясно, зачем скользуну надо развивать лингвистические способности. Но вы представили себе, как вытянулась физиономия моего героя от столь блистательной перспективы? Я – представил. У него ведь и к девочкам интерес уже проснулся, и выпить с друзьями пива на скамейке перед чьим-нибудь подъездом да поорать погромче ему хочется, чтобы обозначить свое присутствие в этом мире, его и обычные-то школьные уроки тяготят, как ярмо, а дома его ждут и компьютерные игры, и общение в чате, и еще всякие всякости. Вдобавок он просто ленив, как почти всякий подросток. Я даже удивляюсь, как он не бросил свое скалолазание. Наверное, ему хотелось потусоваться еще и в той компании. И тут – на тебе! – сиди и до мигрени зубри неправильные глаголы. Предварительно освоив правильные. На пяти языках. Месяцами. Годами. Да если бы на нем висели только одни иностранные языки! Даже не сомневайтесь, языки – это только начало. Уж Балыкин подкинет моему герою такую учебную программу, что и вундеркинду мало не покажется.

Последствия очевидны. Друзья замечают, что с моим героем творится странное. Ему вечно некогда. Он перестает общаться с ними вне школы. Чем он, спрашивается, занят? Вот это номер – он, оказывается, учится! Он выходит в отличники по всем предметам да еще, говорят, зубрит какую-то фигню сверх школьной программы. Ботаник! Учителя ставят его в пример остальным, и это катастрофа. Рейтинг популярности моего героя в среде недавних товарищей съеживается и ушмыгивает под плинтус. Его унижают и даже бьют, но он упорен. За год он овладевает английским на уровне оксфордского студента и переходит к японскому. Упражняясь, изрисовал обои иероглифами. Родители, поначалу довольные, начинают не на шутку тревожиться о психическом здоровье своего чада. А чадо тем временем начинает осваивать язык баньянги, отвлекаясь лишь на скалолазание, поскольку Балыкин велел не терять физической формы. Родители находят на столе сына вузовский учебник по вирусологии и «Теорию машин и механизмов», сокращенно ТММ, каковую аббревиатуру студенты технических специальностей давно и справедливо переводят то как «тут моя могила», то как «тысяча мелких мерзостей». Тинейджер изучает экономику и социологию, медицину и горнорудное дело, физику и психологию. И долбит, долбит, долбит языки! В параллельных мирах, даже ближайших, никто не говорит на языке баньянги, там свои наречия, и как раз для того, чтобы быстро освоить их, скользуну нужна обширная и разнообразная языковая практика. А для того, чтобы с честью выходить из непредсказуемых ситуаций, ему нужен хорошо отлаженный мозг. Балыкин полагает, что с отладкой мозга, не способного усвоить Ниагару разнородной информации, не стоит и возиться. Он, конечно, изувер, но осуждать его мне некогда.

Иногда занятия проводятся в группе. Пять-семь человек в возрасте от десяти лет. Мой герой – самый старший. У него поздно выявлен дар скользуна, поэтому он должен работать над собой в полную силу и даже через нее. Один не выдержавший нагрузки мальчик начинает заговариваться и выбраковывается в психбольницу. Одна девочка пропадает навсегда на практических занятиях по скольжению – уходит в какой-то мир и не возвращается. Ее безрезультатно ищут. Время от времени мой герой попадает в нелепые ситуации а-ля волшебник-недоучка, но все же делает успехи. Он занимается по индивидуальной ускоренной программе, и Балыкин время от времени уделяет ему внимание.


– Помнишь того спринтера, Нэйджела Янга?

– Того, что взял золото на Олимпиаде в Стамбуле?

– Точно. Он родился не на Земле… в смысле, не на нашей Земле, а на одном из ее двойников. Тамошние аборигены здорово умеют бегать на короткие дистанции, а здесь с таким временем на стометровке Янг просто стал мировой знаменитостью. Вообще-то привлекать к себе внимание – не наш метод, но, видимо, у Янга были свои причины. С одной стороны, он хотел славы, а с другой – жутко страдал от своей известности и в конце концов был вынужден потратиться на яхту, чтобы разбить ее о рифы. Тела, вестимо, не нашли. Тело это вернулось в свой мир, а может, слоняется по другим мирам, чего не знаю, того не знаю…

И Балыкин трубно высморкался.

– Значит… – с замиранием сердца прошептал я, – в иных мирах тоже есть свои скользуны? И они посещают наш мир?

– Естественно, – пожал плечами Балыкин, комкая нечистый носовой платок. – А ты как думал? Чем другие хуже нас?

«Тем, что они другие», – хотел было ответить я, но вместо этого спросил:

– А где появились первые скользуны – у нас или где-то там, у них?

– Ты имеешь в виду людей?

– А кого же еще? – Я ухмыльнулся.

– Да кого угодно. Среди высших животных скользуны встречаются с такой же вероятностью, как среди людей. А мотивация у них почище нашей – например, когда львы гонят зебру и та видит, что ей иначе не уйти. Эпидемиологи и биологи-эволюционисты не принимают в расчет этот фактор, а напрасно…


Замечательно. Вот я и объяснил все странности эволюции жизни на Земле, а заодно и внезапное появление новых штаммов болезнетворных бацилл и вирусов. Во всем скользуны виноваты, особенно те из них, которые не люди и по животной простоте не ведают, что творят. Впрочем, бьюсь об заклад, что вред от них небольшой. Ибо не впервые. При активном обмене генетическим материалом из одного мира в другой уже практически не может перенестись ничего нового – все уже было. А к знакомым объектам экосистемы давно привыкли. Так что участь индейцев, вымирающих от завезенной европейцами оспы, не слишком грозит ни нам, ни аборигенам тех миров, куда скользуны заглядывают просто так или по делу.

Кстати. А какие у них там дела?

Ладно, об этом после. Мой герой вспоминает прошлое, в то время как ему давно пора впутаться в какую-нибудь историю и совершить какое-нибудь безумство. Что у него там на очереди – сбор команды? Вот пусть этим и займется.


Я помахал рукой вслед крохотному самолетику, доставившему меня в нужное место. Оглянулся – никого. И скользнул из Аэроклуба в Джунгли-3.

Влажная духота мгновенно выдавила пот из моей кожи. В нос ударили запахи прелой листвы, сырости, тропических цветов. Огромные мясистые листья почти касались моего лица, на них дрожали капли влаги. На расстоянии вытянутой руки сидела фиолетовая лягушка и не собиралась удирать, а, похоже, раздумывала: игнорировать меня или плюнуть в глаз ядом? Степан много рассказывал мне о подлых повадках местных тварей. И что приятного он находит в этом мире?

Чужая душа – потемки. Мне не понять. А он тут как рыба в воде. Охотничек. Лорд Рокстон.

Это тоже была Земля, но Земля непривычная, иномирная. Для какого-нибудь индейца из бассейна реки Ориноко здесь был бы дом родной, ну а для меня здесь слишком много всего. Я приветствую количество, если это не количество ядовитых гадов и градусов в тени. Подумать только – на моей родной Земле этому месту соответствует Вологодчина! Вот там – славно. А здесь только и жди, что из-за куста на тебя с голодным урчанием набросится какая-нибудь клыкастая тварюга.

Хорошо уже то, что людей в этом мире нет – за исключением Степана, понятно. Меньше проблем. Местные аналоги обезьян имеются, но от них почему-то не произошли даже австралопитеки, не говоря уже о хомо сапиенсах. Крупные хищники с толикой мозгов в головах предпочитают нападать на знакомую добычу. Я для них не знаком, а Степан тем более не добыча. Степана местные ягуары, или кто тут есть, должны бояться сильнее лесного пожара.

Хуже, если тут водятся крупные безмозглые твари. Этим что знакомая добыча, что незнакомая – все едино. Была бы мясистая, а больше им от нее ничего не надо. Вот крокодилы, например… Их слабо интересует оружие жертвы – они все равно вооружены лучше, да еще и бронированы.

До берлоги Степана было рукой подать, но я едва не заблудился. В тропическом лесу бесполезно запоминать приметы – слишком уж быстро он меняется. Тропинки зарастают в считаные дни, упавшие деревья-великаны превращаются в труху за месяц-другой, и лишь реки и скалы, если они есть, остаются в относительной неизменности.

Мокрую насквозь пуховку я запихнул в рюкзак еще в Аэроклубе, а сейчас ощущал желание расстаться с байковой рубашкой – и расстался бы, если бы не боялся мелкой кусачей нечисти. Пот тек с меня градом. Щипал и чесался шрам на шее. Чересчур холодные, обледенелые миры меня не привлекают – это для мазохистов, – но влажные тропики еще хуже. Дышать нечем, и пот течет, и гораздо больше шансов познакомиться со змеями и ядовитыми пауками, чем желательно разумному человеку. Водные миры на первый взгляд симпатичны, но очень уж однообразны. Их разнообразят только тайфуны, да и те все на одно лицо. Вода – везде вода. Пустыни мерзки все до единой. Леса, такие, как у нас в России, еще куда ни шло. Только пусть в них не водятся плотоядные крупнее медведя…

Голодный медведь, впрочем, тоже не подарок. Я вспомнил, что из оружия при мне всего-навсего короткий нож, и заспешил.

Вот и дом Степана – крепкая бревенчатая постройка на холме, круто обрывающемся с трех сторон. Но и с этих сторон – прочный забор с заостренными кольями поверху. С доступной стороны – настоящий частокол, а в нем калитка, открывающаяся, разумеется, наружу и снабженная прочным засовом. Для отпугивания любопытных четвероруких пакостников, для которых засов не проблема, на столбе висит сморщенный труп макаки.

С виду – надежная берлога. А как-то там внутри? Давненько я у Степана не бывал.

Хозяин отсутствовал, что следовало уже из запертого наружного засова. Внутренний дворик зарос ядовито-зеленой травой, и валуном возвышался над нею выбеленный временем череп – по-моему, слоновий, но с четырьмя бивнями. Выполоть траву Степан, разумеется, не удосужился, а упрекни его в лености – похлопает большими голубыми глазами и скажет с недоумением: «Разве я садовник?» Но тропинку к дому протоптал, и на том спасибо.

Я вошел в дом, потрогал шкуры убитых зверей, дважды содрогнулся, представив себе владельцев этих шкур в полной боевой готовности, осмотрел заспиртованного в банке из-под маринованных опят муравья длиннее указательного пальца, ощупал камни очага – холодные, – поворошил пепел и вывел заключение: Степана нет часов десять как минимум. Ушел еще ночью или вечером. Значит, скоро будет. Если только он не отправился в многодневную экспедицию. С него станется. Тогда я его не найду, даже пробовать не стану. Оставлю на банке с муравьем записку и отправлюсь искать Германа. Уж этого-то в дикую местность калачом не заманишь, ему в гуще народа хорошо. А что такое народ? Для Германа народ – это публика.

А пока что – подождать? Ну да. Только это и остается. А время идет. Балыкин сказал: сбор завтра, понимаешь ли, в двадцать два ноль-ноль. То есть уже сегодня. Осталось менее десяти часов. Пожалуй, можно потратить на ожидание час, но не больше…

Во дворе я разложил костерок «шалашиком». Растопка отсырела, и я позаимствовал немного спирта из банки с муравьем-голиафом. Когда огонь разгорелся – нарвал и набросал в костер травы. Покопавшись в барахле, нашел ракетницу и выпалил в небо. Авось Степан увидит. Не ракету, так столб дыма.

На что-нибудь вроде ответного выстрела из Степановой винтовки я не надеялся. Он не станет обозначать свое присутствие, а сначала попытается незаметно выяснить, кто это забрался в его берлогу и ел из его миски. Береженого бог бережет. Не только на нашей Земле есть скользуны.

Мы даже не были первыми…

Прошло минут сорок. Я дымил в небо, подбрасывая в костер то реквизированные в доме дрова, то охапки травы, и поглядывал на калитку в частоколе, надеясь уловить момент, когда она шелохнется и в нее просунется винтовочный ствол. В сельве голосили птицы. По кронам деревьев за частоколом с мерзкими криками носились какие-то комки рыжей шерсти – наверное, местные бездарные приматы, так и не породившие человека. Все бы им по веткам скакать…

Потом совсем рядом оглушительно бабахнуло, и мой дымный костерок разлетелся во все стороны. Картечь.

Я подпрыгнул.

– Стой смирненько, – ласково посоветовал знакомый голос за моей спиной. – Вот так, умница. Не откажи в любезности положить руки на затылок. Замечательно. Теперь медленно повернись, будь добр.

Ласковое обращение с живым существом – первый залог успеха. Особенно, когда в качестве второго залога выступает оружие для охоты на крупную дичь.

– А, это ты… – сказал Степан и опустил винтовку. – Прости, не узнал со спины. Один?

– Один.

– Молодец, что навестил. Ты погостить или по делу?

– Пусть психи у тебя гостят, – сердито сказал я. – Как ты сюда проник?

– Секрет фирмы. – Степан самодовольно улыбнулся.

Он всегда был немного склонен к самолюбованию, и я отчасти его понимал. Природе удался этот экземпляр. Мощные плечи, впалый живот, красиво посаженная голова с целым стогом соломенных волос, гвардейский рост, горделивая осанка, ну и прочее отсутствие видимых дефектов. Неглуп. Решителен. Женщины таких обожают, особенно в годы войн и народных бедствий. И не обожают в годы сытого благоденствия, потому что у них нет «Бентли» и недвижимости на Лазурном Берегу. Женский инстинкт не обманешь. Инстинкт знает, когда нужен бесстрашный защитник, а когда – лысый пузанчик с деньгами и связями.

А на кой черт Степану «Бентли», недвижимость и «шикарная» жизнь, если он скользун, причем из лучших? Он давно вырос из этих штанишек.

– Собирайся, – сказал я ему, – Балык зовет. Сбор в двадцать два в штабе.

– А, ну время есть. Пошли в дом, перекусим чего-нибудь. Что там стряслось, не знаешь?

– Понятия не имею. И не пойду я к тебе – и жарко, и некогда. Мне еще Германа надо найти…


Слабовато. Придется переписать этот кусок. Герои почти бесплотны, особенно Степан, действие вялое. Выстрел не в счет, ибо произведен не в человека. И что это за путь в укрепленную берлогу – через калитку?! Пусть «штатный» вход будет в изобилии снабжен ловушками для непрошеных гостей и моему герою придется брать частокол с тыла. А там обрыв. Скальный. Не на холме стоит берлога Степана, а на утесе, как рыцарский замок. Над бешеной порожистой рекой, куда только свались – течение схватит и размолотит в фарш о валуны. Ничего, герой справится. Навыки скалолазания помогут. Заодно познакомлю читателя с азами этого дела – держать тело на удобном расстоянии от скалы, использовать руки только для цепляния, а подниматься на ногах, потому что только режиссерам голливудских фильмов неведомо, что ноги гораздо сильнее рук… Многие любят, когда их ненавязчиво просвещают. И пусть внутри частокола произойдет что-нибудь загадочное. Например, герой вдруг ощутит, что он не один. А когда явится Степан – ощутит, что их не двое. В берлоге есть кто-то третий, но прячется. Предположительно на чердаке. Кто таков – неизвестно. Проще было бы оживить текст хорошей дракой, но если она неуместна, надо вводить лишнюю интригу. Мой герой покидает берлогу Степана с подозрением, что Степан приручил обезьяну и сделал из нее наложницу. На самом деле все, конечно, не так. У Степана прячется женщина-скользун (молодая и красивая, конечно же) из еще неизвестного земным скользунам мира. Она выйдет на сцену в последней главе и выручит всех из безвыходного положения. О ее мире следует обронить всего лишь несколько фраз и сделать его основным местом действия второго романа, а то и третьего.

Сколько их всего будет в цикле? Хорошо бы не меньше шести. Цикл из шести – это циклогексан, если верить учебнику органической химии. Ха-ха. Пусть цикл так и называется – не для публики, конечно. Для печати придется выдумать ему иное название, как и каждому роману в отдельности.

А хлопотная это работенка – выдумывать! Но после, после… Авось что-нибудь придет в голову. А пока надо гнать текст, пока он гонится. Прервусь – застряну надолго, я себя знаю.


После Джунглей-3 меня ждал Карнавал – мир своеобразный, отчасти даже притягательный и, по-моему, гораздо лучше аналога Земли, сплошь покрытого влажными тропиками. И на кой черт Степану Джунгли-3, когда вокруг сколько угодно прекрасных миров? Чужая душа – потемки.

Вот, скажем, Юлия – она в поиске. Берлога у нее есть, и в хорошем, по-моему, мире, да только тот мир чем-то ее не устраивает. Она не верит, что лучшее – враг хорошего. Она ищет. Чего?.. Спросить можно, да ведь не скажет.

Зато я знал, чего ищет Герка. Карнавал – название условное. Оно происходит от повального и неумеренного увлечения аборигенов всевозможными зрелищами. Половина туземцев, если не больше, трудится в шоу-бизнесе, если понимать его широко. Спортивные состязания там такое шоу, что век бы смотрел, не отрываясь, а театров, киношек и эстрадных сцен столько, что только диву даешься: откуда в городах берется место под промышленность и жилые кварталы?

Герман Супиков – раб Мельпомены. Младший из рабов, всегда во всем виноватый и наказываемый по делу и не по делу. Мое мнение – очень даже по делу. Видел я его игру на сцене…

Его амплуа – «кушать подано», но и здесь он ухитряется переврать слова. А то споткнется на ровном месте, замашет руками да и сверзится, к восторгу зрителей, в оркестровую яму, успев перед падением вцепиться в платье главной героини и сорвав его. По-моему, за такие ненамеренные фокусы его и держат на третьих ролях в третьеразрядных театрах, чтобы не сказать балаганах. Несчастный он человек. Трудяга, очень старается, а толку нет и не будет, потому что актер из Герки такой же, как из меня скрипач-виртуоз.

А кто сказал, что скользуны счастливы? Что общего между обилием возможностей и счастьем?

Это поначалу я был счастлив от нежданно свалившихся на меня перспектив. Вообразите себе восторг четырнадцатилетнего недомерка, обнаружившего, что он способен запросто проникать в иные миры! Правда, не очень понятно, каким образом – неужели мысленным приказом? Но это должно было как-нибудь разъясниться – телефончик-то мне дядька дал. По-видимому, меня приглашали – куда? В какое-нибудь тайное общество? Возможно. Было ясно только одно: мне не желают вреда. Во всяком случае – пока. Я верил, что мне как-нибудь удастся разобраться с целями и задачами тайного общества, и самонадеянно рассчитывал по-тихому смыться, если они мне не подойдут.

Но в целом – в целом! – я был счастлив некоторое время. Очень недолгое. В день моей первой встречи с Балыкиным я все же пошел на занятия в секции, но мысли мои витали очень далеко от скалодрома. В результате я дважды сорвался на элементарном участке, был обозван тренером мешком с картошкой, поставлен на страховку новичков и не обиделся. Что мне мелкие неприятности! Я – избранный! Я вам не просто какой-то там несерьезный шкет Володька Соколов, я о-го-го!

На следующий день Балыкин разбил вдребезги мои надежды приобщиться к избранным без слез, пота, зубовного скрежета и ежедневной работы через «не могу».

Я позвонил, и он назначил мне встречу возле Красного пруда в Измайлове. Позднее я узнал, что лесопарки особо любимы скользунами для деловых встреч. Настоящий лес был бы лучше, но и в городском лесопарке нетрудно ускользнуть из нашего мира в смежный так, что ни здесь, ни там никто этого не заметит. Смежные миры мало отличаются от нашего, и почти в каждом из них на том же месте деревьев на три порядка больше, чем людей.

С людной асфальтированной аллеи Балыкин увел меня сразу, но и разросшиеся в низинах у ручья дебри его, кажется, не очень привлекали. Наконец мы нашли покосившуюся скамеечку в таком месте, где и обзор был, и народ не слонялся почем зря. Сели.

– Ну, рассказывай, откуда ты такой взялся, – предложил мне Балыкин гундосым голосом и шумно высморкался.

– От папы с мамой, – ответил я дерзко. А чего он хотел, спрашивается? Каков вопрос, таков ответ.

– Трепло, – буркнул мне Балыкин. – Радуйся, что ты только трепло, а не болтун. Ты ведь никому не сказал о том, что произошло вчера, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Мы многое знаем… А ты еще и неглуп. Сообразил, что болтать об этом не нужно хотя бы потому, что тебе, понимаешь ли, никто не поверит.

Какой-то черт двигал моим языком, и я поинтересовался:

– А в ФСБ?

Это не произвело никакого впечатления.

– Там знают, – отмахнулся Балыкин. – У нас с этой конторой взаимовыгодное сотрудничество, а вот посторонним об этом вредно даже догадываться. Ты хорошо сделал, что не позвонил на Лубянку.

Тут я сообразил, что они уже знают обо мне гораздо больше, чем я о них. Если они каким-то образом прослушивают оба моих телефона – домашний и мобильный, – то уж адрес мой им точно известен. Обложили. Не уйдешь.

Да и куда я уйду, спрашивается?

Очень неуютно почувствовал я себя в тот момент. Ну очень. Гол и беззащитен.

– У тебя, парень, нет иного пути, кроме как к нам, – пояснил Балыкин на тот случай, если я не понял расклада. – Ты спонтанный скользун. Обыкновенного мальчишку со способностями мы просто оставили бы в покое, если бы он, понимаешь ли, нам не подошел. Пусть болтает, кто ему поверит? Но ты спонтанный скользун, и лучше бы ты нам подошел…

– Для кого лучше? – нахально перебил я.

Балыкин посмотрел на меня, как на идиота.

– Для тебя, конечно…

С тех пор прошло больше пятнадцати лет, и я не в претензии. Пусть скорее не я выбирал свой жизненный путь, а за меня его выбрали, но не все ли равно, кто выбрал, если выбор меня устраивает? Я не стеснен материально, и жизнь моя интересна. Какого еще рожна, спрашивается?

Хотя иногда трижды вспотеешь, прежде чем доберешься куда надо.


Ага. Вот теперь я доволен. Не то чтобы текст хорош, но зато ретровставка легла удачно. Неужели вы хотели, чтобы и композиция не очень хромала, и сюжет не буксовал? Я так не умею, отстаньте. А если научусь, буду писать что угодно, только не фантастические романы.

Хотя если научусь, то, возможно, уже ничего никогда не напишу. Неинтересно делать то, что уже умеешь. Деньги зарабатывать? Писательством? Не смешите меня. Славу? Опять-таки зачем? Чтобы насытиться ею и разочароваться?

Стоп, стоп! Сегодняшняя норма еще не выполнена. Работать! Труба зовет. Вставайте, граф! А когда (и если) работа будет выполнена, в моей черепной коробке не останется ничего, кроме фонового шума. Уж лучше шум, чем такие мысли.

### Глава 4

Разумеется, нечего было и думать о том, чтобы скользнуть из Джунглей-3 сразу на Карнавал. Немытых бродяг на Карнавале не уважают. Сначала мне пришлось вернуться на Землю, дабы привести себя в порядок, затем воспользоваться транспортными возможностями Аэроклуба и только потом скользнуть в облюбованный Германом мир. На эти эволюции я потратил больше четырех часов и уже вовсю нервничал: а ну как я не найду Герку за оставшийся невеликий отрезок времени? Балыкин ждать не любит, да и дело, судя по всему, нам предстоит серьезное.

Город, где Герка подвизался на сцене, примерно соответствовал Ярославлю; «примерно» – потому что изгибы Волги здесь были не те, да и вообще река текла в другую сторону. Я так и не удосужился выяснить, в какое море она впадает, но уж наверняка не в Каспийское. И сам город был нимало не похож на Ярославль. Скрестите Бродвей с Диснейлендом, разбросайте там и сям несколько московских Театральных площадей, добавьте три десятка шумных ярмарок с балаганами и аттракционами, столько же стадионов и казино, несколько громадных кинотеатров, окружите все это шумное великолепие не очень презентабельными жилыми кварталами, где облупленные стены домов увешаны, словно доспехами, гирляндами искусственных цветов и рекламными щитами, заполните каждый метр тротуара уличными музыкантами, клоунами, жонглерами, фокусниками, продавцами смешных масок и тому подобными персонажами – вот и получится типичный город Карнавала. Как этот. А на что местным жителям презентабельные жилища, если все их удовольствие – зрелища? Римский плебс это тонко понимал, только римский плебс требовал еще и хлеба, а у этих есть. Надо думать, не все население занято в индустрии развлечений, кое-кто и землицу пашет, и металл плавит, и такси водит, и в политику играется. Эти, наверное, считаются неудачниками.

И чему дивиться? Люди бесконечно разнообразны, как и населяемые ими миры. Однажды, еще будучи лопоухим стажером, я любопытства ради скользил из мира в мир по одному и тому же вектору, пока не добрался до такого мира, где люди – ну, во всяком случае, разумные антропоиды – были покрыты не волосами, а перьями, как попугаи. Я хотел найти именно такой мир, и он сыскался, правда, неблизко. Оттуда я унес на память перо, выдернутое из головы туземного царька, – правда, пришлось уворачиваться от кистеня, которым меня пытался пришибить верзила-телохранитель, смахивающий на упитанного стервятника. Я хотел было прихватить и кистень – уж больно он был красив, с драгоценными каменьями, – но настырный стервятник орудовал им слишком ловко, а получить по черепу изумрудом я мечтал не больше, чем простым кирпичом. Так что драгоценный кистень остался при стервятнике. Но зато царское перо и посейчас хранится под стеклом в одной из витрин нашего музея.

На улицах на меня оглядывались с усмешками – я был странно одет для этого мира, хотя на Земле в магазине готовой одежды выбрал ужасающий наряд, приблизительно соответствующий вкусам аборигенов Карнавала. Но вкусы – что вкусы? Они меняются. В мире, где туземцы помешаны на развлечениях, мода должна меняться трижды в день. Вот и поглядывают на меня прохожие с насмешливым сочувствием: из какой, мол, забытой дыры ты вылез, что так одет?

Мне было наплевать. Да, из дыры. На случай, если кто обратится с вопросом, у меня была заготовлена фраза, примерным аналогом которой на русском является «моя-твоя не понимай». Тут уж самый тупой туземец сообразит, что я отстал, невежествен, некультурен и не представляю никакого интереса.

Иначе – никак. Местный разговорный язык был столь же далек от русского, как далек от него, например, шведский – вроде и одна языковая семья, а с того не легче. Герка знал язык в совершенстве, ну а мне приходилось помалкивать. Не могу сказать, что я из-за этого страдал. Адрес Герки был мне известен, а что еще надо? На зрительную память я не жалуюсь – в прошлый раз заплутал было, а сейчас найду сразу.

И впрямь быстро нашел – и дом, и квартиру. Но не Герку.

Значит, в театре…

Интересно, в каком? По-прежнему в «Волшебном мире»? Или его уже погнали оттуда?

Оставалось только проверить экспериментально, и я двинулся к «Волшебному миру» – театру захудалому и, судя по его расположению близ городской окраины, едва сводящему концы с концами. Мне надлежало еще принять достаточно пристойный для этого мира вид, а это несколько труднее, чем просто скользнуть из мира в мир. Задача решилась бы в полчаса, знай я туземный язык и имей на руках местную валюту, но чего не было, того не было, да и время поджимало. Оставался честный отъем.

Приметив хорошо одетого (вроде попугая) господина моего примерно роста, я свернул вслед за ним в безлюдный переулок, а дальнейшее было делом техники. Нагнать, обхватить сзади поперек туловища, чуть приподнять для верности и скользнуть вместе с ним в такой мир, где на этом месте нет никакого города. Так я и сделал, а чтобы господин не брыкался, слегка стукнул его кулаком по макушке. Не до потери сознания, а просто ради быстроты и натиска. Пусть думает что хочет, но, напуганный, выполняет команды быстро и без ненужных вопросов. Главное, чтобы не намочил штаны – они мне нужны сухими.

Дело склеилось наилучшим образом. Не знаю, о чем подумал господин, в один миг перенесенный из переулка на лесную поляну, но разделся он едва ли не быстрее, чем я. С переодеванием вышла небольшая заминка: я не сразу разобрался с крючками на его одежде, а он – с молнией на ширинке земных штанов. Все, что было у господина в карманах, кроме части денег, я вернул ему, добавив золотую цепочку в виде компенсации за беспокойство – золото везде ценится. Показал жестом: бери, мол, не сомневайся. Затем вновь скользнул с ним в его родной мир.

С помаркой.

Есть простое правило: если хочешь ненадолго скользнуть из мира А в мир Б и по возвращении в мир А вновь оказаться в том же месте, то исчезай из мира Б в той же точке, где материализовался в нем. В спешке я пренебрег расстоянием в два-три шага, а переулок, повторяю, был узок. Теоретически мы с перепуганным туземцем должны были материализоваться в стене жилого дома, вызвав взрыв колоссальной силы, – но так не бывает. Достаточно плотная среда отторгает скользуна, выталкивая его в сторону наименьшего сопротивления, и при этом требует от него больших усилий. И это единственная известная нам возможность хоть сколько-нибудь перемещаться усилием воли в пространстве, а не между мирами. По этой теме у наших теоретиков, вот хотя бы у Терентия Семеновича, имеются кое-какие наработки, но для дела они, насколько я понимаю, пока бесполезны, а значит, скользуну-практику вроде меня вникать в них без надобности.

Зря я попер напролом – надо было вернуться на поляну и повторить попытку. Наше возвращение в мир Карнавала состоялось не в переулке, а в чьей-то квартире на первом этаже. Хуже того – в ванной комнате. Хуже, конечно, не для меня, потому что опыт есть опыт. Пробормотав по-русски, что мне пора, я ретировался через дверь, прихожую, еще одну дверь и так далее, оставив моющуюся в ванне женщину и господина оторопело пялиться друг на друга. Истошный женский вопль настиг меня уже на лестничной площадке. Через две секунды я уже удалялся от злополучного дома быстрым, но размеренным шагом – одетый как все, то есть как попка-дурак.

Вывернул на людную улицу, затерялся в толпе – и привет, исчез странный гопстопщик, а появился вполне респектабельный туземец. Такого всюду пустят, а уж в захудалый театрик и подавно.

Наверное, «Волшебный мир» когда-то знавал лучшие времена. Здание театра, хоть и обшарпанное, было выстроено в классическом стиле – и по местным меркам, и по земным, – только роль атлантов исполняли почему-то йоги, стоящие на головах и подпирающие карниз тощими пятками. Перед театром два бродячих факира упражнялись в изрыгании фонтанов разноцветного огня, а третий жонглировал живыми ежами, мужественно обходясь без перчаток. Тут же демонстрировали свое искусство шпагоглотатели, а один умелец, зверски разинув пасть, пытался заглотнуть старинную фузею со штыком.

В другое время я остановился бы посмотреть, как это у него получится, но сейчас спешил. Вечерний спектакль уже начался, шел первый акт какого-то фарса. Нераспроданных билетов в кассе, как и следовало ожидать, оказалось немало, да еще на хорошие места. Изобразив глухонемого, я объяснился с миловидной кассиршей жестами и, купив билет, прошел в партер и сел сбоку на свободное место.

Фарс – он и есть фарс. Дурацкая комедия положений с ужимками, прыжками и беготней дезабилье по сцене и залу. Присутствовал и текст, но я его все равно не понимал. Оно и к лучшему, наверное. Но публика гыгыкала вовсю – надо полагать, фарс ей нравился.

Герки на сцене не было, а впереться за кулисы я намеревался не раньше антракта. Сидеть было жестко, и я недоумевал: почему в этом театре такие странные кресла – пластиковые, как на стадионе? И почему на сцене, изображающей, по всей видимости, великосветскую гостиную, тоже сплошь пластик, крашеная фанера и никакой мягкой мебели, никаких портьер? И почему у доброй половины зрителей в руках кульки? Попкорн у них там, что ли? Или семечки? Тогда почему никто не жует и не лузгает?

Появление Герки на сцене в конце первого акта зал встретил оживлением. Уж не знаю, какую роль в этом фарсе играл мой приятель, только лучше бы он играл роль кассира или швейцара при входе. Деревянным, как оживший манекен, шагом Герман Супиков пересек полсцены, устремил отчаянный взгляд на люстру и, запинаясь, вымолвил одну, всего одну фразу.

Этого хватило. Со всех сторон раздался оглушительный свист, и в Герку полетели извлеченные из кульков помидоры – хорошие, сочные, только чуть перезрелые. Швырял партер. Швырял амфитеатр. Швырял бельэтаж. Швыряли ложи и ярусы. Воздух покраснел от летящих помидоров. В жизни не видывал такого обстрела.

Герка взвизгнул. В него попали раз пять, прежде чем он догадался убежать со сцены. Остальные актеры смотались за кулисы еще раньше, и им досталось меньше. Вся сцена была в помидорных кляксах, а декорации напоминали невиданных пятнистых зверей. Наверное, взорвись на сцене динамитная шашка в бидоне с кетчупом, эффект был бы менее зрелищным. Некоторые снаряды, пущенные с задних рядов, не долетели до сцены, и теперь-то я понял, почему кресла в зале не обиты ни бархатом, ни даже простым сукном! Удобно! Только обтирочной ветоши, надо думать, уходит много.