Михаил Ланцов
Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию!

Предисловие от автора

Русско-японская война – настоящая трагедия Отечества, о которой не прекращаются споры до сих пор. И Алексей Николаевич Куропаткин[1] – ее привычный символ. Современники возлагали на него огромные надежды, однако он их не оправдал. Почему? Традиционно принято винить в этом неудачную кадровую политику Николая II, дескать, поставил умного и толкового, но нерешительного и слишком осторожного штабиста командовать войсками. Популярная теория. Но есть нюанс…

Алексей Николаевич обладал по-настоящему геройской биографией. То он первым врывался на укрепления противника, то успешно вел штурмовую колонну в бой, то организовывал сложнейший марш через пустыню. Нигде и никогда он не проявлял той самой нерешительности и осторожности до самой Русско-японской войны. Что на низовом уровне, что на посту военного министра. Везде решительность граничила с лихостью, дополняясь тонким чувством конъюнктуры, трезвым восприятием новинок и незамедлительным внедрением их в дело. Например, всего за пять лет сидения в министерском кресле он смог качественно переломить катастрофическое положение Русской императорской армии в области снабжения, организации быта и подготовки личного состава. Именно он внедрил в войсках полевую кухню и массовое применение консервов. И прочее, прочее, прочее.

Почему же тогда, приняв командование Маньчжурской армии, он так резко переменился? Что произошло? При попытке разобраться я наткнулся на так называемый «казус Ухач-Огоровского», который подает ситуацию в совершенно ином ракурсе.

Полковник Николай Александрович Ухач-Огоровский, опытный интендант, прибывает на Дальний Восток в апреле 1904 года и сразу становится начальником разведки Маньчжурской армии России. Разведки! Никогда с ней не был связан, а тут раз – и стал руководить. И надо отметить, делал это он очень «умело». Как показало следствие в 1911–1912 годах, Ухач-Огоровский присваивал деньги, выделяемые ему на работу с агентами, а в штаб докладывал сущие выдумки. После того как Николай Александрович «наладил» работу разведки[2], Куропаткин сделал его «начальником транспортного цеха». И здесь он развернулся на славу! Именно этот человек был ответствен за срыв обеспечения продовольствием, фуражом, амуницией, боеприпасами и тягловыми животными всей армии, «освоив» под шумок поистине гигантские суммы.

Знал ли об этом Куропаткин? Конечно, знал. Ведь именно он представил Ухач-Огоровича на повышение, несмотря на массовые жалобы на него боевых офицеров и постоянные сложности со снабжением армии. Да и потом, когда шло следствие, давал очень благожелательные для Николая Александровича показания…

Совершенно очевидно, что он как-то был связан со всем этим делом. Но как? Никаких внешних признаков улучшения материального благополучия ни у него, ни у его родственников после войны не наблюдалось. Масштаб хищений был огромен – по разным оценкам, он достигал нескольких десятков миллионов рублей. Тех рублей. Николаевских. Если пересчитать на современные деньги по золотому эквиваленту, получатся сотни миллиардов образца 2016–2017 годов. Очень солидные деньги! Куда они делись? Неизвестно.

И тут всплывает еще три интересных момента.

Первый связан с судьбой самого Куропаткина. Дело в том, что в 1918 году он был взят в заложники большевиками, но, когда дело дошло до расстрела, руководство Губ ЧК не решилось его убивать. Вместо этого старого военного министра отправили в Петроград, откуда он вскоре вернулся с «охранной грамотой» от руководителя ЧК и револьвером, выданным ему «для защиты от бандитов». После чего от него отстали, позволив спокойно дожить свою жизнь. Почему его не тронули? Из-за чего? Откуда такое благодушие?

Второй момент тесно связан с Ухач-Огоровичем. Сразу после войны он ушел в отставку, развелся с женой и уехал в Киев, где в кратчайшие сроки занял видное положение в обществе. Кутил, гулял, волочился за бесчисленным количеством дам. Ну и уделял немалое внимание патриотическому воспитанию молодежи – ездил по учебным заведениям, рассказывая всем, как нужно любить Родину. Ему ли не знать? Не жизнь, а сказка! Одна беда – еще во время войны из-за его действий был поднят шум, не утихающий и после. Боевые офицеры требовали расследования. Но ни полиция, ни жандармерия делами Ухач-Огоровича не интересовались. И только прямой приказ Столыпина в 1911 году заставил нехотя начать дело. Вяло и очень неактивно. Мало того, когда следствие зашло в тупик, именно Петр Аркадьевич приказал Ухач-Огоровича арестовать, подивившись странным и бесплодным уговорам подозреваемого добровольно приехать. Но вот беда. Месяца после этого приказа не прошло, как самого Столыпина застрелили в Киеве, а дело спустили на тормозах. Да, обвинительный приговор прозвучал, но он был невероятно мягок, а сам Ухач-Огорович после этого исчезает в неизвестном направлении со сцены истории. Вероятно, чтобы отбывать наказание в лучших борделях Парижа.

Третий момент заключался в том, что, занимая пост военного министра, Куропаткин проводил такую политику по своему ведомству, при котором на укрепление Порт-Артура выделялась лишь малая часть от тех средств, что исправно поступали армейцам на это дело. Из-за чего возведение фортификационных объектов и их вооружение шло с радикальным отставанием от графиков и планов…

Все это наводит на определенные мысли.

Я не знаю, что там произошло на самом деле. Но рискну предположить, что некая оппозиционная группа в элитах страны, вроде той, что организовала и провела Февральскую революцию 1917 года, пыталась это сделать еще в 1904–1905 годах. Куропаткин же, как один из наиболее высокопоставленных военных чиновников России, был с этим как-то сопричастен. Ведь только в его руках была возможность превратить «маленькую победоносную войну» в национальную трагедию. Зачем? Сложно сказать. Своих финансовых выгод в этом деле он не имел…

Внесем же коррективу в этот изгиб истории и добавим Куропаткину понимания последствий его поступков. Одарим Алексея Николаевича своего рода одержимостью «нечистой силой», то есть наглым и циничным соотечественником из наших дней.

Пролог

28 марта 1904 года, недалеко от Ляояна

Ординарец тихонько постучался. Не услышав никакого ответа, осторожно приоткрыл дверь купе и уставился на Куропаткина, который с каким-то одуревшим видом осматривал все вокруг… сидя на полу.

– Упали, ваше превосходительство?

Вместо ответа Алексей Николаевич устремил свой взгляд на него и что-то бессвязно промычал.

– Устали от трудов праведных? – сочувственно произнес ординарец. – Эх! Это мы сейчас поправим! Сейчас рассольчику выпьете и сразу полегчает!

Куропаткин попытался встать, опираясь на сиденье, но руки подвели его, и он брякнулся опять на попу, неудачно щелкнув подбородком о покрытую деревом металлоконструкцию.

– Э-э-э-х, ваше превосходительство! Ну что же вы? В столь немалых годах уже и поберечь себя можно! Ну, зачем же так самоотверженно? Давайте я вам помогу. Вот. Вот так. Вот, извольте откушать, – протягивая стакан рассолу, произнес ординарец и, несмотря на вялые протесты, помог его испить. Залил насильно то есть.

Так начинался первый день Алексея Николаевича в новом мире…

Последнее, что он помнил – нарастающий гул, стремительно приближающегося автомобиля. Удар? Наверное, он был. Но Алексея Николаевича Орлова – тезку Куропаткина – размазало в тонкий блин быстрее, чем он успел испугаться.

Шмяк.

И он уже открывает глаза в железнодорожном вагоне со странного вида обстановкой. Натуральный винтаж с немалой претензией на вкус и стиль. А голова… она, казалось, вот-вот расколется от чудовищного вихря разнообразных воспоминаний, что безумным роем пьяных пчел лезли во все щели. Глаза открыть было больно. Ориентироваться в пространстве толком не удавалось. Про то, чтобы подняться самостоятельно, и речи не шло. А тут еще этот чертов ординарец со своим рассолом…

Вагон поскрипывал и покачивался, отсчитывая стыки рельсов.

Тук-тук, тук-тук.

Прошел час.

Мысли улеглись. Немного. Хотя голова все еще гудела. Но Алексею Николаевичу не стало легче ни на йоту. Скорее наоборот. Пришло понимание ситуации. Страшной. Чудовищной. Безнадежной.

Он умер. Это было очевидно. После такого столкновения с автомобилем только терминатор смог бы выжить, да и то – частично. Но вместо того чтобы исчезнуть, попасть в ад или переродиться в баобаб, он оказался в этом теле. Дышал. Чувствовал. Шевелился. Мыслил. И все бы ничего. Да вот только настоящий хозяин «этого сосуда», судя по ощущениям, оставался на месте. Просто смутился, испугался и забился в угол. Не каждый день к тебе в голову подсаживается дерзкий хулиган-безбилетник.

И что делать дальше? Ведь оригинальный Куропаткин, как придет в себя – житья не даст. А его, между прочим, командовать войсками направили. Очень своевременно генерал получил раздвоение личности. Командир-шизофреник, что может быть лучше? Кроме того, Алексей Николаевич ясно и четко понял, что его жизнь закончилась. А этот бородатый перрон – временная остановка, на которой он вряд ли задержится надолго.

Зачем он сюда попал? Кому это было нужно? Совершенно очевидно, что случайность в данном вопросе можно смело исключать. Почему? Сколько особей этого вида за последние сорок тысяч лет народилось? Под сотню миллиардов, плюс-минус. Так почему же он вселился именно в Куропаткина, да еще в такой момент? Почему не в дикаря-туземца из палеолита за секунду до пожирания того саблезубым тигром? А ведь мог и в тело близкородственное перенестись, вроде неандертальца какого-нибудь. Или на другую планету. Вариантов – масса. А значит что? Правильно. Тут был явно чей-то умысел. Вопрос только в том, чей и какой…

Алексей Николаевич привел себя в порядок и закурил, уставившись куда-то в даль, что простиралась за грязным окошком. Свежие воспоминания пугали. Сильно. Потому что старый владелец этого тела был замешан в ТАКИХ делах, что и не пересказать.

Например, среди прочих, он готовил великие потрясения в России. Бывший военный министр трудился над этим проектом вот уже десять лет. И не он один. Впрочем, здесь и сейчас от него требовалось только одно – завершить начатое и проиграть войну. Ну и денег добыть для заговорщиков под шумок.

От осознания того, в какой кошмар он влез, Алексей Николаевич нервно дернул головой, словно Мюллер в старом советском сериале. Эта гнилая роль откровенно его раздражала. Старый же владелец тела, почувствовав эту волну негатива к своему делу, попытался убедить гостя в своей правоте. Завязать внутренний диалог. Но не тут-то было.

Алексей никогда не испытывал теплых чувств ко всяким социально-политическим потрясениям. Он твердо знал, что каким бы плохим ни был режим, все эти уголовники, что с наганом в руках рвутся к власти, никого и никогда до добра не доводили. Обычно все заканчивается морем крови и разрухой, которую потом десятилетиями нужно восстанавливать. Зрелость в таких вещах к нему пришла довольно рано.

Поэтому, желая смутить своего «сокамерника» по бородатому телу, он постарался вспомнить все наиболее грязное и отвратительное, что когда-либо видел и слышал о всякого рода революционерах. Например, поднял воспоминания из фильма «Чекист»[3]. Череду расстрелов обнаженных людей, чья вина заключалась лишь в том, что они родились не у тех родителей. Классовые враги. Потом «украсил» впечатления дивными образами бортовых грузовиков, заваленных тушами людей, сваленных кое-как. Словно на какой-то скотобойне. Прошелся по другим грязным и отвратительным эпизодам контрреволюционной пропаганды. И завершил квинтэссенцией – сценкой из фильма, где революционеры добивают штыками визжащих и перемазанных кровью великих княжон.

Орлов утрировал, сознательно вымарывая любые светлые аспекты из революционных потрясений. Но давать зацепки и какие-то ненужные надежды своему «сокамернику» он не хотел. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Он был подан во всей своей красе, заставив оригинального Куропаткина заткнуться и забиться куда-то в дальний угол. Не такое будущее он рисовал в своих мечтах…

Зачем Орлов так поступил с соседом? Ясное дело – чтобы задушить к чертям все эти благодушные глупости. Жить в одном теле, пусть и недолго, желательно сообща. Хотя бы согласуясь в главном. И это помогло. Заодно и самого Орлова привело в чувство. Ведь по всему выходило, что ему предстояло разгребать всю ту кровавую кашу, что тщательно подготавливали заговорщики. А заодно еще и японцев бить.

Задачка…

Стук в дверь.

– Войдите, – сухо произнес обновленный Куропаткин, решительно смяв окурок в пепельнице.

– Ваше превосходительство! – сообщил вполне довольный жизнью ординарец. – Мы прибываем в Ляоян.

Часть 1
Крысиный король

Чем искушеннее игра, тем искушеннее соперник. Если соперник поистине хорош, то он загонит жертву в ситуацию, которой сможет управлять. И чем ближе она к реальности, тем ею легче управлять. Найди слабое место жертвы и дай ей немного того, чего ей так хочется.

Кинофильм «Револьвер»[4]

Глава 1

2 апреля 1904 года, Ляоян

Куропаткин вышел 28 марта из вагона практически в чистое поле.

Этот небольшой провинциальный городок стоял на пересечении железнодорожной магистрали КВЖД[5] и большой грунтовой дороги, уходящей в Корею. Стратегически важное, можно даже сказать, ключевое место. Не требовалось большого ума, чтобы оценить его значимость и заранее подготовиться. Однако этого сделано не было, а потому для приезда командующего армией не было готово ничего. Вообще. И не только. Например, отсутствовали площади под заселение войск и армейские склады. Только скудный жилой фонд обывателей, емкость которого для «армейских квартир» была ничтожна. Городок-то маленький. Тут даже дивизию не поставишь с относительным комфортом. Считай – завози солдат да сажай в чистом поле. Как брюкву. Но это ладно. Это терпимо. Однако ничего подходящего не было даже для структур штаба армии. До смешного. Разве что уважаемых людей города со скандалом выгонять на улицу. Неудивительно, что Куропаткин в реальной истории только глубокой осенью занялся развертыванием организационной структуры армейского штаба, уже отступив к Мукдену. А до того решал все дела «на коленке», то есть сидя в своем вагончике.

Как можно было чем-то крупным командовать без штаба, гость из будущего не понимал. Понятное дело, на Руси бардак – дело обычное. Но совсем вот так выглядело откровенным вредительством. Впрочем, первое впечатление осталось в прошлом. И сейчас обновленный Куропаткин потихоньку разворачивался, как мог…

Выйдя из пролетки, Алексей Николаевич чуть отошел в сторону, наблюдая за медленно плывущими вдалеке облаками. Гостя своего он не встречал. Нельзя было. Игра-с.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Куропаткин, отреагировав на звук шагов за спиной. Да, это определенно был не ординарец или адъютант, походка которых была генералу хорошо знакома. Нет. Это кто-то другой. Но кто? Правильно. Только тот, кого он тут ждал.

– Добрый, – раздраженным тоном ответил мужчина. – Не понимаю, зачем я согласился ехать сюда… к вам… да еще на такую странную встречу. Что за игры?

– Потому что здесь мы можем поговорить с глазу на глаз. Пройдемся?

– Пройдемся? Вы серьезно?

– Я похож на шутника? Шагов двадцать отойдем, а то, боюсь, наши спутники слишком уж ушасты. Прошу, – сказал Куропаткин и, не оборачиваясь, прошелся до небольшого холмика.

Алексеев[6] недовольно фыркнул, но согласился, жестом остановив свою свиту ожидать.

– Вы довольны? – наконец произнес он, поравнявшись со все никак не желающим поворачиваться к нему лицом генералом.

– Да. Вполне.

– О чем вы хотели со мной говорить? – с легким раздражением поинтересовался наместник на Дальнем Востоке и главнокомандующий всеми силами России в тех краях. – Признаться, я заинтригован вашим посланием. Оно… в высшей степени странное.

– Думаю, вы прекрасно понимаете, что в Санкт-Петербурге не все хотят победы в этой войне.

– И вы хотите, чтобы я вам не мешал? – скривившись, буквально выплюнул слова адмирал Алексеев, который, судя по всему, знал намного больше, чем должно.

– О нет! Отнюдь. Я амбициозен и честолюбив. Чтобы занять пост военного министра, мне пришлось пойти на компромисс со своей совестью. Поверьте – это несложно. Да от меня и не требовалось многого. Просто не обращать внимания на то, как срываются работы по укреплению крепостей в Порт-Артуре и Владивостоке. Ну и так – не совать нос в великокняжеские лобби. Французская партия резвилась как могла. У меня же были свои дела.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Я слишком честолюбив, чтобы согласиться на ту роль, что мне отвели.

– И при чем здесь я?

– При том, что вы мне в этом поможете.

– Я?! – ахнул Алексеев, поразившись наглости Куропаткина. – Вы серьезно?

– А чего вы удивляетесь? Эта великокняжеская свора хочет превратить войну в грандиозное поражение, под соусом которой провернуть изящную революцию, дабы осуществить не только красивый дворцовый переворот, но и учинить грандиозный передел власти вообще.

– Кхм, – поперхнулся наместник. Его информированность не была столь обширна.

– Эти кретины думают, что смогут удержать в узде русский бунт. Они совсем не понимают, что, выпустив джинна из бутылки, они могут остаться только лишь у разбитого корыта. Если вообще остаться. Революция в России, безусловно, не оставит камня на камне и все утопит в крови. Впрочем, о подобном не мне судить и не сейчас. Главное то, что в их замысле мне отводится роль жертвенного агнца. Отработаю – и на помойку. А это не входит уже в мои планы.

– Насколько все далеко зашло? – хрипло поинтересовался Алексеев.

– Достаточно далеко, чтобы планировать ликвидацию не только Николая, но и всей его семьи с девочками. Однако ПОКА им еще можно испортить игру. Там, в столице, я был вынужден играть под их дудку. Одно неверное движение – и я бы потерял кресло военного министра. Не сразу, не быстро, но убрали бы в две-три недели. Или даже скорее, ведь апоплексический удар табакеркой еще никто не отменял. Но здесь, вдали от их контроля, я хочу сыграть по-своему. И вы мне в этом поможете. Ведь так? – с нажимом произнес Куропаткин, впервые повернувшись к наместнику лицом.

– Ничего не обещаю, – после долгой паузы произнес Алексеев. Они, наверное, минуты две буравили друг друга глазами, прежде чем он уверился в том, что Алексей Николаевич не шутит.

– А ничего обещать и не нужно. Держите, – протянул он несколько листов писчей бумаги, сложенных вчетверо. – Здесь мои соображения. Ваша задача – ругать меня на людях и готовить вот эти вещи. Когда придет срок, я разыграю эти тузы. Главное – чтобы в Санкт-Петербурге не узнали раньше времени, что больше не контролируют ситуацию.

– Хорошо, – кивнул Алексеев. – Я прочитаю ваши предложения.

– Этого вполне достаточно, – вернул кивок Куропаткин. – И да, имейте в виду – среди вашего окружения много ушей и глаз. И не все они сами за себя. Часть из них делится наблюдениями с Токио, часть с Санкт-Петербургом, часть с Лондоном. Собственно, по этой причине я вас и вытащил сюда.

– Вы удержите японцев на Ялу? – после минутной паузы спросил наместник.

– Даже и не буду пытаться. Так – обозначу присутствие.

– Но почему?

– А вы не понимаете? – усмехнулся командующий. – Прежде всего потому, что это нереально. Японцы имеют локальное численное превосходство и неплохую выучку. Считайте, что вы сражаетесь с германским ландвером, а не с дикарями. Очень дисциплинированные ребята. Да, можно извернуться и задержать их на реке, несмотря на речные канонерки и подавляющее численное превосходство в живой силе и артиллерии. Но что это нам даст для победы?

– Как что?

– На флот даже не надейтесь. Там все очень плохо. Даже если вы лично возглавите флот в Порт-Артуре, вряд ли это что-то даст. Не хочу вдаваться в подробности, ибо не моя тема и не моя зона ответственности. Но все, что мне известно, говорит о том, что наш флот максимум что сможет – где-нибудь героически утонуть совершенно нелепым образом. Удивил?

– Признаюсь, да, – с раздражением ответил Алексеев. – Я знал, что там все печально, но не думал, что до такой степени.

– С армией ситуация аналогичная. Была. Меня только упустили из виду. Я не хочу быть жертвой. Впрочем, не суть. Главное – нам нужно, во-первых, не спугнуть столичных сидельцев прежде времени, а, во-вторых, одним решительным маневром завершить войну бескомпромиссной победой. И героическое превозмогание врага на Ялу этому никак не поможет.

– У вас есть план?

– Разумеется. И уж, поверьте, не тот бред, что я докладывал императору.

– Расскажете?

– Что знают двое, знает и свинья, – пожал плечами Куропаткин. – Слишком высоки ставки. Я не хочу, чтобы о моей задумке кому-то стало известно раньше того момента, когда это знание ничему уже не сможет повредить.

– Ну, что же. Это вполне разумно, – тяжело вздохнув, произнес Алексеев. – Что-то еще?

– Нет. Мы и так слишком долго разговариваем. Наведывайтесь время от времени. Не доверяйте бумаге и вестовым.

– Мне кажется, вы демонизируете. Ладно, люди великих князей – это обычное дело. Но почему вы считаете, что у меня в окружении японские шпионы?

– Потому что знаю, – холодно произнес Алексей Николаевич. – Во Владивостоке, в Харбине, в Порт-Артуре и прочих наших городах от английских и японских шпионов не продохнуть. В Токио и Лондоне узнают обо всех серьезных событиях в этих землях быстрее, точнее и глубже, чем по официальным каналам докладывают в Санкт-Петербург. Будьте предельно осторожны. Я считаю, что если в Токио посчитают вас или меня слишком опасным для их победы, то нас постараются убрать. Ставки очень высоки.

– Убрать?

– Убить. Все, Евгений Иванович. Что хотел – сказал. Остальное почитаете. Больше вас не задерживаю.

– Честь имею, – произнес без кивка адмирал Алексеев и, резко развернувшись, пошел к своей пролетке. Где чуть слышно процедил: – Вот же мразь… – Но так, чтобы слова адмирала услышали все вокруг.

Куропаткин постоял еще минут пять, наблюдая за облаками. А после чего вразвалочку направился к своей пролетке с улыбкой на лице.

– Ваше превосходительство, – произнес адъютант, услужливо помогая забраться и внимательно отслеживая реакции генерала.

– Этот морячок истекал ядом? – неопределенно кивнул Куропаткин.

– Матерился-с. Тихо-с.

– Ничего. Пущай матерится. Главное, чтобы не мешал, – усмехнулся Алексей Николаевич, стравливая контекстом дезинформацию. Он ведь прекрасно знал, на кого на самом деле работает его адъютант.

Партия началась. Он сделал первый ход.

Глава 2

5 апреля 1904 года, Ляоян

Алексей Николаевич начал свою деятельность на Дальнем Востоке с того, что стал раскладывать различные мины. То здесь, то там. Где маленькие хлопушки, где гигантские фугасы, как с тем же адмиралом Алексеевым.

О да! С адмиралом получилось очень хорошо.

Дело в том, что в бумагах, которые Куропаткин передал Алексееву, не было ничего, способного вызвать подозрение, возражение или недовольство. Никаких рассуждений. Никаких пространных мыслей. Только предложения – коротко и по существу.

По замыслу Алексея Николаевича, адмирал должен был обеспечить подготовку и реализацию ровно двух задач. Во-первых, создать ударную группу на железной дороге. Во-вторых, подготовить все необходимое для большой оборонительной операции. То есть то, что Куропаткин не мог себе позволить сделать самостоятельно, дабы не привлечь к себе излишнее внимание.

В ударную группу должны были войти несколько легких блиндированных поездов для непосредственной поддержки войск. Ну и две-три железнодорожные артиллерийские платформы с шестидюймовыми орудиями для огневой поддержки. Разумеется, все эрзац-типа. Нормальных-то бронепоездов брать неоткуда.

Для обеспечения предстоящей большой оборонительной операции под Ляояном Куропаткин заказал кучу всяких мелочей вроде примитивных ручных гранат[7], колючей проволоки[8] и поставки в армию большого количества бревен да шанцевого инструмента. Здесь, как и в ситуации с ударной группой на железной дороге, бывший военный министр не требовал ничего сверх того, что можно было сделать в местных мастерских или получить откуда-нибудь заказом. Главные критерии: быстро и просто[9]. То есть генерал загрузил наместника на Дальнем Востоке делами по полной программе. Ведь реализация всех этих, вроде бы и простых, вещей требовала его непосредственного участия в преодолении бюрократического болота. А значит, что? Правильно. Он был выключен на некоторое время из политической активности в регионе, о чем Алексей Николаевич охотно доложил своим «кураторам» в Санкт-Петербург. Выключен? Выключен. Значит, не мешает и все идет если и не по плану, то в рамках общего замысла.

Теперь же предстояло заложить еще одну довольно мощную мину, но уже непрямого действия. Для этого Куропаткин собрал в самом большом помещении города всех более-менее влиятельных жителей – городскую элиту китайского и маньчжурского разлива. Требовалось с ними пообщаться…

– Друзья, – произнес генерал, обведя их всех невозмутимым взглядом, – я собрал вас всех для того, чтобы донести очень неприятное известие. В ближайшие несколько месяцев Русская императорская армия будет вынуждена оставить Ляоян ввиду наступления японцев. И я рекомендую вам заранее подготовиться к эвакуации. Либо приступить к ней незамедлительно.

– Эвакуация? Почему? – почти хором поинтересовались несколько наиболее уважаемых местных бизнесменов.

– Вам, вероятно, еще неизвестно, но Кацура Таро[10] шесть месяцев назад утвердил у императора секретный план «Желтая хризантема». Согласно этому плану… – продолжил самозабвенно заливать Куропаткин.

Он врал. Нагло и дерзко.

Разумеется, никакого плана не существовало даже в проекте. Однако в сложившихся обстоятельствах факт отсутствия секретного плана нужно было доказывать уже японцам. Что было очень непросто. Да и потом, даже если бы им поверили, «осадочек все равно бы остался».

Общая система тезисов, которую выдвинул Куропаткин, сводилась к творческой переработке германского «генерального плана “Ост”», времен господства в Берлине нацистов. Само собой, с обширными дополнениями, связанными с непосредственной деятельностью японцев в северном Китае в 30–40-е годы XX века. Особенно Алексей Николаевич уделил внимание «отряду 731», который должен был ударными темпами продвигать медицину, используя в качестве «подопытных кроликов» китайское и маньчжурское население, лишнее, по мнению японцев, на этих землях. Выдумывать особенно ничего было и не нужно. Такой отряд действительно существовал. И требовалось всего лишь вспомнить о том, что он тут творил в будущем, в середине XX века… хотя бы в общих чертах.

– Посему, – продолжал Куропаткин, наблюдая бледные и возмущенные лица не только среди китайцев, но и среди присутствующих европейцев, – я, как уполномоченное лицо Его Императорского Величества, должен заботиться о людях, волею судьбы попавших под его руку. Я не уверен, что мы успеем быстро развернуть нужное количество войск в этих местах. Поэтому рекомендую вам покинуть город во избежание ненужного кровопролития среди мирного населения. Это все, что я могу для вас сейчас сделать. Честь имею.

Кивнул. И вышел. В полной тишине.

Адъютант с ошалевшим видом выскочил следом.

– Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! Да как же это! Неужели осмелятся?!

– А что такого необычного в этом плане? – удивленно повел бровью Куропаткин. – Вон европейские переселенцы в САСШ не далее как полвека назад увлеченно начали резать аборигенов на Диком Западе. И что примечательно – практически уже завершили это. Обычное дело. Человек человеку друг, товарищ и корм, как говаривал один очень циничный шутник.

– Но… это же… – Адъютант никак не мог подобрать слова. Его подмывало спросить, на кой бес нужно было это все китайцам говорить, да при военнослужащих и парочке журналистов. Но он не мог вот так в лоб это спрашивать. Они оба знали о том, зачем и кем адъютант был приставлен к Куропаткину. Но также имелось ясное осознание – определенные элементы ролевой игры таки требовалось соблюдать. Хотя бы для виду.

– Главное, чтобы они в своей панике и «Великом переселении народов» нам все тылы не превратили в один сплошной хаос… – с задумчивой улыбкой произнес Куропаткин, тоже прекрасно понявший вопрос.

– Да… эти могут… – участливо кивнул адъютант, поняв, к чему клонит его формальный начальник.

В принципе сорвать всякое перемещение грузов из-за бардака в тылу, вызванного табунами переселенцев, было неплохим решением для того, кто стремился к поражению России. С одной стороны – проявлены гуманизм и забота о людях. С другой стороны, оказана медвежья услуга армейским интендантам, затруднив накопление армии под Ляояном и ее снабжение. Не сложно представить грядущий ажиотаж. А также то, как уже через пару недель вся Маньчжурия будет охвачена лихорадочным возбуждением.

Адъютант оценил ход своего «патрона», лежащий на поверхности. Хотя он не уловил оттенков, с которыми тот доносил эту страшную новость до китайцев. Не хватило квалификации и понимания. Кроме того, он, как и все присутствующие, оказался удивлен словами генерала, а потому растерялся. Все-таки ход Куропаткина вышел неожиданным для всех…

Спустя всего несколько часов к штабному вагону, где расположился бывший военный министр, подошла делегация китайских ходоков. Человек двадцать. Хмурая. От нее отделились двое мужчин, умеющих более-менее говорить по-русски без переводчика, и направились к генералу. Тот их давно поджидал, понимая, что спровоцировал. А потому, чтобы не было ненужных ушей поблизости, отправил «по неотложным делам» всех, кого хоть как-то подозревал в работе на своих «кураторов».

– Итак, друзья, – начал Куропаткин. – Я вас слушаю.

– Мы хотели бы оказать помощь вашим войскам, – произнес спикер этих «ходоков», то есть умеющий говорить по-русски лучше всех.

– Зачем вам это? – как можно более непринужденно поинтересовался Куропаткин. – Это не ваша война. В Маньчжурии сражаются Россия и Япония за контроль над частью империи Цин[11]. Фактически мы делим вашу землю. Ради чего вам ввязываться во всю эту заваруху?

– Да, воюют Россия и Япония, – согласился спикер. – Но убивать японцы будут нас, если вы проиграете. Из двух зол вы – меньшее. Да и зло ли? Вон – дорогу железную построили. Маньчжурия при вас стала оживать. Появились работа, надежда, будущее…

– Пафосно, – поморщился генерал. – Слишком пафосно. Но, хм, допустим. Однако разве вы не подумали, что я мог вас банально обмануть? – чуть помедлив, продолжил он. – Мне нужны пустые дома под штабные органы и размещение прибывающих. Хотя бы для офицеров и складов. А в городе масса местных жителей и заселять прибывающих особо некуда. Вам не кажется, что это вполне неплохая уловка для того, чтобы вы сами все освободили без лишнего шума?

– Это была первая мысль, которая нас посетила, – честно кивнул спикер. – Все слишком очевидно.

– И зачем тогда вы пришли?

– Нам кажется, что все не просто так. В ваших словах было столько деталей, названий, имен. А главное – холодной разумности. Ведь резня в Люйшуне[12] действительно была… странной. Теперь же все становится на свои места. Ради того, чтобы нас напугать, требовалось много меньше. Достаточно было говорить полунамеками. Мы бы все поняли и быстро освободили дома. Но вы пошли намного дальше. Ради чего?

– Мы помним, – продолжил за спикером второй делегат с весьма подтянутым армейским видом, – как японцы обошлись с посланниками императрицы после победы. Они их унизили. Как своим отношением, так и требованиями, выходящими за все разумные пределы. Не такую уж и великую победу они одержали, чтобы так себя вести. После всего произошедшего план «Желтая хризантема» выглядит слишком реальным.

– Поэтому мы считаем, – продолжил спикер, – что вы нам сказали правду, для быстрого и спокойного освобождения нами города.

– Интересно, – произнес Куропаткин, задумчиво рассматривая своих гостей. – Но вы ведь не безвозмездно хотите помочь? Вы хотите заключить со мной сделку. Ведь так?

– Сделку? – наигранно удивился спикер. – Нет! Просто дружить. Мы вам из самых чистых и светлых побуждений поможем, а вы – нам.

– Разумеется, – довольно усмехнувшись, произнес Алексей Николаевич. – Я ничего не обещаю, но мы можем обсудить этот вопрос. Все зависит, пожалуй, от того, что вы сможете предложить. Полагаю, выставить несколько китайских дивизий не в ваших силах. Ведь так?

– Разумеется, – синхронно кивнули они. – Но мы думаем, вас это и не интересует.

– Вы правы, – улыбнулся Куропаткин. – Ну что же, я вас внимательно слушаю…

Глава 3

17 апреля 1904 года, Ляоян

Полковник Николай Александрович Ухач-Огоровский был вполне доволен собой, с особенно приподнятым настроением прогуливаясь по этому провинциальному городку. Он смотрел на окружающих как хозяин, как властелин, о чем местные обыватели пока еще просто не догадывались. Подумаешь? Очередной царский полковник. Тут вон и полный генерал не брезгует прогуливаться на виду у всех.

Впрочем, Николая Александровича это нисколько не смущало. Безразличие в глазах никчемных, по его глубокому убеждению, людей мало его трогало. А вот к дамам он присматривался. Этот известный ходок и игрок служил минувшее десятилетие интендантом по всяким окраинам. Развлечений там было немного. Вот и пристрастился гулять до девиц да замужних кокеток. Ну и пить, играть в карты и хоть как-то отвлекаться от серых армейских будней. Это требовало денег. Много денег. Очень много денег. Поэтому в вопросах «освоения бюджетных средств» он прослыл одним из самых опытных специалистов во всей империи. Ведь главное в этом деле что? Правильно. Чтобы внимания к тебе лишнего не было со стороны тех, кто может покарать. А значит, нужно заносить и договариваться ДО того, как они проявят свой интерес. Так и дешевле, и проще, и надежнее выходило.

Собственно, по этому профилю его в Ляоян и прислали.

В тесной смычке с командующим армией Николай Александрович должен был обеспечить срыв тылового обеспечения и произвести обширные хищения в интересах общего дела. Разумеется, и к рукам прилипнет. Ой как прилипнет! Полковник просто млел от нетерпения. Ведь если раньше ему приходилось сталкиваться с делами на десять-двадцать тысяч, то сейчас он грезил миллионами. Да чего уж там – десятками миллионов! Ох как он развернется!

Особого вдохновения ему придал разговор с Куропаткиным.

Генерал принял его очень тепло и сразу ввел в курс дела, пояснил, что, прежде чем заняться «работами по снабжению», нужно кое в чем помочь. Да и куда спешить? Армия-то толком даже не прибыла. С текущих операций только крошки и соскребать.

И вот он – Ухач-Огоровский, в жизни никак и никогда не сталкивавшийся с разведывательной деятельностью, возглавил разведку целой армии. Пусть и формально, но гордости было полные штаны! Это не какой-то там интендант. Это и почет, и уважение. Конечно, не как у линейных командиров, но и головой рисковать, командуя полками да бригадами, не требовалось. Лезть на передовую под пули, шрапнель и осколки он хотел меньше всего на свете. Не его это дело. Николай Александрович Родину любил иначе, своей особой кормовой любовью. Как колорадский жук картофель. И прекрасно понимал, что он-то у себя один, а вот Родина большая…

С этими мыслями он и шел по пыльной улочке, что прилегала к железнодорожной станции. Командующий отбыл к Засуличу на Ялу, оставив его налаживать разведку в глубоком тылу. И выделил под это немалые средства. Так что он уже третий день вел напряженные переговоры с дамами низкой социальной ответственности и случайными забулдыгами в разнообразных питейных местах.

Вот и сейчас, свернул в облюбованное место без задней мысли. А потому и не заметил, как мальчишка лет десяти-двенадцати, проводив его взглядом, снял картуз и кому-то замахал. Впрочем, наверное, никакого особого внимания мальчуган не привлек бы. Как и все вокруг – грязный и ободранный. Обычная уличная шпана. Разве что картуз не по китайской моде. Но так и это не было странным. Местные привокзальные мальчуганы гордились добытыми трофеями такого рода. В общем – парень как парень.

Впрочем, чутье на непосредственную угрозу у Николая Александровича всегда было очень сильно развито. Как у зверя. Поэтому он не услышал или заметил, а почувствовал нырнувших в переулок следом за ним трех китайцев. Обернулся. И сразу все понял.

Глянул через плечо.

Там из питейной вышла веселой гурьбой компания железнодорожников.

Удача!

И он быстрым шагом направился им навстречу.

Китайцы же не спешили.

Заметив неожиданную помеху, они просто прошли мимо, сделав вид, что Николай Александрович их не интересует. Заглянули в заведение. А в скором времени вышли, унося с собой несколько початых бутылок самого дешевого пойла. Ухач-Огоровский же, несмотря на отсутствие видимой угрозы, продолжал чувствовать «измену». И не менее упорно знакомился с подвыпившим машинистом и тремя кочегарами-железнодорожниками. Им внимание целого полковника очень импонировало. Надулись. Сделались важными. Вон с каким интересом их расспрашивал о работе да прочем. А когда предложил выпить – так и вообще – поплыли.

Посидели.

Алкоголь не брал.

Никаких внешних признаков угрозы не наблюдалось. Однако Николая Александровича все еще не отпускало гнетущее чувство тревоги.

Вышли подышать свежим воздухом. Чисто. Даже тех трех китайцев не видно. Парочка выпивох лежали у стены, не справившись с алкогольным дурманом. Еще один «по стеночке» шел домой. Трое мальчишек с явным интересом посматривали на валяющиеся «тела», прозрачно намекая на то, что, как те очнутся, у них в карманах не будет ни гроша. А то и обувь снимут или кое-что из одежды.

Вечер откровенно не ладился.

Несмотря на объем выпитого алкоголя, дурман и приятное расслабление не приходили. «Этих босяков», с которыми он вынужденно связался, полковник уже не мог видеть. Однако все равно держался, опасаясь оказываться в одиночестве. С этими-то хоть все было понятно. Вон как душу вывернули. Обычные обыватели без цвета, запаха и вкуса. Никаких сюрпризов. Предсказуемы и удобны. А с другими как быть?

Стремительно смеркалось.

Чуть-чуть помедлив, он попрощался с железнодорожниками и решительным шагом двинулся прочь, намереваясь как можно скорее достигнуть выделенной ему квартиры. А там напиться до изумления и хорошенько проспаться. Первый раз в жизни чувство опасности его подвело. Видимо, предвкушение бешеных денег довело до паранойи.

Стало темно.

Ухач-Огоровский прямо оттаял немного. Кто его в этой темени разглядит?

– Нихао![13] – раздался хриплый голос откуда-то с боку.

Не медля ни секунды, находящийся на взводе полковник выхватил револьвер из кармана галифе и выстрелил на звук. Он давно держал его там в руке, опасаясь нападения. Нервы были ни к черту, а это немного успокаивало.

Выстрелил и словно под каким-то озарением побежал вперед. Николай Александрович никогда так не бегал. Он «летел» словно Остап Бендер, преследуемый шахматистами в той дивной деревне Новые Васюки. Куда бежал Ухач-Огорович? А черт его знает! В практически незнакомом городе он плохо ориентировался. Да еще в темноте. Так что его маршрут оказался предельно прост – вперед и только вперед.

Сзади доносился топот множества ног. Сколько там человек бежало, сложно было понять. Двое или пятеро? Сейчас ему было все едино. Главное – они не отставали.

Несколько раз он выстрелил куда-то за спину. На удачу. Не целясь. Попал или нет? Неизвестно. Скорее всего, он смог ранить только ночное небо. Барабан опустел. И полковник, осознав это, с истошным криком запустил свое уже бесполезное оружие в темноту. Вояка из него был совершенно никакой, но от интенданта этого никогда и не требовалось.

Несколько секунд спустя его ударили в живот, заставив скрючиться. Скрутили, надели на голову мешок, подхватили под руки и потащили куда-то.

Минут через двадцать за его спиной захлопнулась дверь. Сквозь мешковину пахнули запахи хлева. Впрочем, ее почти сразу сняли, позволяя полковнику оглядеться. Да. Хлев и есть. Только ни коров, ни лошадей, ни коз. Только люди. Он встряхнул головой. Прищурился, всматриваясь в лица, что было непросто при столь скудном освещении. И похолодел. Здесь были те самые «три китайца», от которых он тогда и почувствовал угрозу.

– Кто вы? Что вам от меня надо? – прохрипел полковник.

– Николай Александрович? – по-русски, но с сильным акцентом, поинтересовался один из мужчин, выйдя чуть вперед. Если бы Ухач-Огоровский был пятого апреля у штабного вагончика, то, безусловно, узнал бы в этом китайце того второго «ходока». А так ему это лицо ни о чем не говорило.

– Да! Я начальник разведки Маньчжурской армии! Кто вы такие?

– Хорошо, – произнес этот мужчина и, кивнув остальным, отступил в сторону. А те принялись за дело. Быстро заткнув рот полковнику, они занялись пытками, что обычно применяли японцы при допросе пленных в полевых условиях. Бывший боевой офицер Цинской армии знал, как работают японцы. Сталкивался минувшей войной… И идея, задуманная генералом, ему пришлась более чем по душе.

Глава 4

18 апреля 1904 года, река Ялу

Куропаткин отъезжал к Засуличу на Ялу с легким сердцем. Все, что нужно было сделать, он сделал. Поручения раздал. От старого адъютанта избавился, взяв себе матерого казака с такой биографией, что хоть сразу кандалы вешай. В том, впрочем, и был залог его верности. Куда ему деваться-то? Особенно теперь, когда засветился подле генерала. Разве что сразу стреляться или в острог. Но главное, доверил своему новому сообщнику – Дин Вейронгу – серьезное поручение.

Вейронг – тот самый подтянутый ходок, возглавивший делегацию к генералу пятого апреля. И был довольно интересным человеком. Из бедняков, как и его дальний родственник, покойный китайский адмирал – Дин Жучан[14]. Поднялся вслед за ним, хоть и не столь высоко. Но для его семьи и младший комсостав в действующей армии – уже достижение. Прошел всю войну с Японией в 1894–1895 годах. Участвовал в боях. Выжил. Отличился. В Бэйянскую академию его не взяли как родственника оплеванного Пекином адмирала[15]. А иного пути на командные посты в разворачиваемую армию «европейского образца» не было. Поэтому он вынужден оставить службу, уйдя оттуда «обиженным на весь мир». После фактической передачи Маньчжурии России переехал и осел в небольшом провинциальном городке – Ляояне. Сколотил банду из своих бывших солдат. Взял под контроль мелкий бизнес – чайные там, забегаловки, бордели и прочее. В дела серьезных людей не лез. Жил тихо. Но когда услышал от Куропаткина о плане «Желтая хризантема», едва сдержался от гневных высказываний. Генерал надавил ему прямо на старый больной мозоль. Вейронг-то надеялся, что уже все прошло, что время вылечило. Однако это не так. Время просто помогает забыть, но не вылечить старые душевные боли.

Пообщавшись с ним, Алексей Николаевич понял главное – он сделает все что нужно. В конце концов с гнилью среди руководящего аппарата китайцы и сами столкнулись на прошлой войне в массовом порядке. Так что Вейронг с большим пониманием отнесся к просьбе генерала. Рисковал ли Куропаткин, поручая такое щекотливое дело «первому попавшемуся китайцу»? Конечно, рисковал. Впрочем, не сильно. Его слово против слова «недобитого ихэтуаньца»[16] – не та весовая категория. Бумаг никаких генерал не подписывал, свидетелей не оставлял. А устные распоряжения доказать еще нужно. Вейронг это тоже прекрасно понимал. Как и то, что ему даже сбежать никуда не получится – правительство Цин охотно его выдаст в случае чего. Он для Пекина отработанный материал. Но согласился. Почему? Вопрос. Может, и правда душой все еще воевал с японцами, никак не желая уйти на покой и смириться с поражением. Впрочем, Алексей Николаевич не сильно морочил себе голову по этому поводу. Справится Вейронг? Хорошо. Можно будет с ним работать и дальше. Нет? На войне без потерь не бывает. Сейчас его ждали другие дела…

В расположение Восточного отряда Маньчжурской армии командующий прибыл еще 15 апреля, незадолго до начала первой крупной сухопутной битвы этой войны. И сразу же занялся делами.

– Ну что же, – доброжелательно произнес генерал, обращаясь к Засуличу. – Пойдемте, осмотрим ваши позиции. Японцев не видно?

– Как не видеть? Видно, конечно. Снуют на берегу. Но все без воинского обмундирования. Так что огня не открываю, чтобы чего не вышло.

– Вот как? Прямо-таки и снуют? Хм. Полюбопытствуем…

С этой непринужденной беседой, последовавшей сразу после штатного обмена любезностями, и начался визит командующего в расположение Восточного отряда Маньчжурской армии.

Уделил свое любопытство тылам. То есть размещению войск и их обеспечению. Посмотрел. Ничего не сказал. Обычное головотяпство интендантской службы и нераспорядительность старшего комсостава. Но не так что бы и совсем плохо. Терпимо. Удовлетворительно с натягом. Можно было бы и поиграть в самодура да разнос устроить, но он не стал. Да и зачем? Через несколько дней отходить. А минимум все-таки имелся.

Выехали на позиции.

И тут Куропаткин дар речи потерял. И было от чего.

Генерал-лейтенант Засулич предполагал вести бой в поле по схеме «как есть». То есть никаких работ по возведению полевой фортификации и огневых позиций не вел. Да, разместился с умом. Но он даже пушки выкатил на прямую наводку. А значит что? Правильно. Подавят их очень быстро с началом боя. Особенно если канонерки японские подойдут.

«Гастелло хренов» – пронеслось у Куропаткина в голове, однако вслух подобного не высказывал, понимая, что времена современных полевых фортификаций еще просто не пришли. То есть генерал-лейтенант действовал хоть и неверно, но в рамках действующего устава. Другой вопрос, что шестидесятилетний старик был довольно растерян и нерешителен. После получаса разговора стало ясно – он даже и не думает о том, чтобы упорно сражаться. Отступить в порядке – вот предел его мечтаний. Почему? Не секрет. От него не скрылось то странное положение дел, что имело место на Дальнем Востоке, и он не знал, к какой партии примкнуть. Слишком все было неопределенно и странно.

– Никто и никогда, друг мой, – разрешил его терзания Куропаткин, – не был наказан за выполнение приказа. Поэтому я и прибыл сюда, дабы снять с вас всякую ответственность. Не переживайте, все свои приказы я буду отдавать вам в письменном виде. Доверие просто так не появляется. Тем более – сейчас, в этой нервической атмосфере.

Обходить этот вопрос и пытаться лавировать со старым генерал-лейтенантом он не видел смысла. Опытный вояка был не при делах и просто не понимал, как поступать. А Куропаткину для успеха в войне требовались люди, готовые выполнять приказы. Просто и решительно, без какой-либо задней мысли.

После чего они перешли к более насущным делам.

Времени оставалось мало, поэтому приходилось импровизировать.

Восточный отряд Маньчжурской армии к 15 апреля 1904 года насчитывал около двадцати тысяч бойцов. При них имелось пятьдесят два орудия и все восемь пулеметов, которыми располагала Русская императорская армия в Маньчжурии. Громоздкие, неудобные ранние пулеметы системы Максима больше напоминали легкие пушки, чем пулеметы. Однако именно они вызвали у Куропаткина наибольший интерес. Он даже не смог побороть у себя многозначительную усмешку на все лицо, когда их увидел.

Историю он знал не очень хорошо и конкретно в деталях и событиях Русско-японской войны 1904–1905 года разбирался плохо. Однако, прокатившись по позициям правого берега реки, он без особенного труда нашел прекрасный участок для атаки японцев. А именно мелководье, позволяющее форсировать реку вброд даже пехотным отрядам. Во всяком случае, казаки, обследовавшие данные позиции, без проблем показали несколько мест с удобным подходом к воде и комфортными глубинами.

Собственно, здесь и находилось слабое место всей обороны Засулича. На других участках японцы были вынуждены использовать плавательные средства, подводя их под огнем в воде. Что не давало возможности обеспечить должной массовости в натиске. А вот здесь, в этом рукаве реки, имелась прекрасная возможность для масштабного наступления больших воинских отрядов без каких-либо вспомогательных средств…

Наступило утро 18 апреля 1904 года по старому стилю.

Восточный отряд Маньчжурской армии количественно и качественно не изменился. Все те же устаревшие 87-миллиметровые полевые орудия образца 1877 года, ранние пулеметы Максима, винтовки системы Мосина да Бердана[17] и револьверы Нагана. Вот только изменились их расположение и применение.

Всего за пару суток вся пехота сумела пусть плохонько, но окопаться. Жиденькие нитки эрзац-траншей протянулись вдоль расположений четырех стрелковых полков в зоне непосредственного соприкосновения с противником. А вместе с тем удалось отрыть и относительно удобные пути отхода из них в тыл под прикрытие пятого полка. Тот, рассеявшись, занял наиболее благоприятные высоты, откуда можно было огнем прикрывать отступление первой линии. И тоже окопался.

Артиллерию же просто убрали с прямой наводки. Дарить ее врагу Куропаткин посчитал излишней щедростью.

И вот, ровно в пять утра, свыше полутора сотен японских орудий[18] открыли огонь по русским позициям, старательно причесывая их шрапнелью. Но особого эффекта достигнуто не было. Пехота сразу вжалась в свои траншеи, а новое расположение русской артиллерии японцам пока нащупать не удалось.

Шума много – толку мало.

Но этих деталей в штабе генерала Куроки не знали. Впрочем, там и о прибытии Куропаткина на Ялу тоже пока не слышали. И действовали по заранее утвержденному плану.

В шесть часов утра японцы перешли в общее наступление.

Русские позиции молчали.

Стрелковые полки не спешили открывать огонь, продолжая находиться под густым шрапнельным дождем. А артиллеристы ждали отмашки сигнальщиков.

– Почему они не стреляют? – удивился британский офицер Ян Гамильтон, состоявший при генерале Куроки военным агентом. Командующий 1-й армией промолчал. Его этот вопрос волновал не меньше. Поведение русских выглядело в высшей степени странным. – Может быть, они отошли? – не унимался англичанин. – Могли же узнать, насколько серьезные силы подходят к ним, и отойти без боя… – Японец же лихорадочно пытался сообразить, перебирая в голове все донесения последних дней. Наоборот. По словам наблюдателей, русские полки вели последние два дня земляные работы, укрепляя свои позиции. Как после такого отходить? Странно.

Но вот к рукаву реки, отделяющему крупные острова от правого берега Ялу, вышли команды с плавательными средствами. Различными лодками. Спустили их на воду. Стали загружаться, радуясь своему счастью. Ведь ожидалось, что все это проделывать придется под огнем неприятеля. И тут вдали загрохотало – это артиллерийские орудия. Расположенные на закрытых позициях, они открыли огонь по заранее произведенным счислениям.

В практике Русской императорской армии таких приемов не использовалось в полевых сражениях. Этот метод ведения боя был нормой только в осадных делах и обороне крепостей. Впрочем, Куропаткина послушались. Да и как не послушаться, коли тот письменный приказ «накатал». Так что все артиллеристы еще 16 апреля покинули открытые позиции и занялись подготовкой к новому делу. Их, конечно, учили, но когда это было? Да и не нужные в полевой артиллерии знания выветрились у большинства. Приходилось коллективно восстанавливать по обрывкам. Это оказалось не по душе многим, но что делать? Письменный приказ командующего – не шутка, тем более что Алексей Николаевич написал его так, что разночтений при всем желании не получалось. Против такого аргумента не попрешь. Вот и занялись.

Понимая, что предугадать планы японцев в деталях невозможно, вся зона предполагаемого боя была разбита на квадраты. Артиллеристы провели расчеты для наведения в каждый из них. А сигнальщики с цветными флажками обеспечили оперативную корректировку. Ведь пушки пришлось отодвинуть от позиций на три-четыре километра. Систему же флажных сигналов Куропаткин был вынужден делать на коленке, благо никаких особых требований она не предъявляла…

Пятьдесят два 87-миллиметровых орудия слитно ударили обычными чугунными гранатами, подняв столбы грунта и воды вперемешку с осколками. Устаревшие пушки, стрелявшие еще дымным порохом, оказались очень кстати в сложившихся условиях. Их поганая баллистика пришлась как нельзя лучше для работы с закрытых позиций. И дыма не видно, и настильность траектории снарядов низкая. Ситуацию портили только слабые снаряды. Да невозможность использовать крайне архаичную шрапнель с чрезвычайно «короткими» трубками[19].

Японские полевые артиллеристы оказались не готовы к классической контрбатарейной борьбе. Почувствовали, что надо что-то делать. А что? Не ясно. Удавалось определить только примерный азимут расположения русских батарей. Да и то – на слух по методу «плюс-минус лапоть». А что делать с дальностью? В трех или четырех они километрах? А может, в пяти? Кто знает. Учитывая беглый характер стрельбы на русских батареях, определять время полета снаряда не удавалось. Непонятно было, где чей «подарок». Для чего, собственно, этот метод и применялся. Работать же через триангуляцию они банально не догадались, что также было ожидаемо. Куропаткин отлично знал, что в Японии все более-менее вменяемые артиллеристы принудительно «переводились» на линейный флот по мере их появления, оставляя на долю «сухопутных крыс» только новичков и бездарей.

Канонерские лодки, подошедшие к островам, чтобы поддержать натиск войск 1-й японской армии, попытались что-то сделать. Но без особого результата. Просто «попугали воробьев» из своих короткоствольных стареньких 120-миллиметровых пушек. Ведь артиллеристы на этих кораблях практически ничем не превосходили своих береговых коллег.

Русская пехота, впрочем, продолжала стараться не высовываться на своих позициях. Для прицельного огня было пока еще слишком далеко. А удары по площади, по мнению Куропаткина, в данном случае неплохо и артиллерия выполняла. Нечего тратить патроны попусту.

Где-то около восьми часов утра 12-я японская дивизия при поддержке гвардейской пехоты попыталась пройти бродами. Ожидаемый шаг. И к нему были готовы.

Как только японская пехота зашла в реку метров на десять, сигнальщики дали отмашку и все восемь пулеметов ударили по бродам с закрытых позиций. Да-да, именно с закрытых. В годы Первой и Второй мировых войн практиковалась такая штука. А тут с ранними, тупоносыми, пулями сам бог велел развлекаться подобным образом. Пуля ведь не луч лазера и летит по некой траектории. Откатил «ствол» на километр-полтора и работай через небольшой холмик метра в полтора-два высотой.

Сухо, комфортно, и мухи не кусают.

И вот на бойцов, что попытались форсировать брод, обрушился самый натуральный дождь из пуль, ослабленных, конечно, из-за дистанции, но все равно – еще достаточно опасных. Тем более что ползать по броду раненым не с руки – дышать-то под водой неудобно. А потому в сложившихся обстоятельствах, ранили тебя или убили, особой роли не играло.

Генерал Куроки, наблюдавший один из таких эпизодов, мог себе позволить только молча играть желваками да сжимать до белых пальцев латунный корпус бинокля. Сэр Гамильтон тоже не сыпал вопросами. Все встало на свои места. Русские не стреляли, потому что не считали нужным. Банально и грустно…

В половине девятого утра японское наступление окончательно захлебнулось по всему фронту. Войска отошли. Орудия замолчали. А по рукаву реки медленно плыли многочисленные тела погибших.

Гудящая тишина.

Русская пехота осторожно выглядывала из траншей и потихоньку оживала. Пошли шутки с прибаутками. Нервные смешки. Многие видели – СКОЛЬКО войск шло на приступ. И радовались сложившемуся успеху. Но недолго. Через час по пехотным позициям начали «работать» канонерки. Не шрапнелью, а вполне себе увесистыми чугунными гранатами из своих «стодвадцаток».

Взрывы мерно поднимали султаны земли и сотрясали грунт.

Результативность их огня была довольно слабой. Тут и низкая скорострельность старых орудий, и качка, и постоянное смещение по реке. Ложился снаряд в районе позиций русской пехоты? Уже хорошо. Нет? Не беда. Однако на нервы это давило довольно сильно.

Чуть погодя к ним присоединились и прочие орудия японского артиллерийского парка. Так что, по жидкой линии траншей долбило уже почти двести «стволов», большая часть из которых, впрочем, была весьма умеренных калибров. Да и современных мощных гранат, позволяющих уверенно вскрывать такие укрепления, у них не имелось.

Два часа спустя, наведя порядок в своих рядах, японцы вновь перешли в наступление.

И вновь заработали молчавшие русские пушки с пулеметами. Их запасы боеприпасов были скромны. Не к таким боям готовилась Россия. Ведомая «гладкоствольными»[20] генералами вроде Драгомирова. Совсем не к таким. Поэтому без дела не стреляли.

В этот раз японцы двигались волнами. Так, чтобы следующая волна стояла достаточно далеко и не попадала под обстрел одновременно с первой. Однако это не принесло успеха. Разве что увеличило расход боеприпасов в русской армии. Ну и потери японцев. Кроме того, уже к концу этого натиска оказалось, что форсировать водную преграду не на чем. Почти все лодки были разбиты или серьезно повреждены. Приличное их количество затонуло…

Еще несколько часов затишья.

Японские артиллеристы пытались придумать, как разрешить ту ситуацию, в которой они оказались. Кроме того, требовалось подтянуть боеприпасы к орудиям. Генерал Куроки не планировал СТОЛЬКО стрелять. Разве что канонерки все эти часы методично работали по наблюдаемым позициям русской пехоты. Ну, так – не серьезно, ведя больше беспокоящий обстрел, чем действенный.

И вот, в начале седьмого часа вечера японцы, завершившие перегруппировку, предприняли новое наступление. В этот раз оказались задействованы все броды. Это привело к резкому снижению эффективности пулеметного огня, который не удавалось фокусировать. Казалось бы, успех был уже близок. И командование 1-й армии воспрянуло духом, видя, как русская пехота оказалась вынуждена открыть огонь по первым прорвавшимся японским пехотинцам. Но… Куропаткин, заметив, что натиск идет только на бродах, распорядился перенести огонь освободившихся батарей на наиболее опасные участки. Три минуты возни. И вот уже в неглубокой воде бродов поднялся целый лес взрывов.

Батареи слегка увлеклись и ударили залпами.

На японских канонерках это заметили. Провели счисление. И открыли огонь на подавление. Шрапнелью из своих 120-миллиметровых орудий. Волнение реки и общее смещение давали довольно широкое рассеивание и позволяли накрыть приличный квадрат без поправок. Не сразу получилось, но, мерно работая по азимуту, они смогли через несколько минут нащупать противника и добиться молчания пары батарей.

Русские артиллеристы, сделав всего по десятку залпов, бросились в укрытия. Куропаткин лично проследил за тем, чтобы возле орудий были вырыты щели для защиты личного состава во время обстрела. Лишние потери ему были ни к чему.

Плотность же огня со стороны Восточного отряда Маньчжурской армии вновь упала. Но это было уже и не важно. Новая, третья атака 1-й японской армии захлебнулась. Впрочем, генерал Куроки был доволен. Удалось нащупать артиллерию русских. С канонерок уже доложили. Да и он сам все видел. Его штабные офицеры напряженно возились с картами, делая пометки и расчеты. А значит что? Правильно, утром, приведя пехоту в порядок, можно будет продолжить. Только уже на его условиях.

Однако Куропаткин не собирался продолжать. На каждое орудие у него оставалось снарядов по десять. С винтовочными патронами – не сильно легче. И если пехота получила перед боем по два стандартных БК и в основном их сохранила, то с пулеметами и тыловыми запасами все было кисло – по паре лент на пулемет. Поэтому с наступлением сумерек русская пехота стала тихо отходить со своих позиций и выступать на Ляоян по мере формирования маршевых колонн. Артиллерия с пулеметчиками поступили так же. Восточный отряд Маньчжурской армии уходил в полном порядке, увозя с собой своих раненых и убитых, благо что их оказалось немного. Триста двенадцать раненых и девяносто семь убитых[21]. Очень неплохо для такого боя! О потерях противника можно было только гадать[22], но они явно превысили несколько тысяч.

В официальном донесении Куропаткин написал, что, «…расстреляв весь наличный боезапас, был вынужден отступить с позиций ввиду невозможности продолжать бой». Ничего особенно унизительного в таком поступке не было. Конечно, по идее Куропаткин и отвечал за обеспечение соединения под командованием генерал-лейтенанта Засулича боеприпасами. Но ничего лично Алексею Николаевичу никто предъявить не мог – Восточный отряд был обеспечен патронами и артиллерийскими выстрелами в рамках нормы. О чем, кстати, генерал тоже написал, заметив, что ведение современного боя требует раз в десять большего количества боеприпасов.

Глава 5

26 апреля 1904 года, окрестности Ляояна

Автомобиль мерно покачивался по изгибам грунтовой дороги, натужно подвывая двигателем. Он был сильно перегружен. Но оно и неудивительно. В этот фаэтон вместо четырех человек влезло пять. Плюс багажное отделение забили до упора, да еще небольшой прицеп, сделанный из зарядной двуколки, сзади болтался. Следом полз второй Mercedes Simplex[23], напрягая свой бензиновый мотор в удивительные для этих дней сорок лошадей. Полз, разумеется, по меркам Куропаткина. Для него эти двадцать-тридцать километров в час выглядели сущим кошмаром. Местные же наслаждались скоростью. Без шуток.

С автомобилями вообще отдельная песня связана.

Когда Алексей Николаевич узнал, что может добраться до этих пусть и не самых надежных и удобных, но авто – все бросил и потянул свои потные лапки с упорством нализавшегося валерьянки кота. В какой-то мере это превратилось в своего рода одержимость. Так что при штабе Маньчжурской армии к середине апреля оказалось уже пять различных автомобилей с водителями, которые самым активным образом использовались. Сначала самим Куропаткиным, а потом, с его подачи, и остальными подчиненными. Люди быстро оценили преимущества этого вида транспорта…

Вот авто скрипнуло и остановилось, продолжая тарахтеть мотором. Куропаткин с трудом вылез с переднего сиденья и принялся разминать затекшее тело. Отвык он на таком кошмаре кататься. Крайне неудобно по сравнению с автомобилями конца XX и уж тем более начала XXI века. Его спутники тоже приводили себя в порядок, но, судя по выражению лиц, не так чтобы и недовольные. Все познается в сравнении. И этот «пепелац» выглядел, безусловно, выигрышнее на фоне разнообразных повозок.

Немного придя в себя, генерал осмотрелся и улыбнулся. Дела в этом месте шли куда нужно.

– Итак, господа, – начал Куропаткин, – мы оторвались от войск на два суточных марша, чтобы ознакомиться с позицией под Ляояном. Здесь нам предстоит остановить японцев. Отдавать им железную дорогу нельзя ни в коем случае. А вот, – он скосился на мужчину, что скачками «хромой кобылы» приближался к ним, – и наш виновник торжества – капитан Антон Иванович Деникин.

История этого человека была удивительна и интересна. Отец Деникина происходил из крепостных крестьян – отданный в рекруты, он смог выслужиться в офицеры, сделал военную карьеру и ушел в отставку целым майором.

Сын отца не посрамил. Реальное училище. Служба в пехотном полку вольноопределяющимся. Киевское юнкерское училище, откуда он был зачислен в артиллерийскую бригаду. Академия Генерального штаба, по завершении которой был произведен в капитаны. А с 1902 года, несмотря на неприятное недоразумение с генералом Сухотиным в 1898 году, был зачислен офицером Генерального штаба. И так далее и тому подобное.

183-й Пултусский полк, в котором служил Деникин, не выдвигался на войну, поэтому Антон Иванович добился личного разрешения быть откомандированным в действующую армию. И это – несмотря на травму, которую он получил в январе того же года[24]. Уже 5 марта он сошел в Харбине, будучи до прибытия назначен начальником штаба бригады Отдельного корпуса пограничной стражи глубоко в тылу. Рутина – обычное поддержание порядка и борьба с хунхузами. Как в насмешку. Хочешь на фронт? На. Наслаждайся. Алексей Николаевич же в свое время сталкивался с биографией этого человека и прекрасно знал, что Деникин не усидит в тылу и уже осенью таки прорвется на фронт, где проявит себя самым лучшим образом. Энергичный, умный, решительный и распорядительный. Он отличится в делах генералов Мищенко и Ренненкампфа. Поэтому как только Куропаткин вспомнил о нем, так и подтянул к себе. Для окружающих и легенды придумывать не требовалось – Куропаткин сам вел родословную из крепостных, так что приглашение Деникина на должность офицера штаба армии по особым поручениям мало кого удивило. Да, не совсем капитанская должность. Но Куропаткин был в своем праве.

– Очень приятно, – кивнул генерал-лейтенант Засулич. – И удивительно. Отчего пехотный офицер занимается саперными делами?

– Так в эти укрепления не саперы сядут, а пехотинцы. Так что это вполне разумно, – улыбнувшись, возразил командующий. – Антон Иванович очень деятелен и инициативен, а дело важное, новое, непривычное. Тут только с молодым запалом трудиться. Кроме того, я дал ему в подчинение офицеров-саперов и отряды китайцев-землекопов. И, надо заметить, капитан прекрасно справляется. Я, признаться, ожидал увидеть меньшую готовность укреплений.

– Укреплений? Я вижу только странные траншеи. А где же редуты с люнетами? Или их будут возводить позже? – вновь удивился Засулич. Там, на Ялу, он уже попытался возражать, когда командующий приказал копать траншеи вместо возведения редутов, но его осадили, сославшись на то, что не место и не время. Дескать, выполняйте приказ, поговорим потом. Он подчинился. Сейчас же ситуация располагала.

– Для этого я вас сюда и привез Михаил Иванович, – с хитрой улыбкой ответил Куропаткин.

Первая мировая война еще не произвела революцию в полевых фортификациях. Не успела. Поэтому, в сущности, то, что как русские, так и японские войска возводили время от времени в поле, не далеко ушло от формаций времен наполеоновских войн или более древних конструкций. В ходу были все те же редуты, люнеты и прочие возвышающиеся над землей укрепления. Прекрасные мишени для нарезной артиллерии легко ею разрушались. А главное – не давали никакой защиты от шрапнели, ставшей «царицей полей» в эти годы. Конечно, ближе к концу этой войны разнообразные редуты стали уходить в прошлое, уступая место цепочкам траншей. Но до этого было еще далеко. Да и уход этот оказался весьма скромный – до того уровня полевой фортификации, какой имелся на Западном фронте к концу Первой мировой войны, у нас не приближались никогда.

Вот Куропаткин и решил исправить эту «историческую несправедливость» хоть в какой-то мере.

Ничего особенного он под Ляояном не возводил. Для этого не было ни времени, ни возможностей, ни строительных материалов. Однако три линии просторных траншей полного профиля, идущие изломанными линиями, строились. А вместе с ними – деревянные подкрепления стенок, фланкирующие дзоты[25], гнезда для пулеметов и легкой артиллерии, наблюдательные пункты, пути отступления, блиндажи и землянки для размещения личного состава и так далее, и тому подобное. Алексей Николаевич водил эту компанию командиров и объяснял принцип работы такой обороны.

– А вон там, – показывал он рукой, – будет проход между рядами колючей проволоки. Видите, куда направлена амбразура этого дзота? Правильно. С фронта его уничтожить можно будет только прямым попаданием шестидюймового снаряда, да и то – не факт. Так что пулеметчик сможет работать в относительно комфортных условиях.

– А откуда колючая проволока?

– Наместник адмирал Алексеев уже телеграфировал мне, что сумел закупить в Североамериканских штатах большую партию этого товара. Никто ведь ее за военные товары не считает. А зря. Преодоление пехотой таких заграждений – штука непростая. Особенно под плотным стрелковым огнем. Но о том болтать не стоит – сделаем Микадо сюрприз. Да и вообще, болтун – находка для шпиона! Так что думайте, господа, с кем и о чем разговариваете.

– А артиллерия? – не унимался Засулич. – Вы нам показывали только позиции для легких орудий, непонятно для чего нужных. Как их там? Пушек Барановского[26]. А где вы планируете поставить нормальные?

– Так в тылу. Или вы хотите, чтобы японцы нам орудия повыбили в начале боя? Помните, как мы сделали на Ялу? Повторим. Только вместо сигнальщиков с флажками на наблюдательные пункты поставим связистов, а к ним проведем обычные телефоны.

– Телефоны? – удивились все.

– Конечно. А что вас смущает? Я уже заказал из Санкт-Петербурга партию аппаратов, коммутаторы для них, ну и проводов в достатке. Очень удобное средство связи. Или вы хотите, чтобы вестовые под огнем противника бегали оглашенными? Господа, ну что же вы? Мы – цивилизованные люди, и нам такая дикость должна претить. – Куропаткин немного утрировал, он знал, что в Порт-Артуре уже внедряется в крепостном хозяйстве телефонная связь. В том числе и на удаленных укрепленных позициях у Тафашинских высот[27]. Но это знал он, а вот его подчиненные подобными сведениями не обладали. Да и его оборона под Ляояном все равно получалась существенно более продвинутой, но все же столь и уникальной. Не сравнить.

– Но… – попытался возразить Засулич, но осекся. Ведь действительно удобная штука получалась. – А если сломается?

– Вот тогда и пустим вестового. А заодно и сапера – пусть пробежит по проводам, проверит их целостность. Нормальных техников от армейских связистов-то у нас пока еще нет, а саперы с проводами недурно должны разбираться. Как-никак минное дело изучали…

Так они ходили и беседовали до самого вечера.

Куропаткин не стеснялся – рассказывал, показывал, объяснял. Этим офицерам здесь командовать обороной. И недопонимания быть не должно.

Конечно, работ предстояло еще довольно много. Многие километры даже таких укреплений не могли возникнуть внезапно. Но уже сейчас, благодаря тесному взаимодействию с частью местных китайских и маньчжурских элит Ляояна, а также с Николаем Ивановичем Тифонтаем[28] дела шли очень хорошо и быстро. Деникин лишь курировал работы и следил за тем, чтобы все делалось сообразно с общим планом. Китайцы старались, являя неплохой уровень организованности и мотивированности, потому что до каждого землекопа Куропаткин постарался довести общую идею плана «Желтая хризантема». Поясняя, что здесь, с лопатой в руках, тот сражается за жизнь и будущее как свою, так и своих близких…

Полевое совещание подошло к концу, и все разошлись кто куда. Куропаткин же поехал в Ляоян на почтовую станцию. Ему предстояло сделать еще один большой шаг – он собирался слать письма. Много писем разным людям. Императору, в газеты, меценатам и прочим. Предлагая каждому адресату только то, что тому приятно было бы почитать. Первый ругал пулемет максим? Алексей Николаевич посылал ему развернутую критику оружия, основанную «на опыте боевого применения», и просил посодействовать в том или ином посильном деле. Второго – прибыть на Дальний Восток. Третьего – закупить полсотни пистолетов «маузер С-96». Четвертого – приобрести парочку автомобилей Mercedes Simplex и, наняв водителей, выслать все это в Ляоян по железной дороге. И так далее.

Кураторам своим он тоже слал послание, ожидаемое ими.

Кроме подробного, с акцентами в нужных местах, описания сражения он выступал с любопытным предложением. Им требовалось много «черных» денег для организации беспорядков в стране? Зачем же тогда играть так грубо? Ведь всплывет же – проблем не оберешься. Поэтому он предлагал организовать обширную материальную помощь фронту из частных сил, искусственно создавая завышенную значимость войны. И даже предлагал варианты агитационных заготовок для этого, дескать, там решается будущее России. А он уж тут развернется. Китай большой, и товаров за полцены он проглотит очень много. И автомобилей, и пулеметов, и патронов со снарядами. Что он, дескать, уже и контакты нашел…

Прямо писарем генерал заделался. Подчиненным же такие послания не поручишь.

Над одним письмом он думал дольше всего, никак не решаясь. Алексей Николаевич испытывал прямо-таки трепет какой-то от одной мысли, что прикоснется к этому пласту истории.

Речь шла об Иосифе Джугашвили.

Казалось бы, какая связь? Зачем вообще этот человек был нужен на Дальнем Востоке? Но гостя из будущего просто жгло от желания с ним познакомиться. Ульянов, Бронштейн, Скрябин и прочие его мало интересовали. Проходимцы как проходимцы, талантливые, не без этого, но жгучий интерес вызывал только этот осетин грузинского разлива. Впрочем, про историю с Пржевальским и его переводами на имя матери Сталина он тоже слышал, хотя и считал байкой.

Как его вытащить? Какая может быть связь между генералом царской армии и революционером, что в те дни чинил беспорядки по Закавказью? Но Алексей Николаевич рискнул. Точного адреса проживания этого деятеля он не знал, поэтому послал знакомому в Тбилиси пакет с просьбой разыскать и вручить послание адресату.

«Здравствуйте, Иосиф Виссарионович!

Извините, что отвлекаю вас от «борьбы за Светлое будущее», но, я надеюсь, мое предложение вас заинтересует.

Вы хотите чего-то большего, чем просто кричать о несбыточных иллюзиях, срывая работу заводов и фабрик? Вы хотите взяться за конкретное и действительно полезное людям дело? Тогда подбирайте двух-трех надежных и толковых товарищей и приезжайте в Ляоян. Деньги на проезд я приложил. Если не поедете, то отдайте их на ваше усмотрение той семье рабочего, что больше всего в них нуждается.

Работа будет простая и сложная одновременно. Мне нужен сторонний уполномоченный инспектор в войсках, который бы следил за бытом простых солдат и не допускал воровства на местах. Во всяком случае, такого, что вредило бы людям. Чина не дам, не могу пока, но полномочия наблюдателя от штаба армии обеспечу.

Сразу хочу предупредить – займетесь агитацией или подрывной деятельностью в войсках – расстреляю. Я позволить себе гуманизма не могу. Не имею права.

Почему вы? Потому что деятельный, а не болтун, в отличие от большинства ваших коллег.

С наилучшими пожеланиями, генерал Куропаткин».

Написал. Отправил. И с легкой душой поехал к себе в штабной вагончик, чтобы отдохнуть. Почему-то думалось, что адресат не рискнет приехать в Ляоян. Кто же добровольно так рисковать станет? Тем более, ведясь на столь странные обещания. Да и что о нем после этого подумают его коллеги по цеху? Экая дискредитация! Считай – публичное сотрудничество с режимом сатрапа. Но попытку Алексей Николаевич сделал. В конце концов, свое любопытство требовалось хоть как-то удовлетворить, хотя бы вот такой сублимацией.

Глава 6

3 мая 1904 года, Порт-Артур

Генерал-адъютант Анатолий Михайлович Стессель[29] совершал медленную пешую прогулку по городу, обдумывая свежие слухи и новости.

Ставленник и выдвиженец Куропаткина, Анатоль, был, разумеется, в деле. Однако ныне не испытывал той уверенности, что раньше. До него доходили удивительные слухи о делах Куропаткина. И они откровенно пугали – ибо, обдумывая их, генерал-адъютант непременно приходил к выводу о какой-то своей игре бывшего военного министра. И тот факт, что его в нее не посвятили, лишь подливал масла в огонь переживаний. Дескать, его списали, он больше не нужен или того хуже – кто-то задумал принести его в жертву. Не факт, но вполне возможно. Анатолий Михайлович прекрасно отдавал себе отчет в том, насколько опасную и масштабную игру они ведут здесь.

Он остановился, чтобы закурить. Задумчиво открыл портсигар. Достал сигарету. Чиркнул спичками. Прикурил. Затянулся. Мысли путались. Стессель не знал, что думать и к чему готовиться. И эта неизвестность пугала больше явной угрозы.

Толчок в спину.

Генерал-адъютант хотел было уже возмутиться, но тело пронзила острая боль. Анатоль опустил глаза и уставился на окровавленный кончик какого-то клинка, пробивший его мундир спереди. Длинный штык[30] от арисаки вогнали в беспечного генерал-адъютанта по самую рукоять. И теперь тот случайный, неприметный прохожий стремительно удалялся, сохраняя вид спешащего куда-то местного обывателя.

Стессель слышал о серии загадочных убийств в Ляояне и даже в Харбине. Часть русских офицеров пала от рук загадочных японских диверсантов[31], как упорно заявлял Куропаткин. Но здесь, в Порт-Артуре, было тихо. Мало того, Анатолия Михайловича уверили в том, что японцев предупредили о «правильном настрое» в руководстве крепости. Поэтому он не сильно переживал на тему этих странных убийств. Тем более что в отличие от Алексея Николаевича, бо2льшую часть задействованных в операции лиц он не знал и не мог связать воедино тот факт, что японские диверсанты с удивительной точностью выбивают именно замешанных «в деле» русских офицеров…

Прямая телеграфная связь с Порт-Артуром была уже нарушена. Японцы, продвигаясь вдоль побережья, достигли основания Ляодунского полуострова и перерезали как железнодорожное сообщение по КВЖД, так и телеграфную связь, что была проложена вдоль путей. Поэтому потребовалось больше часа, чтобы телеграмма окольными путями дошла до Ляояна[32].

– Стессель, Фок, Надеин и Рейс убиты, – произнес командующий Маньчжурской армией, начиная экстренное совещание своего штаба…

Люди Дин Вейронга одним заходом выбили всю команду Анатолия Михайловича. Одним днем. Нагло. Дерзко. Решительно. Благо что в Порт-Артуре обстановка была крайне беспечная и эти генералы оказались непугаными. Так что навыков особых не требовалось – просто догнать на улице и ударить штык-ножом в спину. После чего спокойно скрыться. В том ажиотаже, конечно, их пытались искать. Но внятных органов для этих целей в Порт-Артуре не существовало. Поэтому непосредственные исполнители тем же днем отбыли верхом до порта Дальнего, откуда ушли на рыбацкой джонке.

Пользуясь тем, что криминалистика в те годы делала только свои первые робкие шаги, Куропаткин на волне истерии, созданной им же, объявил погибших генералов очередными жертвами японских диверсантов. Ведь всех четырех убили штык-ножами от японских винтовок. По трезвой мысли – вообще ни разу не повод к такому выводу. Но командующий Маньчжурской армией в своем развернутом докладе императору апеллировал к тому, что больше некому их убивать. Да и дикари-с. И эти доводы нашли понимание у Николая, который сам в свое время пережил инцидент в Оцу[33]. Японские убийцы? Ну и ладно. Пусть будет так. Очень на них похоже.

Посему уже 4 мая по Маньчжурской армии был подписан приказ о создании контрразведывательной службы СМЕРШ с очень широкими полномочиями. А на все возражения командующий отмахивался – император повелел! На самом деле не повелел, а согласился. Но хрен редьки не слаще. От воли императора так просто не отмахнешься.

И удивительная вещь! Тот самый Дин Вейронг, чьи люди резали «погибших», был введен в эту самую службу армейской контрразведки привлеченным специалистом практически сразу. А в Санкт-Петербург полетела депеша, ходатайствующая о приеме Дин Вейронга в русское подданство и на службу с аттестацией в офицеры. Дескать, очень полезный человек. Куропаткин перешел к выполнению своей части договоренностей с этим китайцем. В конце концов, если можно не обманывать, то так и нужно поступать. Вейронг многим рисковал, и было бы разумно выполнить данное ему обещание…

Надо сказать, что устранение Стесселя с командой оказалось важным и весьма полезным шагом в этой войне. Живыми ни генерал-адъютант, ни его генерал-майоры не смогли бы принести столько пользы, сколько мертвыми. Удобная и красивая жертва в подходящий момент. Что может быть лучше?

С одной стороны, этот шаг позволил через наместника протолкнуть кандидатуру генерала Кондратенко[34] на позицию коменданта крепости. Исполняющего обязанности, ибо звания был неподходящего, но это не так и принципиально. Главное – развязать руки Роману Исидоровичу, а дальше он и сам справится. Во всяком случае, Алексей Николаевич надеялся на это.

С другой стороны, у Куропаткина наконец появилась возможность создать при штабе армии контрразведку с широкими полномочиями. Сама по себе она была не очень нужна. Дин Вейронг и его люди довольно быстро выявили в Ляояне всех японских агентов. Для китайцев, связанных с криминальным бизнесом, эта задача оказалась несложной. Дальше больше – они стали тесно сотрудничать с бандами в других городах, охотно сдававших японцев. То есть можно было и так вполне эффективно работать. Но Алексей Николаевич прекрасно понимал – рано или поздно за ним придут. Он уже «перешел Рубикон» в своих делах, и реакция кураторов становилась делом времени. Поэтому требовалась какая-нибудь служба безопасности собственной тушки с большими правами и возможностями. Неизвестно, насколько это продлит его деятельность на посту командующего, но совершенно очевидно, что в Санкт-Петербурге не ожидали от него такого поступка. А удивишь – победишь. Ну, или хотя бы выиграешь месяц-другой жизни для успеха дела, что само по себе – немало.

Но главной в этой операции была третья сторона вопроса.

Куропаткин уже вечером 4 мая 1905 года выслал заранее написанные большие телеграммы в крупнейшие европейские газеты. Там он делился «важнейшими» сведениями о том, с чем столкнулась Европейская цивилизация на Дальнем Востоке…

Европа начала XX века была не готова к диверсионной составляющей войны. Когда-то в былые времена мастера плаща и кинжала действовали свободнее. Однако в этот период мировой истории Европа, считавшая себя центром мира и цивилизованности, исповедовала совсем иные методы войны, считая диверсии чем-то неприличным, как и партизанский характер боев. Мало того – даже в годы Первой мировой войны, когда германский полковник Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек развернул в Восточной Африке весьма успешные партизанские действия против превосходящих сил противника, отношение к нему в метрополии оказалось совсем неоднозначное. Кто-то одобрял, кто-то считал бесчестным. Но в любом случае опыт Пауля не считали нужным перенимать и применять для европейского театра боевых действий. Вплоть до прихода к власти нацистов.

На этом Куропаткин и хотел сыграть. Ведь отношение к Японии в Европе в те годы было довольно неоднозначно. Пожалуй, только в Англии к японцам относились в целом довольно позитивно из-за обширных военных заказов и общности геополитических интересов в текущий момент времени.

Так что в крупные европейские газеты от командующего Маньчжурской армией ушла сжатая выжимка о плане «Желтая хризантема» с пояснениями, что в Японии не только китайцев, но и всех европейцев считают варварами. И, как следствие, позволяют себе такие вот выходки по уничтожению командиров в тылу. Общий мотив шел в том формате, что Россия не только сражается в Маньчжурии за свои интересы, но и защищает европейскую цивилизацию от кровожадного чудовища, что вылупилось на островах в глубинах Азии.

Разумеется, никакого плана «Желтая хризантема» не существовало даже в проекте, и японцы не были никак связаны с убийством целой плеяды русских офицеров. Но это были их проблемы, потому что оправдаться им теперь становилось крайне сложно.

Алексей Николаевич прекрасно отдавал себе отчет в важности информационной войны, особенно в ее психологическом аспекте. Не меньше он ценил и страсть газетчиков к увеличению тиражей, то есть прибылям. Поэтому генерал давал им сенсацию, отказаться от которой мало кто смог бы. Слишком она была резонансной. А вместе с тем использовал в своих целях, дискредитируя в глазах общественности всех, кто станет помогать японцам. Этот ход был довольно близок к тому поступку, что совершил в свое время президент САСШ Авраам Линкольн, выставив перед международным сообществом Южные штаты – реакционными угнетателями и поборниками рабовладения, в то время как Север «боролся за высокие идеалы». Это никак не соотносилось с действительностью. Однако доказывать, что «не осел», предлагалось защищающейся стороне. И Южные штаты, как и японцы, оказывались в весьма невыгодном положении. Ведь формальные маркеры правоты обвинителя таки имелись. Была резня мирного населения китайцев во время прошлой войны? Была. Тогда еще в газетах Европы шумиха поднялась. Всплыло. А значит, план «Желтая хризантема» не входил в диссонанс со старыми сведениями. Была резня русских командиров? Была. Кому она была выгодна? Кто ее мог совершить? Для большинства ответ был очевиден.

Глава 7

8 мая 1904 года, Санкт-Петербург

Великий князь Николай Михайлович[35] нервно постукивал пальцем по небольшому декоративному столику и курил сигарету за сигаретой. Скорее даже прикуривал, делал одну-две затяжки и тушил почти целую «цыгарку» весьма импульсивным жестом. Из-за чего вокруг пепельницы творился настоящий хаос.

Его собеседник вошел в эту небольшую комнату и брезгливо поморщился. Ему никогда не нравилось, когда люди демонстрируют свое душевное состояние окружающим. А выдержка и умение держать «poker face» считалось им не столько добродетелью, сколько нормой для любого серьезного мужчины.

– Что-то случилось? – поинтересовался он после минутной паузы, ибо великий князь так и не заметил его прихода, полностью погрузившись в свои мысли. Николай Михайлович вздрогнул, закашлялся, ибо вопрос пришелся на затяжку, и слегка затравленно посмотрел в ту сторону, откуда доносился голос, и ответил, почти что выкрикнув свои слова:

– Все пропало! Все!

– Поясни, – все также спокойно поинтересовался собеседник, присев и принявшись за извлеченную им из футляра сигару. Это мельтешение с сигаретами он не любил и не понимал. Сигара и трубка – это дело. Обстоятельно, внушительно, фундаментально, да и много приятнее, куда уж без этого.

– Куропаткин… – произнес великий князь и замолчал, собираясь с мыслями.

– И что Куропаткин? Он внезапно заболел?

– Вроде того, – нервно усмехнулся Николай Михайлович. – Мы потеряли контроль над ситуацией.

– Он отказался с нами работать? Почему? На него это совсем не похоже.

– В том и дело, что нет, не отказался. Он продолжает присылать письма и телеграммы. Если их почитать – все радужно. Даже более того – предложил несколько новых интересных ходов.

– И что тебя смущает? Ведь все хорошо.

– Только на словах. В этом и беда! Адмирал Алексеев развил очень бурную деятельность. Производство ручных гранат, блиндированных составов и масса возни с моряками во Владивостоке. К счастью, в Порт-Артуре по морской части дела успешно саботируются, но, я думаю, рано или поздно он и туда доберется.

– И что с того? – перебил его собеседник.

– Ты считаешь это нормально? По инициативе Алексеева для флота заказаны во Франции большие партии фугасных снарядов под 75-морские пушки[36]. Прямо со складов. Их там хватает. Начались какие-то движения по перевооружению миноносцев. В мастерских возятся с взрывателями Бринка, переделывают. Алексеев лично приехал во Владивосток и накрутил всем хвосты…

– Это я уже слышал, – перебил его собеседник. – И считаю, что подобные шаги в любом случае мало на что повлияют. На мой взгляд, Куропаткин очень удачно нейтрализовал адмирала. Не знаю, что он ему там сказал, но увлек делом и вынудил самоустраниться. До Порт-Артура и особенно Балтики тот не дотянется, а с Владивостокским отрядом пускай развлекается. Ничего опасного в этом нет. Про гранаты не переживай – это такие убожества, что и говорить про них стыдно. Даже не представляю, как Куропаткин убедил Алексеева наладить их выпуск. Уродцы. Да и толку с них в полевых сражениях?[37] А ничего штурмовать мы не собираемся. Что же до блиндированных поездов, то никакой угрозы они не представляют на театре боевых действий. Их удел – тыл от хунхузов вдоль путей прикрывать и не более того. То есть все, чем так увлеченно занимается Алексеев, – это совершенно бесполезно для победы.

– Ты слышал про то, что на Дальнем Востоке японцы режут наших офицеров? – мрачно поинтересовался Николай Михайлович.

– Об этом вся столица только и говорит, – пожав плечами, ответил собеседник.

– Все убитые офицеры были в деле. Ни одного лишнего. Удивительная избирательность для японцев, не так ли?

– Серьезно? – Повел бровью встревоженный собеседник. – Не знал.

– Начальник Квантунского укрепленного района Стессель и его генералы были нашими ключевыми фигурами в районе Порт-Артура. Кое-кто, конечно, остался. Но то моряки и на суше мало что сделают. Да и связь с ними нужно как-то налаживать. Общую координацию осуществлял Анатоль.

– Плохо, – после паузы констатировал визави.

– Мой человек, – продолжил великий князь, – неизвестный Куропаткину, проник из Харбина в Ляоян. Потом тихо вернулся и телеграфировал. Его выводы неутешительны. Генерал на полном серьезе готовится к бою. В пригороде непрерывно ведутся обширные земляные работы. Настроения в самом городе благоприятные – обыватели считают, что русские войска защищают их от кровожадных японцев, жаждущих их смерти. А потому оказывают тем всемерную поддержку.

– И что Куропаткин пишет по этому поводу?

– Ничего внятного. Будто бы он развил бурную деятельность напоказ, дабы освоить большое количество денег.

– Кстати, насчет денег. Он уже что-нибудь перевел?

– Телеграфировал, что передал деньги курьерам несколько дней назад. Но те как в воду канули. В Харбине мои люди ответили, что из Ляояна они не вернулись. Куропаткин только руками развел, дескать, могли по неосторожности ляпнуть кому и нарваться на хунхузов. Деньги-то большие. Соблазнительные.

– И сколько там было?

– По его словам, он передал курьерам сто тысяч мелкими и средними банкнотами, упакованными в четыре кофра.

– Странная ситуация, – после долгой паузы констатировал собеседник. – Он вполне может быть прав. Места там дикие. Курьеров могли перехватить, если языком болтали лишнего. Ты им охранение дал?

– Двух человек.

– Всего двух?

– Слишком большая группа привлекла бы внимание.

– Хм. А с битвой на Ялу что? Тоже допустимо второе дно?

– Нам он написал все честно и очень точно описал ход боя. Во всяком случае, наши друзья в Токио все подтвердили. Он забыл только одну деталь – потери. Он нанес японцам ОЧЕНЬ большие потери для такой стычки. Они оказались настолько существенные, что Куроки, получив рапорты, оказался обескуражен. И только донесения разведки, подтвердившей факт отхода русских войск, заставили его возобновить продвижение.

– А у нас несколько сотен. Хм.

– Хуже того, что эта датская стерва чрезмерно возбудилась.

– Дагмара?[38] А что она такого сделала? Я пока ничего не слышал.

– На днях ее навещал Витте. О чем они беседовали – неизвестно. Но вечером того же дня он сделал кучу запросов, в том числе в ГАУ и на ряд заводов. Очень опасных, надо сказать, и неловких.

– Насколько опасных?

– Может полететь много голов. Эта стерва давит как паровой каток с разных сторон. Витте – не единственный, кто стал задавать неудобные вопросы. Их как-то внезапно стало слишком много. Все тихие и аккуратные, но не отмахнешься. Дошло до того, что сам Ники поинтересовался ходом дела с опытами по армейским гаубицам, заказы на которые были откровенно саботированы. Вот уж кому эти орудия недосуг, но и его она подключила. Хотя, конечно, скандал пока еще не разразился. Однако я уверен – это вопрос времени. Дней, может быть, недель. Тучи стремительно наливаются свинцом. Алексей Александрович[39] не переживает?

– А когда и о чем он переживал? – удивился собеседник. – Шлюхи, вино, кокаин, французский стол и увеселения никуда не делись. А значит, все хорошо. Что ему еще для жизни нужно? Босяк-с. Его и на эшафот поведут – не сразу заметит. Надо проверить, может быть, в делах флота «внезапно» образовались проблемы. На Либаву ведь треть средств, выделенных для Порт-Артура, он переводил, есть к чему придраться. Если эта стерва начала копать, то и туда может заглянуть. Да чего уж там – определенно заглянет. А там такое…

– По отдельности все выглядит неоднозначно, но терпимо. Совокупно же – это кошмар! Катастрофа! Все пропало! Куропаткин сменил партию!

– Успокойся! – с легким раздражением воскликнул собеседник. – Сначала все нужно проверить. Сам сиди тут. С твоей импульсивностью еще дров наломаешь.

– А вдруг все плохо и Куропаткин сменил партию? Что нам делать? Начинать беспорядки раньше срока?

– Без денег? Не смешно.

– Мы можем вложить свои.

– А если дело не выгорит? Если тут нас ждет какой-то подвох? Или есть уверенность в этом Гапоне[40] и прочих ухарях? Думай сам, но если окажется, что нас предал Куропаткин, человек, в котором мы были более чем уверены, то есть ли доверие им?

– Но…

– Мы живем слишком на виду. Всю нашу бухгалтерию довольно несложно отследить. Мы не можем совершить крупные платежи, не вызвав этим внимание к себе. А если та же Дагмара узнает, чем мы занимаемся, наша судьба окажется незавиднее, чем у Николая Константиновича[41].

– Не надо меня пугать! – воскликнул Николай Михайлович, смахнув в сердцах пепельницу на пол.

– Уймись! – прорычал собеседник. – Не все так плохо, как тебе кажется. Если эта стерва еще не начала на нас наступление, значит, ей неизвестно, кто ее противник. Поверь, она не из тех, кто будет ждать у моря погоды. А значит, у нас еще есть время. И совсем не обязательно, что предатель Куропаткин. Может, это еще кто-то. Да и вообще – все что угодно могло всплыть. Дело сложное с множеством участников.

– Тогда почему его не убили?

– Он все время на виду. Это непросто. Да и кто знает, может быть, он прямо сейчас уже мертв.

– И все же, – настаивал Николай Михайлович. – Что нам делать, если предатель он?

– Обратимся к Евгению Филипповичу[42]. В конце концов, если в Маньчжурии японцы убивают русских офицеров, то почему бы им не убить еще одного? Или хотя бы ранить. Ранение же станет вполне подходящим поводом для снятия Куропаткина с должности. На лечение. А уж тут мы его долечим… – холодно усмехнулся собеседник.

Глава 8

21 мая 1904 года, Ляоян

Несмотря на прямой запрет соваться на Дальний Восток, великий князь Николай Михайлович все-таки вышел из положения. Напился. Проспался. Пришел в себя и уже в спокойном состоянии убедил своего шефа в разумности такого поступка. Ведь если Куропаткин предатель, то он все равно не рискнет что-то делать с великим князем, понимая, что это для него конец. Такое ему никто не простит. И так далее, и тому подобное. В общем, вышло вполне убедительно. Поэтому, не медля более ни дня, Николай Михайлович отправился в Харбин, а оттуда в Ляоян. Как частное лицо, разумеется.

Особая приятность заключалась в том, что на службе он не состоял, и о своем путешествии уведомлять никого не требовалось. Даже императора. А вот Куропаткину он телеграфировал о своем желании «навестить родственника», несущего службу как раз в Ляояне. Прозрачно намекая – готовь деньги.

Великий князь Борис Владимирович был Николаю Михайловичу троюродным братом. Отступив в марте из Порт-Артура[43], протирал штаны в ставке командующего армией. Никаких дел Куропаткин ему доверить не мог из-за хронического недостатка ответственности, но и выгнать не имел права. Все-таки великий князь, двоюродный брат самого императора. Тяготился этим обществом и выкручивался как мог. А тут еще один приезжает. Грусть-тоска. Да еще какая! Увидит же этот кадр все своими глазами и поймет, как его прокатили с ветерком в обещаниях. Ведь командующий тратил все выделяемые ему средства на дела и хищениями не занимался, в отличие от увещеваний.

Войска всецело готовились к боям. Укрепления строились ударными темпами. Снабжение налаживалось, включая опорные склады как в самом городе, так и на полевых позициях. Люди сыты, довольны, обихожены и вполне уверены в себе и своем командире. На все это требовались деньги. Он и так выкручивался, умудряясь обойтись теми скромными суммами, что ему выделяло правительство. Ведь бо2льшая часть средств, которые Россия тратила на войну, уходила отнюдь не на непосредственное финансирование полевой армии. Иными словами – денег, так нужных для организации беспорядков в Центральной России, у него не было и быть не могло. Совсем.

«Приплыли…» – констатировал про себя Куропаткин и после недолгой паники перешел к организации «операции “Ы”» в весьма извращенном формате. Сдаваться просто так он не собирался. Ведь если Николай Михайлович узнает, что Куропаткин даже не пытался действовать в их интересах, то приложит все усилия к его снятию или устранению. Любой ценой. Вплоть до попытки пристрелить его на месте, сославшись на какой-нибудь формальный и нелепый повод. Например, из-за девушки или еще какой-то фикции. Пусть лучше император осудит троюродного брата за вздорность и импульсивность «ради любви», чем за измену. Тем более что Николай II и сам в свое время ради любви совершил немало глупостей. Домыслы? Может быть. Но кто его знает, как поступит довольно импульсивный великий князь? Командующий слишком много знал, чтобы вот так выйти из дела живым и невредимым…

Раннее утро на вокзале.

Куропаткин знал – организовывать торжество с оркестром не нужно. Николай Михайлович же едет как частное лицо. Но просто встретить все одно требовалось. Как-никак великий князь. Да и его непосредственный куратор в весьма щекотливых делах.

Встретились.

Посмотрели друг другу в глаза.

Куропаткин, желая продемонстрировать главенство Николая Михайловича, после небольшой паузы отвел взгляд и горячо поприветствовал того на этой «дикой окраине империи». Он ведь продолжал играть партию покладистого и ведомого подельника.

Пожали руки. Сели в автомобиль. Поехали. Молча.

Великий князь смотрел по сторонам и думал. А Куропаткин не желал разговаривать лишний раз, опасаясь «спалиться». Кроме того, у них было крайне мало точек пересечения и общих тем. Да, Николай Михайлович тоже был офицером от пехоты, как и Алексей Николаевич. Целым генерал-майором. Только другим генералом, нежели его визави. Совсем другим. Там, где командующему приходилось «хлебать» проблемы и «прорываться с боями», этот мужчина получал все бесплатно, просто в силу своего рождения. А потому толком и не разбирался в своем деле, не горел им, не интересовался. Насколько Куропаткину хватало знаний о личности своего куратора, тот всегда был очень поверхностным человеком. Увлекающимся, но недалеко, неглубоко и недолго. А главное – большим любителем либеральных ценностей. На словах, разумеется. Там и тогда, где дела касались его интересов, ни о чем подобном он и не помышлял. Этакий модник-оппозиционер, говорящий то, что приятно слышать прогрессивной общественности. Он и в заговор-то этот залез скорее ради красивой позы и неудовлетворенности своим положением, нежели от острого желания благоустроить Россию или добиться личной власти. И этим он разительно отличался от своего родного брата – Сандро, пославшего заговорщиков куда подальше, когда ему в «девяностые»[44] не позволили плотно заняться благоустройством флота…

Прохожие, заметив автомобиль командующего, вполне приветливо махали руками, улыбались и прочим образом выражали свое расположение. Это выглядело странно. Николай Михайлович, замечая эту необъяснимую симпатию, мрачнел на глазах. Просто не понимая, зачем все это и как достигнуто, подозревая худшее.

«Плавный» поворот напряженно скрипящего автомобиля. Вдали показался уже небольшой особняк, который горожане выделили командующему армией для проживания. Туда-то они и направились. Куропаткин предложил Николаю Михайловичу поселиться у него, ссылаясь на то, что в городе уже совершенно нет мест из-за наплыва офицеров. Великий князь не возражал, ведь это прекрасно отвечало их общим интересам, открывая возможности для проведения приватных разговоров.

Взрыв!

Он был настолько неожиданный, что Николай Михайлович даже икнул как-то нервно. И было отчего. Когда до особняка оставалось метров сто, тот жахнул и сложился, словно карточный домик, обрушив свои хлипкие стенки и крышу. Оно и неудивительно. Командующий изначально выбирал особнячок, исходя из того, что им, возможно, придется пожертвовать. Вот и пригодился.

– Ничего святого, – холодно процедил Куропаткин.

– Что вы говорите? – переспросил чуть ошарашенный Николай Михайлович.

– Говорю, что это уже пятое покушение. Слава богу, с адскими машинками дикари толком не разобрались. Да и они, как сказывают минеры, не самое надежное средство. Осечки и промашки дают постоянно. Вон, – махнул он на загоревшиеся руины особняка. – Если бы не счастливый случай, нас бы обоих там и завалило. А потом и пропекло.

– Пятое покушение? – удивленно уточнил великий князь. Он-то о них ничего не слышал, считая, что Куропаткина обходят стороной. Генерал, конечно, врал, но проверить это Николай Михайлович был не в состоянии. Во всяком случае, не здесь и не сейчас.

– Пятое. Но ранее просто пытались подловить с кинжалом или револьвером. Впрочем, я довольно осторожен и сделал выводы сразу, как они по ошибке отравили моего адъютанта. Охраной обзавелся. Стал вертеться. Но и они не унимаются. Вон – поглядите. Хороший дом взорвали. Ничего святого.

– Вы так спокойно об этом говорите…

– Так привык уже. Да и война, Николай Михайлович, она стала новой. Стреляют не только на линии фронта, но и в тылу. И если там, в боях, больше простые солдаты гибнут, то здесь страдаем мы – командиры. Я навел справки. Оказывается, для Востока такой стиль – обычное дело. У них даже свои теоретики были, считавшие, что убить одного толкового генерала дешевле и проще, чем выиграть большое сражение.

– Вы серьезно?

– Более чем, – кивнул Куропаткин. После чего похлопал по плечу водителя и произнес: – В штаб армии поехали. Здесь нам делать нечего. – И, повернувшись к великому князю, продолжил: – Еще не дай бог кто с винтовкой караулит начальство в соседнем доме. Оно ведь любит слетаться как мухи на такие дела. А мы поступим умнее. При штабе есть гостевые комнаты. Там и поселимся. Все лучше. Да и под охраной. В штаб случайные люди и пройти-то не могут.

Вновь заскрипел автомобиль, трогаясь с места и нехотя разгоняясь, побежал по улицам небольшого городка. Но недалеко. Штаб находился в десяти минутах пешей прогулки.

Великий князь молчал.

До него медленно доходило, что он едва избежал глупой и бесславной гибели. Раз. И все. От осознания этого обстоятельства Николай Михайлович довольно качественно побледнел и покрылся испариной. Ведь умирать скопом – пустяки, даже пошутить можно, а в одиночестве страшно. Так вот – для него там, возле особняка, смерть показалась очень индивидуальной и личной. Скопом? С кем скопом? С этим расходным материалом? Человеком, что кладет свою карьеру на алтарь его развлечений? Для Николая Михайловича Куропаткин был пустым местом, а водитель и сопровождающие их чины казались ему так и вообще декоративной массовкой. Почти что частью ландшафта. О том, что эти люди трудом и усердием достигали своего положения, он и не пытался думать. Ему легко далось и остальным, значит, тоже. Посему великому князю стало жутко одиноко и страшно…

Доехали.

Зашли в здание штаба.

Куропаткин поручил Николая Михайловича дежурному, а сам занялся более насущными вопросами. Требовалось срочно создать видимость напряженной работы по поиску виновников фейерверка. Совместно с Дин Вейронгом, который все это и сотворил. Впрочем, тот его уже поджидал, подготовив план мероприятий по поиску злоумышленников с говорящим названием «Свисток-5»…

Час спустя.

Алексей Николаевич с самым мрачным видом зашел в комнату к великому князю.

– Выпьете? – поинтересовался слегка захмелевший Николай Михайлович.

– Борис Владимирович мертв.

– Кто? Что? – не понял собеседник.

– Мне только что доложили. Великий князь Борис Владимирович заживо сгорел по месту жительства.

– КАК?! – выкрикнул Николай Михайлович, вскочив, едва не снеся стол.

– По горячим следам СМЕРШ смог установить только то, что неизвестный, проходя под окнами, кинул туда бутылку, заткнутую тряпицей, предварительно подпалив ее. Вероятно, там был бензин, керосин или еще какая-нибудь горючая жидкость. Но комнату пламя охватило очень быстро. Прислуга ничего не успела сделать. Когда открыли дверь – там уже полыхало так, что не войти.

– А Борис? Почему сам не выскочил?

– Он был пьян. Часа не прошло, как его уложили. Он минувшей ночью в карты с офицерами играл. Вот они и набрались изрядно. Разошлись только утром. Я с них обязательно взыщу за то, что развращали великого князя и приучали к непотребству. Слуги донесли его и уложили почивать. Вероятно, так во сне и отошел в мир иной.

– Огонь уже потушили?

– Пожарных служб в городе толком нет. Особняк горит. Единственная в городе пожарная команда борется с тем, чтобы на другие особняки огонь не перекинулся.

– Что же это…

– Война… – пожав плечами, ответил Куропаткин максимально нейтральным тоном. – Восток – дело тонкое. Тут даже войны не как у людей. Вы бы не задерживались тут надолго. Сами видите, с какими дикими зверьми дело имеем.

– Да уж… – покачав обреченно головой, ответил Николай Михайлович. – Уехать – это выход. Но я приехал за деньгами.

– Они в особняке.

– В каком?

– Том, который сначала взорвали. Вы же сами видели, как его потом огнем охватило.

– Что?! Сколько там было?

– Почти полмиллиона. Четыреста восемьдесят тысяч, если точно. Да и где мне их хранить? В банке? А ну как вопросы у кого появятся? Там и хранил, потихоньку накапливая. Что с ними – не ясно. Нужно дождаться, пока пожар потухнет и все осмотреть. Я их держал в неприметном чемодане в своем кабинете, на втором этаже, что стоял в шкафу. Кто его знает? Может, и не сгорят. Хотя я бы не особо надеялся. Сами видели, как полыхало. Там, в подвале, был запас топлива для автомобиля плюс много медицинского спирта. Госпиталь пока разворачивается, и я выделил свой особняк под склад, опасаясь, что в противном случае солдаты все растащат и выпьют. Так что… – развел он руками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – командующий Маньчжурской армией с 7 февраля 1904 года. В период с 1 января 1898-го по 7 февраля 1904 года занимал пост военного министра.

Вернуться

2

Всю войну разведка поставляла в штабы в основном неверные сведения о нахождении и численности войск. Как правило, шло существенное завышение численности противника.

Вернуться

3

Фильм 1992 года А. Рогожкина «Чекист» описывает гиперболизировано и утрированно, но невероятно ярко и крайне отвратительно так называемый «Красный террор». Значительную часть фильма идут подвальные расстрелы в основном ни в чем не повинных людей с последующей погрузкой тел в грузовик.

Вернуться

4

Кинофильм «Револьвер» 2005 года. Автор сценария и режиссер – Гай Ричи (Guy Ritchie).

Вернуться

5

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога.

Вернуться

6

Адмирал Алексеев Евгений Иванович (1843–1917) – в указанный момент наместник его императорского величества на Дальнем Востоке. Деятельный, амбициозный офицер. Несмотря на назначение главнокомандующим, не мог в должной степени руководить из-за отсутствия внятной связи и массы иных проблем (включая откровенный саботаж).

Вернуться

7

Речь идет об английской ручной гранате Bettey образца 1915 года, которая представляла собой металлический цилиндр с туго посаженной деревянной пробкой. Запал примитивен – обычный бикфордов шнур, запрессованный в медную гильзу капсюля-детонатора. Конструкция была хороша тем, что корпус можно было делать из чего угодно, хоть отливать, хоть обрезки проката использовать. Куропаткин предлагал приспособить для дела гильзы от 37-миллиметровой пушки Гочкис. Деревянную пробку довести до ручки, облегчающей бросок, укрепляя ее в гильзе сквозной заклепкой. А отверстие для запального шнура сверлить наискосок. Неудобно использовать, но дешево и сердито. А главное – можно было в кратчайшие сроки наладить производство в достаточно больших количествах даже в полевых мастерских.

Вернуться

8

Колючая проволока производится массово с 60–70-х годов XIX века. К 1904 году не рассматривалась как что-то пригодное к военному использованию. Адмирал Алексеев должен был поставить под Ляоян колючую проволоку сразу в заготовках (секциях) «спирали Бруно», которую можно было в кратчайшие сроки установить на позициях.

Вернуться

9

О взрывателях Бринка он тоже не забыл упомянуть, подавая их дефект не как оплошность и головотяпство, а как диверсию.

Вернуться

10

Кацура Таро (1848–1913) – генерал японской армии и политической деятель Японской империи. Отличился в Японско-китайской войне 1894–1895 годов. С января 1898-го по декабрь 1900 года был министром армии. Достиг больших успехов в модернизации японской армии. В период с июня 1901-го по январь 1906 года был премьер-министром. Относился к группе «ястребов». Проводил успешную политику экспансии в Тихоокеанском регионе. Был «паровозом» англо-японского союза 1902 года и непосредственным архитектором победы в Русско-японской войне 1904–1905 годов. Впоследствии, заняв в 1908 году кресло премьер-министра, добился в 1910 году полноценной аннексии Кореи. Считается одним из отцов-основателей современной Японии.

Вернуться

11

В период с 1622 по 1912 год Китай назывался империей Цин под руководством Маньчжурской династии Цин (Айсин Гёро – Золотой род). Императором в те годы (1871–1908) был Айсиньгёро Цзайтянь, правивший под девизом «Гуансюй». Однако в период его правления вся власть была сосредоточена в руках его тетки и приемной матери – вдовствующей императрицы Цыси (1835–1908), которая пресекла реформаторские начинания Гуансюя – проект умеренных «Ста дней реформ» в 1898 году, целью которых было преобразование империи по образцу японской революции Мэйдзи. В ходе этих реформ Гуансюй основал, в частности, Императорскую высшую школу – Пекинский университет.

Вернуться

12

В 1894 году в ходе первой Японско-китайской войны 1-я японская армия в течение нескольких дней убила в Люйшуне более 20 тысяч человек, среди которых были пленные, женщины и дети.

Вернуться

13

Нихао – «здравствуйте» по-китайски.

Вернуться

14

Дин Жучан (1836–1895) – китайский адмирал. Происходил из бедной семьи. В Японско-китайской войне (1894–1895) командовал Бэйянским флотом. Одержал тактическую победу над японским флотом в сражении при Ялу (1894), вынудив японцев отступить, и прикрыл транспорты с подкреплениями. Однако большие потери привели к панике в Пекине и запрету на выход Бэйянского флота в море, что привело к достижению японцами господства в море. А это во многом обеспечило их решительный успех в войне. Полностью связанный по рукам и ногам приказами из столицы, Дин Жучан был вынужден капитулировать перед японцами после мятежа в Вэйхайвэй (базе китайских ВМФ) 17 февраля 1895 года. После чего совершил добровольное самоубийство.

Вернуться

15

Дин Жучан был одним из наиболее успешных и толковых командиров той войны. Однако это не помешало правительству лишить его посмертно всех званий и наград. Реабилитация же произошла только в 1911 году, уже после смерти (1908) вдовствующей императрицы Цы Си.

Вернуться

16

Речь идет об Ихэтуаньском восстании 1899–1901 годов. Бои в Маньчжурии продолжались до декабря 1901 года.

Вернуться

17

Дальний Восток перевооружался по остаточному принципу, поэтому «берданок» было полно.

Вернуться

18

На самом деле 180 орудий разных калибров.

Вернуться

19

То есть замедлитель шрапнельных снарядов горел недолго и не позволял снарядам улететь далеко. Они были рассчитаны совсем уж на ближний бой.

Вернуться

20

Здесь идет отсылка к шутке создателя первого русского автомата Владимира Федорова, который характеризовал этот период истории как время, когда оружие уже получило нарезы, а головы генералов – нет. Смысл сводился к тому, что генералитет не вполне понимал, как пользоваться новыми вооружениями, продолжая ориентироваться на нормы и маркеры начала или середины XIX века. Как по тактикам и приемам, так и по эксплуатационным особенностям, таким как расход боеприпасов.

Вернуться

21

В реальном бою на реке Ялу русские потеряли 1101 человек ранеными, 478 пропавшими без вести и 593 убитыми. Совокупно 2172 человека. Куропаткину же удалось сократить потери впятеро.

Вернуться

22

По японским данным, в том бою они потеряли 4217 человек убитыми и пропавшими без вести, а также 771 ранеными. В реальном бою на Ялу японцы потеряли 223 убитыми и пропавшими без вести, а также 906 ранеными. То есть Куропаткин смог нанести противнику впятеро большие потери.

Вернуться

23

Автомобиль модели Mercedes Simplex выпускался с 1903 по 1905 год и отличался довольно широким диапазоном силовых установок (от 30 до 60 лошадиных сил в основном) и компоновочных решений. Здесь было все – от легкового фаэтона и спортивного родстера до автобуса и легкого грузовичка. Один из наиболее толковых автомобилей тех лет.

Вернуться

24

Под капитаном Деникиным, служившим в Варшаве, упала лошадь, нога застряла в стремени, а упавшая лошадь, поднявшись, протащила его сотню метров, и он порвал связки и вывихнул пальцы ноги.

Вернуться

25

Дзот – древесно-земляная огневая точка. Куропаткин ставил пулеметные и пушечные дзоты (с 87-миллиметровыми орудиями системы 1877 года) для продольного фланкирующего огня. Желательно, конечно, ставить пулеметные в планируемой им системе обороны, но столько пулеметов у него не имелось.

Вернуться

26

63,5-миллиметровые пушки Барановского к тому времени считались совершенно устаревшими и никому не нужными. На Дальнем Востоке их имелось несколько десятков штук, прежде всего в виде десантных пушек на боевых кораблях. Моряки охотно от них избавились, сдав армейцам по первому запросу, ибо и сами не знали уже, куда приткнуть. Куропаткин же планировал их использовать как траншейные орудия, ибо они прекрасно подходили под эту нишу. Ну как «прекрасно»? Из того, что в распоряжении Куропаткина было, ничего лучше нельзя было приспособить под эти задачи в кратчайшие сроки.

Вернуться

27

Имеются в виду позиции у Цзиньчжоу.

Вернуться

28

Николай Иванович Тифонтай (умер в 1910 году) – китайский и русский купец-миллионщик, настоящее имя – Цзи Фэнтай. Его годовой оборот в канун Русско-японской войны достигал 350–400 тысяч рублей в год и продолжал увеличиваться. Был кровно заинтересован в русско-китайском бизнесе и торговле. Большой фанат России. Принял русское подданство и православие. В годы РЯВ был одним из главных снабженцев русской армии. В отличие от Ухач-Огоровского, в аферах против России не участвовал и оказался одним из тех, кто действительно снабжал русские войска всем необходимым. Быстро и не оглядываясь на бюрократию. Зачастую в убыток себе. После войны был награжден орденом Святого Станислава II степени и получил 500 тысяч рублей на покрытие неучтенных расходов, это было существенно меньше его убытка, но иным и такого не выделяли.

Вернуться

29

Стессель Анатолий Михайлович (1848–1915) – генерал-адъютант, комендант крепости Порт-Артур (до 4 марта), а после начальник Квантунского укрепленного района. На эти должности продвигался Куропаткиным, несмотря на то что, по мнению коллег, мягко говоря, не подходил к этой должности совершенно никак. Отличился тем, что проявил вопиющее бездействие в ходе обороны Порт-Артура, буквально парализуя всю оборону, и сдал крепость, несмотря на то что она могла еще сражаться: в ней хватало и войск, и боеприпасов, и оружия, и продовольствия. По средним оценкам, крепость могла спокойно держаться еще месяц-полтора.

Вернуться

30

Штык-нож от винтовки Арисака, тип 38, был принят на вооружение в 1897 году и представлял собой короткий тесак с лезвием длиной около 400 мм.

Вернуться

31

Куропаткин ввел в оборот термин «диверсант».

Вернуться

32

От Порт-Артура имелась подводная телеграфная линия к материковому Китаю.

Вернуться

33

29 апреля 1891 года в японском городе Оцу на цесаревича Николая Александровича, что находился в Японии с дружественным визитом, напал один из полицейских и дважды ударил будущего императора саблей, имея все шансы убить.

Вернуться

34

Роман Исидорович Кондратенко (1857–1904) – генерал-майор, военный инженер, герой обороны Порт-Артура, которым он пока еще не успел стать. Но Куропаткин знал – станет и даже, возможно, выживет. Собственно, несмотря на бездействие, а то и прямое противодействие Стесселя, Фока и других, Кондратенко оказался истинным архитектором обороны крепости. Если бы не он, Стессель сдал бы ее намного раньше. Энергичный, распорядительный, толковый.

Вернуться

35

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919) – сын Михаила Николаевича, внук Николая I и дядя Николая II. Прославился удивительно яркими либеральными взглядами и активной, можно даже сказать, революционной жизненной позицией. Сыграл очень большую роль в успехе Февральской революции, впрочем, уже через месяц сильно в ней разочаровался.

Вернуться

36

В Русском императорском флоте для 75/50 пушек системы Канэ до 1905 года применялись только бронебойные снаряды.

Вернуться

37

В те годы гранаты воспринимались как инженерное и штурмовое средство. Времена, когда гренадеры применяли их в полевых сражениях, закончились в XVIII веке. А возрождение гранат как одного из важнейших видов вооружения пехоты произойдет в Первую мировую войну.

Вернуться

38

Дагмара, или Мария София Фредерика Дагмар, – имя, данное при рождении вдовствующей императрице Марии Федоровне, супруге Александра III и матери Николая II. Отличалась удивительной волей и решительностью, в отличие от своих супруга и сына. Фактически руководила Россией в годы правления Александра III и оказывала огромное влияние на политическое и экономическое развитие России при правлении ее сына. Именно она склонила супруга к развитию отношений с Францией и Франко-русскому союзу. Являлась фактическим лидером так называемой «французской партии» при дворе, которая имела сильную и долгосрочную политическую и экономическую программу, завязанную на экономическую экспансию на Дальнем Востоке и мягкую, естественную индустриализацию России.

Вернуться

39

Великий князь Алексей Александрович (1850–1908) – с 1881 по 1905 год главный начальник флота и Морского министерства. Именно он был ответственен за неготовность флота к Русско-японской войне в полном объеме как в плане слабой выучки личного состава, так и слабости материальной части (включая неудачные и дурно построенные проекты кораблей).

Вернуться

40

Гапон Георгий Аполлонович (1870–1906) – священник, секретный сотрудник Департамента полиции, выдающийся оратор и проповедник. Один из ключевых провокаторов, фактически начавших Революцию 1905 года. Был убит подельниками, узнавшими, что он работает на полицию.

Вернуться

41

Николай Константинович (1850–1918) – первый ребенок в семье великого князя Константина Николаевича. В 1874 году к нему была применена мера наказания из области «карательной психиатрии» за воровство у своих. Он был объявлен душевнобольным, лишен всех прав с имуществом и помещен в изоляцию.

Вернуться

42

Евгений Филиппович (Евно Фишелевич) Азеф – один из руководителей боевого крыла эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Двойной агент, двойной предатель, действовавший только в своих интересах, используя обе структуры.

Вернуться

43

После того как брат Бориса Кирилл искупался в прохладной воде из-за гибели эскадренного броненосца «Петропавловск» на японской мине, они оба спешно покинули Дальний Восток. Владимир уехал на лечение в Германию, хотя, кроме легкого переохлаждения, испуга и оцарапанных ног, никак не пострадал в той морской трагедии. А Борис перебрался в ставку командующего Маньчжурской армией в Ляоян, подальше от ставших столь опасными боевых действий.

Вернуться

44

Речь идет о 1890-х годах, когда великого князя Александра Михайловича, брата Николая Михайловича, выступившего с массой дельных и очень разумных предложений по устройству флота, вынудили подать в отставку, дабы не мешался под ногами.

Вернуться