Александр Харников
Русские своих не бросают: Севастопольский вальс

© Александр Харников, 2018

© Максим Дынин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Авторы благодарят за помощь и поддержку Олега Васильевича Ильина

Пролог

12 (24) августа 1854 года. Санкт-Петербург. Казанский собор Юрий Иванович Черников, глава медиахолдинга «Голос эскадры»

Полумрак Казанского собора чуть смягчал свет тысяч свечей. На Царском месте стоял император Николай с императрицей и детьми в окружении свиты, а также особо отличившихся в боях на Балтике военачальников. Остальное пространство заполняли наши моряки, морпехи и курсанты с учебного корабля «Смольный», вельможи и иностранцы, в основном дипломаты.

А в нефе храма, ближе к выходу, стояли военнослужащие русской армии и флота. Считалось, что собор вмещал около семи тысяч человек – похоже, что сейчас присутствовало именно такое количество.

Кстати, чуть не забыл представиться – Юрий Иванович Черников, глава медиахолдинга «Голос эскадры», родившийся более чем сто десять лет тому вперед… Я не ошибся – именно вперед. Мы прибыли из 2015 года, в коем я был корреспондентом телеканала «Звезда» и освещал поход в Венесуэлу небольшой эскадры, которая должна была доставить образцы вооружения для наших друзей из Боливарианской Республики. Но неожиданно наша эскадра, учебный корабль «Смольный» и еще несколько кораблей попали в август 1854 года. Мы смогли полностью разгромить англо-французский флот адмирала Непира и французский экспедиционный корпус у крепости Бомарзунд на Аландах. Сегодняшний молебен – в честь нашей победы, после чего последует панихида в память тех, кто погиб при обороне Бомарзундских укреплений.

В прошлое также попали две съемочные группы двух разных каналов. И мы с Колей Домбровским, который возглавлял группу от RT, решили объединить усилия, обозвав совместное детище медиахолдингом «Голос эскадры». На молебне мы решили ограничиться четырьмя камкордерами: Коля – у торца бронзовой ограды в середине храма, я – слева у ограды, напротив Царского места, Маша Широкина – у ограды перед солеей, и Лиза Бирюкова – у входа в собор…

На амвон поднялся седобородый архиерей – владыка Никанор, митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский, Финляндский и Эстляндский. С ним я познакомился еще вчера.

Все началось с того, что я спросил у одного священника разрешения на съемку во время молебна. Пришлось ему разъяснить, что это что-то вроде дагерротипа, после чего батюшка нахмурился и сказал, что съемку не разрешит. Более того, он даже отказался спросить разрешения у кого-либо из вышестоящих иереев.

При выходе из собора меня окликнули. Обернувшись, я увидел императора в сопровождении небольшой свиты, подошел и поклонился.

– Ну что, Юрий Иванович, вы запечатлеете завтрашний молебен для потомков? – с улыбкой поинтересовался Николай.

– Рад бы, ваше императорское величество, да только вот благословения не дают, – я развел руками.

– А ну, давайте пойдем поговорим! – сказал император. – Я как раз собрался к владыке Никанору, он в соборе, готовится к завтрашнему дню. У него все должно пройти без единого изъяна – такой он беспокойный человек.

Митрополит оказался человеком пожилым, но все еще стройным и подтянутым. Его облачение было безупречным, а клобук ослепительно-белым. Я подошел к нему под благословение, после чего Николай меня представил. Но когда император попросил его о разрешении на съемку, тот, подумав, произнес:

– Ваше императорское величество, я не могу противиться вашей воле. Но эти дагерротипы – вещь богомерзкая. Ведь рассказывают, что некоторые делают изображения обнаженных женщин…

Как я слышал, император коллекционировал непристойные картинки, так что вряд ли подобные слова его могли шокировать. Но он безошибочно выбрал правильную тактику, сказав:

– Владыко, посмотрите на то, что господин Черников и его люди сделали, чтобы показать людям нашу славную викторию на Балтике.

И я прокрутил вторую версию созданного нами фильма – ту, где были лишь батальные сцены. Когда владыка увидел ноут и тем более ролик, я сначала подумал, что его вот-вот хватит удар. Но потихоньку лицо его разгладилось, и он припал к экрану. А когда я показал кусочек фильма про пасхальную службу в храме Христа Спасителя из наших дней, тот совсем успокоился и спросил:

– Господин Черников, а где это все происходит?

– Это храм Христа Спасителя, владыко, в… (я чуть было не брякнул, что он находится в Москве, но вспомнил вовремя, что храм на тот момент был хотя и построен, но не отделан). …У меня на родине.

– Господин Черников, если ваши движущиеся картинки будут столь же благолепны, как эти, то я благословляю вас! Думаю, что сие есть богоугодное дело.

И вот теперь мы с Колей по разные стороны ограды, с камерами. Для него это «дембельский аккорд» – завтра с утра он отбывает в Свеаборг. Оттуда ему предстоит «дальняя дорога и большие хлопоты»…

Эх, все-таки балбес этот Коля, точнее, Николас Домбровский. Захотел, видите ли, смотаться в Крым. Я пытался его отговорить, да какое там! Он лишь отмахивается, дескать – стрелять умею и даже пару раз «в охоту» ходил. Тоже мне, балбэс нэрусская из анекдота.

Пришлось ему объяснить, что правильно говорить «на охоту», а потом еще – что такое работа снайпера. И что глупая смерть – дело нехитрое. Но Ник уперся, как ишак – мол, хочу, и все. А нам нужен военный корреспондент. Ведь какую только ахинею ни пишут здешние борзописцы, находящиеся на расстоянии сотен верст от поля боя. Наши же материалы, снабженные к тому же фотографиями, пойдут тут на ура.

Вспомнил я, как сам когда-то поступал в Институт телевидения на факультет журналистики. И у меня тоже в одном месте засвербело – хочу в армию, и все. Двух лет афганской «романтики» хватило выше крыши. Потом, правда, я ухитрился поступить в МГУ на журфак, и должен признаться, что армейский опыт оказался совсем не лишним. А у Коли будет возможность совершенствоваться «без отрыва от производства». Так что ладно, пусть идет, а я ему попробую помочь – хотя бы советом.

Вот же странно – кажется, витал в облаках, а как только протодиакон возгласил «Благослови, владыко!», и я начал снимать происходящее. Вообще-то я пытаюсь ходить в храм как можно чаще.

Должен сказать, что этим я обязан маме и жене – мама подарила мне крестик, когда я уходил в армию, и она же привела меня в храм, когда я оттуда вернулся и уже не столь враждебно взирал на «попов». А будущая супруга регулярно ходила на службы, и я потихоньку начал ее сопровождать, а потом и сам втянулся.

Эх, вряд ли я кого-нибудь из них еще увижу… Помози им, Господи, и призри за ними! Спаси, Господи, за то, что хоть сын Юра здесь, со мной… Да и Коля мне за это время тоже стал почти что сыном.

И вдруг меня словно током ударило – ведь они оба отбывают на самую настоящую войну. Храни, Господи, воинов Твоих Георгия и Николая…

Тем временем я исправно снимал императорскую семью и их окружение, а также присутствующих. И лишь отдельные моменты врезались в память, особенно молитва Богородице:

«Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти, раби Твои, Богородице, но, яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: радуйся, Невесто Неневестная».

Вот закончился молебен, и началась заупокойная служба по погибшим воинам. Мне вспомнились мои друзья, с кем я когда-то делил тяготы службы, и которые ныне – точнее, в моем прошлом, а теперь в будущем – покоятся в цинковых гробах по всему бывшему Союзу, от Ужгорода до Находки, от Норильска до Ашхабада…

Митрополит провозгласил: «И пошли им вечную память…», и я возблагодарил Господа, что в этом мире есть хотя бы один человек, который их помнит.

Потом я поставил свечу у Голгофы, встал на колени и помолился о них еще раз – ведь среди моих погибших друзей были не только православные, но и мусульмане, и буддисты, и даже Фима Рабинович – одесский еврей, когда-то спасший мне жизнь, а потом, полгода спустя, умерший у меня на руках, смертельно раненный шальной пулей. А о иноверцах записки подавать, увы, нельзя, можно лишь молиться келейно.

Я взял свечку и поставил ее у иконы Казанской Божьей Матери, той самой, которой когда-то молился Николай Резанов перед своим путешествием на «Юноне» и «Авось». Только я просил Пречистую Деву, чтобы она хранила моего сына и всех тех, кому в ближайшее время предстоит сражаться в Крыму. Там нет нашей эскадры, и многие могут упокоиться на солдатских кладбищах Крыма и Одессы – может, там же, где через много-много лет похоронили и Фиму…

Часть I
ДАН ПРИКАЗ ЕМУ НА ЗАПАД…

10 (22) августа 1854 года. Борт учебного корабля «Смольный» Елизавета Тарасовна Бирюкова, сотрудник медиахолдинга «Голос эскадры»

Меня разбудила мелодия моего любимого певца:

Ты прости меня, родная,
Что творю я – сам не знаю,
Просто очень плохо без тебя.

Конечно, раньше в качестве рингтона я ставила «Разом нас багато» Гринджолов, или «Колы тэбэ нэма» «Океана Эльзы». Но, увы, и то, и другое мне на самом деле не нравилось, хоть и исполнялось на «правильной мове». В конце концов, я не выдержала и поставила себе Стаса Михайлова – хоть он и триста раз кацап, но все равно это лучше, чем музыка моих свидомых братьев и сестер.

Позавчера мне установили какой-то апп, с помощью которого можно было созваниваться и в этом примитивном мире, если вы в одной беспроводной сети. Вот как сейчас. Лучше бы не ставили, блин!

– Лиза, ты все еще дрыхнешь?

Я узнала голос Вали Иванова.

– Валя, противный, – мне ужасно хотелось спать, – ты что, не можешь дать девушке чуток поваляться в постели? Мой катер уходит только в четыре часа… Ты и сам знаешь, почему я так поздно легла.

Тот хихикнул. Если честно, то он большую часть ночи провел в моей каюте. Все-таки без мужика порой трудно, да и Валю надо «подкармливать» – он может еще пригодиться. Только вот будить меня в такое время – верх наглости.

– Лиза, протри глаза – уже за полдень, скоро обед закончится, да и новости есть.

– Какие? – я поняла, что этот лох что-то пронюхал. От любопытства у меня даже сон прошел.

– Приходи в камбуз, я тебе расскажу, – голос у Валентина стал игривый. – А потом, может, продолжим то, чего не успели ночью?

Даже я знаю, что камбуз – это кухня, а не столовая, но чего я буду его поправлять… А насчет «продолжим» – я сладко потянулась, но решила не баловать его, пусть посидит на голодном пайке.

– Хорошо, буду через полчаса, лады?

– Лады, только ты долго не копайся. Я возьму тебе жратвы, если будешь опаздывать. – Настроение у Валентина испортилось – он явно не ожидал, что я не отреагирую на намек на кувыркания после обеда.

Но я успела помыться, собраться и накраситься всего за двадцать пять минут, как, сама не знаю. Валя сидел за нашим столом, у иллюминатора, и допивал чай.

– Ну, выкладывай, гад, что случилось?

– А будешь ругаться, вообще никуда не поползу, – усмехнулся он.

– Валь, не томи.

– Ладно… Так вот – ты, наверное, слышала, что какой-то поляк ухитрился уничтожить яхту с твоей любимой дурочкой, так что выжили только она, ее брат и этот… Мальборо, не Мальборо… Точно, Черчилль!

– Да, я этого поляка даже видела. Домбровский. Родственник нашего пиндосского жлоба, – я насторожилась, – похоже, что Валька накопал что-то действительно интересное.

– А то, что всем военнопленным офицерам оставили холодное оружие, ты слыхала? Тут так принято.

«Все чудесатее и чудесатее», – подумала я.

А Валя продолжал:

– Вчера ночью, пока этот Домбровский сладко дрых и видел во сне «Польску, яка ешче не згинела», три инглиза нанесли ему дружеский визит и чуток порезали его кортиками. Трех поймали, а остальных разоружили и разделили по национальному признаку. Англичан решили загнать куда-то в провинцию, французов тоже, но уже завтра. Всех, кроме двух-трех высших офицеров – этих пока держат в Свеаборге, под охраной. А этого долбодятла Домбровского доставили сюда вертолетом – ведь здесь, видите ли, лучшие врачи. Лучшие, не лучшие, но операцию ему сделали, и жить он будет, хотя смеяться – вряд ли…

– А с теми тремя англичанами что сделали? – я подсела поближе к Валентину и погладила его по щеке.

– Слышал я краем уха, что один из них – родственник погибшего на «Гербе Мальборо» Джимми Худа, а двое других – его дружки. Все, блин, из высшего дворянства. Они сидят теперь под замком в кандее.

«Ну что ж, – подумала я, – загляну-ка я к этому Домбровскому. Если меня, конечно, к нему пустят. К этой американской дуре не пустили, мол, не положено… Наверное, то же самое скажут и здесь».

Распрощавшись с Валей и намекнув ему, что, возможно, загляну к нему на полчасика перед отправкой на материк, я отправилась в медицинский блок. У одной из дверей стоял вахтенный. Незаметно расстегнув пару пуговиц на платье, так, что стал виден лифчик, я подошла к молоденькому матросу-контрактнику и ласково промурлыкала ему:

– Товарищ мичман, я журналист из «Голоса эскадры». Вы не пропустите меня к больному? Хочу задать ему несколько вопросов.

Я, конечно, видела, что он всего лишь старшина 2-й статьи – две желтых лычки на погоне, – но почему бы не польстить чуток?

– Да мне не разрешено… – проблеял он, не отводя взгляда от моего декольте.

– А я ненадолго, – голос у меня стал совсем томным.

– Да он спит, наверное… – нерешительно промямлил этот молокосос.

– А если он спит, то уйду, – я придвинулась к нему так, что едва не снесла его своим бюстом.

– Ну ладно, только на две-три минуты. И если я постучу в дверь, то сразу выходите. – Похоже, что он «поплыл», и если бы я еще немного подвинулась к нему, то он вынес бы мне на руках в коридор этого самого Домбровского.

Щелкнул замок, дверь открылась, и я вошла в каюту. Этот недорезанный Домбровский сопел в две дырочки, так что интервью у меня с ним не получилось бы при всем желании. Я уже собиралась выйти, как мой взгляд упал на лежавшую на столе открытую кожаную сумку, в глубине которой виднелся корешок блокнота.

Я осторожно достала его и быстро пролистала. Удача! В блокноте было несколько адресов, в том числе парижских и питерских. Своим айфоном я сфоткала несколько страниц, после чего сунула блокнот обратно в сумку.

Расстегнув еще одну пуговичку на платье, я покинула каюту. Мальчик все так же пялился на мой бюст и машинально облизывал языком пересохшие губы. Я уже хотела попросить его никому не рассказывать о моем визите, как он сам, оторвавшись от созерцания моих прелестей, попросил:

– Пожалуйста, не говорите никому, что я вас сюда впустил.

– Хорошо, не буду, – улыбнулась я, послала ему воздушный поцелуй и пошла прочь по палубе, стараясь как можно сексуальней поигрывать задом. За спиной у меня раздался тяжелый вздох…

23 августа 1854 года. Букингемский дворец, Лондон. Александрина Виктория, королева Англии; Джордж Гамильтон-Гордон, лорд Абердин, премьер-министр Британии; баронет сэр Джеймс Грэм, первый лорд Адмиралтейства; Джордж Вильерс, лорд Кларендон, министр иностранных дел

Виктория вцепилась руками в подлокотники кресла. Ей вспомнилась «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Эту книгу ее в детстве заставляли учить строгие воспитатели. Там рассказывалось, что когда императору Августу сообщили про разгром трех легионов в Тевтобургском лесу, тот закричал, обращаясь к погибшему там римскому военачальнику Публию Квинтилию Вару: «Quinctili Vare, legiones redde!»[1] И ей точно так же захотелось крикнуть: «Domine Jacobe, naves redde!»[2], да еще и вцепиться зубами в горло этого холеного болвана, Джеймса Грэма, пока еще первого лорда Адмиралтейства.

Но тогда же в детстве ее научили, что воспитанные девочки так себя не ведут, даже если они королевы. Вместо этого она произнесла неестественно тихим голосом, четко выговаривая каждое слово:

– Значит, милорды, мы потеряли немалую – и далеко не самую худшую – часть нашего флота, не потопив ни единого русского военного корабля? Полдюжины рыбацких лайб – не в счет!

На стоявших перед ней министров было противно смотреть – впервые она видела их лица жалкими и потерянными. Королева еще раз взглянула им в глаза. Первый едва сдерживался, чтобы не заплакать, второй был бледен, как мертвец, а выражение лица третьего было близко к панике.

«Тоже мне, британские аристократы», – подумала она, но вслух произнесла:

– Еще раз, сэр Джеймс, расскажите мне, что случилось. И поподробнее…

– Ваше величество, ни один наш корабль не вернулся. Сколько именно захвачено, а сколько потоплено, мы еще не успели выяснить. Нам известно лишь, что в Копенгаген сегодня утром пришел единственный корабль, которому удалось удрать от русских. Это французский пароход «La Belle Alsacienne». Он входил в состав эскадры, которая блокировала Кронштадт – главную базу русского флота.

– Милорд, зачем вы мне все это рассказываете – можно подумать, что я этого не знаю?

– Простите, ваше величество. Так вот, они получили через свои каналы информацию о том, что эскадра у Гельсингфорса была уничтожена, равно как и экспедиционный корпус у Бомарзунда. Про эскадру бедняги Непира мы вам уже докладывали. Как нам сообщили французы, ни один русский военный корабль серьезно не пострадал.

– Милорд, похвально, что вы ставите вашу королеву в известность о ваших поражениях, особенно таких, которые можно назвать полным разгромом. Но Англия ожидает от вас не оправданий, а побед.

– Именно так, ваше величество. – Лицо лорда Грэма пошло красными пятнами. – Но кто же знал, что у русских есть такие корабли? И что они воспользуются запрещенными методами ведения войны?

– Милорды, а разве это не ваша задача – знать все о силах противника? – Виктория обвела взглядом своих министров. – Лорд Кларендон, как мне кажется, это ваша обязанность – узнавать и докладывать о появлении у наших врагов нового оружия?

Вильерс склонил голову и удрученно пробормотал:

– Простите, меня, ваше величество.

Королева Виктория снова гневно взглянула на лорда Грэма:

– Продолжайте, сэр Джеймс.

– Ваше величество, корабли, блокировавшие Кронштадт, той же ночью ушли, но были перехвачены русскими у Ревеля вместе с находившейся там нашей эскадрой. У «La Belle Alsacienne» случилась поломка, поэтому она встала на якорь в шхерах, и русские ее не заметили.

– И какой урон нанесли врагу наши эскадры, блокировавшие Ревель и Кронштадт? – язвительно спросила королева.

– По словам французов, обе эскадры просто спустили флаги. Они не сделали ни единого выстрела. Увы, ваше величество, но все было именно так.

Лицо Виктории побагровело от ярости. Она, видимо, хотела что-то сказать, но сдержалась и неожиданно присела за столик, на котором лежал лист бумаги и стояла чернильница с очиненным пером. Виктория взяла перо и начала что-то рисовать на листе бумаге. Лорд Абердин, увидев краем глаза, что именно успела изобразить королева, побледнел еще сильней. На листе была нарисована виселица – точь-в-точь похожая на ту, которая стояла во дворе Ньюгейтской тюрьмы, а на ней в петле болтались три человеческие фигуры, смахивавшие на него и двух его спутников.

Королева еще пару минут чиркала пером по бумаге, добавляя к своему рисунку разнообразные детали, после чего снова подняла взгляд на испуганных министров:

– Милорды, я хочу, чтобы вы немедленно написали прошения об отставке. Лорд Абердин, пригласите сюда виконта Палмерстона. Потом вы незамедлительно подготовите передачу дел новому премьер-министру в его лице. Как я и обещала, я попрошу его включить вас в свой кабинет в качестве почтового министра. А вам, сэр Джеймс и лорд Кларендон, сообщат после разговора с виконтом, как именно ваши таланты, – последнее слово она произнесла с презрением, – будут использоваться в будущем. Я вас больше не смею задерживать.

И три уже бывших министра, низко поклонившись, вышли из кабинета.

11 (23) августа 1854 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец Капитан 1-го ранга Кольцов Дмитрий Николаевич

После той, первой нашей встречи в Свеаборге Николай Павлович почти сразу вернулся на «Давыдове» в Петербург. По его словам, ему хотелось порадовать жителей столицы радостной вестью, что отныне им не угрожает высадка вражеского десанта прямо на гранитные набережные Северной Пальмиры. Насколько я понял, у него было и множество прочих дел – его императорское величество, получив от нас кое-какую информацию, решил ковать железо, пока горячо. Взяв с меня обещание прибыть в Петербург как можно скорее, он отбыл еще позавчера до рассвета.

Да и у меня было множество дел. Все-таки эскадра наша состоит из весьма разномастных кораблей. Например, «Королев», «Бойкий» и «Лена» подчинялись мне еще в будущем. Другие же – отнюдь. «Ульянов» и «Надежда» вообще были гражданскими судами. И кто из них остался у Аландов, кто пришел к Свеаборгу…

Времени было в обрез. Теперь, когда первоочередная задача выполнена, нужно создать из них некое целостное боевое соединение, плюс подготовить к выполнению последующих задач. Некоторые для нас уже понятны – это участие в Крымской кампании. Но о том, как именно они должны действовать, еще не все продумано. Очень многое зависит от договоренностей с императором, на основании которых мы и примем окончательное решение.

Нужно обязательно разобраться в реалиях этого, еще непривычного для нас, времени. И не только нам, но и тем, с кем нам приходится иметь дело. К примеру, чтобы все наглядно ощутили, с какой грозной силой довелось сразиться Российскому флоту и армии, я посоветовал императору устроить своего рода «дефиле» – провести по главной улице Петербурга – Невскому проспекту – всех пленных, захваченных под Бомарзундом и на кораблях союзной эскадры.

Эта мысль появилась у меня, когда я вспомнил о другом «параде» – прохождении по Москве пленных немцев в 1944 году, после разгрома группы армий «Центр» в Белоруссии. Я подробно рассказал Николаю, как это все выглядело, со всеми подробностями, упомянув даже о поливалках, которые шли позади колонны пленных и смывали грязь с тротуаров.

Царь, представив всю эту картину, усмехнулся и сказал:

– Дмитрий Николаевич, догадываюсь, какие лица будут у дипломатов европейских стран при виде подобного шествия. Но, увы, в наше время отношение к пленным должно быть уважительным. Они ведь и так выставляют нас варварами… По правилам, мы офицерам даже оставим холодное оружие.

– Ваше величество, а можно заставить их работать и восстанавливать все, что они порушили? А насчет варварства, так в Древнем Риме были триумфальные шествия, в которых демонстрировались захваченные трофеи и пленные. Это считалось делом вполне нормальным.

– Дмитрий Николаевич, сие запрещено правилами ведения войны. А насчет Древнего Рима, так там нормальным считались и гладиаторские бои.

Вот так вот. Англичане и французы грабили рыбаков, топили их лодки, обстреливали мирные города… Я уже не говорю о том, как они вели себя по отношению к ирландцам, а также аборигенам Америки, Австралии и Африка. Это отдельная песня. А мы, видите ли, варвары, даже если всего лишь заставим их работать…

В Питер я решил отправиться на БДК «Королев», который уже стал нашим штабным кораблем. Правда, в Неву его вводить не стоит – Морской канал еще не построен, и рисковать посадкой БДК на мель мне не хотелось. От Кронштадта, неподалеку от которого встанет на якорь «Королев», до Зимнего дворца я смогу добраться на «Рапторе», который пойдет в Кронштадт вместе с БДК. Его осадка вполне для этого достаточна.

И вот я снова оказался в своем родном городе, правда, не в том, XXI века, а в том, который был гораздо моложе. Я и сопровождавшие меня офицеры и морпехи всю дорогу озирались по сторонам, удивленно рассматривая берега Невы, так не похожие на те, которые мы привыкли видеть. Ощущение такое, словно ты участник массовки на съемках исторического фильма.

Вот мы подошли к Благовещенскому или, как его здесь называли, Николаевскому мосту, с недостроенной на нем часовенкой Николая Чудотворца.

Проскочив мимо полуразобранного деревянного плашкоутного Исаакиевского моста, «Раптор» сбавил скорость и подошел к пристани у Зимнего дворца. Заранее предупрежденные по телеграфу о нашем прибытии, на причале нас уже встречали служители дворцового ведомства. На набережной толпились зеваки, которых с трудом сдерживала цепь полицейских и жандармов.

На ступенях Иорданского подъезда дворца стоял сам император Николай I, а рядом с ним два его старших сына – цесаревич Александр и великий князь Константин Николаевич. Похоже, что царь решил представить меня наследнику и управляющему Морским ведомством, возможно, моим будущим начальникам.

Я с любопытством посмотрел на Константина. Ничего особенного – высокий молодой человек с пышными бакенбардами. То, что мне было известно о нем из нашей истории, вызывало у меня двойственные чувства. С одной стороны, он энергично занимался превращением парусного флота в паровой и броненосный, а с другой – именно он был инициатором продажи Аляски в 1867 году. Надеюсь, что в этой истории ничего подобного не случится.

«Раптор» убавил обороты двигателя и стал медленно приближаться к причалу. Вот он мягко чиркнул бортом по кранцам. Матросы на причале ловко поймали брошенные им швартовы и завели их на кнехты. По поданному нам деревянному трапу я сошел на пристань. Император с радостной улыбкой поздоровался со мной.

– Дмитрий Николаевич, голубчик, – воскликнул он, широко разведя руки, словно собираясь меня обнять, – если бы вы знали, как я рад вас видеть. Прошу быть моим гостем.

Мы вошли в хорошо знакомые мне сени и свернули налево. Поднявшись по широкой мраморной лестнице, мы попали в жилую, так называемую «царскую» половину Зимнего дворца. По тому, что Николай направился на третий этаж, я понял, что нас ведут в личный кабинет императора.

Я оказался прав. Мы вошли в комнату, вдоль стен которой стояли полушкафы, в которых лежали книги и портфели. Посредине кабинета находились три огромных письменных стола. Два стояли параллельно друг другу, а третий – поперек комнаты, с приставленным к одной его оконечности пюпитром.

Меня удивил порядок: ничто не нагромождено, нигде ничего не валяется, всякая вещь находится на своем месте. В комнате четыре огромных, как ворота, окна, два из которых выходили на Адмиралтейство и два – на Неву. В простенке между окнами, выходящими на Адмиралтейство, стояли большие малахитовые часы… Вся мебель, стулья и кресла были сделаны из карельской березы и обиты зеленым сафьяном.

Император предложил нам и своим сыновьям присесть за стол. Сам он остался стоять. Я почувствовал себя немного неуютно. Но Николай снова улыбнулся и обратился к цесаревичу и великому князю Константину:

– Дети мои, я рад представить вам капитана 1-го ранга Дмитрия Николаевича Кольцова. Это он со своей эскадрой, попав из будущего в наше время, поспешил помочь гибнувшему в неравном бою гарнизону Бомарзунда. Он разгромил вторгнувшийся на Балтику англо-французский флот и пленил неприятельский десант. Вы видели сейчас один из кораблей его эскадры Поверьте мне – корабли из будущего еще более удивительные, и ни один, даже самый сильный 100-пушечный корабль, не сможет устоять перед ними. В эскадре Дмитрия Николаевича имеются чудесные аппараты, которые могут летать по воздуху, а их орудия и ракетные снаряды разносят в щепки вражеские корабли. У наших потомков еще много других необычных вещей.

– Я прошу вас, – продолжил Николай, обращаясь к сыновьям, – никогда не забывать то, что эскадра Дмитрия Николаевича сделала для нашего Отечества. Все может случиться со мной, – тут император вздохнул, видимо, вспомнив, что в нашей истории ему оставалось жить совсем ничего, – и тебе, Александр, придется править Россией. Я надеюсь, что наши потомки так же будут помогать тебе, как и мне.

Тут Николай вопросительно посмотрел на меня. Мне осталось лишь кивнуть головой, подтверждая его слова.

Цесаревич Александр и великий князь Константин смотрели на меня с удивлением и восхищением. Я встал и поклонился им, словно дирижер перед началом симфонии. Потом я выразительно посмотрел на царя. Тот мгновенно все понял и сделал едва заметный кивок головой. Видимо, предупрежденные заранее, Александр и Константин встали и поспешили откланяться.

Когда они ушли, Николай тяжело вздохнул и сел на стул рядом со мной.

– Ну что ж, – произнес он, посмотрев мне прямо в глаза, – давайте, Дмитрий Николаевич, поговорим начистоту. А именно, как нам жить дальше…

11 (23) августа 1854 года. Санкт-Петербург Генерал-лейтенант Людвиг Фридрих Леопольд фон Герлах, посланник короля Пруссии Фридриха-Вильгельма IV

Восемнадцатого августа, когда я находился еще в Тильзите, мне пришло высочайшее повеление из Берлина – пересечь российскую границу у Тауроггена и проследовать далее в Петербург. На границе были уже предупреждены о моем появлении, и меня встретили со всеми подобающими почестями, предоставив мне русскую коляску, запряженную тремя конями, и весьма искусного возницу. Нас сопровождали вооруженные казаки – предосторожность, которую, при некотором размышлении, я счел не лишней – все-таки Таурогген находится в землях, где среди населения преобладают поляки. Здесь же живет один из самых диких европейских народов – литовцы, которые были крещены лишь в XIV веке, и которые, по рассказам путешественников, до сих пор известны своим разбойным нравом. Мы, немцы, добились того, чтобы не менее дикое племя пруссов, которое и дало название нашему королевству, а также поляки, жившие в Померании, Силезии и Западной Пруссии, практически забыли свой варварский язык, почти превратившись в немцев. Русским нелишне будет добиваться того же самого. А они почему-то церемонятся с этими мелкими народами.

Именно поэтому я взял с собой в дорогу подаренный недавно мне американский новомодный револьвер – драгунский «кольт», который на всем пути из Тильзита в Петербург лежал на сиденье кареты, чтобы быть всегда под рукой. Ведь как говорится в таких случаях: «Gott hilft denen, die sich selber helfen» – «Бог помогает тем, кто помогает сам себе».

Несмотря на мои опасения, путь из Тауроггена в Петербург прошел на удивление гладко, и расстояние более чем в восемьсот километров мы преодолели за три дня. Еще засветло я въехал на Невский проспект – главную улицу русской столицы. На пороге прусского посольства нас встретил молодой князь Карл Антон Филипп фон Вертер, посол Пруссии, сменивший моего недавно скончавшегося друга, генерал-лейтенанта Теодора Генриха Рохуса фон Рохова.

– Герр генерал, добро пожаловать в Петербург! – с улыбкой произнес он. – Проходите, покои для вас уже готовы, и слуги отнесут туда ваш багаж. Не хотите ли пока выпить стаканчик рейнского? Могу предложить йоханнисбергского или фолльрадского. Или, если вы устали с дороги…

– Благодарю, герр посол, – мне была приятна вежливость князя. – Конечно, путь был неблизким, и спал я не более пяти часов каждую ночь – в гостиницах Риги и Пскова. Но давайте лучше поговорим о наших делах…

– Герр генерал, мне передали, чтобы я от вашего имени запросил аудиенции у канцлера Нессельроде и у его императорского величества. Увы, ни канцлера, ни его величества в Санкт-Петербурге нет. Но когда я сообщил о вашем прибытии, то к канцлеру в его имение отправили курьера. А императора ожидают в столице со дня на день.

– Спасибо, герр посол, – я одобрительно кивнул головой. – Тогда расскажите мне все, что вам известно про эту таинственную эскадру и про ее победы на Балтике.

Фон Вертер удивленно посмотрел на меня.

– Герр генерал, мне, увы, ничего не известно ни про эскадру, о которой вы говорите, ни про ее победы. Я знаю лишь то, что первая попытка союзников взять недостроенную крепость Бомарзунд на Аландских островах провалилась, равно как и попытки захватить Ревель, Гангут и Свеаборг. А к Кронштадту ни британцы, ни французы даже не смогли подойти – русские весьма искусно перекрыли Финский залив с помощью плавающих бомб, или чего-то в этом роде. Но, по моим сведениям, союзники послали большую эскадру к Бомарзунду, и дни крепости сочтены.

Подумав, я решил, что в мои задачи не входит рассказывать князю о действительном положении дел. А в том, что моя информация верна, я не сомневался. Конечно, факт того, что императора нет в городе, и что его местоположение неизвестно, можно было бы объяснить возможным захватом Петербурга. Однако, в свете того, что враг даже не смог подойти к Кронштадту, это маловероятно. Тем более что император Николай – далеко не трус, и счел бы бегство из города бесчестным поступком. Так что можно смело предположить, что он там, где происходит решающая битва за Балтику. Это вероятно лишь в случае, если Российская империя одержала победу, либо надеется одержать таковую в ближайшее время.

На следующий день с утра пришла еще одна депеша из Канцелярии – из нее я понял, что господин канцлер, увы, болен, и неизвестно когда сможет вернуться в Санкт-Петербург. А после великолепного обеда, приготовленного французским поваром герра фон Вертера, да еще и под аккомпанемент чудесного мозельского вина из Триера, по городу разнеслась весть о полной победе русских на Балтике и о возвращении императора в Петербург. Фон Вертер изумленно посмотрел на меня:

– Герр генерал, получается, что ваша информация соответствовала действительности? Странно, что в Петербурге про это ничего не было известно, а вы, только что прибывшие из Пруссии, знаете об этом…

– Герр посол, я не знаю источника этой информации, но именно поэтому меня и послали в Петербург.

Через полтора часа нам передали записку, доставленную из Зимнего дворца. Господина посла приглашали в Казанский собор на завтрашний молебен в честь славной победы на Балтике. Мое же послание было более многословным. Начиналось оно так:

«Ваше превосходительство! Его Императорское Величество будет рад видеть вас в четыре часа пополудни в Зимнем дворце».

Обычно послы, приглашенные на официальный прием, входят в царский дворец по лестнице со стороны Невы, проходя через анфиладу прекрасных залов. Меня же провели по узкой лестнице со стороны садика в небольшой кабинет. Через минуту открылась дверь и вошел Николай.

Он заметно изменился с того времени, когда я видел его в последний раз. Император постарел, осунулся и выглядел усталым. Но его царственная осанка была все той же, а рукопожатие столь же крепким, как и ранее.

– Мой дорогой друг, я рад снова увидеть вас в Санкт-Петербурге.

– Ваше величество, позвольте мне поздравить вас с блестящей победой. Вся Пруссия – более того, я полагаю, что население тех немецких земель, которые не являются подданными прусской короны – тоже искренне рады, узнав о победе нашего природного союзника. Увы, наши отношения переживали непростые времена, но дружба между нашими монархиями – заветная мечта моего короля, его величества Фридриха Вильгельма IV. Он послал меня к вам еще до того, как весть об этой славной виктории стала известна в Европе. Я счастлив передать вам, ваше величество, личное послание от его величества, – тут я достал конверт, украшенный королевским вензелем и гербом Гогенцоллернов.

Николай вскрыл его, пробежал глазами, после чего с улыбкой обратился ко мне:

– Я очень благодарен моему брату, королю Фридриху Вильгельму, за теплые слова, сказанные в мой адрес, и за его пожелания укрепить наши традиционные связи. Особенно я ценю то, что он пообещал помощь нашей державе еще до того, как мир узнал о победе на Балтике.

Я чуть напрягся – по губам императора блуждала еле заметная лукавая улыбка. Не иначе, как он догадался, что нам кое-что известно. Но Николай продолжил:

– Мы благодарны и за то, что Пруссия решила передать нам задержанные вами льежские штуцеры.

– Ваше величество, я считаю, что дружба Пруссии и России предопределена самим провидением. И мы должны сделать все, чтобы никакие происки врагов не помешали этой дружбе. Мы готовы поставлять вам стрелковое оружие, артиллерию, боеприпасы, станки, а также сырье, необходимое вам для ведения боевых действий. Некоторые наши предложения изложены в этой докладной записке, – я передал императору еще один конверт.

– Благодарю вас, дорогой друг. Ваши предложения будут внимательно изучены, и я надеюсь, что при следующей нашей встрече, которая, возможно, произойдет еще до вашего отъезда из Петербурга, смогу обсудить с вами некоторые конкретные предложения.

– Ваше величество, я буду счастлив встретиться с вами еще раз.

– Ваше превосходительство, у нас есть еще одна просьба к дружественной нам Пруссии. Мы хотели бы провести небольшой конвой речных судов через нижнее течение Вислы, от Данцига до Торна, и далее – до русского Влоцлавка. Потом часть этого конвоя, оставив грузы во Влоцлавеке, вернется в Балтийское море.

– Ваше величество, я немедленно пошлю запрос в Тильзит, и надеюсь получить оттуда ответ не далее чем послезавтра. Я уверен, что он будет положительным. Более того, на днях я пересекал Вислу по дороге в Кёнигсберг, и могу вам доложить, что уровень воды в реке на всем протяжении немецкой ее части превышает одиннадцать футов, что более чем на три фута выше, чем обычно в это время года. Но, конечно же, вам придется взять немецких лоцманов…

– Мой друг, в случае положительного ответа я попросил бы вас встретиться с капитаном Кольцовым, с которым вы сможете обсудить все детали.

Я почувствовал себя игроком, сорвавшим банк в казино. У меня хорошая память на фамилии, и я был уверен, что никакого «капитана Кольцова» в Российском Императорском Балтийском флоте нет. Не было и капитан-лейтенанта с такой фамилией. Так что можно было исключить вариант, что капитан Кольцов – это один из героев морской войны на Балтике, произведенный в следующий чин. Тогда вполне вероятно, что это человек из той самой таинственной «новой эскадры», возможно даже, что он ее командующий. Хотя меня немного смущал тот факт, что он – всего лишь капитан, а не адмирал.

Вслух же я сказал:

– Ваше величество, тогда позвольте мне откланяться – нужно срочно подготовить и отправить сообщение в Тильзит.

– Благодарю вас, мой друг. В свою очередь хотел бы пригласить вас на торжественный молебен в честь нашей победы. Он состоится в Казанском соборе. Вот ваше приглашение, – и его императорское величество подал мне такой же конверт, какой я уже видел у молодого фон Вертера.

– Сочту за честь, ваше величество, – улыбнулся я, поклонился и поспешил покинуть царский дворец.

11 (23) августа 1854 года. Неподалеку от Кронштадта. Кают-компания БДК «Королев» Командир отряда кораблей Балтийского флота капитан 1-го ранга Кольцов Дмитрий Николаевич

Снова, как это было несколько дней назад, и примерно в том же составе, я провожу совещание, в котором участвуют командиры кораблей из XXI века и старшие офицеры ФСБ, ГРУ и морской пехоты. И если тогда речь шла о том, чтобы решить, что нам надо сделать для разгрома англо-французской эскадры, то сейчас, когда Балтика полностью очищена от вражеского флота, нам предстоит прикинуть, как нам жить дальше. Кое-какие мысли у меня на этот счет уже есть, но я хочу выслушать подчиненных, чтобы потом, когда выскажутся все, принять окончательное решение.

– Товарищи офицеры, – этими привычными и дорогими для всех нас словами я начал совещание, – мы сделали огромное дело – флот интервентов и их экспедиционный корпус полностью уничтожен. При этом русский императорский флот и гарнизон Бомарзунда понес минимальные потери. Чисто военное поражение Англии и Франции может перерасти и в поражение дипломатическое. Как я слышал от императора Николая I, позиция Пруссии, которая до разгрома союзного флота была нейтрально-недоброжелательной, изменилась, и теперь ее можно охарактеризовать как нейтрально-дружескую. По оценке наших аналитиков… – тут я взглянул на подполковника Березина, – …должна измениться и позиция Австрии. Ожидаемы перемены и в ее руководстве – весьма вероятна отставка канцлера фон Буоля и приход нового человека, который не будет с такой русофобской яростью работать против России. Все это, возможно, заставит Англию и Францию поторопиться с заключением мира, оставив Турцию один на один с Российской империей. А это – смертный приговор для Стамбула.

– Дмитрий Николаевич, – произнес внимательно слушавший меня командир «Смольного» капитан 1-го ранга Степаненко, – значит ли это, что не будет никакой высадки англо-французского десанта в Крыму и героической обороны Севастополя?

– Не знаю, Олег Дмитриевич, не знаю. – Я тяжело вздохнул. – Очень хотелось, чтобы вы оказались правы. Но боюсь, что британцы и французы решатся попытать счастья и высадиться в Крыму. Ну, а как там будут развиваться события – один Господь знает…

– Думаю, что вы правы, Дмитрий Николаевич, – согласился со мной подполковник ГРУ Андрей Березин. – Уж больно азартный игрок император Луи-Наполеон. Да и британцы не привыкли забывать полученные ими пощечины. Так что после окончания боевых действий на Балтике должны начаться боевые действия на Черном море.

– Все это так. Только мне хотелось бы, чтобы все здесь присутствующие приняли концептуальное решение, – продолжил я. – А именно, каков будет наш статус в этом мире. Я исхожу из того, что нам вряд ли удастся вернуться в свое время. И жить нам придется именно здесь. У нас есть несколько вариантов выживания в XIX веке. Первый – самый радикальный. Мы можем, выполнив свой долг перед Россией, отправиться на наших кораблях на край света, найти где-нибудь в Океании несколько еще неизвестных островов и, объявив над ними суверенитет, организовать какую-нибудь «Республику Чунга-Чанга». Сил для того, чтобы отстоять наш суверенитет, у нас хватит с избытком. Наберем жен из числа аборигенок, создадим новую расу и будем жить-поживать…

Я внимательно посмотрел на присутствующих. Никто из них не поддержал мою идею. Да я, собственно, и не ожидал ничего иного. Но надо было обозначить все варианты, чтобы у людей был выбор.

– Второй вариант – присягнуть России в лице императора Николая I. Войти в состав флота империи. И вместе со своими предками бить всех, кто полезет на Русь с мечом. Думаю, что этот вариант устроил бы многих. Конечно, есть ряд вопросов, которые надо решить уже сейчас.

Взглянув на сидевших в кают-компании, я заметил, что многие из них задумались. Но ярко выраженного протеста мои слова не вызвали. Хорошо – теперь можно перейти к конкретике.

– Хочу вас предупредить – нынешняя Российская империя – государство сугубо сословное, где взаимоотношения между людьми зависят от того, кто они – дворяне или принадлежащие к податным сословиям. Надо будет как следует изучить Табель о рангах, чтобы понять, кто ваш собеседник и как с ним общаться.

В кают-компании все сразу заговорили, обсуждая сказанное мною. Многие не догадывались обо всех этих сложностях. Люди привыкли видеть равных в матросах, контрактниках и мичманах. А тут – кто-то сразу станет дворянином, а кто-то до этого не дотянет. Кто-то будет пользоваться всеми правами, не имея практически никаких обязанностей, а кто-то на вполне законных основаниях может быть подвергнут телесным наказаниям.

Я поспешил успокоить собравшихся.

– Товарищи! Чтобы подобные казусы не происходили, я обсудил эти вопросы с императором. Все офицеры и мичманы нашей эскадры согласно Табели о рангах становятся классными чинами. Далее, все матросы и, как их здесь называют, унтер-офицеры, при переходе на службу в императорский флот станут кондукторами, а потом, после сдачи экзаменов – более для проформы – получат звание мичмана, первый офицерский чин в русском флоте. Кроме того, император, чтобы покрыть убыль офицеров в армии, примет указ, разрешающий студентам производство в офицерский чин. Это касается и наших курсантов.

По кают-компании снова прошел гул. Похоже, что большинство было удовлетворено тем, что я сказал. В конце концов, наши командиры меньше всего думали о балах, на которых они выглядели бы белыми воронами, или об имениях с крестьянами. К тому же освобождение этих самых крестьян уже не за горами. Наши ребята вряд ли воспользуются своими правами и привилегиями, доступными им согласно манифесту 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», который «расширила и углубила» Екатерина II в 1785 году в «Жалованной грамоте дворянству», превратив когда-то служилое сословие в паразитов.

Думаю, что никто из наших современников не захочет превратиться в Собакевича или Ноздрева. «В службе честь!» – говаривал император Петр Алексеевич, сам, засучив рукава, вкалывавший на судоверфи. А развратничать с крестьянками или пороть мужиков на конюшне – этому нас, слава богу, не учили.

– Дмитрий Николаевич, – сказал вдруг Виктор Юрьевич Никольский, капитан контейнеровоза «Надежда». – А как насчет тех, кто сейчас является гражданскими моряками?

– Виктор Юрьевич, этот вопрос мы с императором также затронули. Для вольнонаемных есть две альтернативы. Первая – оставить все, как есть. Многие из них – да и вы, Виктор Юрьевич – носят звание офицеров запаса. То есть вы уже имеете классный чин. Те же из гражданских, кто не имеет офицерского звания, будет причислен к сословию почетных граждан. Для этого им лишь следует написать ходатайство. Особые права и преимущества почетного гражданина заключаются в свободе от рекрутской повинности, от подушного оклада, от телесного наказания.

Вторая же возможность – поступить на военную службу. Насколько я понимаю, большинство наших гражданских моряков имеют высшее и среднеспециальное образование. Эти лица при поступлении на военную службу получат офицерские погоны. Точно так же произойдет с военными журналистами – им присвоят офицерские звания.

Никольский улыбнулся и сказал:

– А что здесь думать-то. И я, и моя команда, все мы служили срочную. Так почему б нам не тряхнуть стариной и снова встать в строй. Только вот такой вопрос – мой грузовой помощник Лев Абрамович Зайдерман, например, еврей, хоть и не очень-то верующий. А боцман, Ринат Зязиков – так тот мусульманин. Что с ними делать-то? Ведь присяга во времена императора Николая I – процедура религиозная.

– Для мусульман, иудеев, буддистов, католиков, протестантов и даже верований малых народов предусмотрена особая последовательность присяги. Конечно, иудеи-офицеры в теперешней армии – редкость, но император дал мне понять, что такое будет дозволено.

– Дмитрий Николаевич, – неожиданно спросил меня подполковник Березин, – с личным статусом нам все более-менее ясно. Но ведь мы – люди военные, и вопрос субординации для нас очень важен. Раскассируют наших ребят по разным полкам и начнут давать им немыслимые задания, или, еще хуже – начнут прессовать, как чужаков. Очень бы не хотелось такого…

– Я прекрасно вас понимаю, Андрей Борисович, – ожидая подобного вопроса, я заранее подготовил на него ответ. – Наша эскадра и все вольнонаемные ни в коем случае не будут раскассированы. По моему предложению император Николай решил создать на базе нашей группы особый отряд, который станет составной частью Гвардейского флотского экипажа. Но мы не будем подчиняться его командиру контр-адмиралу Мофету. Нашим прямым начальником станет сын императора, великий князь Константин Николаевич. Но и он будет кем-то вроде зиц-председателя. Приказы, которые мы станем получать от него, подлежат исполнению лишь в том случае, если они будут завизированы императором. И еще. Внутри нашего отряда будут действовать наши законы и уставы. Император в своем указе о нашем статусе обещал особо выделить тот момент, что любые полицейские либо иные действия в адрес любого человека из нашего отряда будут проводиться только при участии наших военных юристов, либо сотрудников наших спецслужб.

Присутствующие одобрительно закивали головами. Похоже, что вопрос подчинения тоже их сильно волновал.

Я взглянул на часы. Для того чтобы приступить ко «второй фигуре Марлезонского балета», следует сделать перерыв. Пусть люди обсудят то, что я им сейчас сказал, оценят, посоветуются. Следующий вопрос, который нам необходимо решить, был не менее сложным, чем первый.

23 августа 1854 года, закат. Бад Ишль, терраса Мраморного дворца в саду императорской виллы Франц-Иосиф I, император Австрийский; граф Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн, министр иностранных дел и президент совета министров Австрии

– Ваше императорское величество, – почтительно поклонившись, произнес фон Буоль, – простите, что нарушаю ваш вечерний покой. Я знаю, как вам нравится смотреть на закат, но, поверьте мне, я бы не стал вам мешать, если бы известие, которое я хотел бы вам сообщить, не было бы столь важным.

– Я внимательно слушаю вас, герр министр, – император легким кивком головы ответил на поклон фон Буоля. Потом он принюхался и спросил: – Вы только что из Вены? От вас пахнет угольным дымом.

– Да, ваше величество, я несколько часов был в пути. Пришлось поспешить, чтобы обо всем доложить вам лично. Как вы знаете, в министерстве иностранных дел в Берлине у меня есть… – фон Буоль замялся, – ну, как бы это поделикатнее сказать…

– Друзья, я вас правильно понял, герр министр? – усмехнулся император.

– Именно друзья, ваше императорское величество, – кивнул фон Буоль. – Один из этих друзей побывал у нас весной по государственным делам. Всем известно, что он – большой любитель голубей, и мы, конечно, подарили ему несколько птиц самых лучших пород. Три из них были почтовыми. В пятницу наш знакомый воспользовался одной из этих птиц, а сегодня – второй.

Франц-Иосиф перестал улыбаться, лицо его стало серьезным, и он чуть подался вперед в кресле. Фон Буоль тем временем продолжил:

– Так вот, в его руки попало несколько интересных документов.

– И какие же, герр министр?

– Во-первых, перехваченные английские телеграммы. Оказалось, что русские сумели полностью разгромить англо-французскую эскадру на Балтике, причем практически без потерь. Пленен и экспедиционный корпус, высаженный французами у Бомарзундской крепости. Подробности сражения он не приводит, но уже сам факт, если он действительно имел место быть, заслуживает весьма серьезного отношения.

Франц-Иосиф пристально посмотрел на фон Буоля, потом жестом остановил его монолог и спросил:

– Герр министр, а вы уверены, что ваш источник не лжет?

– Ваше императорское величество, – голос фон Боуля был мрачен, как у распорядителя на похоронах, – мой источник также прислал мне набросок депеши прусскому послу в Санкт-Петербурге, который, по его словам, был отправлен для зашифровки. Интересно, что рука, которой он был написан, принадлежит министру Фердинанду фон Вестфалену; мой контакт хорошо знаком с его почерком. Согласно этому приказу, посол должен просить о срочной аудиенции у императора Николая, или у канцлера Нессельроде, и заверить последнего в дружеском отношении Прусского королевства к России, а также предложить уступки в сфере преференций и в других политических сферах.

– Герр министр, но получается, что часть этой информации была получена вами уже на прошлой неделе? И вы сообщаете мне об этом только сейчас.

– Ваше императорское величество… – растерянно заблеял фон Буоль, – поверьте, мне не хотелось нарушать ваш отдых, тем более что до полного разгрома тогда было еще далеко…

– Герр министр, а вы не пытались хотя бы поговорить с российским посланником?

– Ваше императорское величество, вы же знаете, что князь Горчаков должен заменить барона фон Мейендорфа, и я хотел пригласить его на беседу. Но согласно протоколу, я могу это сделать только после того, как барон фон Мейендорф передаст ему все дела.

Франц-Иосиф задумался. В победе англо-французской коалиции на Балтике его заверил недавно сам фон Буоль, уверявший, что вопрос лишь в том, насколько решительной будет эта победа. И именно фон Буоль, даже не поставив Франца-Иосифа в известность, счел нужным в оскорбительной форме сообщить русскому послу барону Петру фон Мейендорфу, кстати, мужу своей сестры, про поддержку Австрией англо-французской коалиции.

Но аргумент фон Буоля о том, что Австрии нужно всеми силами предотвратить усиление России на ее юго-западных границах, привел к тому, что Франц-Иосиф решил тогда не отчитывать своего министра за самоуправство. А вот теперь высокомерие министра могло привести к весьма печальному для Австрии развитию событий.

Ведь Россия оказалась намного сильнее, чем они ожидали. Впрочем, Франц-Иосиф и сам уже сожалел о том, что позволил своему не в меру ретивому министру рассориться с Россией. Ведь если бы не помощь императора Николая тогда, в 1848 году, то Австрия распалась бы на две части. Вполне вероятно, что русская помощь когда-нибудь может понадобиться вновь.

А тут еще Пруссия, вечный соперник Австрии в германском мире, которая в результате всего произошедшего на Балтике сможет усилить свои позиции в России. И если четыре года назад именно Россия добилась Ольмюцского компромисса, остудившего прусские амбиции, то в будущем вполне вероятно, что она встанет на сторону Пруссии, не говоря уж о возможной дестабилизации населенных славянами земель, принадлежащих его короне, таких, как Лемберг или прикарпатский Унгвар.

А этот надутый осел с графским титулом не только все испортил, но еще и потерял драгоценное время. Конечно, его встреча с Мейендорфом ни к чему хорошему привести не могла. Но если б он хотя бы сообщил ему, императору, об этом еще на прошлой неделе, то можно было бы пригласить нынешнего русского посла, или того, кто его сменит, в Ишль и попробовать по возможности смягчить ситуацию.

Остается лишь надежда на то, что российский канцлер Нессельроде, который был всегда другом Австрии, в случае обращения к нему, поможет наладить изрядно подпорченные отношения между Австрией и Россией. Надо будет с ним связаться – отправить в Россию личного посланника.

Фон Буоль тем временем продолжал рассуждать, не обращая внимания на выражение лица своего монарха.

– Ваше величество, нужно действовать в двух направлениях. Во-первых, следует отправить специального посланника в Россию через Данциг и Ригу, – император машинально кивнул, – а, во-вторых, надо бы все-таки пригласить барона фон Мейендорфа и князя Горчакова и заверить их, что все наши недоразумения остались в прошлом, и что позиция Австрии стала менее враждебной России.

– Да, герр министр, – сказал император, – только вряд ли барон фон Мейендорф поверит подобным заверениям после того, как мы, – Франц-Иосиф едва удержался от того, чтобы сказать «вы», – недвусмысленно объявили о поддержке политики англичан и французов в самом начале кризиса. А князь Горчаков, как вы мне сейчас сообщили, еще не вступил в должность.

Фон Буоль побледнел. Он до последнего момента надеялся, что следующего шага делать не придется. Он незаметно смахнул пот со лба, набрав побольше воздуха в легкие, сказал:

– Ваше величество, я смиренно прошу вашего разрешения подать в отставку. Вот прошение, – он достал из кожаной папки написанную еще в поезде бумагу. – Предлагаю назначить на мое место Иоганна Бернгарда фон Рехберга унд Ротенлёвена. Думаю, что его кандидатура будет более приемлемой для российского императора. А барона фон Мейендорфа и князя Горчакова, действительно, неплохо пригласить сюда, в Бад Ишль, на личную аудиенцию с вашим величеством.

Франц-Иосиф прочел документ, покачал головой, взял с письменного стола перо и, написав на бумаге пару слов, поставил размашистую подпись. Пристально посмотрев на уже бывшего министра, он сказал:

– Хорошо, граф. – Фон Буоль машинально отметил, что Франц-Иосиф назвал его не «герр министр» – и сие означало, что его личная карьера, увы, по крайней мере, на самое ближайшее время, завершена. – Благодарю вас за ваши многолетние труды на службе мне и Империи. Я подумаю, на каком поприще можно будет использовать человека ваших талантов и способностей. Я сообщу об этом в самое ближайшее время. А сейчас я напишу письма фон Рехбергу и российскому послу барону фон Мейендорфу, а также князю Горчакову, которые я попросил бы передать означенным лицам как можно скорее. Я понял, что вы собирались вернуться в Вену?

– Да, ваше величество, – кивнул фон Буоль, – поезд ждет меня на вокзале.

– Тогда не смею вас задерживать, граф. – Молодой император подошел к бывшему министру и пожал его руку. – Письма вам привезут прямо к поезду. Спасибо вам за то, что вы навестили своего императора.

Наша справка

Габсбурги – взлет и падение императорского дома

Почти семь веков династия Габсбургов правила Австрией, а потом и Священной Римской империей. За время ее правления представители династии были владыками таких стран, как Австрия, Венгрия, Чехия, Хорватия, Испания, Португалия, Неаполитанское королевство, Мексика и Трансильвания.

Хотя вотчиной Габсбургов считалась Австрия, сам род их по происхождению был швейцарским. Основал его еще в 938 году Гунтрам Богатый, граф Брейстау и Мури, владевший землями в швейцарских областях Аргау и Тургау. Его сын Радбот в 1020 году построил в Аргау замок Габихтсбург (Habichtsburg – «Ястребиный замок»), давший имя всем его владельцам.

Королевской династия стала в 1273 году, когда граф Рудольф Габсбург после долгих усобиц был избран германским королем под именем Рудольфа I. Он сумел перенести центр своих владений на восток, приобретя в 1280-х годах герцогства Штирия и Австрия.

Габсбурги на протяжении многих веков славились умением выгодно заключать браки. В правление императора Фридриха III появился даже своего рода лозунг Габсбургов: «Пусть другие ведут войны, а ты, счастливая Австрия, женись!»

Рудольф I сумел выгодно выдать замуж своих дочерей и женил сыновей. В последующем браки Габсбургов с представителями европейских королевских домов только увеличивали владения династии. Например, Максимилиан I, сын императора Фридриха III, благодаря браку в 1477 году с единственной наследницей Бургундского герцогства Марией, стал владельцем богатых земель в Нидерландах и претендентом на все «бургундское наследство». Из-за него потом шли долгие и кровавые войны между Габсбургами и французскими Бурбонами.

Сын Максимилиана и Марии Филипп I после заключения брачного договора с инфантой Хуаной стал в 1504–1506 годах королем Кастилии. Их старший сын Карл унаследовал в 1516 году испанский престол, а в 1519 году, после смерти деда императора Максимилиана, был избран императором под именем Карла V (1519–1556), соединив авторитет императора Священной Римской империи с неисчерпаемыми ресурсами огромной испанской колониальной державы.

Брат Карла Фердинанд был женат на сестре короля Венгрии и Чехии Лайоша II Ягеллона. После того как бездетный Лайош в 1526 году погиб в битве с турками при Мохаче, Фердинанд занял оба освободившихся престола.

Среди правивших в Средние века Габсбургов было немало весьма экстравагантных личностей. Например, император Карл V, одновременно король Испании, считавший себя «избранным императором христианского мира». К концу жизни он усомнился в способности добиться всемирного господства, и в 1556 году отрекся от престола, разделив свои владения. Испанию вместе с Нидерландами, Франш-Конте и землями в Италии он отдал сыну Филиппу II, а императорское достоинство с родовыми австрийскими герцогствами – брату Фердинанду I, королю Венгрии и Чехии. Сам он удалился в монастырь, где до конца своих дней занимался любимым занятием – ловлей рыбы, забрасывая удочку из окна своей кельи.

В 1558 году он провел церемонию собственных похорон. Завернутый в саван и окруженный монахами, держащими зажженные свечи, бывший император возлежал на катафалке и в таком состоянии принял участие в церковной службе – литургии. Вскоре Карл Габсбург умер.

Не менее своеобразным монархом был император Рудольф II, правивший в 1576–1612 годах. Он перебрался из Вены в Прагу, где, удалившись от мирских дел, занялся оккультизмом и алхимией. Император приглашал к своему двору гадалок и каббалистов, которые, получая щедрую плату, занимались поиском «философского камня» и составлением гороскопов. Справедливости ради стоит заметить, что при дворе императора Рудольфа жили и трудились такие известные астрономы, как Тихо Браге и Иоанн Кеплер.

Император покровительствовал художникам и скульпторам, коллекционировал произведения искусства. В конце концов, Рудольф сошел с ума и был вынужден отречься от престола, передав корону брату, императору Матвею II.

Император Карл VI, правивший в 1711–1740 годах, чтобы сохранить нераздельно за своими наследниками австрийские владения, 19 апреля 1713 года огласил так называемую «Прагматическую санкцию», которая, при отсутствии мужского потомства у императора, отдавала трон женской линии. В это время у императора Карла еще не было детей. Три года спустя у него родился сын, который вскоре умер, а затем у него рождались только дочери.

Большинство государств Европы первоначально не собирались признавать «Прагматическую санкцию». Но, в конце концов, ценой значительных уступок Карлу удалось добиться ее признания, и в 1740 году на престол взошла дочь Карла VI императрица Мария-Терезия. Это была энергичная, деятельная и умная женщина, обладавшая большим тактом и обаянием. Она неплохо разбиралась в международной политике и внутренних делах, окружила себя способными и умными людьми.

Несмотря на занятия государственными делами, Мария-Терезия находила время и для семьи. У нее было шестнадцать (!) детей, из которых десять пережили мать. Одной из ее дочерей была Мария-Антуанетта, супруга короля Людовика XVI, казненного во время Великой Французской революции. Угодила на гильотину и Мария-Антуанетта.

Одним из самых известный Габсбургов был предпоследний представитель этой династии император Франц-Иосиф. Он оказался рекордсменом среди монархов мира – Франц-Иосиф процарствовал 68 лет! Помимо своего долголетия – он умер в возрасте 86 лет, Франц-Иосиф был словно заколдован. Большинство его близких родственников умерли насильственной смертью, став жертвами покушений.

Его супруга Елизавета Баварская была убита в Женеве в 1898 году итальянским анархистом Луиджи Лукени. В 1867 году брат Франца-Иосифа Максимилиан, ставший императором Мексики, попал в руки повстанцев и был расстрелян. Единственный сын и наследник императора, кронпринц Рудольф, в 1889 году в замке Майерлинг, по одной из версий, оскопил сам себя, после чего застрелил любовницу баронессу Марию Вечера, а потом застрелился сам. По другой версии, наследник Франца-Иосифа стал жертвой заказного политического убийства, замаскированного под самоубийство.

Другой наследник императора, его племянник эрцгерцог Франц-Фердинанд, в июле 1914 года был убит вместе с супругой боснийскими террористами в Сараево. Смерть эрцгерцога стала поводом для начала Первой мировой войны. Наследником престарелого императора стал его внучатый племянник Карл-Иосиф.

Франц-Иосиф умер в 1916 году в разгар Первой мировой войны, когда австрийская армия терпела одно поражение за другим. Наследовавший ему новый император Карл-Иосиф процарствовал ровно два года и был свергнут в ходе распада Австро-Венгерской империи.

После прихода к власти в Германии нацистов и аншлюса Австрии, те потомки Габсбургов, которые проживали на территории Третьего рейха, подверглись жестоким гонениям со стороны нацистов. Как ни странно, Адольф Гитлер, сам по происхождению австриец и бывший подданный Габсбургов, люто их ненавидел. Имущество династии было конфисковано, а сами они репрессированы. Сыновей убитого эрцгерцога Франца Фердинанда бросили в концлагерь Дахау и подвергли изощренным издевательствам.

11 (23) августа 1854 года. Неподалеку от Кронштадта. Кают-компания БДК «Королев» Командир отряда кораблей Балтийского флота капитан 1-го ранга Кольцов Дмитрий Николаевич

Через полчаса, когда народ вдоволь наговорился и накурился, я продолжил совещание. Второй вопрос, который нам предстояло обсудить, был не менее важным, чем первый. Речь шла о пунктах нашей дислокации и ближайших планах.

Вообще-то, во время моей встречи с царем мы обговорили и эту проблему. Дело в том, что из Балтики нам выбраться будет пока тяжело. Хотя, конечно, можно. Но все упирается в топливо. Нефть в России уже добывают, и даже перерабатывают. В 1823 году братья Дубинины открыли завод в Моздоке для переработки нефти, собираемой с близлежащего Вознесенского месторождения. Но это все кустарщина. Надо будет налаживать промышленную нефтедобычу и промышленную переработку. А на это потребует немало времени и сил.

У нас есть танкеры с нефтью и нефтепродуктами. Мы можем с дозаправками в пути дойти хоть до Камчатки. Но пока на этот счет окончательное решение еще не принято. Все будет зависеть от ситуации в Крыму…

Все это я объяснил императору. Он, правда, не сразу уловил все тонкости – с морем и с кораблями у Николая Павловича были связаны не очень приятные воспоминания. Но главную мою мысль он понял и заявил, что он заранее согласен с нашими предложениями. Всю возможную помощь с его стороны в решении возникших проблем он окажет.

Я рассказал об этом присутствующим на совещании и попросил их высказать свои соображения.

Первым, как это принято, выступил командир «Дениса Давыдова» старший мичман Максимов.

– Дмитрий Николаевич, – сказал он. – Я полагаю, что на Черное море нам не прорваться. Конечно, «Бойкий» с танкером «Лена» могут пройти через Датские проливы, обойти вокруг Англии, миновать Гибралтар, прорваться через Босфор и Дарданеллы и войти в Черное море. Но при этом наши корабли могут получить тяжелые повреждения, а ремонтировать их будет негде. Про Черное море, как я понял, здесь будет отдельный разговор, но насчет Балтики – мое мнение таково: надо уже сейчас подумать о зимовке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Квинтилий Вар, отдай мне мои легионы!

Вернуться

2

Сэр Джеймс (Непир), отдай мне мои корабли!

Вернуться