# Прайд окаянных феминисток

Ирина Волчок

Очень нервное дело – одинокому мужику тринадцать лет воспитывать сестру, которая младше на двадцать лет. И которая делает все для того, чтобы он так и остался либо одиноким, либо женился на той, которую она сама для него выбрала, – вот на этом чучеле в старом полосатом халате, с бумажкой, прилепленной на носу, и с охотничьим ружьем в руках, направленным ему в живот…

## Глава 1

Наконец-то Бэтээр впал в бешенство. А кто бы на его месте не впал? Он и так слишком долго сдерживался из последних сил. Даже аутотренингом занимался. И дыхательную гимнастику делал. Все это помогало, и даже очень хорошо помогало – как раз до того момента, когда Пулька выкидывала свой очередной фокус. Знакомые говорили: переходный возраст, тут уж ничего не поделаешь. Классная руководительница говорила: пубертатный период, необходима женская забота. Врач, к которому он, доведенный до отчаяния, однажды отволок Пульку чуть ли не за шкирку, сказал: нормальный ребенок, здоровый и умный, витамины, свежий воздух, и помягче вы с ней, помягче… Куда уж мягче-то? За всю жизнь он ее даже не шлепнул ни разу, хотя очень хотелось, и не один раз. Переходный возраст, как же! Да у нее всю жизнь переходный возраст. И насчет женской заботы эти советчики тоже пальцем в небо… Он еще семь лет назад пытался организовать Пульке женскую заботу. И пять лет назад. И два года назад. И все эти попытки заканчивались паническим бегством потенциальных жен от откровенной Пулькиной враждебности, от ее злоехидных вопросов и бесцеремонных комментариев. Ну, и от него, естественно. Он всю жизнь прячет от нее своих подружек. Это что – жизнь?! До того дошло, что в последнее время и прятать некого. Ей никто из его подружек не нравился. Все они, видите ли, крашеные дуры, вонючие обезьяны и визгливые свиньи. И это еще не самые резкие характеристики, которые эта мелкая пакостница выдавала не задумываясь. Даже в школе у нее не было подруг… ну, почти не было. Только Тоська и Нюська, но эти не считаются, эти – точные копии Пульки, надменные кошки… котята, гуляющие сами по себе. Даже удивительно, как, при их-то надменности и самодостаточности, эти котята все-таки сбились в один прайд.

Кому из них позвонить-то? Наверное, Тоське, она все-таки самая вежливая из всего этого прайда.

– Да! – нетерпеливо сказала трубка Тоськиным голосом с Пулькиной интонацией.

– Привет, Тонь, это брат Полины… Узнала?

– Да, – еще нетерпеливее сказала Тоська. – Коротко и по делу. Мне некогда.

Некогда ей! Занята она! Интересно, чем это таким срочным могут быть заняты четырнадцатилетние бездельницы посреди летних каникул?! Бэтээр с трудом задавил в себе новый приступ бешенства и как можно спокойнее сказал:

– Полина оставила записку, что поехала к тете Наташе, а адрес я забыл. Она мне срочно нужна.

– Тетя Наташа? – ехидно спросила Тоська. Абсолютно Пулькина интонация.

– Нет, Полина, – обреченно ответил он. Собрать бы их всех вместе и выпороть. – Мне адрес тети Наташи нужен. Ты не знаешь?

– Мужики, – презрительно буркнула Тоська. – Мрак. Адрес прямо перед тобой. Под серой ветровкой. Склероз дремучий.

И повесила трубку.

Бэтээр осторожно положил трубку, борясь со жгучим желанием грохнуть ею об пол, долго смотрел на серую Пулькину ветровку на вешалке прямо над телефоном, потом представил, что эта ветровка как раз сейчас на Пульке, и не выдержал, со всего размаху влепил ладонью по ветровке – по тому месту, где была бы Пулькина задница, если бы ветровка была на ней… Настоящего удара не получилось – скользкая невесомая ткань шарахнулась от его руки, как от ветра, а потом не спеша вернулась на место, насмешливо виляя хвостом. Бэтээр погрозил куртке кулаком, дождался, когда она перестанет вилять, и осторожно отодвинул ее в сторону. Под курткой на обоях был действительно записан адрес: «Выселки, Гагарина, 12». А под адресом крупно: «ЛЮБОВЬ!» Ничего себе, а? Это что ж там за тетя Наташа такая? А может, там не только тетя Наташа? Может, у этой тети Наташи сынок какой-нибудь? Какой-нибудь распущенный безбашенный юнец… Или вовсе никакой тети Наташи в природе не существует, и по этому адресу – целая толпа распущенных безбашенных юнцов? В пубертатном периоде!

Бэтээр в ужасе схватился за телефон, чтобы немедленно звонить Тоське и вытрясать из нее всю правду, – пусть хамит, ничего, главное – сейчас инфаркт какой-нибудь не заработать, а потом он с ними со всеми разберется, сколько можно терпеть, в самом деле… Телефон под его рукой противно заблеял частыми междугородными звонками. Мать. Вот только этого и не хватало для полноты жизни.

– Тимур! – крикнула мать трагическим шепотом, не поздоровавшись. – Николай Иванович умер!

– Как – опять?! – неприятно поразился Бэтээр.

– Что значит – опять?! – возмутилась мать. Ничего трагического в ее голосе уже не было. – Николай Иванович раньше не умирал! Николай Иванович в первый раз умер!

– Да-да, конечно, – торопливо откликнулся он, перерисовывая фломастером адрес с обоев на запястье. – Я имел в виду, что тебе опять не повезло… Что с ним случилось-то? Тебе какая-нибудь помощь нужна?

– Кто мне теперь поможет? – опять с трагическим выражением прошептала мать. – Ты вряд ли поймешь меня… Одиночество – это так страшно!..

– Нет, почему, я понимаю, – соврал он.

Никогда он ее не понимал. Когда-то, правда, пытался… Но очень скоро и пытаться перестал. Его мать была неземным созданием. Земные создания по определению ее понять не могли.

– А когда он умер-то? – спросил Бэтээр, послушав трагический шепот матери и какой-то мужской голос, повторяющий с ласковой укоризной: «Инночка, не волнуйся, тебе вредно… Подумай о своих нервах… Подумай о моем сердце… Нельзя так, Инночка…»

Следующий кандидат в покойники, что ли? Вот бедолага…

– Николай Иванович умер две недели назад, – торжественно сказала мать. – Ровно две недели я совершенно одна! Как это тяжело, ты не представляешь!

Голос за кадром заволновался: «Инночка! Выпей капельки!»

– Сочувствую, – серьезно откликнулся Бэтээр, поглядывая на часы. – Тебе деньги нужны?

– Что такое деньги? – возмутилась мать. – Разве все деньги мира способны вернуть жизнь одному человеку?.. Хотя, конечно, сейчас я осталась абсолютно ни с чем! И наследство можно получить только через полгода! Ты не представляешь, как это тяжело!..

– Я тебе завтра вышлю, – пообещал Бэтээр. – Сегодня уже не успею, мне за Пулькой еще ехать. Сбежала…

– Почему она сбежала? Может быть, ты с ней плохо обращаешься? Ты ее наказываешь? Ругаешь? Тимур, я тебя умоляю, будь с ней поласковее! Маленьким детям нужна ласка. И нежность, и забота, и любовь… Тогда они расцветают, как цветы под дождем…

Он хотел поправить: под солнцем, а не под дождем. А потом подумал: может, на той планете, откуда свалилось это неземное создание, цветы расцветают именно под дождем. Под золотым дождем, например. Яркие, махровые, неземные цветы расцветают под золотым дождем, раскрывают алые рты… то есть лепестки, конечно, ловят ими золотой дождь и трагически шепчут: «Как это тяжело!»

Одна польза от разговора с матерью – его бешенство исчезло. Почти. Правда, прибавилось раздражения, но это пусть, это его привычное состояние, если дело касается Пульки. Ну, ничего. Он как-нибудь справится. До сих пор справлялся же… Все-таки какое счастье, что все эти годы рядом не было матери! С двумя он бы точно не справился, даже с помощью тети Вари.

И все время, пока бегал к Ваське за ключами от гаража, и пока выводил их новый представительский джип, потому что после утреннего ливня по этим Выселкам ни на чем другом не пролезешь, и пока заезжал на заправку, и потом, уже крутясь по узким глинистым переулкам, раскисшим до центра Земли, Бэтээр думал о том, что им с Пулькой, что ни говори, действительно повезло – рядом была тетя Варя, а матери рядом не было.

Бэтээр не любил мать. Не в том смысле, что относился плохо, ненавидел, презирал или еще какие-нибудь глупости… Нет, плохо не относился. Никак не относился. В общем, не любил.

А когда бы он ее смог полюбить? Его отец, первый муж матери, умер, когда Бэтээру было три года. Он совсем не помнил отца. И мать почти сразу забыл, потому что она очень быстро опять вышла замуж и куда-то уехала, оставив его с тетей Варей. Тетя Варя была вообще-то не тетей ему, да и его матери тоже… Тетя Варя была, кажется, двоюродной сестрой его бабушки, просто так получилось, что она всегда жила в семье, вот и считалась тетей. Больше в семье никого в живых не осталось, так что мать отдала его тете Варе. Они с тетей Варей очень хорошо жили вдвоем несколько лет, а потом вдруг приехала мать – одна, потому что ее второй муж тоже умер, – пожила с ними немножко, и Бэтээр стал даже привыкать к ней, но она опять вышла замуж и стала жить в квартире мужа, потому что там не было никаких детей, никаких теток, никаких кошек, – вообще никого не было, кроме ее нового мужа, но он под ногами не путался. К ним с тетей Варей она никогда не приходила, и даже почти никогда не звонила, только перед тем, как он ушел в армию, пришла и сказала, что пока поживет с тетей Варей, потому что скоро родит ему братика или сестричку, а с маленьким ребенком разве можно справиться одной? Совершенно невозможно. А у тети Вари все-таки есть какой-никакой опыт ухода за детьми, вот она и поможет, а то что ей одной в четырех стенах скучать? Когда он ушел в армию, мать переехала к тете Варе, и муж ее тоже переехал – наверное, ему тоже не хотелось в четырех стенах одному скучать.

Но когда Бэтээр вернулся из армии, в квартире уже не было ни матери, ни ее мужа, а были тетя Варя – слава богу! – и его полуторагодовалая сестра Полина, которая уже вовсю ходила и вовсю говорила.

– Ты кто? – строго спросила она, внимательно разглядывая его с ног до головы.

– Тимур, – сказал он. – Твой брат.

– Б-р-т-р-р, – старательно повторила она.

– А ты кто? – Тимуру очень понравилась его сестра, и он хотел с ней как следует познакомиться.

– Пулька, – важно сказала она, похлопала себя растопыренной пятерней по пузу и деловито полезла к нему на руки. – Покатай. На шее.

С тех пор он и стал навсегда Бэтээром, а она – Пулькой, и стоило ему чуть зазеваться – она тут же садилась ему на шею. Тетя Варя говорила, что он сам ее балует. А кого еще ему баловать-то было? И сама тетя Варя Пульку баловала, ей тоже больше некого было баловать.

А мать похоронила своего третьего мужа, Пулькиного отца, продала его квартиру и уехала, а месяца через три позвонила и сказала, что вышла замуж, у нее вот такой новый адрес и вот такая новая фамилия. Всех фамилий матери Бэтээр не помнил, знал только, что в девичестве она была Авдеева, а потом Борисова, а еще потом, через какое-то промежуточное замужество, – Волкова, потому что он был Борисов, а Пулька – Волкова. А все остальные фамилии матери менялись слишком часто, и вообще дело не стоило того, чтобы их запоминать, тем более что никакого отношения они к жизни тети Вари, Бэтээра и Пульки не имели. Слава богу.

Только бы мать не надумала вернуться. Если бы тетя Варя была жива, он бы не так боялся. Тетя Варя всю жизнь была опорой мироздания и его личной каменной стеной. Тетю Варю мать почему-то опасалась… Сейчас ей опасаться некого, сейчас может, чего доброго, и вернуться… Как будто ему с Пулькой проблем мало.

Ага, вот он, номер двенадцать. Старенький совсем. Развалюха. Окошечки крошечные и почти у самой земли. Дверь низенькая, крылечко узенькое, ступенечки черненькие, досочки, наверное, гниленькие… Убожество убогое. Чего это Пульке здесь как медом намазано? Не иначе – колдунья эта ее тетя Наташа. Старая ведьма, которая привораживает детей затем, чтобы, например… Ой, нет. Зачем старые ведьмы могут привораживать детей – об этом думать совсем не хотелось. И так он уже старается ни газет не читать, ни телевизор не смотреть. Хоть бы уж с Пулькой все в порядке было… А то ведь убьет он эту старую ведьму, ей-богу убьет…

Бэтээр выскочил из машины, торопливо обогнул ее, широко зашагал к перекошенной калитке в просевшем под тяжестью лопухов заборе, решительно взялся за трухлявые досочки…

– Стоять, – зловеще сказали откуда-то не от дома, а вроде бы справа.

И недвусмысленно лязгнул металл. Совершенно недвусмысленно – что, он звуков таких не слышал, что ли? У него тоже есть охотничье ружье. Кажется, здесь все гораздо серьезней, чем он думал…

Бэтээр осторожно повел глазами вправо, быстро оглядел небольшой огород, заросший до невозможности, две старые яблони посреди огорода, плотный куст диких роз… Никого там не было, и спрятаться, в общем-то, негде было. Разве только за этими розами…

– Руки, – сказал тот же голос.

Бэтээр оторвал ладони от трухлявых досочек калитки, слегка поднял руки и даже развел их в стороны: что, мол, такое? Я не вражеский лазутчик, я тут просто так гуляю, извините, если помешал… А сам лихорадочно придумывал, как вызволить Пульку из этого притона бандитского. Ему бы только вызволить ее, а потом уж он так ее отлупит… Отведет душу и за все прежние нервотрепки, и за сегодняшний свой черный ужас… Только бы вызволить ее, дуру пубертатную.

Из-за розового куста вышло чучело с ружьем наперевес. Чучело было в линялом полосатом халате, в белой косынке, в черных очках и с бумажкой на носу. Ружье чучело держало слегка небрежно, но очень профессионально. Очень, очень профессионально. И целилось ему в живот.

– Погодь, Талька, не пуляй! – закричал тонкий веселый голос из-за спины чучела, от забора, отделяющего соседний участок. – Погодь, я счас Михалыча позову… Михалыч! Иди скорей, Талька счас опять кого-то застрелит!

– Анастасия Сергеевна, не мешайте, – сквозь зубы сказало чучело по имени Талька.

– Не, мы не мешаем, мы тока поглядим чуток… – приговаривала старенькая Анастасия Сергеевна, деловито устраиваясь на табуретке по ту сторону соседского забора. – Михалыч, ну что ж ты такой медленный? Становь свою стулу вот туточки, отседова хорошо видать. Давай, Талька, пуляй, мы готовые…

Они и правда приготовились – два старых мухомора, мухомор со своей мухоморшей, – устроились с удобством, уставились с веселым интересом, ждут, когда его будут расстреливать. Слышал он о криминальной обстановке на этих Выселках, но чтоб до такой степени…

– Она что, правда выстрелить может? – недоверчиво спросил Бэтээр у этих зрителей.

Старый мухомор снисходительно усмехнулся, а старушка – безбожный одуванчик гордо сказала:

– А как же! Талька может! Ишшо ни разу не промазывала… Она у нас мастер спорта по этому делу.

– Бред, – сердито буркнул Бэтээр. – Дичь какая-то. Средь бела дня, при свидетелях… Бред.

Ружье все так же смотрело ему в живот, и рука у чучела по имени Талька ни разу не дрогнула, и старые мухоморы ожидали выстрела в полной уверенности, что дождутся, – но Бэтээр почему-то перестал бояться. В бандитском гнезде так не бывает. Уж очень все… нереально. Театр. И Пульке скорей всего здесь ничего особо страшного не угрожает. Он до такой степени успокоился, что отвел глаза от чучела с ружьем и опять взялся за калитку.

– Та к ты, подонок, своему быку не поверил, значит? – холодно спросило чучело и щелкнуло курком. – Или он тебе ничего не передал? Руки!

Бэтээр опять оторвал ладони от калитки и даже сделал шаг назад.

– Ниже бери, – со знанием дела посоветовала мухоморша от забора. – Слышь, Талька? Ниже, говорю, бери. А то давеча в черного стрельнула, а у него бронежилетка. Тока матерьял порвался…

– Может, вы меня с кем-то путаете? – с надеждой предположил Бэтээр. – Мне никакой бык ничего не передавал. У меня вообще никакого быка нет, и не знаю я никаких быков… Я вообще-то девочку ищу, а то уехала, не сказала ничего – и думай что хочешь…

– Тварь, – спокойно сказало чучело. – Падаль. Я твоему быку сказала: девочку – через мой труп. Но сначала я тебя положу. И пару-тройку твоих быков.

Сейчас она выстрелит, – понял Бэтээр. В живот. Сумасшедшая. Господи помилуй, что же с Пулькой?

– Теть Наташ, не стреляйте! – заорала Пулька, выскакивая из дверей развалюхи и бегом бросаясь к калитке. – Это не Любочкин отец!

– Пулька, стой! Ложись! – закричал Бэтээр.

– Полина, назад! – закричало чучело.

– Это не он! – Пулька повернула на бегу и теперь скакала прямо под прицелом. – Это не ее отец!

– А чей? – подозрительно спросило чучело и подняло ствол ружья к небу.

– Ничей! – Пулька уцепилась за чучело, поволокла его к калитке, смеясь и приговаривая: – Вы его не бойтесь! Это не он! Он хороший! Пойдемте, я вас познакомлю! Это Бэтээр!

– Я вижу, что не подводная лодка, – сердито сказало чучело. – Мне кто-нибудь объяснит, что все это значит?

– Это че ж, не будешь нынче пулять? Слышь, Талька? – разочарованно спросила мухоморша. – Или пока не убирать стулы-то? Может, еще приедет, который нужный?

– Не убирайте, бабушка Настя, – подумав, посоветовала Пулька. – Может, еще и приедет.

Все, Бэтээру это уже сильно надоело. Что эти Выселки – просто диаспора буйнопомешанных, – это он уже понял. Но это их личное шизофреничное дело. А вот что его Пульку они хотят свести с ума – это уже касается его. Бэтээр толкнул эту чертову калитку, но она так медленно открывалась, цепляясь всеми своими перекошенными досочками за земляные кочки и мощные сорняки, что он не выдержал, не дождался, когда она наконец откроется, перемахнул через нее и решительно шагнул навстречу Пульке, которая тащила за руку чучело с ружьем. Чучело по имени Талька. Тетя Наташа. Ведьма, которая зачем-то привораживает детей, а сама сидит за розовым кустом в засаде и стреляет по родственникам, которые за этими детьми приехали.

– Немедленно домой, – сдерживая бешенство, сказал Бэтээр Пульке. – Что ты делаешь, а? С утра уехала! У меня работы – во! А я тебя искать должен! У тебя совесть есть?

– Не ори, – посоветовала наглая Пулька. – Привык орать на ребенка… Тетя Наташа, это мой брат Бэтээр.

– Почему Бэтээр? – растерялась эта тетя Наташа. – Это имя такое? Извините…

– Ну да, только сокращенное, – объяснила Пулька. – Борисов Тимур Романович. Бэ-Тэ-эР. Правда, здорово? Бэтээр, это тетя Наташа.

Пулька вдруг принялась бесцеремонно стаскивать с этой тети Наташи косынку, очки, отобрала и отдала Бэтээру ружье: «Подержи», – и принялась было расстегивать пуговицы линялого полосатого халата, но тут эта тетя Наташа опомнилась, стала отбрыкиваться, запахивать полы халата, отбирать у Пульки косынку… При этом покраснела как маков цвет. Эта тетя Наташа лет на десять, наверное, моложе Бэтээра. А все эти надменные котята, Пулькины подружки, моложе его лет на двадцать. И хоть бы одна хоть бы раз в жизни назвала его дядей Бэтээром… то есть дядей Тимуром, конечно. А эта тетя Наташа суетилась, застегивая пуговицы, отворачивалась от него и приговаривала почти паническим голосом:

– Полина, ну что ты как маленькая… Как тебе не стыдно… Отдай очки… Отдай ружье… Где ружье? Бэтэ… то есть Тимур Романович, давайте ружье, оно тяжелое… Вы меня простите, я вас действительно за другого приняла. Чуть не выстрелила. Ой, как неудобно… И обругала ни за что… Полина, отдай платок… А, вот он. Ф-ф-фу, извините ради бога, сегодня я весь день злая, даже самой противно, а успокоиться никак не могу, все этого подонка жду… Пойдемте в дом?

И это она только что чуть не выстрелила в него из охотничьего ружья? И это она, судя по реакции старых мухоморов, уже стреляла в кого-то еще? Причем – ни разу не промазала. И это она, судя по ее словам, собирается еще в кого-то стрелять?

– Тетя Наташа, чего ментам делать? – заорал со стороны развалюхи веселый голос.

Чучело… то есть эта тетя Наташа оглянулась на дом, и Бэтээр оглянулся – из-за угла выскочила девчонка лет пятнадцати-шестнадцати, не поймешь их нынче, все крупные, здоровые, взрослые, а повадка щенячья. Девчонка прыгала, размахивала руками, мотала длинной и толстой белой косой… Переживала. Да нет, лет двенадцать-тринадцать, наверное, Пулькина ровесница, только крупная очень.

– Ментам пока отбой, – сказала эта тетя Наташа.

И сказала вроде негромко, и до девчонки с косой было вроде не близко, но та как-то услышала, поняла, энергично закивала головой и исчезла за углом развалюхи.

– Тетя Наташа, куда близнецам теперь? – заорал тот же самый голос совсем с другой стороны, от дома через улицу.

Бэтээр оглянулся – у дома на противоположной стороне улицы прыгала, размахивала руками и мотала косой та же самая девчонка.

– Близнецы пусть покараулят еще, – опять негромко сказала тетя Наташа, и опять девчонка ее поняла, и опять закивала, и исчезла в зарослях сирени у забора.

– Тетя Наташа, можно, я с вами побуду? Немножко… – совсем тихо сказал голос прямо за спиной Бэтээра.

Он оглянулся, ожидая увидеть все ту же прыгучую девчонку с косой, но девчонки за спиной не было, вообще никого не было, а вот это было уже гораздо более странным, чем все, что происходило здесь до сих пор.

– Конечно, Любочка, – ласково сказала тетя Наташа и заулыбалась, глядя мимо Бэтээра, и даже руки протянула зовущим и ожидающим жестом. – Иди сюда. Не бойся, дядя Бэтэ… дядя Тимур с нами, он очень хороший, смотри, какой он сильный, он тебя в обиду никому не даст, он очень смелый и добрый…

Бэтээр ошеломленно уставился на эту тетю Наташу, совершенно не понимая, перед кем она раскрывает его светлый образ, а главное – когда это она успела так хорошо его изучить. И Пулька, которая все время вилась вокруг тети Наташи, сейчас тоже смотрела мимо него, сияла, кивала, наконец уцепилась за его руку и гордо сказала:

– Это мой брат. Бэтээр. Кого хочешь уроет. Одной левой.

Ага, понял Бэтээр, это она характеристику, которую дала ему тетя Наташа, так дополняет. Он опять оглянулся на то место, куда смотрели Пулька и тетя Наташа. Ничего там не было – клумба и клумба, и цветы не очень высокие, самое большее – ему по колено, правда, шапки соцветий плотные, сидят густо, даже местами перекрывают друг друга. Но все равно – в этой клумбе никто, кроме кошки, не сможет спрятаться…

И вдруг клумба шевельнулась, стала расти посередине, и среди цветов возникла девочка. Совсем маленькая, прямо Дюймовочка. На голове Дюймовочки сидел огромный венок из тех же плотных соцветий. Дюймовочка осторожно вышла из клумбы, остановилась перед Бэтээром, задрала голову и пристально уставилась ему в глаза. Лицо, руки и ноги у Дюймовочки были сплошь покрыты страшными синяками, уже желтеющими по краям. Господи помилуй, да что ж это с ребенком произошло?!

– Любовь, – серьезно сказала Дюймовочка и протянула Бэтээру тощенькую ручку. – Фамилии у меня нет. Я одинокая.

Он осторожно взял ее ручку в свою ладонь, присел на корточки и так же серьезно представился:

– Бэтээр. Или Тимур. Или дядя Тимур. В общем, зови меня как хочешь. У меня имен – как собак нерезаных. И фамилия есть. Но разве в этом дело? Я тоже практически одинокий.

– Ну вот еще, – недовольно сказала за его спиной Пулька. – А я? У тебя я есть!

Он хотел ответить что-нибудь в том смысле, что в свете ее последних выходок с этим утверждением можно очень даже поспорить, но одинокая Любовь опередила его. Она как-то очень по-взрослому, снисходительно и понимающе улыбнулась едва заметно, качнула своим монументальным венком и ответила вместо него:

– Это совсем другое дело. У меня тоже всех много есть. И тетя Наташа, и ты, и Вера-Надя, и бабушка Настя… Это совсем другое дело.

– Тебе сколько лет, одинокая Любовь? – Бэтээр с изумлением смотрел на эту молекулу, которая оказалась средоточием всей мудрости мира. Кажется, за последние полчаса он наизумлялся на полжизни вперед.

– Скоро будет шесть лет, – с тихой гордостью сказала одинокая Любовь. Подумала и добавила спокойно: – Если доживу, конечно.

– Любочка, иди ко мне, – ласково позвала тетя Наташа. – Что мы все какие-то глупости говорим и говорим. Пора гостя чаем поить, а то что человек о нас подумает?

– Бэтээр плохо не подумает, – сказала одинокая Любовь, поулыбалась Бэтээру взрослой понимающей улыбкой и понесла свой венок мимо него к тете Наташе. – Тетя Наташа, меня не надо на руках носить. Сегодня у меня ничего не болит, честное слово, я не обманываю.

Наверное, все-таки обманывала. Шла она медленно и осторожно, но все-таки заметно прихрамывала. Бэтээр заметил, как эта тетя Наташа смотрит на Любочку, а она заметила, что он заметил, нахмурилась, беспокойно шевельнулась, повертела головой, оглядываясь, и, по обыкновению, не очень громко сказала:

– Вера-Надя, давайте-ка сюда. У нас гость.

– Иду! – крикнула девчонка с косой из-за дома, вывернулась из-за угла и поскакала к ним.

– Иду! – крикнула та же девчонка с другой стороны улицы, вынырнула из зарослей сирени и тоже поскакала к ним.

Подбежали обе одновременно, встали рядом за спиной тети Наташи, уставились на Бэтээра веселыми светлыми глазами, явно ожидая его изумления или чего-нибудь в этом роде и заранее гордясь впечатлением, которое сейчас на него произведут. Нет уж, хватит на сегодня впечатлений, не будет он изумляться. Просто близнецы, никакой мистики. Хотя вообще-то не просто близнецы. До такой степени близнецы, что даже коленки у них одинаково сбиты – у каждой на левой коленке ссадина, замазанная зеленкой. Абсолютно одинаковые ссадины, и абсолютно одинаково замазаны. Близнецы заметили его взгляд, решили, что все-таки произвели впечатление, и рассиялись торжествующими улыбками. Что, конечно, уже было явным перебором – левый резец у каждой был чуточку сколот сбоку. Совсем небольшие сколы, но совершенно одинаковые. Ладно, убедили, – молча согласился Бэтээр. Произвели впечатление, ладно. Если, конечно, это у него просто в глазах не двоится.

– Справа от меня Вера, слева – Надя, – сказала тетя Наташа не оглядываясь. – Мои племянницы. Девочки, это Тимур Романович.

Племянницы переглянулись, хитро ухмыльнулись, быстро покружились за ее спиной, несколько раз поменявшись местами, и опять замерли, таращась на Бэтээра весело и ожидающе. Если они действительно поменялись местами, то, на взгляд Бэтээра, все равно ничего не изменилось.

– Ничего не изменилось, – вслух подтвердила его впечатление тетя Наташа, так и не оглянувшись. – Справа – Вера, слева – Надя. Все время пытаются меня с толку сбить… Вера-Надя, принесите воды и поставьте чайник. Полина, вытри большой стол как следует и постели клетчатую скатерть. Вынь синенький сервиз… Любочка, ты не поможешь Полине чашки расставить? У тебя это особенно красиво получается…

– Нет! – торопливо сказал Бэтээр. – Какой чай? И так полдня потерял! У меня сегодня работа срочная, а я разыскивать должен эту… Полину должен разыскивать! До инфаркта доведет, ей-богу… Сколько там?.. Четвертый час уже! А? Что я должен думать?

– Зачем тебе думать? – тут же склочным голосом заорала Пулька. – Я тебе русским языком написала: поехала к тете Наташе! Буду в десять тридцать! Чего это сразу до инфаркта?! Меня менты обещали подбросить!

– В десять тридцать! – тоже заорал Бэтээр. – А сейчас уже сколько?! Я там с ума схожу! Откуда я знаю, где ты шастаешь?! В пубертатном возрасте!

– Сам ты в возрасте! – совсем взвилась Пулька. – Старый склеротик! Я тебе русским языком!..

– Пулька, я тебя все-таки выпорю, – с тихой яростью пообещал Бэтээр. – Ремнем. У меня солдатский ремень еще сохранился. Выпорю, Пулька.

Он замолчал, глубоко вздохнул и помотал головой. Ну никаких нервов же не хватит. Правда выпороть, что ли?

Кто-то подергал за штанину. Он глянул вниз – одинокая Любовь стояла, запрокинув голову в своем невероятном венке, и внимательно смотрела снизу ему в лицо.

– Бэтээр, это неправда, – снисходительно сказала она и понимающе улыбнулась. – Ты Полю не выпорешь.

– Откуда ты знаешь?..

Он вдруг страшно смутился, только сейчас сообразив, что свидетелями их с Пулькой очередной склоки стали посторонние люди. Тетя Наташа эта и дети. Дети! Господи, стыдно-то как… А все из-за Пульки, морды бессовестной, вон, хоть бы вид сделала, что осознает, так нет – хоть бы хны, стоит себе спокойненько, как будто так и надо… Впрочем, и Вера-Надя, и эта их тетя Наташа стоят себе спокойненько, посматривают с интересом, слушают внимательно… Как будто так и надо.

– Полина, когда ты обещала вернуться домой? – вдруг спросила тетя Наташа.

– В десять тридцать! – с готовностью отрапортовала Пулька. – Я так и написала! Я бы устно сказала, но он еще до восьми смылся! Даже не разбудил! Я чуть не проспала!

– К делу не относится, – спокойно заметила тетя Наташа, и Пулька тут же заткнулась, с ожиданием глядя на нее. – А теперь, Полина, скажи мне, пожалуйста, который час. Только очень точно.

Пулька глянула на часы, которые Бэтээр подарил ей в честь успешного окончания седьмого класса, похмурилась, пошевелила губами и сказала:

– Двадцать минут четвертого… это значит – пятнадцать двадцать. Правильно?

– Правильно, – ласково согласилась тетя Наташа. – Молодец. Можешь посчитать, сколько часов прошло с десяти тридцати?

– Ой, – испугалась Пулька. – Я же нечаянно! Я же не написала, что вечера! Бэтээр, миленький, прости меня, пожалуйста! Я идиотка! А ты волновался! Братик, ну если хочешь – выпори меня… Может, тебе полегче станет! Я потерплю, ты не бойся!

Бэтээр просто не поверил своим ушам. Просто не поверил. Это не Пулька говорит. Сроду она ничего такого не говорила. Она просто по определению не могла ничего такого сказать. Она и слов-то таких не знает… Он подозрительно присмотрелся – может быть, кино показывает? Не хватало еще, чтобы ее тут всяким таким бабским штучкам научили! Да нет, не похоже, чтобы кино… Похоже, действительно переживает, сильно, чуть не до слез, и покраснела вся, как рак вареный. И Вера-Надя переживают, таращатся на нее с сочувствием, а на него поглядывают смущенно и виновато, будто это они время перепутали… И тетя Наташа, хоть и делает вид, что вся такая спокойная и строгая, а губу все-таки закусила, и брови над черными очками страдальчески дрогнули. Только одинокая Любовь стоит спокойно, держится за его штанину и смотрит на всех снисходительно и понимающе. Постояла, посмотрела, вздохнула и бормотнула себе под нос:

– Ну, что ж теперь… Ошиблась и ошиблась.

– Ну, что ж теперь, ошиблась и ошиблась, – повторил Бэтээр, стараясь не смотреть на Пульку, до того ему жалко ее было. Но для сохранения лица все-таки добавил: – Хотя в десять тридцать вечера – это тоже ничего хорошего. Что за дела – по ночам шастать… И район неспокойный. Детям опасно по ночам…

И с упреком глянул на эту тетю Наташу, которая сама приваживает чужих детей, а сама об их безопасности и думать не думает. Да еще когда вокруг такая криминогенная обстановка, что приходится с ружьем ходить… Вернее, в розовом кусте сидеть.

Тетя Наташа, наверное, поняла его взгляд, кивнула и ответила на невысказанные претензии:

– Действительно, домой надо раньше приходить, Я не знала, что Полина так запланировала… Но вообще-то ничего опасного, если ее обещали довезти менты… э-э-э… то есть омоновцы. Тут у нас они рядом живут, мы друзья. Они нам часто помогают, с ними мы в безопасности.

Ага, подумал Бэтээр, то-то она ружье из рук не выпускает.

Тетя Наташа опять угадала его мысли, вздохнула, сняла с плеча свое ружье, переломила стволы, вынула патроны, сунула их в карман халата, а ружье отдала Вере. Или Наде. И напомнила вполголоса:

– Мы ведь собирались чай пить. Да? Задания всем ясны? Выполняйте.

Девочки облегченно курлыкнули, Надя – или Вера – подхватила на руки одинокую Любовь, и все стайкой понеслись к дому.

– Какой чай? Я ж говорил… – начал было Бэтээр.

Но тетя Наташа повернулась, пошла к розовому кусту, на ходу оглянулась и поманила его рукой:

– Пойдемте. Наверное, нам все-таки надо поговорить. Я же вижу – вы ничего не понимаете. Ведь у вас есть вопросы, правда?

И он пошел за ней. Потому что поговорить и в самом деле надо бы. Бэтээр действительно ничего не понимал, а он не любил ничего не понимать. И вопросов за последние полчаса у него накопилось столько, что он и не знал, с какого начать. Хотя ехал сюда только с одним вопросом: какого черта Пулька чуть не каждый день вот уже почти месяц таскается к этой тете Наташе? Совершенно дома не бывает! А каждый вечер болтает по телефону с Тоськой или Нюськой по часу, и все – об этой тете Наташе! Не то чтобы он был категорически против, но в чем дело-то? Вот пусть для начала и ответит, зачем она его Пульку привораживает.

Розовый куст был не один, это были настоящие розовые заросли, а в середине зарослей – аккуратная полянка, на которой уютно расположились старый деревянный диван с высокой спинкой и новый зеленый пластиковый столик перед ним. Напротив дивана, прямо над столиком, листва в розовых зарослях была аккуратно выстрижена, и в этом окошке открывался вид как раз на калитку и часть улицы перед ней. Амбразура.

– Как вас зовут? – спросил Бэтээр, сообразив, что не знает, как к ней обращаться. Ведь не будет же он называть ее тетей Наташей, в самом-то деле…

– Тетя Наташа, – сказала она, смутилась, покраснела как маков цвет и засмеялась. – Тьфу ты, вот въелось… Извините, я сразу не сообразила, что надо представиться… Психовала очень. Извините. Наталья Владимировна Лунина. Я работаю воспитательницей в детском саду…

– Кем? – поразился Бэтээр. – Где? В детском саду?! А в свободное время в засаде с ружьем сидите?! И в людей стреляете!

– Приходится, – спокойно сказала эта детсадовская воспитательница, устраиваясь на диване за столом и привычно поглядывая в амбразуру между ветвей. – В засаде сижу, да… Что ж поделаешь, приходится. А в людей я не стреляю, что вы! Я в подонков стреляю. Это разве люди? Да вы садитесь, здесь чисто и удобно…

Бэтээр огляделся, зачем-то потрогал стол, заглянул в амбразуру, сел на теплый, нагретый солнцем диван и осторожно спросил:

– Я так понял, что вы ждали Любочкиного отца? С ружьем… Он что – не человек?

– Нет, конечно, – откровенно удивилась она. – Вы ведь Любочку видели. Скажите, человек может такое с ребенком сделать?

## Глава 2

Наталье понравился брат Полины. Бэтээр. Надо же такое придумать. Забавно. И ему очень идет. Он вообще весь забавный, как обычно бывают ненамеренно забавными очень открытые и добрые люди, которые не стараются все время произвести на окружающих хорошее впечатление, поэтому хорошее впечатление и производят. Только нервный немножко. Но это понятно, это он о Полине беспокоится. Но даже когда орал, что выпорет, – все равно забавно было. Орет, кулаками размахивает, глаза таращит, волосы дыбом, – а сам боится, что ему не поверят. Потому что сам себе не верит. А что орет – так это Полина сама виновата. По всей видимости, Полина всегда первая орать начинает. Разве так с мужиками можно? Ну, объясни ты ему лишний раз. Что, язык у тебя отсохнет? Объясни, разложи по полочкам, дай всему названия и наклей ярлычки. И тогда он успокоится. А если ты еще при этом догадаешься составить каталог с четкими и ясными указаниями, где что лежит, как называется и для чего предназначено, – он вообще решит, что сам до всего дошел, и будет гордиться, какой он проницательный. Ведь сколько раз Наталья говорила Полине: терпение, терпение и еще раз терпение! Та к нет, как об стенку горох. Все дело в том, что она привыкла воспринимать брата как существо одной с ней породы. Ну да, фактически он же один ее вырастил, эта их тетя Варя умерла, когда Полине восемь лет было, и конечно, мало чему успела девочку научить. Но мальчика, похоже, учила всему правильно. Хороший вырос мальчик, работящий, ответственный, сестру любит до самозабвения. И кажется, по-настоящему добрый человек. Не зря же Любочка почти сразу обнаружилась и сама знакомиться к нему подошла. За все время, которое Наталья знала Любочку, та ни разу не захотела знакомиться ни с одним из мужиков, даже к Степану Михайловичу, который добрей, щедрей и ласковей самого Деда Мороза, – и то неделю издалека приглядывалась да принюхивалась. А к этому Бэтээру – сама, сразу, да еще как раз в то время, когда он злился изо всех сил! Это показатель. Любочка у нас – безошибочный индикатор, тут уж сомнений быть не может никаких.

И еще этот Бэтээр умеет слушать. И слышать. И правильно понимать услышанное. Это в мужиках качество до того редкое, что в принципе можно сказать – вообще не бывает. То есть такие, которые вроде бы слушают и даже иногда что-то слышат, еще встречаются… Но лучше бы и не встречались. Потому что, слушая и слыша, они ведь что-то и запоминают. А потом все это перевирают, переиначивают, выворачивают наизнанку и используют против тебя. И потом уже никто и никогда не сможет им объяснить, что слушают они не собеседника, а свой внутренний голос, а выводы и заключения делают вообще неизвестно на каких основаниях. На основании прогноза погоды. Это называется мужской логикой.

Полинин брат слушал правильно. И слышал правильно. И правильно все понимал. Один раз только задал совершенно мужицкий вопрос:

– А почему Любочка у вас? Ведь это опасно, как я понял. И для нее, и для вас. И для других детей… Для Веры-Нади… и других. Ведь к вам не только Пулька ездит, я знаю. Тоська с Нюськой тоже часто, да? А Любочка у вас! Ее же спрятать надо…

– Любочка не у нас, – спокойно сказала Наталья. Терпение, терпение и еще раз терпение. Он хорошо слушает, просто надо делать поправку на то, что все-таки мужик. – Любочка не может быть у нас, она сейчас в детском санатории. Я же вам только что рассказывала. Это абсолютно все знают. И в детском доме, и в больнице, и в милиции… Все! Как она может быть у нас, сами подумайте… К тому же это было бы противозаконно – укрывательство чужого ребенка без согласия его родителей…Ну, я не знаю, как это может звучать в суде. Киднепинг по-нашему. Представляете? И это повесят на главного свидетеля! Да этот подонок и с меньшими аргументами остался в стороне от гибели жены. А что Любочка заговорит – он не ожидал. А тут еще это наследство бабкино, этого он тоже не ожидал. У него всего четыре дня до суда осталось, потом родительских прав лишат – и все, никакого дочкиного наследства ему уже не видать. Вот он и заметался. Понимаете? А вы говорите, что Любочка у нас. Это было бы просто недопустимо.

Полинин брат немножко похлопал глазами, подвигал бровями, пошевелил извилинами и задал следующий вопрос, на этот раз – вполне разумный:

– Но ведь все эти… ну, быки… они ведь сюда ездят! Они к вам ездят! Значит – ищут Любочку, да?

– Да никто Любочку не ищет, – успокоила его Наталья. – То есть, может быть, и ищут по больницам да санаториям, но там следы так запутаны, что и Моссад не найдет. Они ко мне ездят. Вы что, на самом деле думаете, что быки?.. Какие там быки, Любочкин отец не та фигура, чтобы быков держать. Он вообще никакая не фигура, так, алкаш безмозглый. Как о наследстве узнал – так подрядил придурков каких-то, чтобы меня пугать. Золотые горы пообещал, если суд выиграет… Ну и адвоката какого-то вонючего нашел, тот уже после придурков приезжал, о цене поговорить. Это он в бронежилете был, наверное, придурки его предупредили. Да нет, там ничего серьезного, так, театр абсурда. Наши менты… то есть омоновцы, друзья наши, все поузнавали как следует, всерьез опасаться там некого. Да и они постоянно следят… А что я так разговаривала… ну, про быков и вообще… это для убедительности. Им этот уровень как-то понятнее. И вообще это элемент игры. Серьезные мужские игры, свои правила, свой язык. Придурки. Действует совершенно безотказно, верят буквально на слово. Особенно если под прицелом.

Брат Полины опять похлопал глазами, пошевелил извилинами, кажется, все понял, но на всякий случай уточнил:

– Вы что, правда в них стреляли? И правда попадали?

– А как же иначе? – удивилась Наталья. – Конечно, стреляла. Основополагающий закон педагогики: пообещал – сделай. Не можешь сделать – не обещай… И попадала, почему бы и не попасть… Мишени довольно крупные, а я все-таки мастер спорта. Стыдно было бы не попасть, как вы считаете?

– Да, конечно, – пробормотал Полинин брат, ошеломленно глядя на нее. – Если мастер спорта – то почему бы и не попасть… Та к ведь это… уголовная ответственность, а? Покушение на убийство. Или убийство?..

Все-таки он был очень забавный, брат Полины. Таращил глаза, голос понижал, даже оглянулся вокруг: нет ли где поблизости чужих ушей? И все его переживания были написаны у него на лице во-о-от такими буквами: что стреляла – это он принял как должное, но ведь уголовная ответственность! Покушение на убийство! А Полина может быть замешана! Конечно, она ни при чем, но даже если как свидетель… Ужас! А вдруг кто-нибудь узнает?!

Наталья не выдержала и засмеялась – сильно, до слез. Отсмеялась, вытерла глаза ладонями, полюбовалась его растерянной физиономией и объяснила:

– Я же солью стреляю. Какое убийство? Правда, предупреждаю: первый выстрел – солью, второй – бронебойным. Верят. Понятно?

– Понятно, – недовольно сказал брат Полины. – А как это вы меня с Любочкиным отцом могли перепутать?

– Вопрос по существу, – согласилась она. – Моя вина. Главное – и от близнецов сигнала опасности не было, и менты… э-э-э… омоновцы наши не объявились, могла бы догадаться, что не тот… Но я нервничала сильно, этот вонючий адвокат сказал, что сегодня Любочкин отец из больницы выходит и до суда – на свободе… Вот я и ждала. А какой он из себя – я не запомнила. Во-первых, он совершенно пьяный был, вообще ни на что не похож… подонок. А во-вторых, я тогда сильно не в себе была, думала – убью гадину, прямо вот голыми руками убью… Наверное, убила бы, но просто некогда было – Любочке срочно помощь нужна была, я испугалась сильно, вот и бросила его недобитым.

– И против вас ничего? Никаких обвинений?..

Опять он за Полину боится. Как бы та с уголовницей не связалась.

– Какие обвинения? – возмутилась Наталья. – Во-первых, я защищала ребенка, а во-вторых, он на меня напал! Необходимая самооборона. А что с лестницы свалился – так пьяный был. Подонок. Я ж говорила… Он мне две раны нанес. Режущие. Мог бы вообще зарезать. И что тогда с Любочкой было бы?

Для наглядности она оттянула вырез халата у горла и задрала подол, демонстрируя ему два тонких красных шрама – под ключицей и на бедре, – совсем свежие шрамы, еще даже шелушатся. И чешутся, заразы, как комариный укус. В общем-то и опасны они были не больше комариного укуса, но впечатление производили нужное – и на ментов, которые этого подонка увезли, и на свидетелей, которые появились потом, и на следователя того… На брата Полины эти шрамы тоже произвели впечатление. Вон как уставился. Опять на лице вся работа мысли отражается: а вдруг вот так, с ножом, на Полину бросятся? Раз уж вокруг такая страшная криминогенная обстановка. Ладно, хватит его пугать.

– Только между нами, – доверительно сказала Наталья, и понизила голос, и оглянулась совсем так, как недавно он. – Это я сама порезалась. О стекло. Когда я на этого подонка кинулась, у него бутылка упала. Ну и разбилась, конечно. А я не обратила внимания, нервничала сильно. Вот и порезалась. Но в протоколе записано, что это он напал. Вы меня осуждаете?

– Мистификация? – нерешительно спросил брат Полины и протянул руку, чтобы потрогать ее шрам на бедре.

Наталья опомнилась, одернула подол, поправила ворот и почувствовала, как огнем запылали щеки. И что за напасть такая – обязательно краснеет в самый неподходящий момент!

– Какая мистификация?! – возмутилась она, очень надеясь, что ее румянец брат Полины воспримет как проявление справедливого негодования. – Настоящие боевые раны. До сих пор еще болят… – Она чуть не сказала «и чешутся», но вовремя спохватилась и со вздохом докончила: – …И ноют. Пойдемте-ка чай пить. Девочки уже все приготовили. Пойдемте, пойдемте, не надо обманывать ожидания детей… Лишние пятнадцать минут отдыха ведь не нанесут непоправимого вреда вашему бизнесу? Ну вот. А дети рады будут. Вы им понравились. И Полина рада будет. Она вами гордится. Все время только о вас и говорит: брат то, брат се, он у меня такой, он у меня сякой…

Она болтала всякие глупости, потому что растерялась: он как-то уж очень пристально уставился на нее, рассматривал совершенно откровенно, серьезно, подробно и вроде бы с некоторым недоверием, а потом вдруг с тем же недоверием сказал:

– Тетя Наташа. Надо же… Вам сколько лет?

– Тридцать пять, – ответила она и на всякий случай опять надела черные очки и прилепила на нос бумажку. – Почти. А что такое?

– Мистификация, – повторил брат Полины, теперь уже без вопросительной интонации. – Чай… Ладно. Правда пить хочется. Надеюсь, лишние пятнадцать минут отдыха не разрушат мой бизнес до основания. Тем более что пятнадцати минут нам не хватит. Сколько вам надо времени, чтобы собраться?