# Ребус-фактор

Александр Николаевич Громов

Богата и благоприятна для жизни людей планета Твердь, однако земляне презирают «грязных фермеров» – колонистов, а колонисты ненавидят землян, грабящих природные ресурсы их планеты. Кончиться это может только взрывом. Свободы! Свободы любой ценой! Как часто звучали эти слова в истории Земли! Теперь они звучат в Галактике. Война и победа… а что дальше? Стоила ли игра свеч? Никто не учится на чужих ошибках, и люди обречены вечно повторять их. Но, быть может, в том их счастье?

## Пролог

Несуразное угловатое чудовище появилось внезапно, одолев одним прыжком десяток световых лет. Только что на дальних задворках скромной двойной системы не было ничего, если не считать метеоритов, кометных ядер и космической пыли, – но вот пылинки вспыхнули, мгновенно сгорая под натиском гиперполя, рисунок созвездий исказился, и из разгоревшегося бледно-лилового зарева медленно выплыл устрашающих размеров монстр.

Для человека он был титаническим сооружением, но людей не было на его борту. А для двойной системы – желтого и кирпично-красного карликов – он был всего-навсего пылинкой, одним из множества многокилометровых тел на дальней периферии, не способных повлиять на параметры системы и решительно никому не интересных. Но если бы космические тела умели думать и если бы они думали именно так, то крупно ошиблись бы.

Вскоре лиловое зарево погасло, и звезды вновь заняли свои законные места. Осталась лишь рябь кривизны пространства, быстро разбегающаяся и затухающая. Некоторое время ничего не происходило, лишь потрескивал изъеденный космической коррозией угловатый корпус корабля, но кто бы услыхал звуки в вакууме? Некому было слышать их и на борту, потому что приборы, диагностирующие состояние обшивки после гиперперехода, умеют лишь отмечать, но не слушать.

Затем включились двигатели, и колоссальная глыба корабля пришла в движение. Корабль не торопился, но и не терял времени. Его не слишком заинтересовал кирпично-красный карлик, но все же траектория полета была выбрана так, чтобы пройти в ста тридцати миллионах километров от него. Сканируя местные искривления гравиполя, чувствительные датчики корабля обнаружили возле карлика три планеты – маленькие, холодные и практически безатмосферные, как показало дальнейшее сканирование во всех диапазонах электромагнитных волн. Корабль вильнул с грацией мастодонта и направился к желтой звезде.

Возле нее он подзарядится для следующего гиперпрыжка. Но прежде исследует планеты желтой звезды и сбросит буй на ту из них, которая удовлетворит заданным критериям. Или даже два буя, если планет, годных для колонизации двуногими прямоходящими, окажется две в одной системе, что встречается чрезвычайно редко. Гораздо чаще ни одна из обнаруженных планет не вписывается в установленные двуногими хозяевами рамки.

Гигантский корабль принадлежал к классу автоматических ботов-сеятелей. В его псевдоинтеллекте изначально была заложена борьба между стремлением к выполнению миссии в кратчайший срок и разумной осторожностью. Корабль дорожил своей целостностью и знал, какой объем его сверхпрочной обшивки уже изъеден космической коррозией. Внутренние области планетных систем, где только и можно обнаружить искомое, – настоящие ловушки для космической пыли, что работает в миллион раз эффективнее наждака, а способность к регенерации имеет свои пределы. Корабль не разгонялся – напротив, он снижал скорость. Его путь от кирпично-красного карлика до ближайших окрестностей желтой звезды продлился не одну неделю земного времени.

Четыре внешние планеты – два небольших ледяных шара и два газовых гиганта – были оставлены без внимания. Близ орбиты ближайшей к желтой звезде газовой планеты корабль вышел из плоскости эклиптики, подозревая наличие пояса обломков древних планетоидов, так и не ставших планетой. Очень скоро подозрение подтвердилось: пылинок стало гораздо больше, и один раз в обшивку врезался мелкий осколок, не пробил ее и превратился в облачко газа. Приближаясь к желтой звезде, корабль все выше взмывал над эклиптикой.

Из трех планет земного типа, обращающихся вблизи желтой звезды и окруженных атмосферами, наибольший интерес представляла вторая, – однако корабль, прежде чем изменить курс, потратил несколько часов на анализ поступившей информации о первой и третьей планетах. Основа всякого успешного дела – добросовестность. Корабль понимал это не хуже своих конструкторов, подаривших ему псевдоинтеллект и псевдоличность с темпераментом упорного в своих намерениях флегматика. Пусть время идет, пусть сложны и энергетически невыгодны маневры – важен итоговый успех миссии, а не эти частности. Найти в системе планету, наиболее подходящую для существования на ее поверхности вида Homo sapiens, и сбросить на нее буй, после чего уйти в новый гиперпрыжок – и так далее, вплоть до финальной точки заданного людьми маршрута.

Корабль знал, что скорее всего он ее не достигнет. Теория вероятностей была против него. Он побывал уже возле двадцати двух звезд и сбросил девять буев. Вне Земли и еще нескольких планет Вселенная мало пригодна как для жизни людей, так и для работы громоздких гиперпространственных кораблей с псевдоинтеллектом. Существовала исчезающе малая вероятность того, что корабль сможет посетить еще более сотни звездных систем и вернуться. Почти наверняка он должен был рано или поздно погибнуть либо от столкновения с каким-нибудь космическим телом, либо от неточности гиперпространственной навигации, что может выбросить его прямо в звезду, либо просто-напросто от физического износа. Об этом знали люди, пославшие корабль; знал это и он сам. Корабль умел опасаться, даже бояться, но никогда не впадал в панику и не мог представить себе своего существования в отрыве от порученной ему миссии. Всякая жизнь кончается смертью – человек может бесполезно протестовать против этой аксиомы, но в конце концов примирится с нею. Корабль – не станет и протестовать.

По мере приближения ко второй планете корабль узнавал о ней все больше. Спектроскопия выявила в атмосфере кислород… много кислорода! Кислородные миры – большая редкость во Вселенной. Корабль уже не отвлекался на исследование двух других планет. Он был почти убежден в том, что сбросит на планету буй. Только бы нашлась суша! Существовала теоретически очень малая, но ненулевая вероятность найти кислородную планету, сплошь покрытую водой. Буй не донная рыба и не моллюск – ему нужно больше даровой энергии, чем может предложить океанское дно.

Вокруг планеты кружились две маленькие луны. Корабль не нашел в них ничего интересного, он лишь рассчитал, что в ближайшие миллионы лет сложная картина гравитационных полей в двойной системе не приведет к падению лун на планету. Еще раньше он исследовал желтую звезду и согласился с мнением земных астрономов: звезда уже далеко не молода, но будет продолжать ровно светить еще два или даже три миллиарда лет.

Не торопясь, но и не теряя времени, корабль сближался с планетой. В расчетное время он отработал двигателями, немного погодя дал еще один тормозной импульс строго определенной силы и длительности – и вышел на довольно низкую меридиональную орбиту. Для установления физических условий на поверхности планеты десяти витков должно было хватить с лихвой.

Реально хватило семи. На восьмом витке от неосвещенной стороны корабля отделилось малое тело и, выйдя из тени, засверкало искоркой. Поймав искорку лучом, корабль направил ее к выбранной точке на поверхности планеты. Материки, океаны, горы, облачные фронты и циклоны, пустыни, леса и озера проплывали внизу, не возбуждая в умеющем чувствовать корабле никаких эмоций. Это был не его мир. Возможно, он не станет и миром двуногих прямоходящих. А возможно, и станет. Они сами решат, а задача корабля – всего лишь ввести буй в атмосферу так, чтобы тот не сгорел. Дальше уж он сам.

Покончив с этим делом, автоматический бот– сеятель поплыл дальше, удаляясь от планеты по гиперболе и приближаясь к звезде, чтобы, подпитавшись ее энергией, уйти в очередной гиперпространственный нырок. Ему еще предстояло выполнить много работы.


Там, куда упал буй, вспыхнул было пожар, но быстро погас сам собой. Влажные джунгли – не то место, где огонь может набрать силу и опустошить полматерика. Вокруг места приземления осталось стоять несколько обгоревших стволов, и только. Быстро успокоились лесные обитатели. Хищники вновь погнались за добычей. Добыча удирала либо пряталась. Длинная коротколапая ящерица, похожая на змею, заструилась по стволу, подбираясь к крупному насекомому. Чешуйчатый зверек, похожий на древесный нарост, сидел неподвижно, дожидаясь, когда ящерица окажется на расстоянии вытянутой лапы, в данную минуту сложенной в четырех суставах и плотно прижатой к телу. От пожара в лесу образовалась новая полянка, ну и что? Для молодых ростков, для семян, что еще не проросли, новая полянка вроде манны небесной. Здесь солнечные лучи достигают почвы. Не пройдет и года, как джунгли затянут ранку на своем пестром теле. Кто растет быстрее, станет деревом, удел остальных – прозябать. Так было, так будет.

У раскаленного шара, до половины ушедшего в мягкую красноватую почву, были, однако, другие планы. Некоторое время он потрескивал, освобождаясь от черной обгорелой корки. Остыв – начал видоизменяться.

Он растянулся в блин и, сокращаясь, как плоский червь, выполз из выбитой им ямы. Вскоре блин стал толще – буй поглощал грунт и перерабатывал его, наращивая массу и возможности. Вырастив лучемет, он выжег джунгли вокруг себя на расстоянии ста шагов. Зеленые лесные гиганты, полные влаги, пылали не менее ярко, чем уже обгоревшие стволы. Вместе со змееподобной ящерицей в ее желудке сгорело пойманное ею насекомое. Вспыхнул и свалился с горящей ветки чешуйчатый зверек, лакомящийся ящерицей.

Потом все стихло. Не получив подкрепления, угасло задушенное влагой пламя. На джунгли опускалась ночь, и покрасневший солнечный диск утонул в огромных клубах дыма, поднимающихся от выжженной пустоши. В полном безветрии дым лег на джунгли шляпкой гигантского, лишенного ножки гриба.

Большинство лесных обитателей бежало прочь. Звери уходили от беды, как не раз делали это прежде во время гроз, когда небо бросало на землю огонь. Никто не насторожился всерьез, как умеет настораживаться мыслящее существо, потому что на планете не было мыслящих существ.

Пока не было.

Не мыслил и сам буй. Более примитивный квазиживой организм, нежели галактический бот-сеятель, буй жил инстинктами, а не разумом. Инстинкт подсказал ему расчистить площадку. Инстинкт подсказывал ему теперь переждать ночь. За ночь дым рассеется, и с первыми лучами солнца надо будет распластаться по мягкому пеплу на всю площадь расчищенного места и заряжаться солнечной энергией, накапливать ее изо дня в день, чтобы быть готовым… к чему? Сейчас он и сам не знал. Но твердо знал, что так надо, и действовал методично и безошибочно. Ему незачем было понимать, что его время наступит лишь тогда, когда бот-сеятель из гиперпространственного нырка пошлет сигнал, который будет принят в метрополии.

День проходил за днем, и солнце в полдень жарило вовсю. Облачные дни и грозы не нравились бую, но они сменялись днями без единого облачка. Буй лежал на выжженной поляне, напоминая круглый ковер на арене колоссального цирка. Лишь самые безмозглые животные рисковали приближаться к нему, но даже они не смели притронуться к странной плоской твари. Это спасало им жизнь.

Наконец пришел день, когда буй почувствовал, что он готов. Центр ковра начал вспучиваться горбом, и к центру поползли края. Ковер съеживался, словно шагреневая кожа, но не терял объема. Скоро он вновь стал шаром, но лишь на минуту. Какая-то сила заставила его сплющиться с боков, словно эритроцит или колесо без спиц, но с колесным диском, толстое колесо невиданного вездехода, способное повалить и искрошить в щепки любое дерево. Колесо, однако, никуда не покатилось и ничего не повалило. Прошла еще одна минута, и буй врос основанием в почву. Теперь он смахивал на надгробие без надписи, но размер надгробия напоминал по меньшей мере о слоне.

Шли дни, а вид буя не менялся. Дожди размыли пепел, и на расчищенной поляне начали появляться намеки на будущие джунгли – зеленые былинки, проросшие из взявшихся неизвестно откуда семян. Буй не реагировал. Он просто ждал.

И вожделенный миг настал. Буй ощутил сигнал извне и потянулся к нему всеми инстинктами, машинными и примитивными. Время пришло. Одна из плоскостей «надгробия» никак не изменилась, зато на второй проявилось круглое пятно полутораметрового диаметра. По твердой, казалось бы, поверхности пятна пробежала рябь, и пятно стало бездонной дырой, освещенной изнутри бледным, похожим на коронный разряд, лиловым сиянием.

Первым оттуда появился небольшой механизм на восьми паучьих лапах. Взяв пробы воздуха, почвы и выдернув один из ростков в качестве биологического образца, он побегал по поляне, вернулся к «надгробию» и канул в лиловое сияние. Теперь сторонний наблюдатель сказал бы, что перед ним не надгробие, а скорее арка, дальний конец гиперпространственного туннеля, или попросту – Врата.

Некоторое время ничего не происходило.

Но вскоре из сияния в дыре боком, по-крабьи, вылез человек в камуфляже, бронежилете, дыхательной маске и с короткоствольным импульсным лучеметом на ремне через шею. Посидел на корточках, вертя головой и стволом во все стороны, и осмелился привстать.

Вновь тщательно огляделся и позвал:

– Выходи, Марк.

Тот, кого звали Марком, уже торчал головой наружу из Врат – ни дать ни взять маленькая птичка, выглядывающая из громадного дупла. Теперь он тоже вылез, огляделся и, не заметив ничего опасного, приосанился.

– А ведь недурно, а? Воздух почти нормальный, и тяжесть совершенно земная…

– Сто два процента земной, – отозвался первый.

– Вот я и говорю: норма, почти комфорт…

– Зато жарко. Впрочем, сейчас полдень да еще лето. Как-то тут зимними ночами будет?

– Не замерзнут, Пит, – хмыкнул Марк. – Растительность-то тропическая. Значит, зимы теплые. Райское местечко. Через год здесь будет десять миллионов колонистов.

Петр, которого Марк звал Питом, понимающе ухмыльнулся. Они уже год работали вместе и научились понимать друг друга с полуслова. Прежде они находили удовольствие в подколках: «Завидуешь небось колонистам, а?» – «Да ты что, сдурел?» – но эти шуточки давно надоели. Лучше как следует смотреть по сторонам, чем зубоскалить. Первопроходец дорожит своим местом и не хочет, чтобы его списали в инструкторы. Управлять толпой первопоселенцев, сбивать бестолковое двуногое стадо в хоть какое-то подобие осажденного – именно осажденного! – лагеря, строить временные жилища и колючие ограды, вести осторожную разведку, терять людей, получая взамен крупицы бесценного нового опыта, бороться с эпидемиями, хищниками и глупцами, наказывать нерадивых, приобретая врагов, и медленно, но верно раздвигать, раздвигать границы лагеря – до водоема, до гор, до рудных месторождений и так далее, пока не появится уверенность: этой планете уже не стряхнуть с себя людей. Не романтика, а рутина. Что увлекательного в такой работе? Но так уже было, так еще будет.

Живи Марк и Петр в те времена, когда экспансия человечества в Галактику казалась далекой туманной перспективой, кто-нибудь из них, возможно, пошутил бы: «Люди нужны для того, чтобы правительства не знали, что с ними делать». В те годы Земля задыхалась от перенаселения, и никакие лунные и марсианские колонии не могли решить проблему. Но уже более полутора веков динамика роста населения Земли оставалась устойчиво отрицательной. Один, максимум два ребенка в семье. Часто – ни одного. К чему рожать детей, если старость и так обеспечена?

История человечества полна парадоксов. Вот еще один: галактическая экспансия началась лишь тогда, когда население Земли и без того уменьшилось с девятнадцати до семи миллиардов человек. Быть может, кому-то в голову пришла тривиальная, но пугающая мысль: мало-помалу человечество может просто-напросто вымереть естественным порядком, так и не выйдя за пределы родной системы. Может, и так, но вряд ли. Скорее все-таки Объединенным правительством Земли руководили более прагматичные соображения. Поискать, нет ли в иных мирах чего ценного для Земли. Раздвинуть границы познания, что часто бывает полезно, хотя заранее не скажешь, как именно. А заодно сплавить с Земли балласт – ведь в семи миллиардах людей его почти так же много, как в девятнадцати. Балласта заведомо не бывает лишь в одном случае: когда человек на планете один-одинешенек.

Петр и Марк удалялись от Врат медленно, готовые чуть что открыть пальбу и, если не поможет, стремглав кинуться назад, в мерцающее лиловое сияние. Джунгли стояли зеленой стеной, окружали со всех сторон, давили на сознание. Буй, превратившийся теперь во Врата, мог бы выжечь площадку и километрового радиуса, но он был послушен программе, а программисты знали свою работу. Джунгли на землеподобных планетах всегда опасны, но их ближайшая перспектива – стать источником стройматериалов для первого поселка на этой планете. Нет нужды заставлять колонистов таскать лес-кругляк издалека – им и без того будет чем заняться.

В лесу было прохладно, темновато и очень тихо. Высоко над головой огромные деревья смыкали плотные кроны, и ни один прямой солнечный луч не мог пробиться к мягкой лесной подстилке. Остро и вкусно пахло прелью, невиданными цветами, чуждой, но похожей жизнью, но дыхательные маски не пропускали запахов. Если бы атмосфера была ядовита, сработали бы датчики хемоанализаторов, а безвредные воздушные примеси не интересовали первопроходцев. Куда важнее было следить за кронами – не свалится ли на голову какая-нибудь хищная нечисть? И если начнет валиться, успеть сбить ее еще в полете.

– Вроде тихо, – проговорил тот, кого звали Петром.

– Вроде тихо, – согласился кто-то рядом, причем тем же голосом.

Моментально присев, Петр сделал быстрый оборот. Никого.

– Ты слышал? – шепотом спросил он.

– Угу.

– Кто бы это мог быть?

– На стволе справа от тебя.

Безглазое и безногое существо, прилепившееся к коре, напоминало голого слизня длиною с предплечье взрослого мужчины. Петр брезгливо потыкал его стволом.

– Мерзость какая…

– Мерзость какая… – самокритично согласился слизень.

– Тьфу. Вроде попугая.

– Тьфу. Вроде попугая, – поддакнул слизень.

– Попка дурак!

– Попка дурак!

Если бы враждебные силы планеты готовили расправу над двумя пришельцами из другого мира, они не могли бы выбрать лучшего момента для нападения. Но ничего не произошло. Лишь кто-то мелкий прошелестел крыльями высоко над головами – не то птица, не то крылатая ящерица, не то крупное насекомое. Часовая прогулка по лесу принесла первопроходцам приятное разочарование – никто не напал и не пытался напасть. Правда, кто-то возился высоко в ветвях, и один раз Марк с Петром не сошлись во мнениях касательно одной вдавлины в почве – след ли это крупного хищника? В целом же планета в этом месте казалась не опаснее африканских дождевых лесов или амазонской сельвы.

– Курорт, – вынес вердикт Петр.

– Вполне пристойный мир, – согласился Марк. – Можно запускать пробную партию.

– Что? А, пожалуй. Так и доложим.

Вернувшись к Вратам, они по очереди пролезли в сияние и исчезли, чтобы никогда больше не появиться на этой планете, уже числящейся под цифро-буквенным индексом в реестре Управления эмиграции, но еще не получившей собственного имени. Давать планетам имена – привилегия не первопроходцев, а первопоселенцев. Хотя бы потому, что им здесь жить, им воевать с планетой и гнуть ее под себя, им терять людей, дорого приобретая бесценный опыт. А еще потому, что они уже не земляне.

## Часть первая. Школьник

### Глава 1

Чего я не терплю, так это музыку и землеведение. Не будь этих предметов, ходить в школу не было бы для меня таким наказанием. Музыка хуже всего. Когда-то я без лишних слов лез в драку, если мне говорили, что у меня нет слуха и что мне толстопят оба уха оттоптал. То есть, конечно, я кидался на обидчика лишь в том случае, если им не была наша училка дама Фарбергам. И за буйство не раз имел «неуд» по поведению. Потом драться мне надоело, и я по совету матери стал просто-напросто игнорировать подколки недругов. Ну нету у меня чего-то, и что теперь – повеситься? Нет уж, пусть от этого вешается кто другой, а я пас. В конце концов от меня отстали все, кроме этой дуры Фарбергам. Она отстать не может. Наш народ, видите ли, исстари отличался певучестью, поскольку наши предки, пересекая необозримые степи в центре Большого материка, пели в пути, чтобы чем-то себя занять, и на привалах тоже пели, отчего проникались чувством единения людей перед лицом враждебной природы. Допустим, так оно и было, но я-то разве предок? Я потомок первых колонистов, причем потомок далекий. В музыканты не набиваюсь, в певцы тоже и ничего не имею против того, что дама Фарбергам не ставит меня в хор, а если и делает это во время какой-нибудь инспекции, то помещает меня в заднем ряду и велит только разевать рот, но ни в коем случае не издавать ни звука. Я так и делаю, чего ж ей еще надо? Нет, при каждом удобном случае она норовит унизить меня только за то, что я могу драть глотку как угодно, но только не по ее идиотским нотам.

Землеведение хуже ровно вдвое, потому что учебных часов по этому предмету вдвое больше, чем по музыке. Над учителем, господином Мбути, мы издеваемся, всякий раз стараясь довести его до истерики, но он ничего – психует, однако директору на нас не жалуется. Он безвредный, чего не скажешь о его предмете. Ну на что нам, спрашивается, знать, какие материки есть на Земле и какие проливы, какой высоты горы и какого плодородия почвы?! Еще хуже земная история. Изволь помнить, в каком году по земному летосчислению какой-то там Сципион Американский побил не то какого-то Ганнибала, не то какого-то Гарибальди! А у нас на Тверди, между прочим, свое летосчисление, и земляне нам не указ. И история у нас своя, и география, и зоология с ботаникой. Наши предки сошли с космического корабля «Земля» на станции Твердь, и мы не жалеем об этом. Чем мы хуже их? Тем, что они презирают нас за отсталость и выдумывают обидные анекдоты? Мы тоже можем о них выдумать не хуже. На что нам знания о планете, которая, видите ли, прародина человечества и которую вряд ли кто из нас когда-нибудь увидит? В Галактике уже десятки планет, на которых люди живут не хуже, чем у нас на Тверди, и еще сотни осваиваются. Неужели и там во всех школах зубрят высоту горы Эверест и причины Тридцатилетней войны? Очень может быть. Не вызубришь – провалишь тесты.

Или, например, король Генрих Птицелов. Чем болтать о нем, лучше бы предъявили чучело хоть одной из пойманных им птиц. Нет чучела – предъявите хотя бы одно перо. Не можете? Значит, я должен принимать на веру всякое вранье? Ага, я прямо в восторге. Причмокиваю, закатываю глаза и мычу от удовольствия, зубря то, без чего любой твердианин обойдется так же легко, как без грыжи!

А я так считаю: раз уж случилось такое несчастье, что Земля числится нашей прародиной, то и бери с нее только то, без чего нельзя прожить, а остальное и у нас не хуже. Твердь – планета разнообразная, а главное, она наша, а не чья-нибудь. На Земле считают, что это не так, но они ошибаются, и придет время – мы им укажем на их ошибку. Так говорит мама, а она у меня боец. Сколько раз ее вызывали в школу по поводу моей успеваемости или моих драк, а она директору в ответ: «Вы обучаете людей. Если хотите успеваемости и послушания – займитесь эхо-слизнями, я только что видела одного на ветке. Они все повторяют и никогда не дерутся».

Если честно, то мои представления о Земле я черпал большей частью не из учебников, а из земной беллетристики в качестве бесплатного приложения к сюжету и интриге. Кое-что из написанного землянами мне нравилось, а из твердианской литературы – почти ничего. Ее и нет почти. И уж точно никто из наших не придумал героя вроде Фигаро. Вот этот парень – по мне, хоть и землянин. Кое-кто говорит, что это непатриотично, но плевать я на них хотел. А что до математики, то параллелограмм и логарифм означают у нас на Тверди то же самое, что на Земле. Или, скажем, правило буравчика и ковалентная связь. Некоторые доказывают, что у нас они должны быть особенные, твердианские. Когда я слушаю такие речи, то ничуть не жалею о том, что среди пород всяческого скота на Твердь не завезли ослов. Незачем. Они у нас и так есть. В большом количестве.

Но тридцать пятого марта 282 года нашей первой твердианской эры (мне лень переводить эту дату на земное летосчисление) возмущены были все в нашем классе – ослы и не ослы. Сначала мы, правда, обрадовались, потому что наш директор господин Ли Чжань заявил, что последних трех уроков не будет, а потом хором взвыли: оказывается, нас снимают с занятий не для того, чтобы распустить по домам, а вручат нам флажки и погонят на площадь махать ими перед министром по делам внеземных колоний. Он у нас с инспекционной поездкой. Прибыл с Земли позавчера, и в новостях только об этом и звенят. Визит, мол, высокого гостя, большая, мол, честь для нас, ну и тому подобный сироп. Я просто плюнул на пол, а мама велела мне вытереть пол тряпкой и впредь плевать вне дома, а еще лучше заняться чем-нибудь более полезным. «Все вы мастера мелко гадить, – сказала она, – и возмущаться, когда это безопасно, а на настоящее дело вас не хватает».

Я немного обиделся, а зря. Она была права.

Ну так вот. Мошка Кац и Глист Сорокин, мои приятели, сразу сказали мне, что ни на какую площадь не пойдут, а просто смоются по-тихому. Еще не хватало флажками махать перед всякой заезжей шишкой с Земли, да притом небось улыбаться и кричать что-то приятное гостю! Если не лезть на глаза, то можно уйти так, что никто не хватится. У кого там будет время нас пересчитывать! А в случае чего потом все вместе будем стоять на своем: были, мол, на месте, и все тут. Главное при разбирательстве этого дела не дать слабину, иметь оскорбленный вид и врать с честными глазами. Тогда поверят.

– Айда с нами, Ларс.

Я чуть было не согласился, но быстро передумал. Отсутствие Глиста заметят обязательно. Он хоть и сутулый, а все равно дылда и возвышается над нами, как башня. Господин Ли Чжань росточка невеликого, зато наблюдательный и памятливый. Отсутствие башни он заметит обязательно, а там и до нас дело дойдет. Да и любопытно мне было: что это за высокий гость такой на нашу голову? Немного противно, но все равно любопытно.

– В этот раз без меня, ребята, – сказал я.

– Да ну, чего ты… Прорвемся.

– Не, я пас.

– Струсил, что ли?

За такие слова от меня и друзья-приятели по зубам получали. Мошка сразу понял, что сказал ненужное, и забормотал:

– Ну ладно, ладно… Шутка. Насчет нас гляди не проболтайся.

– Могила.

Короче, смылись они, а мы толпой человек в двести повалили на площадь. Она у нас большая и очень нарядная, по-старинному мощенная булыжником и с массой газонов, где вовсю произрастают цветочки, карликовые пальмы и всяческие кусты типа живых изгородей. Все это к визиту гостя аккуратно подстрижено, полито водой из шлангов, а на домах, что стоят вокруг площади, висят флаги и цветочные гирлянды. Приторно, но в целом красиво.

Наш город – зимняя столица Тверди, потому что летом у нас жарковато, а зимой в самый раз. Большой город, второй по величине на Тверди, двадцать две тысячи душ только городского населения, да еще в пригородах трижды по столько. Я-то как раз из пригорода, живу с мамой на ферме и ничуть не переживаю из-за того, что горожанин я чисто условно. Да и многие у нас считают, что города – это для неженок либо неудачников. В городе теснота и мало интересного, а на ферме – простор и воля! Хотя, конечно, работать порой приходится так, что спина трещит.

Ну, Врата, единственные на Тверди, установлены, понятное дело, не у нас, а в Новом Пекине, главной и летней нашей столице. Там миграционная служба и еще тьма всяких колониально-самоуправленческих учреждений. Новый Пекин гораздо больше нашего Степнянска. В учебнике твердеведения для начальных классов нарисована картинка: широкая улица и дома в шесть и семь этажей. Зачем такие? Но Глист там бывал и уверяет: все правда.

До нас довели, когда флажки раздавали: господин министр приехал к нам, чтобы встретиться тут с премьер-губернатором Тверди, хотя тот выражал готовность прибыть в Новый Пекин и избавить гостя от путешествия. Но министр настоял. Наверное, новенький. Мама сказала как-то, что каждый новый министр колоний начинает с того, что осчастливливает визитами галактические владения Земли и знакомится с ними, на что у него уходит год, а то и два. Потом еще столько же времени он пытается осмыслить проблемы колоний, а там, глядишь, правительство уходит в отставку, назначается новый министр, и все идет по кругу.

Мне это сильно не понравилось. Владения Земли, да? А много ли она, Земля, для нас сделала?

Впрочем, ладно. Доконвоировали нас до площади, построили в четыре ряда за канатами на ее краю. Гляжу, учеников из других школ тоже вывели приветствовать министра, даже младшие классы. Еще здесь студенты политеха, рабочие с металлического завода и совсем немножко просто зевак. Стоим, ждем, переминаемся с ноги на ногу, теребим флажки в руках. Я в первом ряду, мне трибуну хорошо видно, хотя и сбоку. Время идет. Вдоль канатов прохаживаются полицейские в шлемах, но больше для проформы, потому что их всего ничего и толпу им нипочем не удержать. Да только не придется удерживать, и они это знают. Кому он здесь нужен, этот министр!

Наконец опускается прямо на площадь правительственный летающий экипаж, чуть пальму не сбил, и два здоровых лба в униформе быстро-быстро катят к нему ковровую дорожку. Оркестр заиграл древний марш, а хор запел что-то там о пыльных тропинках далеких планет. Кто-то из наших даже прыснул: хороши пыльные тропинки!

Ну, подбежал к правительственному экипажу холуй, дверцу открыл, и выходит господин министр. Помахал всем нам ручкой, улыбнулся в тридцать два зуба да и пошел по ковровой дорожке. Одет с иголочки, моложав, стрижка ежиком, шаг бодрый. Навстречу ему – наш премьер-губернатор. Встретились посередине ковровой ленты, пожали друг другу руки, а мы по команде проорали «ура» и затрясли флажками. Орали недружно, некоторые просто молчали, а кое-кто орал совсем не «ура» – но господин министр и господин премьер-губернатор предпочли этого не заметить. Немножко поспорили, кому идти первым, но премьер-губернатор настоял на своем и пошел по ковровой дорожке на шаг позади министра.

Сначала один с трибуны речь сказал, потом другой. Что-то насчет перспектив дальнейшего развития передовых форпостов человеческой цивилизации и необходимости совместно работать не покладая рук на благо общей цели. Скука смертная. Я зевать начал. Потом гляжу – сопливка лет семи к трибуне побежала с огромным букетом в руках. Чистенькая, розовенькая и одета, как манекен на той витрине центрального универмага, где детский трикотаж. Ну, значит, дело к концу идет: примет министр букет, обслюнявит девчонку, потом оркестр еще чего-нибудь сыграет, а хор споет, подтверждая тезис дамы Фарбергам о том, что мы народ музыкальный и певучий, – и марш по домам. Авось не загонят опять в школу на последний урок. А флажок свой выброшу в урну – мне достался земной, а не твердианский. Наш я бы, пожалуй, сохранил, хотя он тоже на земной смахивает.

Ну вот уже и оркестр приготовился играть. И тут – во дают! – ведут на площадь верхового толстопята. Говорят, будто эта зверюга ростом и весом почти со слона, но я слонов отродясь не видывал, так что не буду утверждать то, чего не знаю. Слон, если я не ошибаюсь, жует ветки и тем доволен, ну а толстопят жрет все, что находит. И всех, кого поймает. Это злобная, вечно голодная тварь, к счастью, не очень умная. Наши предки даже не пробовали приручать взрослых толстопятов – сразу поняли, что ничего не выйдет. Но оказалось, что можно приручить детенышей, и вот уже поколений пятнадцать толстопятов живут в неволе и используются в диких местах для расчистки джунглей. А самые смирные годятся даже на то, чтобы возить на себе людей.

Тут я понял, в чем гвоздь программы, – премьер-губернатор решил прокатить гостя на толстопяте. Все гости с Земли любят колониальную экзотику, если только она не оскорбляет их органы чувств. Ну, гляжу: с этим вроде все в порядке. Шерсть толстопята вымыта так, что я не почуял никакой вони, хотя стоял с подветренной стороны и вовсю крутил носом, круп животного покрыт бархатной попоной, а на холке позади возницы громоздится открытая кабинка, вся убранная цветами. Вообще-то на толстопятах обычно ездят иначе, но далеко ли до правительственного квартала, где гостю приготовлена резиденция? В пять минут можно дойти. Ничего, доедут…

Подумал я так – и ошибся.

Сначала-то дело у них шло как по маслу: возница заставил животное лечь на брюхо, из кабинки выдвинулась и коснулась ковровой дорожки лесенка, улыбающийся министр залез в кабинку и ручкой оттуда помахал, за ним поднялся улыбающийся еще шире премьер-губернатор, лесенку убрали, толстопят взгромоздился на свои столбы, отчего его подошвы расплющились, как блины, – полезное приспособление для того, чтобы нести такую тушу по заболоченным джунглям… Поехали!

Тут и оркестр врезал, а толстопят двинулся вразвалочку куда надо. Кабинка на нем плывет, как по воздуху, мягко так, – видать, в нее вделана специальная система против качки. Ну, а мы по команде напоследок затрясли флажками и заорали кто во что горазд, изображая народное ликование, а кое-кто и заулюлюкал…

В этот момент все и случилось.

Кто-то толкнул меня в левое плечо. Я обернулся, чтобы, в зависимости от обстоятельств, либо с разворота дать наглецу по роже, либо просто посоветовать не пихаться, – а там Джафар. И не с флажком, а с рогаткой. Знаю я эту рогатку, из нее человека убить можно запросто, если в висок. Джафар лупит из нее гайками под десятимиллиметровую резьбу и не промахивается ни в птицу, ни в крысу. Бац – и сразу наповал.

Мне даже не пришло в голову пихнуть его в ответ, потому что я оторопел. Фигаро по этому поводу говорил, что каждый поступает, как может. А если не может, то, стало быть, никак не поступает. Рогатка у Джафара изготовлена, резинка оттянута до отказа, глаз прищурен – целится. Не просто так целится, а со злобой. Не успел я помешать, как резинка хлопнула и гайка ушла куда надо. А куда ей надо? Неужто в министра? И тут я начал видеть все сразу, как будто голова моя оснащена не двумя глазами, а по меньшей мере восемью. Во-первых, от нас с Джафаром шарахнулись. Во-вторых, я четко увидел, как господин Мбути что-то заметил, глядит в нашу сторону, глаза выпучил и собирается крикнуть. В-третьих, сам директор Ли Чжань тоже успел обратить внимание на суматоху. А в-четвертых…

Это было хуже всего. Толстопят вдруг вскинулся на дыбы. Кабинка на нем накренилась и съехала на крестец. Господин премьер-губернатор вылетел из нее, растопырив руки и ноги, и шлепнулся на мостовую, а господин министр зацепился за что-то ногой и повис. Толстопят ревет и мечется, того и гляди помчит сдуру куда ни попадя и народ потопчет, в рядах за канатами бурление, полицейские растерялись и рты разинули, кто-то бежит к толстопяту, кто-то от него, а министр мотается туда-сюда, как тряпка, и сразу видно: мало найдется желающих поменяться с ним местами.

– Псих! Ходу отсюда!

Оказалось, что это я прокричал Джафару прямо в ухо. А в следующее мгновение ни с того ни с сего выяснилось, что я уже куда-то проталкиваюсь, куда-то бегу и тащу Джафара за руку. Я даже удивился. Мама не раз советовала мне сначала хорошенько подумать, а уж потом действовать, чтобы, значит, не пожалеть впоследствии.

Но особенно удивляться мне было некогда. Выдрались мы из толпы одноклассников – и бегом к школе. Ноги мои, уносите меня! Ранец по спине колотит, как погонялка: «Беги! Беги!» А мне-то чего бежать, спрашивается? Я, что ли, из рогатки пульнул? Однако бегу, а за мной Джафар топает и дышит, как лошадь. Никогда мы с ним близкими друзьями не были – так, приятели. И чего я улепетываю? Мне бы шарахнуться от Джафара, как шарахнулись все, и проблемы были бы только у него, а так – у нас обоих. Собственно, еще и сейчас не поздно вернуться, рассказать, как все было, а бегство объяснить растерянностью… Помурыжат и отстанут. С какой стати мне за других-то отдуваться?

А стыд?

Вот то-то и оно. Добежали мы до коновязи, что возле школы, отвязали своих лошадок, прыг в седло – и подальше, подальше отсюда! Как можно скорее. Моя Зараза с места в галоп не любит, взбрыкнула и посмотрела на меня укоризненно из-под челки, а я ее по ушам, по ушам! Да пятками в бока!

Поскакали. Пыль за нами столбом. Улицы у нас в городе большей частью не мощеные, но это и хорошо, потому что у моей Заразы подковы стершиеся, давно пора ее перековать. На втором от школы перекрестке полицейский руками замахал, а что кричал – я не расслышал. Главное, наперерез не бросился и под копыта не сунулся, потому что полицию калечить – себе дороже. Через пять минут мы были уже за городом, а еще пять минут спустя свернули на проселок и перешли на рысь.

Наш Мбути говорил, будто бы на Земле лошади используются только для спорта и верховых прогулок ради удовольствия. У нас на Тверди иначе, да и в большинстве колоний тоже. Любая колония начинается с сельского хозяйства, это аксиома. Переправлять провизию с Земли через гиперканал – дорогое удовольствие. Врата служат для переправки людей и самых необходимых им материалов и механизмов. Совсем не трудно собрать допотопный трактор, но где взять топливо для него, если нефтяные запасы еще не разведаны? А обрабатывать землю чем-то надо. И метрополия требует, чтобы новые колонии как можно скорее переходили на самообеспечение продовольствием. Словом, лучше животных поначалу ничего не придумать. Волы, лошади, ламы для горных районов, а для пустынь и верблюды. Еще лучше, если вдобавок к этому удается приручить и приспособить к работе – ну, или хоть на мясо – местных животных.

Наши лошадки здешней, твердианской породы. Они невысоки, косматы и на вид не очень казисты, зато выносливы и в общем покладисты. Моя Зараза кусает только чужих, а рысить может хоть целый день от рассвета до заката. И рысь у нее не тряская.

– Тебя случайно в младенчестве головой о порог не роняли? – спросил я, немного отдышавшись.

Джафар не ответил, только взглянул на меня исподлобья.

– В кого хоть стрелял? В министра?

На сей раз он ответил:

– Да не… В толстопята.

– Ого! А куда ты ему попал?

– Не видел.

– Жаль. А куда ты сейчас? Домой?

– Отвяжись, а? Не знаю!

Я и сам уже сообразил, что сморозил глупость. Джафару никак нельзя было домой. Ферма, где он живет, находится совсем близко от города, и полиция будет там раньше нас. Вряд ли он сможет скрываться долго в одиночку.

– Слушай… раз уж я все равно влип в эту историю… – начал я.

– А я тебя и не просил, между прочим! – окрысился Джафар. – Скачи назад, объясняй, что ни в чем не виноват, проси прощения, клянись, что очень любишь Землю и всех ее министров…

– Раз уж я влип в эту историю, – повторил я, не обращая внимание на его вспышку, – то я же и предложу идею: поехали ко мне.

– Ага, – сказал он с презрением. – Твоя мама будет очень рада.

– Ну, рада она, положим, не будет. Но я думаю, что кой-чего в дорогу она нам соберет и, может, пару полезных советов даст. Или ты думаешь прятаться один? Тогда так прямо и скажи.

Вместо возражений он протянул мне руку:

– Спасибо, Ларс… Не ожидал. Вот честно – не ожидал!

Я пожал ему руку и ничего не ответил, но, конечно, был доволен. Всегда приятно, когда тебя считают парнем что надо и отличным товарищем. Хотя я предпочел бы, чтобы на месте Джафара оказался Глист Сорокин или Мошка Кац. С ними мне как-то привычнее.

Мы свернули еще раз, выбрались на проселок, ведущий к нашей ферме, и вновь пустили лошадей в галоп. Петлять не было смысла, а вот добраться до фермы поскорее смысл был. Дорога была почти пустынна, лишь изредка попадались возы с мешками и корзинами, да иногда какой-нибудь фермер, ковыряющийся на огороде за живой изгородью, распрямлял спину, смотрел на нас из-под руки и качал головой неодобрительно: мол, уже не совсем молокососы, а все бы им скакать сломя голову. Лошадей запалят. Тише едешь – дальше будешь.

Вот именно – дальше. В окружной тюрьме, а она не близко. А потом, глядишь, и в колонии для несовершеннолетних где-нибудь очень далеко в джунглях или пустыне. Трудотерапии ради.

Потом я стал размышлять о том, как это Джафару удалось пронять толстопята обыкновенной гайкой. У этой зверюги практически нет уязвимых мест. Глаза совсем маленькие, ушные отверстия еще меньше, гениталии скрыты грубой и густой шерстью, пасть этот зверь разевать попусту не любит, а все остальное защищено толстенной кожей и той же шерстью. Да еще громадной попоной! Просто удивительно. Как видно, игра случая.

Н-да… Игра-то игра, но пока в наши ворота.

И почему я отказался сразу смыться за компанию с Мошкой и Глистом? Им-то сейчас хорошо, а об их отсутствии на площади никто теперь и не вспомнит…

А с другой стороны, как классно мотало господина министра! Как тряпичную куклу. Туда-сюда! Вспомнить приятно. Да и наш премьер-губернатор очень недурно в брусчатку впечатался. Жаль, там не было глубокой грязной лужи, потому что всех, кто перед землянами стелется, – в грязь надо, в грязь! Мордой, задницей и всем прочим организмом. И повалять там хорошенько. Потому что земляне, хоть мы их ненавидим, все-таки не виноваты в том, что они земляне, а прихлебатель всегда виноват в том, что он прихлебатель. Вот так. Для тухлятины грязь – самое подходящее место.

Мама была дома, но обед не варила, а рассовывала по мешкам какую-то снедь. Увидев нас, она покачала головой с неодобрительной усмешкой:

– Явились, значит? А это кто с тобой, уж не Джафар ли?

– Ага. Привет, мам.

– Привет, террористы. Поздравляю, вы уже в розыске. Оба.

Мы переглянулись.

– Ты… уже знаешь? – с трудом выговорил я.

– Не задавай глупых вопросов, Ларс. Вся Твердь уже знает. Ты ведь не вообразил, что вы сможете отсидеться здесь?

– Нет, но…

– Даже не думай. Через пять, от силы через десять минут здесь будет полиция. Лошадей не загнали?.. Вот и хорошо, свежих седлать некогда. Хватайте вот это, – она показала на мешки, уже связанные попарно, чтобы удобно было приторочить сзади к седлу, – и мотайте отсюда как можно скорее. Телефоны держите выключенными, а то по ним вас в два счета найдут. Отсюда сразу на восток и в буш, чем скорее, тем лучше. Поторопитесь, – может, с вертолета вас и не засекут. Пробирайтесь в Штернбург к дяде Варламу. Помнишь его? Вот и хорошо. Держитесь все время в буше и двигайтесь на северо-восток. Как перевалите горную гряду, окажетесь на Дикой территории, там вас сам черт не найдет. Но и вам задерживаться там незачем, плохие это места… С гряды увидите на севере Одинокую гору, а уже с этой горы в ясную погоду виден Штернбург, только сам город вам не нужен, а ферма дяди Варлама находится…

Я покорно кивал, хотя и без подсказок нашел бы дорогу к ферме дяди Варлама. Не так уж это и далеко, от силы дней десять пути, учитывая даже кружной путь через буш, гряду и Дикую территорию. Но с мамой, когда она разойдется, лучше не спорить. Она сама решит, как лучше, и обязательно окажется права. Проверено неоднократно.

– Возьми вот это.

Отцовское ружье! Сколько раз я предвкушал, как возьму его в руки! Это вам не малокалиберная хлопушка, с которой только птиц с полей гонять. Это настоящее оружие! Старое, многократно испытанное, с облохматившимся ремнем и поцарапанным прикладом. Пять патронов в подствольной трубке. Не лучемет, конечно, зато тяжелой пулей можно остановить любого зверя, кроме толстопята, а уж пропитание в буше добыть вообще не проблема. А я-то мечтал, чтобы поскорее пролетели три года, потому что мама собиралась подарить мне ружье только к восемнадцатилетию!

– Правда, ма? – не поверил я.

– Поменьше болтай! Патроны на комоде.

Ну конечно, она уже обо всем позаботилась! Джафар стоял и только глазами хлопал – ну и ну, мол. Вот так-то! Завидуешь? У нас в роду все такие, а род наш древний, от самых первых колонистов. Десять поколений твердиан – это тебе не хухры-мухры! Никаких соплей и слез, ни единого причитания. Конечно, мама услышала последние новости по радио. Когда она в поле, у нее всегда горошина в ухе. Услышала о нас – сделала выводы. Эмоции, если и будут, то после, когда мы этого уже точно не увидим. Один только раз я видел маму плачущей, вскоре после смерти отца, да и то в тот момент она была уверена, что я ее не вижу и не слышу. Давным-давно это было…

– Ну, мы пошли, мам?

Чем-то ей не понравились мои слова. Она махнула рукой.

– Выметайтесь.

Мы и вымелись. Свою мелкашку и коробку патронов к ней я отдал Джафару, а сам гордо повесил через плечо отцовское ружье. Навьючили мешки. Зараза поглядела на меня осуждающе: что же ты, хозяин, когда поить-то меня будешь? Ох, потерпи еще, моя милая. Ты ведь еще не устала? Мы оба знаем, что такое усталость, так вот это еще не она, а так, легкое утомление. Ну, вперед!..

Разумеется, теперь мы не придерживались дорог, а смело топтали посевы везде, где их хозяева додумались засеять поля на кратчайшем пути от нашей фермы к границе буша. Потом придется как-то улаживать отношения с соседями, но это потом… Четырежды мы прыгали через живые изгороди, и Заразе это не очень нравилось. Наши лошадки выносливы, но не слишком резвы, а прыгать совсем не любят. Один раз я едва не вылетел из седла, а Джафар вылетел-таки, но полминуты спустя уже вновь скакал рядом со мной как ни в чем не бывало, только очень пыльный и злой. На границе владений старого Лина и ничьими землями за нами увязалась неизвестно чья собачонка и долго преследовала нас, исходя злобным лаем. Потом отстала.

Граница буша была уже рядом, когда мы услышали вдали стрекотанье полицейского вертолета.

### Глава 2

Что такое буш, надеюсь, объяснять не надо. Всякий твердианин, включая обитателей пояса влажных лесов, знает о буше хотя бы понаслышке. Я склонен согласиться с нашим школьным географом, уверяющим, что без людей на Тверди никакого буша не было бы, а расстилалась бы просто саванна, такая же, как на Земле в Африке. Ну, что там на Земле, я не знаю, ни о какой Африке и слышать не хочу, однако факт есть факт: там, где пасется тьма-тьмущая пожирателей зелени, не бывает сплошных зарослей. Когда первые пять-шесть поколений колонистов истребили колоссальные стада травоядных, объедавших не столько траву, сколько листья кустарников, саванна – там, где ее не распахали и не превратили в пастбища для домашнего скота, – перестала напоминать разбросанные там и сям островки кустарника и купы низкорослых корявых деревьев в море травы. Кусты разрослись и почти сомкнулись, оставив лишь тропинки для всякого мелкого зверья. Это лабиринт. Пешего он скроет с головой, а конному достаточно пригнуться, чтобы стать невидимым с воздуха и самому не видеть ничего, кроме ветвей, листьев и колючек. Нет, если сильно не повезет или сам сглупишь, то увидеть тебя с воздуха в принципе могут, но высадиться и поймать – никогда. Будь их хоть сотня – я запутаю и сотню, а потом преспокойно уйду.

Ориентироваться в буше без компаса может не всякий. Впрочем, конному проще, если он выпрямится, встав ногами на седло. Остаются три проблемы: воды, пищи и огня. По цвету и густоте растительности можно определить, где подпочвенные воды близки к поверхности, иногда в таких местах можно найти даже родник. С голоду тоже не умрешь, если имеешь терпение охотиться и знаешь, какие из животных пригодны в пищу. Наихудшая проблема – огонь. В смысле, требуется особая квалификация, чтобы развести костерок и не сгореть при этом вместе с сотней тысяч гектаров буша. Даже не обязательно в сухой сезон.

Сухостоя в кустарнике всегда навалом, и он горит, как порох, а многие живые растения выделяют эфирные масла, отчего в буше всегда стоит одуряющий запах и очень душно. Полыхнуть может так, что на сто километров вокруг никому мало не покажется. А главное, если от степного пожара нередко можно ускакать, то от пожара в буше не ускачешь – кусты не позволят. В буше ходят и ездят только шагом; начнешь торопиться – только расцарапаешься в кровь, а во времени ничего не выиграешь.

Джафар, конечно, знал все это не хуже меня, даром что он колонист всего-навсего в четвертом поколении, тогда как я – в одиннадцатом. Мой предок был в числе первой сотни колонистов, прошедших Вратами на Твердь, так что в некотором смысле я по сравнению с Джафаром аристократ. Напоминать ему об этом я, конечно, не стал, а вместо этого просто взял инициативу в свои руки. Эти места были мне знакомы. Когда-то мы с друзьями, играя в первопроходцев, забирались в буш на час-два пути, хотя теперь-то, конечно, все наши заветные места, тщательно расчищенные и оборудованные очагами и шалашами, давным-давно заросли буйной зеленью. У нее это здорово получается. Я видел пожар в буше и видел потом, с какой дивной скоростью буш восстанавливает себя. Двух лет не пройдет, как буш уже прежний.

Дважды нам пришлось останавливаться и пригибаться – полицейский вертолет тарахтел где-то неподалеку и совсем низко. Полицейские осматривали буш чисто для проформы, потому что надо быть редкостным дурнем, чтобы надеяться что-то в нем высмотреть. Потом вертолет улетел, а мы выбрались на относительно широкую тропку и пустили лошадей по ней – впереди я, за мной Джафар. Лошади тяжело дышали. Их крупы потемнели от пота; вспотели и мы. Но солнце уже клонилось к закату, и я предвкушал вечернюю прохладу.

Часа за два до ночной темноты я решил, что пора позаботиться о лошадях. Мы достали мачете и вырубили кусты в радиусе шагов пяти. Мелкие ветки изрубили помельче и завязали в пустынные пакеты – это нам на завтра питье. Когда солнышко пригреет как следует, будем пить выделившийся конденсат. Но чтобы напоить лошадей, пришлось выкопать здоровенную ямищу, да и то вода на дне оказалась мутной и солоноватой. Пока расседлывали лошадей, пока поили их и задавали корм, пока я из земли, грязи и нарубленных ветвей в качестве арматуры лепил некое подобие очага, солнце зашло, и сразу стало прохладнее. Пока еще не совсем стемнело, мы разделили провизию на скоропортящуюся и ту, что может еще полежать, и подвесили мешки повыше от ночных животных, что временами принимались шуршать в кустах. Никаких иных звуков не было слышно, вертолет не возвращался, и я запалил в очаге небольшой костерок, а Джафар нацедил в котелок воды и поставил на огонь. Кулеш сварим.

Впервые я ночевал в буше лет в десять, правда, не один, а в компании более взрослых парней. Мама тогда отчитала меня, но не за самовольство, а за плохую подготовку, и высмеяла наше кое-какерство. А хорошо сидеть в буше у костерка и травить байки! О бушменах – это уж обязательно. Дескать, водятся в самых непролазных местах буша маленькие, ростом всего до колена, голые человечки и, если их ненароком побеспокоишь – пакостят. А пакостить они умеют и отличаются злопамятностью, так что если утром обнаружишь, что кто-то нагадил в твою кружку или украл уздечку, – лучше скорее выбирайся из буша и по меньшей мере месяц не кажи туда носа. Потом опять можешь приходить. Сказки, понятное дело.

Но в этот раз о бушменах мы, конечно, не вспоминали.

– Завтра к гряде пойдем? – спросил Джафар, устроившись у очага по попоне.

– А куда же еще.

– Значит, в Штернбург к твоему дяде Варламу?

– Точно.

– А по-моему, зря, – сказал Джафар. – Раз уж вертолет выслали нас разыскивать, так за всеми нашими родственниками уж точно наблюдение установят, неважно, где они живут. Хоть в Штернбурге, хоть в самом Новом Пекине. Явимся мы к твоему дяде, а там нас и возьмут.

– Он мне не дядя и вообще не родственник, – объяснил я. – Дядя Варлам – это так, слова. Он бывший муж моей мамы, ее первый муж.

Джафар вытаращил глаза, а я смутно припомнил, что его семья исповедует адаптивный махдизм. Кажется, в этой секте разводы не то чтобы совсем запрещены, но считаются делом постыдным.

– И нечего таращиться, – сказал я спокойно. – Они разошлись полюбовно и остались друзьями. И отец мой к нему нормально относился, как я слышал. Варлам мне действительно как дядя. Но не родственник. Мама знала, к кому нас направить.

Джафар только покивал, но я понял, что моя мама сильно потеряла в его мнении. Он правильно сделал, что воздержался от комментариев, – я бы на нем живого места не оставил.

– Покажи-ка мне свою рогатку, – попросил я.

Он показал. Я несколько раз натянул резинку – тугая, ничего не скажешь, – пожал плечами и вернул рогатку хозяину.

– Странно все-таки… А стрелял чем – обыкновенной гайкой?

– Чем же еще.

– И почему, по-твоему, толстопят после твоего выстрела сбесился?

– А я почем знаю?

Кажется, он действительно не знал, а догадок строить не хотел. Зато у меня в сознании уже брезжила версия.

– Пойдем логически, – сказал я. – Толстопят – зверь серьезный. Поэтому даже ручных толстопятов перед работой обязательно пичкают транквилизаторами. Получается очень послушный, хотя и несколько заторможенный толстопят. Верно?

– Ха! Это все знают.

– Не перебивай. Пусть мне отрежут руку, если для губернатора и министра не отобрали самого смирного толстопята. Да еще небось скормили ему полную лопату успокоительного. Что станет с таким зверем, если, к примеру, выстрелить в него из мелкашки?

– Ну… – начал Джафар.

– Не перебивай, говорю. Ничего особенного не будет. Пуля пробьет шерсть и кожу, но и только. Застрянет в жировом слое. У толстопята испортится настроение. Он может немного дернуться, но возница мигом заставит его слушаться. Нет? Не слышу!

– Ты не велел перебивать, – хмуро бросил Джафар.

– А ты не цепляйся к словам. Идем далее. Если я выстрелю толстопяту в бок из моего ружья пулей или картечью – тогда, конечно, другое дело. Убить не убью, если только не в глаз, но уж заставлю почувствовать! Тут и транквилизатор не поможет. Возница, думаю, не справится. Как раз получится примерно то, что мы видели, верно?

– Было бы верно, если бы я стрелял из твоего ружья, – фыркнул Джафар.

– Правильно. Ты стрелял из рогатки. Значит, толстопят сбесился не из-за твоей гайки. В него стрелял кто-то другой, кого мы не видели, и стрелял хорошей пулей, а не гайкой.

– А звук выстрела?

– Все орали. Оркестр играл. Мог быть глушитель. Мог вообще быть лучемет, а не ружье. Теперь понял? Ты здесь вообще ни при чем.

Джафар задумчиво почесал спину.

– Ну да, ни при чем… А полиция кого ищет?

– Наверняка толстопята уже осмотрели, – сказал я, – и нашли рану, сделанную уж точно не гайкой. Если у полицейских есть мозги, то самый умный из них уже понял, что был еще один стрелок. Хотел бы я знать, в кого он стрелял – в животное или в тех, кто на нем сидел?

Пока я мешал кулеш, Джафар соображал. До него всегда доходило чуть медленнее, чем надо, но уж если что застревало в голове, то оседало в ней навсегда.

– Значит… мы можем вернуться? – спросил он наконец, и его брови полезли от восторга вверх, а рот растянулся до ушей.

– С какой это радости?

– Ну… ты же сказал, что был еще стрелок и что полиция догадалась…

– Сказал. А знаешь, что из этого следует? То, что нас считают соучастниками покушения, отвлекавшими внимание полиции от настоящего убийцы. Сними-ка котелок с огня, пусть кулеш доходит… Нас будут искать и выслеживать, чтобы через нас выйти на второго стрелка. Поймают – мало не покажется. Кто поверит, что мы ничего не знаем?

Джафар сразу осунулся. Я слышал краем уха, что с полицейскими методами дознания успел познакомиться его старший брат и стал вроде как психованный: боится темноты, дождя, шорохов, собак и незнакомых людей. Чуть что – забивается в угол и плачет, как маленький.

– Нет, мама нам правильно посоветовала исчезнуть с глаз, – продолжал я. – Ничего, побродим… Посмотрим, что такое Дикие земли. А к дяде Варламу, может, еще и не придется ехать. Будем слушать радио. Если стрелка поймают раньше, чем нас, то мы можем спокойно идти сдаваться в любой полицейский участок. Расскажем честно, как было. Испугались, мол, оттого и подались в бега. Ну что нам сделают? Максимум – по шее надают, да и то лишь ради порядка…

– Из школы выгонят, – предрек Джафар.

– Ну, может, выгонят, а может, и нет…

Я взял ложку и попробовал кулеш. Шедевра у меня не получилось, но есть было можно. Жестяные миски мы решили не пачкать – и ну черпать ложками прямо из котелка. Не заметили, как все слопали.

– Давай-ка укладываться спать. Гаси огонь.

– А дежурить разве не будем? – удивился Джафар.

Нет, с ним с ума сойдешь. Экий неприспособленный.

– Тут не должно быть опасного зверья. А если что, лошади почуют – разбудят.

Лошади и вправду что-то чуяли, а больше вертели ушами и тревожно фыркали, прислушиваясь к шорохам в кустах. Я тоже их слышал, но не придавал им значения. Раз мелкие зверьки шуршат, значит, безопасны, а главное, не видят опасности для самих себя. Дикий кот не шуршит – он тащит свое гибкое трехметровое тело на низких лапах так аккуратно, что ни один лист не шелохнется. Да только нет на краю буша диких котов, уже лет пять нет. С тех пор как фермеры убили того кота, что задрал двух коров у старого Лина, других крупных хищников в наших краях никто не видел. В Диких землях – там да. Там наверняка придется спать по очереди, а уж если спать, то не слишком заворачиваться в попону, чтобы сразу вскочить, если что. А здесь опасны только чешуйчатые шакалы, да и то если соберутся большой стаей и обнаглеют, да еще ядовитые ящерицы, если их потревожить.

Спалось и в самом деле нормально. Один раз я проснулся – все было в порядке. Дремали лошади, сопел во сне Джафар. Луна Большая обгоняла Луну Малую, а еще, конечно же, светил Карлик, будто далекий красный фонарь, так что мне была видна каждая веточка вокруг нас. Даже безлунные ночи на Тверди никогда не бывают совсем темными. В учебнике сказано, что лет через тысячу Карлик передвинется на небе так, что в это время года будет светить днем, когда и без того светло, а ночью светить не будет. Ну и пусть. Какое мне дело до того, что случится через тысячу лет!

Утром мы наскоро позавтракали холодной грудинкой и продолжили путь. Весь день продирались сквозь буш, а место для ночлега выбрали на обширной горелой проплешине. Наверное, в минувший сезон гроз сюда ударила молния и, знамо дело, подожгла кусты, а потом ливень хлынул стеной и залил пожар, не дав ему распространиться. Лошадей привязали к корням, натаскали дров и развели нормальный костер. Здесь было можно. В ближайшей низинке нашелся родничок, так что устроились мы на славу. Попоны пованивали, ну да и мы были не лучше. Кто хочет стерильности и приятных запахов, тому в буше делать нечего.

За весь день мы едва перекинулись парой фраз, и теперь нам хотелось поболтать, но я начал с того, что сунул в ухо горошину приемника. Телефон в этих краях уже не действовал, потому что ретрансляторы остались далеко, а количество спутников связи, как и любых других спутников, на Тверди всегда было равно нулю. Издержки гипертранспорта: Врата есть, а собственной космической программы нет и не скоро будет. Говорят, будто во всех колониях такой парадокс. Проще попасть на Землю – хотя для этого надо лет пять работать не покладая рук, ничего не есть и только копить деньги, – чем подняться на орбиту Тверди. Зато радиосвязь действует почти по всей планете. Правда, всего одна вещательная станция, но больше никому и не надо. Администрации – точно не надо.

Джафар уже весь извелся, а я все слушал. Диктор рассказал о строительстве железной дороги, что свяжет Новый Пекин с западным побережьем, об угрозе засухи в южных сельскохозяйственных районах, и о новом прогрессивном методе осушения северных болот. О продолжающемся визите министра по делам колоний тоже было сказано, но о покушении на него – уже ни слова. О нас тоже. Затем пошла радиовикторина, а из нее извлечешь столько же полезной информации, сколько из атмосферных помех. Я убрал горошину в карман.

– Знаешь, а в нас, похоже, не очень-то нуждаются…

Джафар потребовал, чтобы я пересказал ему содержание блока новостей, что я и сделал почти слово в слово. Он долго морщил лоб, двигал ушами. Наконец просиял:

– Вернемся? А?

– Это еще зачем?

– Ну, если нас не ищут…

– Кто тебе сказал, что не ищут? Ищут, только по-тихому. Незачем устраивать всепланетную облаву – мы сами когда-нибудь где-нибудь объявимся. Полиция в курсе и просто ждет…

– Уверен?

– Я так думаю. Мне вот что интереснее всего: почему не объявлен общепланетный розыск настоящего стрелка?

– Может, его уже поймали.

– Скорее его ловят так же, как нас, – без шума. А директор радиостанции уже получил нагоняй за вчерашнее. Догадываешься почему?

Джафар не догадывался.

– Ты любишь Землю и землян? – спросил я.

Вместо ответа Джафар смачно плюнул. Ну то-то же.

– Я тоже этих гадов терпеть не могу. А назови мне хоть одного человека, который бы их любил. Ну, может, из начальства кое-кто, да и те держат фигу в кармане. И по всей Тверди так. И тем не менее Твердь считается благопристойной колонией с лояльным населением.

– Благодаря полиции! – прорычал Джафар.

– Подонки они, согласен, – охотно поддержал я. – Хотя и не все из них. Зато все они твердиане. На Тверди родились, с людьми общаются и тоже небось землян не обожают, хоть и лижут им задницы. Но я не о них. Я о настоящих твердианах. Вот если бы к тебе на ферму прихромал тот стрелок и попросил убежища – ты бы отказал?

– Еще чего! Нет.

– Ага! Многие не отказали бы. Зачем же правительству создавать стрелку рекламу? Чтобы население охотнее его прятало? Он бы в героях ходил. А так – пришел неизвестно кто, попросил укрыть его, а кто знает, сказал ли он правду? Наболтать что угодно можно. Кто-нибудь усомнится да и сообщит тишком в полицию.

Джафар хотел возразить, но я перебил его:

– Погоди, это не все. Это даже не главное. По-моему, важнее другое: никто не хочет признаваться, что на Тверди есть проблемы. Ни премьер– губернатор, ни земной этот министр, вообще никто. Дело не замнут, не надейся, но шуму не будет. Нам-то, конечно, с того не легче, так что едем к дяде Варламу.