Натали МакКорни
В объятиях твоей души

От автора

Предлагаемый читателю роман – это история жизни и любви главной героини, которой довелось испытать немало противоречивых чувств и пройти через предательство, потери и непонимание, не растеряв при этом своих идеалов и не утратив веру в себя и людей. Она сильная и слабая одновременно, в ее сознании образы минувшего не уступают место настоящему. И даже тогда, когда прошлое, казалось, ушло навсегда, оно само находит ее…

Выражаю искреннюю благодарность за ценные советы и замечания своему любимому мужу Эндрю МакКорни и дорогой сестре Ларисе Овсяник.

С любовью,

Натали МакКорни

Глава 1

Вместе с однообразными картинами придорожной растительности, которые плавно сползали с окошка-экрана вагонного купе, позади оставались бесконечные заботы и хлопоты повседневной жизни. Полученная в профкоме фабрики путевка и санаторно-курортная карта окончательно развеяли сомнения и нерешительность Леры, и ей ничего не оставалось, как собираться в дорогу и всерьез подумать о своем здоровье. Нервозность, пронизывающая насквозь все стороны современной жизни, казалось, стала неотъемлемой чертой и даже необходимостью нынешнего времени. Финансовые трудности, неурядицы на работе, да и множество других неприятных мелочей, прочно врастали своими стрессовыми корнями в хрупкое и беззащитное человеческое естество. Как в трясине, Лера постепенно увязала в этой черно-белой действительности, не замечая, что становится пленницей собственных страхов и комплексов. Только благодаря настойчивости мужа, который искренне беспокоился о ней, она находилась сейчас в плавно покачивающемся поезде, послушно следующем своим курсом в Украину.

Соседкой по купе была пожилая украинка, которая гостила у дочери и теперь возвращалась домой. Разговорившись, Лера поняла, что живется сейчас всем непросто: невозможность получить заработанные деньги доводит людей до крайности.

– Не могу вообразить, как бы мы жили, если бы не получили зарплату даже за один месяц, – попыталась представить Лера.

– А куда б вы делись. Я уже шесть месяцев не вижу своей пенсии – и жива пока. Вот продам квартиру, дом, и переедем с младшей дочкой к старшей в Минск. Сейчас лучше жить всем вместе.

– Как ваша дочь оказалась в Минске? – полюбопытствовала Лера.

– Училась здесь с подругой в мединституте и вышла замуж за белоруса, – охотно продолжала разговор женщина. – И младшая моя тоже медик, на скорой работает, пока не замужем.

– Так у вас две дочки. У меня тоже есть сестра, младшая, и обе мы замужем.

Лера была довольна тем, что у нее в дороге была собеседница, не позволявшая ей замыкаться в себе.

– И как мама? Довольна зятьями? – пожилая женщина внимательно вглядывалась в лицо молодой попутчицы.

– Вы ведь сама теща – можете представить, – улыбнулась Лера. – По-моему, тещи менее требовательны к зятьям, чем свекрови к невесткам.

– Совершенно с вами согласна. Да больше половины свекровей просто двинуты на своих сыновьях. Я сужу по своей свахе, она до сих пор верховодит своим сыном. Он сначала с ней посоветуется, а потом доводит до сведения моей дочки как уже решенное.

Каждая морщинка на лице женщины, казалось, участвовала в данном разговоре: то изгибалась, поднимаясь вверх, то разглаживалась. Слушая соседку, Лера мыслями вернулась к своей свекрови.

Вера Михайловна не была фурией и с первого взгляда казалась вполне соответствующей образу идеальной женщины, созданному ее сыном. Она не противилась тому, что Игорь решил рано жениться, справила неплохую свадьбу и приглашала молодую семью жить к себе после учебы.

Лера вышла замуж, будучи студенткой второго курса технологического института, а на четвертом у нее родилась дочь Дашутка. Блестящие знания молодых специалистов оказались не востребованными наукой в связи с недоступностью столичной прописки, поэтому, получив образование, они приехали в родной город Игоря – Бериславль, где устроились инженерами на мебельную фабрику.

Лера была уверена, что у нее будут прекрасные отношения со свекровью: делить им, казалось, нечего, домашней работы она не боялась и стремилась все сделать сама. Поначалу все было хорошо, супруги со всем справлялись и старались как можно меньше забот перекладывать на плечи матери. Однако постепенно Лера стала замечать и чувствовать в квартире какое-то невысказанное недовольство, исходившее от улыбающейся и внешне спокойной Веры Михайловны.

Бабушка практически не обращала внимания на трехлетнюю Дашу, стремившуюся залезть к ней на колени, стала менее разговорчива и все чаще надолго уходила из дому, а однажды просто не явилась на ночь, оставшись у подруги. Лера терзалась и не находила никакого объяснения такому поведению. Игорь тоже терялся в догадках, но не имел претензий к своей жене.

Такая нервозность, царившая в доме почти год, скоро сказалась на самочувствии Леры. В начале осени она почувствовала резкое обострение гастрита и месяц пролежала в больнице. Свекровь в это время снова стала образцом доброты и внимательности, поскольку безраздельно владела обществом сына.

После выписки все снова стало на свои места: настойка валерианы и корвалол опять появились у Леры на тумбочке. И хотя криков и ругательств в доме не было, и женщины не произносили ни одного неприятного слова в адрес друг друга, Игорь находился между двумя огнями. Вскоре неожиданно все прояснилось.

Лера, мокрая, как после марафона, проснулась среди ночи, преследуемая во сне дикой лошадью. В тот миг, когда животное заносило над ней свои передние ноги с огромными копытами, перед ее глазами возник образ погибшего отца, прыгающего на спину взмыленной лошади. Развернув ее назад, он широко улыбнулся, так что мелкие морщинки тотчас сплели знакомые сеточки вокруг родных серых глаз: «Не падай духом, доча. Вставай!» Лера раскрыла глаза, присев на кровати, и несколько минут не могла понять, что громкие удары отбойного молотка, разрывающие ночную тишину, – это стук ее собственного сердца.

Из детской кроватки доносилось мирное посапывание дочки, Игоря рядом не было. Она тихонько встала и направилась к кухне за водой. Проходя мимо спальни свекрови, Лера услышала тихие голоса и всхлипывания Веры Михайловны.

– Мама, как ты можешь так говорить? Мне дороги вы обе: ты – как мама, Лера – как жена и мать моего ребенка.

Игорь был очень взволнован, что ощущалось в его интонации.

– Я чувствую, что теряю тебя. Ты все больше отдаляешься от меня, – Вера Михайловна еле сдерживала рыдания. – Ночи не выносимы для меня: вы там вместе, а я здесь одна проливаю слезы на свою подушку.

– Мама, но ведь это моя семья. Я благодарен тебе за все, что ты мне дала. Но я тоже имею право на личную жизнь. Тем более что никакого выбора я не делаю. Я так же, как и раньше, люблю тебя, ничуть не меньше.

Лера снова вернулась в свою комнату, размышляя над услышанным. Вдруг вся картина четко нарисовалась в ее воображении, словно мозаика, ожидавшая нескольких недостающих кусочков, чтобы приобрести целостность и завершенность. Ревность, слепая любовь – Лера пыталась подобрать подходящие определения, давно попавшие в словарь житейской мудрости, но которые, как думала она, ей никогда не придется там искать. Ни при каких обстоятельствах она не желала вступать в борьбу с Верой Михайловной, настолько противоестественной казалась сама мысль о любом соперничестве с женщиной, подарившей жизнь человеку, которого так любила Лера. От беспомощности и обиды слезы выступили на ее глазах.

Утром Лера была готова к решительным действиям. Выбрав подходящий момент, когда свекровь ушла в магазин, она предложила мужу поговорить.

– Игорь, я не могу смотреть, как ты мучаешься, поэтому вижу один выход из этого кошмара. Ты понимаешь, о чем я говорю. Нам только и остается, что развестись. Сразу же скажу, что я не хочу этого, потому что люблю тебя. Но я переживу эту боль, если тебе так будет лучше.

Уставившись в мелкий квадратик на ворсистом ковре, она говорила без остановки, будто боясь, что если прервется, то не сможет договорить до конца.

– Вы вдвоем будто сговорились свести меня с ума. Ты понимаешь, что мелешь? Вместо того чтобы найти действительно верный выход, ты предлагаешь… путь в никуда, тупик.

Игорь взволнованно ходил по залу, будто ища выход из комнаты как спасения из сложившейся ситуации.

– Кому от этого станет лучше? Тебе, мне, Даше… моей матери? Кому?

– Прости, Игорь. Я на самом деле хотела как лучше, – Лера выглядела подавленной и растерянной.

Через неделю молодая семья переехала в общежитие, выбить которое стоило Игорю большого труда, несмотря на все его дипломатические способности.

Незаметно проходил год за годом. Вера Михайловна по-прежнему жила одна, изредка навещая сына. Бабушкина любовь к внучке выражалась главным образом в подарках и сладостях, что, однако, не помогало вернуть к ней расположение подрастающей девочки, которая, как и все дети, интуитивно чувствовала фальшь и наигранность, но от того, что ей приносили, не отказывалась. У Леры со свекровью сохранялись прохладно-вежливые отношения, а в конце августа каждый год давал знать о себе больной желудок. Игорь осознавал неполноценность взаимоотношений между своей семьей и матерью, как и невозможность что-либо изменить, но смирился с этим.

Шел десятый год совместной жизни Леры и Игоря, когда они в очередной раз летом повезли семилетнюю Дашу в Клишевск, где жила ее вторая бабушка, в квартиру, в которой прошли детство и юность Леры.

В один из вечеров Игорь занимался ремонтом расклеившихся стульев, Даша вертелась возле него, а Лера с мамой перебирали принесенную с огорода клубнику. Ничто не предвещало грозы. Женщины спокойно разговаривали, обсуждая житейские мелочи, когда на кухню с испуганными, широко раскрытыми глазами прибежала Даша. Лера с Ларисой Прокофьевной застыли в изумлении.

– Там, там… Папа, ему плохо, – запинаясь, прерывисто дыша, выдавила из себя девочка.

Женщины стремглав бросились в зал, где на полу неподвижно лежал Игорь. Лера подбежала к нему: он не дышал, ни на его руке, ни на шее пульс не нащупывался.

– Мама, скорую быстрее, вызови скорую. Что случилось, Даша? – Лера старалась не показывать дочери свой страх, медленной ледяной волной расползающийся по всему телу.

– Я не знаю. Папа клеил стул, потом выпустил его из рук, прислонился к стене и упал.

Держа руку мужа, Лера заметила, что его ногти стали приобретать синюшный оттенок. Она перевела взгляд на его лицо: губы тоже становились синими. Дрожа всем телом, Лера открыла его рот, набрала воздух и стала вдувать в обмякшее тело. Периодически двумя руками она надавливала на грудную клетку мужа в области сердца.

– Мама, уведи Дашу к тете Гале, – выкрикнула Лера.

Она неустанно продолжала делать искусственное дыхание и массаж сердца, не замечая, как струйки пота обильно стекали по всему ее телу, приклеивая к нему тонкую ткань ситцевого халатика. Это продолжалось около десяти минут, но не приводило к желаемому результату.

Лариса Прокофьевна сзади осторожно взяла дочь за плечи:

– Лерочка, доченька, мне очень жаль…

– Нет, мама, я не дам ему уйти. Игорь, – сотрясаемая рыданиями, Лера изо всех сил трясла его за плечи, слезы капали ему на лицо.

Сорвавшись на крик, в отчаянии она продолжала:

– Игорь, я не отпущу тебя. Родной мой, вернись. Нет, только не уходи, слышишь? Господи, не забирай его. Папочка, помоги мне его вернуть, не пускай его туда. Игорь, я молю тебя, ты нам нужен: мне и Даше. Ты не имеешь права уйти.

Лера то трясла, то прижимала, будто баюкая, голову мужа. Она перешла на ровный голос:

– Не умирай, пожалуйста, Игореша. Ты хотел еще сына. Так как же ты можешь умереть?

Лариса Прокофьевна с тетей Галей, которая была соседкой и подругой в одном лице, утирая слезы, пытались отвести обезумевшую Леру от мужа.

– Оставьте меня, я не отпущу его душу. Игорь, помнишь, мы говорили, что умрем вместе, в один день. Еще не настал тот день, слышишь, не оставляй меня.

Она стала тереть его руки, лицо:

– Сейчас, сейчас, я согрею тебя, как ты меня, когда я замерзала, помнишь? Открой глаза, ради всего святого, открой!

В следующий момент ступни Игоря дернулись, шевельнулась рука, задрожали веки. Словно очнувшись от глубокого сна, он приподнял голову:

– Что случилось? Почему я на полу? Что вы плачете?

– Как ты меня напугал, – только и смогла вымолвить жена.

Несколько следующих часов, обессилевшая, Лера пребывала, словно в тумане. До ее сознания постепенно доходило, что сегодня она могла потерять мужа. Приехавшие медики долго не понимали, кому же нужна их помощь.

– На мертвеца вы не похожи, – обратились они к Игорю.

– Дайте успокоительное моей жене, – попросил он.

Как только люди в белых халатах покинули квартиру, раздался междугородний телефонный звонок, который будто стремился довести до взрыва и без того накаленную атмосферу этой крошечной части суши, ограниченной кирпичными стенами. Лариса Прокофьевна подняла трубку и через несколько минут вошла в зал. Она остановилась, замявшись и не зная как начать разговор.

– Мама, что там еще? – безжизненно произнесла Лера.

– Игорь, твоя мама немного заболела. Ничего страшного, не волнуйся. Но лучше вам завтра поехать в Бериславль.

На лице пожилой женщины проступала неумело скрываемая тревога. Игорь почувствовал это:

– C ней что-то случилось? Не бойтесь, скажите мне.

– Ее жизнь вне опасности, но сейчас она в больнице. Вроде бы сердечный приступ, – виновато закончила теща.

Первым автобусом супруги выехали в Бериславль. Их встретила сестра Веры Михайловны, тетя Нина. Накануне, в семь часов вечера, у свекрови случился инфаркт. «Именно тогда Игорю стало плохо», – подумала про себя Лера. Через два дня Вера Михайловна умерла, ненадолго придя в сознание перед смертью и пробыв это время наедине с сыном. Тема их разговора осталась в тайне, как и многие ее мысли и чувства, которые она унесла с собой. Лера не стремилась и даже не хотела знать, о чем говорили сын с матерью.

После случая в Клишевске Лера поняла, какая прочная энергетическая связь существовала между матерью и сыном. Окончательно она убедилась в этом, когда отмечали сорок дней со дня смерти свекрови. После того как люди разошлись, Игорь захотел побыть один и остался на ночь в пустой квартире. Лера с мамой и Дашей отправились в общежитие. Ранним утром их разбудил звонок в дверь. На пороге стояла взволнованная соседка Веры Михайловны:

– Извините за неприятное сообщение, но у Веры в квартире сегодня ночью был пожар. Игорь не пострадал, сейчас он у меня. Я вызывала скорую, он немного угорел…

– Я иду с вами, – засуетилась Лера, на ходу надевая спортивный костюм.

Игорь пребывал в состоянии полного безразличия, сидя на диване в зале и опустив голову на колени.

– Что здесь произошло? – спросила Лера, садясь рядом. – С тобой все в порядке?

Игорь поднял на нее усталые глаза:

– Ничего, Лерочка, ничего, все хорошо. Я просто уснул с сигаретой.

– Но ведь ты не куришь.

Лера встала и прошла в спальню свекрови. Стены и потолок комнаты были покрыты черной копотью, шторы сгорели; напротив кровати, на полуобгоревшем стуле, стоял перевязанный черной ленточкой портрет Веры Михайловны. Рядом находились церковная свечка, стакан и пепельница, практически не тронутые пламенем. Пока Лера рассматривала последствия пожара, в комнату вошел Игорь:

– Я вспоминал маму, долго с ней говорил, я чувствовал ее присутствие здесь. Потом уснул, во сне она целовала и гладила меня, как когда-то в детстве. Мне было хорошо с ней. Мама взяла меня за руку и повела с собой. Потом я увидел отца. Он стоял подтянутый и красивый, как в день смерти. Потом вдруг нахмурился и обратился к маме:

– Зачем ты ведешь его сюда?

– Это наш сын, теперь мы все будем вместе своей семьей, – ответила она.

– Вернись сейчас же, тебе нечего здесь делать, уходи, Игорек. Проснись, открой глаза, – он подошел ко мне и оттолкнул от мамы. Я проснулся будто от удара в плечо, комната была вся в дыму, шторы догорали, в дверь звонили: кто-то с улицы заметил огонь и разбудил соседей.

Лера была потрясена:

– Почему даже на том свете она не может оставить тебя в покое? Почему тянет за собой? Неужели я должна жить в страхе из-за того, что когда-нибудь она все-таки отнимет тебя у меня?

На следующий день Лера с Игорем сходили в церковь и поставили свечку за упокой души Веры Михайловны. Долгое время молодая семья не решалась переехать в пустующую квартиру: у Леры в памяти всплывали все неприятности, связанные с ней. Казалось, свекровь незримо присутствует здесь, не желая смириться с тем, что другая женщина может быть хозяйкой в этом доме. Через год они все же переселились, после того как был сделан ремонт и Лера освятила все углы водой, принесенной из церкви.

Жизнь продолжалась, незаметно проходили дни, один похожий на другой. Лера была поглощена множеством дел. Сложная школьная программа требовала постоянных занятий с Дашей. Девочка училась в классе с углубленным изучением иностранных языков, поэтому каждый вечер дочь с мамой отрабатывали произношение и читали английские сказки в оригинале. Кроме того, Даша ходила в музыкальную школу и немало времени отдавала игре на скрипке.

Работа не приносила Лере удовлетворения. Первоначальное недоумение и удивление по поводу того, как неохотно воспринимаются начальством разумные предложения, с годами сменились безразличием. Прочно усвоив, что на работе все решает положение, а не профессионализм, Лера спокойно и качественно выполняла свою работу, не проявляя никакой инициативы. Все ее мысли и стремления были направлены в семью.

Игорь, напротив, будучи деятельной натурой, постоянно разрабатывал все новые и новые проекты и небезуспешно внедрял их в производство, несмотря на то что зачастую это требовало больших усилий и необходимости идти напролом. Стычки с начальством, хотя и отнимали немало сил и здоровья, не убавляли его энтузиазма и желания совершенствовать технологический процесс. О нем скоро заговорили и даже писали в местных газетах. Лера старалась поддерживать мужа и с удовольствием помогала ему в решении некоторых вопросов, связанных с его разработками.

Все больше времени Игорь пропадал на работе, все больше Лера увязала в домашних хлопотах. И, хотя дел было невпроворот, сердцем молодой женщины коварно и незаметно овладевало чувство одиночества. Отношение Игоря к Лере не изменилось. Он по-прежнему был ласков и учтив с ней, горяч и нежен ночами, но не мог вырваться из плена творческих замыслов. В конце концов даже выходные дни стали для него рабочими. Лера же считала неприличным показывать мужу свое смятение и все чаще, занимаясь с Дашей, ловила себя на том, что мыслями она находится рядом с ним, в его кабинете, представляя, как самозабвенно он склоняется над своими схемами и чертежами. Наверное, тогда до нее в полной мере стало доходить, как глубоко ее чувство к этому человеку. Лежа рядом с ним в постели, она с умилением разглядывала черты лица любимого человека, нежно лаская их своим взглядом, боясь сглазить и проснуться от сладкого сна, который все же был реальностью. Она не верила в свое счастье. В часы томительного ожидания Лера неосознанно возвращалась в памяти к тем событиям, когда могла потерять его. Тогда ее мозг, подобно беспристрастной вычислительной машине, ставил перед ней прямой вопрос, обескураживающий своей беспощадностью: «Что если бы это произошло?» Ответ также не отличался снисходительностью: «Жизнь для меня просто бы остановилась. Я бы не смогла это пережить».

Глава 2

В вагоне, вырвавшем из размеренной жизни и объединившем своим железным корпусом незнакомых людей, воцарилась сонная атмосфера. Это подтверждалось попеременным посапыванием и похрапыванием умиротворенных пассажиров. Лишь изредка торопливые шаги проводницы нарушали безмятежное спокойствие, да кое-где слышались приглушенные голоса не сраженных сном путников. Лера не могла спать под металлический аккомпанемент движущегося состава. В поездах она всегда использовала это время для возвращения к тем или иным эпизодам своей жизни. «Ты всегда живешь прошлым, а не будущим», – вспомнились ей слова сестры. «Пожалуй, она права. Я не просто живу, а всецело растворяюсь в том, что ушло навсегда».

Лера полностью отдавала себе отчет в том, что каждый прожитый миг невозвратим. Гибель отца впервые поставила ее, тогда еще двенадцатилетнюю девочку, для которой жизнь была прекрасной сказочной страной, лицом к лицу с неоспоримой правдой бытия. День, когда на пороге их квартиры появился участковый милиционер с вестью об автомобильной катастрофе, стал первой черной клеткой на белом листе Лериной судьбы.

В тот год первое июня выдалось особенно жарким. Лера помнила всю последовательность событий того дня до мелочей. Это осталось в ней навсегда, не стираясь и не исчезая из памяти. С девятилетней Светой, они сидели на упакованных чемоданах, нетерпеливо ожидая, когда приедет отец и завезет их в пионерский лагерь. Мама чистила кухонную посуду. Девочки беззаботно хихикали, рассказывая друг другу веселые истории, когда раздался звонок в дверь. Радуясь тому, что томительное ожидание подошло к концу, дети бросились открывать. Лера многое отдала бы за то, чтобы тогда на пороге оказался отец с привычной доброй улыбкой; чтобы не видеть, как мама, выглянувшая из кухни, только увидев милиционера, закрыла лицо руками и, прислонившись к стене, медленно сползла на пол; чтобы водитель МАЗа, буквально смявшего под собой «Жигули», был трезв и не выехал на встречную полосу…

С тех пор запах «Шипра», щедро исходивший от наодеколоненного милиционера, стал для Леры запахом смерти. Она, как маленький зверек, попавший в капкан, стояла, беспомощно переводя взгляд с участкового на маму, нутром чувствуя, что произошло что-то страшное. Лера не знала, как с этим справиться: детский мозг не был готов воспринять то, с чем раньше никогда не встречался. Она умела успокоить раскапризничавшуюся сестру, знала, как починить куклу и что делать с разбитой коленкой, – все поправимо. Но сейчас туман обреченности медленно обволакивал ее естество…

Света с криком бросилась к маме, Лера подошла к милиционеру, буравя его своими глазами:

– Вы ведь ошиблись, правда? Скажите, что это не так. Это был не папа, вы перепутали, дядя, – она дергала его рукав, не отводя взгляда.

Рыдания подступали к горлу, делая ее голос неровным и молящим:

– Ведь так же? Скажите, пожалуйста. Папа сейчас приедет, мы ждем его, он отвезет нас в лагерь. Он просто задерживается. Может, заехал на заправку.

Мужчина отвел в сторону влажные глаза, не зная, чем помочь. Лера развернулась, прошла в детскую и села на кровать. Здесь она почувствовала, что руки ее не слушаются, пальцы стали неразгибаемыми. Девочка с силой пыталась их разогнуть, но не могла справиться с судорогами. Лера помнила, что откуда-то появилась тетя Галя с ложкой в руке, куда капала какую-то пахучую жидкость. Все было как будто бы не на самом деле, как в кино, и Лера смотрела на все со стороны.

Отца похоронили, а в мире ничего не изменилось. Его уже не было, а на улице так же, как и раньше, светило солнце, пели птицы, люди смеялись и радовались жизни. Шли дни, и вместе с ними к Лере приходило понимание того, что это правда, что отца уже нет, и просто бессмысленно часами стоять у окна в надежде увидеть его идущим с работы домой или сидящим во дворе у стола и играющим в домино. Напрасно верить в чудо. Отца как будто не было никогда, и только фотографии из семейного альбома да могильный холмик с мраморным памятником у изголовья были бессменными часовыми той душевной боли, которая нашла пристанище в ее теле.

Прошла ли эта боль с годами? Она стала похожей на осколок снаряда, застрявший в груди фронтовика, изредка дающий о себе знать. Эта потеря повлияла на становление Леры. Переходный возраст до того никогда не болевшей девочки был очень трудным: одна ангина сменялась другой, частыми были отиты, постоянно прослушивались шумы в сердце, ухудшалось зрение. К тому же, она была очень ранимой и с легкостью переходила на слезы.

Света легче перенесла это горе. Лариса Прокофьевна очень переживала за старшую дочь, старалась всячески занять ее и не оставлять наедине со своими мыслями. Тем не менее детский мозг настойчиво пытался найти ответы на отнюдь не детские вопросы. Через годы Лера нашла, по крайней мере, один ответ: отец жив, нет лишь его тела. Всем своим существом она ощущала его присутствие, он всегда был рядом, особенно в сложные периоды жизни. Когда в отчаянии она обращалась к нему, все становилось на свои места. Он помогал оттуда, словно искупая вину за не выполненный до конца отцовский долг.

Чтобы отвлечь детей, Лариса Прокофьевна принесла им маленького щенка овчарки. Она чуть не прослезилась, увидев, как впервые Лера по-настоящему радовалась, прижимая его к себе и целуя в крошечную мордочку. С новыми заботами с лица девочки стала исчезать маска задумчивости и безразличия.

Щенок был очень смешным и требовал к себе много внимания. Сестры долго думали, как его назвать. Наконец он стал Дозором. С каждым днем пес прибавлял в весе и росте и радовал всю семью своей сообразительностью. И, хотя он сильно любил и маму, и Свету, с Лерой у них установилась какая-то особая невидимая связь и понимание. Всю ночь Дозор проводил у Лериной кровати, а рано утром, зная, что его любимица была страшной соней, заходил в спальню к Ларисе Прокофьевне и осторожно лапой будил ее, напоминая об утреннем моционе. Но стоило девочке, пересилив себя, самой встать на прогулку с ним, как вся квартира превращалась в танцплощадку: Дозор в восторге носился по всем комнатам, запрыгивая налету на диван, кресла, кровати, добросовестно работая четырьмя лапами, создавая впечатление только что произведенного обыска.

В обед он не принимался за еду, пока дети не придут из школы. Девочки привыкли к тому, что он преданно караулил их у окна и начинал радостно водить лапами по стеклу, только завидев их издали. Пес стал неотъемлемой частью семьи. Он следил за тем, чтобы в доме не было ссор. Как только сестры начинали спорить, Дозор, скуля, бросался то к одной, то к другой. Он заботился о том, чтобы все его домочадцы ходили в тапочках, и, если кто-нибудь забывал о них, внимательный хозяин сразу же приносил их в зубах. А как-то утром, когда по окнам барабанил дождь в сопровождении громовых раскатов и дети, опаздывавшие в школу, торопливо хлопнули дверью, из квартиры раздался лай и царапанье. Сбежавшей вниз Лере пришлось вернуться.

– Ну что еще, Дозор? – раздраженно выпалила она с порога и запнулась: в пасти у него был зонтик.

– Спасибо, солнышко, – улыбнулась она и чмокнула счастливого пса во влажный нос.

Дозор очень хорошо чувствовал настроение Леры. Однажды, взяв в руки плюшевого утенка – подарок отца, – она села в кресло и задумалась. Не прошло и минуты, как рядом оказался пес. Он прижался к девочке, языком вытер слезинку, появившуюся на ее щеке, затем подошел к тумбочке и лизнул стоявший там портрет отца, после чего лапой перевернул его, думая, что так он решил проблему своей хозяйки.

Однако по-настоящему он удивил всех, когда Лера сломала руку в школе, упав на уроке физкультуры с брусьев. В двенадцать часов дня Лариса Прокофьевна, как обычно, пришла домой на обед, дочери были еще в школе. Уже на лестнице слышалось жалобное скуление, доносившееся из их квартиры. Не успела она открыть дверь, как Дозор с явным беспокойством стал носиться возле нее, не реагируя на ласковые слова и поглаживания.

– Что случилось, Дозор? – всерьез обеспокоилась женщина и стала ходить по комнатам в надежде выяснить, что все-таки произошло.

– Ты не заболел? – подошла она к нему, так ничего не обнаружив.

Овчарка проявляла озабоченность все время, пока Лариса Прокофьевна подогревала себе обед. Не дав хозяйке нормально пообедать, Дозор взял ее за подол платья и стал куда-то тащить.

– Что с тобой сегодня такое? – изумилась женщина. – Ну хорошо, пошли.

Пес привел ее в зал, подошел к тумбочке, на которой стоял телевизор, и начал царапать дверцу. После того как ее открыли, он выгреб оттуда семейный альбом. Множество фотографий веером вывалилось на пол. Среди них был Лерин портрет. Только заметив его, Дозор с воем и лаем стал водить по нему лапой, беспомощно поглядывая на хозяйку. Лариса Прокофьевна почувствовала, что ноги становятся свинцовыми, когда раздался телефонный звонок. Дозор залаял еще громче. Подняв трубку, она, еще не услышав абонента, выкрикнула:

– Что случилось с моей дочерью?

В тот день пес не притронулся к еде. Он лежал у Лериной кровати, тоскливо опустив голову на лапы. Лариса Прокофьевна сразу же после сообщения помчалась в больницу, приказав Дозору ждать Свету. Он рвался следом за ней, и ей стоило немалых усилий уговорить его остаться.

Вечером все вместе они снова отправились к Лере. На крыльце больницы Дозор был образцом нетерпения: он метался из угла в угол, пока не увидел девочку. Пес облизал ее с ног до головы, когда они сидели на скамейке, все время настороженно поглядывая на белую повязку, скрывавшую левую руку. Затем сообразительная собака попыталась осторожно стянуть бинты, желая, по-видимому, тем самым освободить хозяйку от странного нагромождения.

– Так надо, Дозор. Это ненадолго, не переживай. Ладно? – трепала его по голове соскучившаяся девочка. – А ты пообещай мне, что будешь хорошо есть, пока я не приду. Слышишь?

Вечером Дозор снова затосковал. На следующий день он также не продемонстрировал обычного аппетита, и Света, сев возле него, обиженно заговорила:

– Ты что, хочешь, чтоб и мы все тут, глядя на твои страдания, заболели. Останешься тогда один, с голоду умрешь. Как будто мы тебе уже не родные. Мы же с мамой тоже любим тебя. Вот Лерка выздоровеет, придет из больницы, а ты будешь тощий, кожа да кости; подумает, что мы тебя тут не кормили. Не подводи нас, Дозорушка.

Не двигая головой, пес поднял на девочку глаза, затем, словно извиняясь, жалобно поскуливая, отвернулся к стене.

– Мама, это не дело. Он точно загнется, так изводит себя, – беспокоилась Света, всякий раз глядя на то, как он ест.

Подойдя к собаке, она сказала:

– Все, я иду звонить Лерке. Буду жаловаться на тебя. Пусть забирает тебя с собой в больницу и кормит там.

Реакция пса была неожиданной: сначала он поднял голову, глаза его загорелись, потом встал, подошел к телефону и сел, выжидающе глядя на младшую хозяйку. Пришлось позвонить в больницу. И так на протяжении целой недели, пока Лера находилась на лечении, каждому приему пищи овчарки предшествовала беседа с его любимицей по телефону. Несмотря на то что он достаточно часто виделся с ней в больнице, возвращение Леры домой было для него неописуемой радостью. Весь вечер он не отходил от нее ни на шаг, преданно глядя ей в глаза и прижимаясь всем телом к ее ногам. Вероятно, только сейчас собака поняла, что ее хозяйка не меняла места жительства.

Лере вспомнился еще один интересный эпизод. По субботам, поскольку мама была дома, Дозору разрешалось провожать и встречать девочек из школы. Однажды он, как всегда, мирно сопровождал сестер, возвращавшихся домой. С ними шел Лерин одноклассник, Иван Рыбко, который ни с того ни с сего вдруг спросил:

– Лер, а правду говорят, что твой отец был пьяным, потому и попал в аварию?

От неожиданности Лера потеряла дар речи и остолбенела. Дозор, недолго думая, с лаем бросился на обидчика, после чего кинулся к девочке, норовя облизать ее лицо.

– Нет, это неправда. Мой отец вообще не пил. Не провожай меня больше никогда, – сказала Лера и бросилась бежать, пес – за ней.

Света посмотрела на испуганного мальчишку уничтожающим взглядом.

– Дурак ты, Рыбко, и мысли у тебя дурацкие, – отчеканила она и помчалась за сестрой.

Спустя два года после этого случая, когда Лере уже исполнилось 16 лет, ей было уготовано судьбой еще одно испытание. Дозору шел пятый год, когда он, проводив девочек в школу, домой не вернулся. Лариса Прокофьевна поставила на ноги кого только можно. Казалось, перевернули весь город, а его нигде не было. Через три дня к ним пришли мальчишки из соседнего двора и сообщили, что их Дозор лежит в кювете возле леса, примерно в километре от дома. Как ни хотелось, чтобы это была неправда, но это был он: на шее блестел знакомый ошейник с незнакомым обрывком цепи. На голове, у правого уха, запеклась и почернела кровь. По всей видимости, его украли и держали на привязи в одной из соседних деревень, пока он не сорвался. На радостях пес потерял осторожность и попал под машину тогда, когда оставалось так мало, чтобы очутиться дома.

Это было большим потрясением для всей семьи. Лера сидела у своей тумбочки, внимательно разглядывая портрет Дозора, сделанный около года назад. К ней подошла мама и села рядом. Она обняла Леру.

– Не бойся, мама, я знаю, как с этим справиться, – спокойно проговорила дочь. – Странно, я часто думаю, Бог посылает людям болезни, нередко очень тяжелые, чтобы их близкие сумели понять, как они им дороги. Затем наступает выздоровление благодаря заботе, переживаниям и мольбам. Почему же нас он наказывает так беспощадно, не давая никакого шанса что-либо исправить. Мама, ведь так тяжело жить, зная, что ты не застрахован от потерь и не в силах что-то изменить. Разве можно привыкнуть к такому? Мы не распоряжаемся своими судьбами. Что же нам остается? Жить в страхе, что завтра мы можем потерять кого-то еще? Или просто вырвать из груди сердце, душу? Зачем мы тогда живем? Имеет ли смысл кого-то любить? Ведь так больно расставаться навсегда.

Лариса Прокофьевна молчала, слегка покачивая, будто успокаивая, как в детстве, свою дочь. Казалось, она не слышала Леру, но вскоре тихо заговорила:

– Все мы, доченька, несем свой крест. Ты задумывалась над тем, почему хороших людей часто преследуют несчастья одно за другим? Многие лишены возможности видеть этот мир, слышать его звуки, ходить, иметь детей, хотя душой чисты и невинны. За что страдают они? И кто дает право ходить по земле грязным убийцам? Ты знаешь, Лерочка, я иногда даже боюсь, когда получается все слишком хорошо. Это меня настораживает.

– Но почему, мама?

Помедлив, Лариса Прокофьевна продолжала:

– Как ты думаешь, повышение на работе, к примеру, что это? Обыкновенное везение, улыбка Фортуны?

– Признание заслуг, наверное, – предположила Лера.

– Не всегда так и не все так просто. Это серьезное испытание. Чем-то хорошим иногда легче, чем плохим, проверить человека. Оно его может и погубить.

Лера не могла уловить ход мыслей мамы и вопросительно посмотрела на нее. Тронутое кое-где мелкими морщинками лицо женщины оставалось спокойным.

– Помнишь наших давнишних знакомых, Усовичей? – спросила она.

– Тетю Женю с дядей Толей? И их Анфиску-плаксу, которую они у нас оставляли?

Лариса Прокофьевна утвердительно кивнула.

– Сейчас он большой начальник в городе, а нас как будто и не помнит уже. Может, не забыла волокиту со справкой по случаю смерти вашего отца? Пришлось мне к нему обратиться в горисполкоме, так он меня не принял: дескать, не приемный день, много работы. Так что хорошее от судьбы надо уметь принимать. Оно посылается для проверки на «вшивость». Пройдешь испытание – значит, остался человеком. Не знаю, доча, может, я для тебя что-то прояснила, а, может, только больше запутала. Но такова жизнь. И не так уж она мрачна. Ты еще так молода, у тебя все впереди. Не будь пессимисткой.

Лера сидела уткнувшись в мамино плечо, и ощущала, как ее мудрость целительным бальзамом проникает в душу. Она не знала, что терпкий вкус горечи утрат уже снова готов был напомнить о себе. Уходящий год навсегда унес с собой в безвременье еще двух близких Лере людей – лучшую подругу и двоюродного брата, с которым сестры проводили у бабушки в деревне школьные каникулы.

Глава 3

Светловолосая, тихая и незаметная, Валя Простак была Лериной тенью с детского сада. Их всегда и везде видели вместе: во дворе, на речке, в магазине; мелькающими в ржаном поле за дорогой; летом и зимой; в жару и холод. Они прекрасно ладили и не любили никого пускать в свою тесную компанию. Вдвоем им пришлось начинать знакомство с законами жизни в обществе и всякого рода житейскими премудростями.

Как-то в один из похожих друг на друга своей беззаботностью и радужностью дней Лериного детства Лариса Прокофьевна принесла из аптеки Лерин любимый гематоген, сказав отцу, что работавшая там соседка по огороду дала ей по блату. Пятилетняя дочь слышала это и, после того как они с Валей старательно уничтожили последнюю дольку, предложила подружке добыть заветное лакомство услышанным способом. Валя подошла к прилавку и, протянув рубль, попросила дать ей гематогена по блату. Возвращаясь домой ни с чем, озадаченные девочки никак не могли понять смех тетечек за прилавком и их вопрос о том, известно ли Вале, что такое блат. Но спрашивать у родителей они не стали.

В детском саду Лера была одной из самых упрямых воспитанниц. Она готова была остаться без ужина, стоя в углу, или умереть от зависти, что другие дети играют, позабыв о ней, но никогда не принимала капитуляцию. В такие моменты больше всех страдала Валя: игрушки валились у нее из рук, она бродила как неприкаянная, то и дело уговаривая Леру попросить прощения. Но та упрямо задирала нос и не соглашалась. Тогда Валя сама подходила к воспитательнице и извинялась за подругу.

В первый класс они также пошли вместе с огромными белыми гофрированными бантами на головах и букетами изящных бордовых георгин. Только одна была русой, с темно-серыми пуговками на смуглом личике, а другая – как воплощение сказочного образа голубоглазой Аленушки с волосами цвета льна. Лере с легкостью давалась учеба, и в качестве вознаграждения за старания ее не устраивало ничего, кроме пятерок, на что Лариса Прокофьевна часто говорила: «Слава Богу, что хоть в чем-то твое упрямство пошло в нужное русло». Валя, будучи девочкой неглупой и рассудительной, школьным предметам все же предпочитала художественную литературу и за учебник бралась только тогда, когда дело обстояло хуже некуда. В отличие от подруги ее устраивало все, кроме двоек.