Олег Юрьев
Франкфуртский выстрел вечерний: стихи и хоры (1999–2006)

I. Стихи у окна (1999–2003)

«Озеро в потертых штопках...»

Озеро в потертых штопках,
Небо в тощих синяках… —
Стало все как было, чтоб как
раньше все было – Или никак.

Вспомнить вдруг о том диктанте —
Как подарок на ногтé,
Хоть мы все уже не там, где
раньше все были – Или нигде.

Письмо с моря, июль 1999 года

На Северном море закаты белы,
И ртутная лупа слепит сквозь стволы,
А ступишь на поле отлива —
По щиколку грязь щекотлива.

(Когда над Балтийским горят облака,
Чухонской тоскою взбухает щека
И алая к солнцу полоска
Бежит от пивного киоска.

Я вышел из дому, лет десять тому,
И шел по отливу на белую тьму,
И я уже около где-то.
И ночь пустотою одета.)

Когда ни вернется пустая волна,
Она будет искр бесцветных полна,
Полна ослепленного света.

– И хоть бы прошло это лето! —

Стихи у окна

посмотри с балконных сходней,
– что уж… так уж повелось… —
на небес халат исподний
в басурманщине полос

как из байки, как из нанки,
полуваточный, сквозной,
с набухающей в изнанке
серо-розовой близной – —

самолет под тучу скрылся
уходящий на восток,
на его спине искрился
дикой молнии росток,

на его глухих жужжалах
рваный рокот залипал,
на чувствилищах и жалах
мрак кусками закипал,

на его хвосте ребристом
дрожью пели провода,
тараканом серебристым
убегал он в никуда.

«Ад сразу за порогом – жар и вар...»

Ад сразу за порогом – жар и вар
ночного пищеблока, шмарь и гарь его.
Черт, буйный куст усов и шаровар,
лет – тыщи две! – гигантской люлькой варево
по часовому ходу шуровал.

Глаз не сомкнешь – то гневные борщи
вулканных жерл, то сытой мглы смесилища.
Не ропочи, душа, и не ропщи,
твоя вечерняя ворчня бессиляща.
Не грела днем, так не льдяни в ночи.

Хор

СТРОФА

Бедный Гейне, жи́дка белокурый,
чья коса там в облаке дрожит?
– Смерть мужской, немецкий, с партитурой,
музыку ночную сторожит.

АНТИСТРОФА

Скверно спать в гробу без боковины…
– Серной Сены расползлась волна,
и плывет в окно из Буковины
жидкая ночная тишина.

Зима во Франкфурте

Весь день гудели кирочные ботала
немецкой шлакоблочной слободы;
гроза была – как пробка не сработала —
в коротких замыканиях воды;

автобуса набрякшая гармоника
утягивала мех за поворот;
турецкая собака с подоконника
кривила, с мукой судороги, рот;

я в дождь шагнул – его косые гво́здики
мне стукались у шляпы на полях;
соседский кот карябал лапой в воздухе,
нетрезвый и усатый, как поляк;

была зима вся изморозью траченой,
но сквозь нее темнела и текла,
неметчиною пахла и собачиной,
и сладким тленом газа и тепла;

я шел один. Воро́ны или во́роны
в слезах и искрах вились надо мной.
Сменилась кровь. На все четыре стороны
гроза ползла, не зная ни одной.

Drei Könige, баллада

Опять с небоската колотит вода
В гремучие бубны радара,
Из черных снегов – за звездою звезда —
Спускается войско Гаспара:
Слепого коня он ведет под уздцы,
За ним с калашами шагают бойцы,
Им нечего дать, с них нечего взять,
Из самых последних наплакана рать,
А первыми так и не стать им,
И их воевода под стать им.

Из черных морей – за ладьею ладья —
(В тумане, как серная баня)
Всплывает дугою эскадра-змея,
Скелетами крыльев табаня:
Под брызгами искр высыхает волна,
Мадам Валтасар у бушприта пьяна,
Кивает банто́м, в петлице бутон,
Отходит десантная шлюпка бортом,
И машут матросские девки
Матрацным штандартом на древке.

Из черных проплешин, из каменных нор,
Из ссохшихся десен пустыни
В морщинистой коже ползет Мельхиор
С своими червями пустыми:
Морщинистым глазом сжирая луну,
Застенчиво жмется пластун к пластуну,
Бездонны уста, простата пуста,
Щекотится ус у незримого рта,
А может, прикуска кинжала —
Востры у язычников жала.

Небесная язва пухла, глубока —
Разрыва воронка сырая,
Предатель ракету пульнул в облака
И пляшет на крыше сарая,
Завалы разобраны, сети сняты,
Предатель с начальником стражи на ты,
Мы спим, на подушку пуская слюну —
Цари-чернокнижники входят в страну:
Помилуй нас, Господи Боже,
Опять мы попались на то же.

«На волны попятный выпят...»

На волны́ попятный выпят
в шкурке полувосковой
полый тополь солнцем сыпет,
мертвый, полувековой —
сучья старческие глáдки,
желтой серой заплыли́,
листья – гнутые облатки
на клею и на пыли —
не нагнутся в токе сорном
паутинных кристаллид…

Вдовья тополь, газом черным
вся очеркнута, стоит
за рекой. Сходить бы – не с кем,
да и как назад потом? —
мо́стом Александро-Невским,
топким охтенским мостом
за рекý, где сушь литая
женских то́полей аллей?

Пух летит не долетая
от утопших тополéй:
водный шар в магнитной раме,
пух искрящийся над ним…
Кем родиться в смертном сраме?
– только тополем одним,
кем же кроме? Кроме – некем,
кроме тополя в окне…
Разве только – блеском неким
вскользь по вздыбленной волне..?

«А вернемся – в ртутный город, без мгновенья золотой...»

…а вернемся – в ртутный город, без мгновенья золотой,
как перчатка наизнанку, шевелящий пустотой,
где с ладони краснопалой на дворцы и на дворы
леденеющего жара разбегаются шары;

…будет тихо на причале – ни огня, ни корабля,
лодочник культю протянет в направлении рубля
и польет волна косая, золотея с-под винта,
от причала до причала, от моста и до моста;

…или будто бы случайно я тряхну из кошелька
три текучие крупинки дорогого порошка,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.