# Метро 2033: О чем молчат выжившие (сборник)

Александра Тверских, Андрей Архипов, Андрей Гребенщиков, Анна Калинкина, Артем Степанов, Борис Харькин, Виктор Давидюк, Дмитрий Дмитриев, Дмитрий Манасыпов, Евгений Шапоров, Игорь Вардунас, Ирина Бакулина, Ирина Баранова, Сергей Семенов, Сергей Чехин, Сергей Шивков, Станислав Богомолов, Юрий Уленгов

«Метро 2033» – Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают Вселенную «Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности, на Земле, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Герои нового мира нередко рискуют жизнью ради того, чтобы накормить и защитить остальных. Когда они возвращаются из походов, встречающие жадно слушают их истории о невероятных приключениях, сражениях с мутантами. Но есть вещи, о которых те, кто уцелел в смертельных вылазках, не рассказывают никому. Авторы Вселенной «Метро 2033» попытались ответить на вопрос – о чем же молчат выжившие? Итогом стали истории, которые и вошли в этот сборник – увлекательные, иногда забавные, чаще – страшные.

# Метро 2033: О чем молчат выжившие. Анна Калинкина и другие

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году


Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин


© Д. А. Глуховский, 2017

© Коллектив авторов

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

## Кровь победителей. Объяснительная записка Вадима Чекунова

Признаюсь, что сборники рассказов я люблю больше всего. Во-первых, уже за то, что их до сих пор не особо жалуют издательства, требуя от авторов, по старинке, «крупной формы». То есть выход любого сборника – это долгожданное событие, это довольно напряженная работа по сбору материала и его «пробиванию» на бумагу. А мои симпатии всегда на стороне тех, кому пробиться непросто. Во-вторых, сам жанр краткой прозы для автора подразумевает особое умение владеть словом. Это только непосвященным в реалии писательского труда кажется, что написать «рассказик» в разы легче, чем повесть или роман. А на деле – попробуй уложи захватывающую дух историю на нескольких страницах… Да тут каждое слово должно быть отточенным, каждая фраза обязана звенеть, как хороший клинок.

Кроме того, если попавшие в сборник рассказы – результат конкурсных баталий и сурового отбора жюри, то каждый текст обретает совершенно особый дух. Образно говоря, в жилах такого сборника течет кровь победителей. А победителям всегда есть что рассказать. И рассказы победителей нам всегда интересны и близки. Мы ощущаем некую общность с их историями, настоящими или выдуманными – не важно. Главное – дух этих историй.

Если вдуматься, то каждый из нас самый что ни на есть победитель. Например, из сотен миллионов соперников именно нам удалось победить в гонке зачатия и выжить. Родиться, увидеть и попытаться познать окружающий нас мир – это всё тоже не для слабаков. Каждому из нас есть что рассказать.

Ну и самое ценное для меня в межавторских сборниках – это возможность прислушаться к целому хору голосов, оценить их звучание, выделить наиболее любопытные из них. Обрадоваться старым знакомым и запомнить имена новичков, сумевших впечатлить умением рассказать историю.

Чего и вам всем, дорогие друзья, тоже желаю!

## Сергей Шивков. Капитан Лавров

– Володенька, если вас не затруднит, не могли бы вы подсветить мне вашим чудо-фонарем? Я понимаю, что аккумуляторы стоят безумных денег и их надо экономить, но обещаю: то, что вы сейчас увидите, того стоит. А при свете факелов эффект будет совсем не тот.

– С превеликим удовольствием, мэтр.

Молодой человек скинул свой рюкзак, покопался в нем, а через минуту в стену туннеля ударил мощный сноп света.

– Возьмите немного левее и повыше, – попросил мужчина, которого молодой человек назвал мэтром.

Фонарь качнулся, свет сначала ушел вниз, спугнув сидевшую на рельсах крысу, затем пополз вверх.

– Стоп! Стоп! Вот так! – пожилой человек подошел еще ближе к стене и указал пальцем: – Видите? Теперь вы видите?

К стене была привинчена гранитная плита.

Владимир молча кивнул. Но, поняв, что из-за мощного луча света его спутник сейчас разглядеть его не может, произнес:

– Да, я вижу, мэтр, отлично вижу!

Пожилой мужчина подошел еще ближе и стал водить пальцем по выбитым на граните строчкам:

– 13 февраля… такого-то года… на этом месте… в схватке с врагом… так… это тоже неважно… Ага, вот! Капитан Андрей Дмитриевич Лавров, защищая свободу и независимость Красной линии, погиб в неравном бою… Вечная память герою!

Молодой мужчина тоже подошел ближе и внимательно прочитал надпись, высеченную на гранитной плите.

– Аркадий Леонидович, сколько раз проходил здесь, а о существовании этой плиты даже не догадывался!

– Володя, в Метро есть еще немало интересных вещей, о которых вы даже не догадываетесь. Это мы, старики, бродим по станциям и туннелям, смотрим, записываем, запоминаем. И все это – не ради славы. Что нам слава? Это ради потомков, ради будущих поколений! Ради Коммунистической партии Московского метрополитена имени Владимира Ильича Ленина!

– Мэтр, вы прямо как на митинге шпарите! Мы с вами по Красной линии уже целый месяц ходим, и вы сказали, что Проспект Маркса – конечный пункт нашей исследовательской экспедиции.

– Увы, мой юный друг, увы! Здесь, именно на этом месте, наше увлекательное путешествие подошло к концу. Честно говоря, мне даже немного грустно. Это был интересный месяц: спецпропуск, открывающий любые двери, интересные собеседники. Хм, и собеседницы, – в этом месте Аркадий Леонидович негромко захихикал. – Но все хорошее когда-нибудь кончается. Теперь нам надо возвращаться домой. Вам – опять тянуть солдатскую лямку, а мне – садиться за стол и выдавать на-гора определенное количество строк в месяц. Материала мы с вами собрали столько, что я даже подумываю о второй брошюрке. Одной здесь явно не ограничиться. Я напишу работу, которая раскроет тайну капитана Лаврова и представит его в образе, далеком от канонического. Все же хорошо, что типографское дело у нас потихоньку налаживается. Пусть и небольшой типографский станок, созданный гением пролетариата и научной интеллигенции, но все лучше, чем рукописные книги сидеть кропать. У нас, слава тебе господи, не темное средневековье! Вот только боюсь, что после выхода брошюрки история Красной линии – от Спортивной до Подбельского – будет кардинально исправлена.

– Аркадий Леонидович, хотел бы первым услышать от вас этот рассказ. Просто сгораю от нетерпения!

– Володя, хоть вы и простой сержант, приданный мне в помощь, но именно вы станете первым, кто услышит настоящую, а не отретушированную историю капитана Лаврова.

– Мэтр, а разве история капитана Лаврова отретуширована? – удивленно вскинул брови Владимир.

– Еще как, – снисходительно усмехнулся Аркадий Леонидович. – Вот мы проехали по всей Красной линии. Где вы встретили имя отважного капитана?

– Начали мы свое путешествие месяц назад, со Спортивной, где начинал службу Лавров, – начал загибать пальцы сержант. – Во-вторых, школе мальчиков на Фрунзенской присвоено имя бесстрашного капитана. На Комсомольской, его родной станции, есть портрет капитана.

– Отлично, отлично, – благосклонно кивнул Аркадий Леонидович. – Продолжим дальше?

– Пожалуйста, – кивнул молодой человек. – Есть портреты героя на Кропоткинской и Красносельской. На Площади Революции установлена палатка-музей капитана Лаврова.

Луч света, ударивший по глазам идущих, прервал беседу. Исследователи биографии героического капитана за разговором не заметили, как дошли до Проспекта Маркса.

– Стоять на месте! Руки поднять, чтобы я видел! – раздался из-за бетонных блоков чей-то голос.

Мужчины остановились, подняли руки.

– Медленно ко мне по одному! – приказал пограничник. – И без резких движений!

Путешественники подошли к узкому проходу, за которым стоял боец, облаченный в бронежилет; на голове – защитный шлем с опущенным пулестойким забралом. В руках – короткоствольный штурмовой автомат АШ-12, очень эффективное оружие для ближнего боя, рассчитанное на применение крупнокалиберных патронов калибра 12,7 мм.

Проспект Маркса собеседники покинули всего минут сорок назад, но за это время караул блокпоста успел смениться, поэтому их и не узнали.

Протиснувшись между блоков, Аркадий Леонидович предъявил паспорт гражданина Красной линии. Стоял спокойно, головой по сторонам из праздного любопытства не вертел. Да и чего рассматривать, если все уже давно исхожено вдоль и поперек.

Только все равно было не очень уютно оттого, что со второй линии обороны (четыре ряда мешков с песком высотой под два метра) на них уставились пулеметные стволы. Да, на защиту от врагов и мутантов товарищ Москвин сил и средств никогда не жалел. Особенно если учесть, что в одном перегоне отсюда находился так ненавистный ему Рейх.

– Ваши документы, – обратился к Владимиру один из патрульных.

Сержант протянул свои документы. Караульный взглянул, отдал честь и извиняющимся тоном произнес:

– Извините, товарищ, ошибочка вышла.

– Ничего, бывает, – рассеянно кивнул Владимир, пряча документы во внутренний карман бушлата.

– Как они перед нами расшаркиваются, – улыбнулся Аркадий Леонидович. – Рабоче-крестьянская Красная армия – это сила.

– Мэтр, вы обещали, что я первым узнаю о результатах нашей экспедиции, – напомнил сержант Аркадию Леонидовичу.

– Если обещал, значит, расскажу. Я – человек слова. Предлагаю вернуться в гостиницу, где за сытным обедом и бокалом бургундского я дам подробнейшие ответы на все ваши вопросы. Впрочем, насчет бургундского – это я, конечно же, погорячился. Но по стакану местного денатурата мы с вами, так сказать, накатим.

– Отлично, мэтр, отлично! – воодушевленно воскликнул сержант.


В гостиничном номере – огороженной пластиком комнате с двумя кроватями и столом – сержант снял армейский бушлат, расстегнул ворот гимнастерки. Открыл люк на потолке, отчего в помещении стало гораздо светлее.

– Мэтр, давайте закажем еду прямо в номер. Но с условием, что за все плачу я.

– Володя, мне даже как-то неловко, – деланно отнекивался Аркадий Леонидович.

К этому времени он уже сбросил свою куртку, оставшись в коричневом свитере грубой вязки с высоким горлом.

– Мэтр, я настаиваю.

– Но денежное довольствие сержанта не очень велико…

– Аркадий Леонидович… – с нажимом произнес молодой человек.

– Уступаю грубому насилию, Володенька, – притворно замахал руками тот.

Через десять минут, когда первая порция шашлыка была съедена и запита ужасно воняющей бормотухой местного производства, Владимир нетерпеливо напомнил:

– Мэтр, вы обещали…

Аркадий Леонидович сделал еще один большой глоток из кружки, вытер сальные губы не очень свежим платком и улыбнулся:

– Пожалуй, Владимир, можно и начать. На станции Лубянка на вечерней поверке в казарме старшина каждый день выкликает имя, стоящее первым в списках части. Как там оно звучит?

«Капитан Лавров!»

«Капитан Андрей Дмитриевич Лавров пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины», – отвечает правофланговый.

И после этих слов в сознании красноармейцев возникает образ человека, короткая, но яркая жизнь которого освещает им путь и служит вдохновляющим примером.

– Аркадий Леонидович, давайте без всей этой идеологической трескотни. Все это может рассказать любой школьный учитель и любой замполит, – прервал собеседника сержант, срывая крепкими зубами мясо с шампура. – Но у этой истории наверняка есть второе дно. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, – покачал головой Аркадий Леонидович. – Итак, детство Андрейки Лаврова прошло на Динамо. Вестибюли станции были построены в виде греческого храма, да и в их оформлении были использованы классические каноны греческой архитектуры.

Впрочем, об этом маленький Андрюша ничего не знал. Первое, что всплывало перед глазами, когда он вспоминал тот этап своей жизни, – рулоны свиных шкур, из которых женщины в пошивочных мастерских шили кожаные куртки. Мать почему-то называла их смешным словом «тужурки».

Отца своего мальчик не помнил и ни разу в жизни его не видел. Успел в станционной школе окончить три класса, а потом мать решила, что нечего время попусту на всякую ерунду тратить. И стала брать сына с собой в «швейку».

Через некоторое время на мать, тогда еще молодую и вполне привлекательную особу, положил глаз приехавший за оптовой партией курток торговец с Белорусской-радиальной. С тех пор, приезжая на Динамо, стал он захаживать к Лавровым. Гостинцы приносил, еду, почти новую одежду. Даже игрушки! После семи месяцев ухаживаний сделал предложение руки и сердца. Так в Метро появилась новая ячейка общества.

Семья переехала на Белорусскую. Вскоре на свет появилась младшая сестра – Вика. С отчимом у мальчика отношения не сложились, поэтому со временем он оказался предоставлен сам себе. Сначала устроился на подведомственную Белорусской свиноферму. Потом перешел на грибные плантации. А через некоторое время стал работать у челнока на той же Белорусской-радиальной. Путешествуя где пешком, где на дрезине, побывал на многих станциях. И к своим шестнадцати годам окончательно понял, что можно с утра до ночи батрачить на хозяина-кровопийцу, но в люди не выбьешься. С трудов праведных… А Андрей Дмитриевич хотел добиться всего, и желательно сразу.

Однажды заехал он с хозяином на Войковскую – сбыть товар. Все стены и колонны на станции были увешаны черными транспарантами, на которых белой краской был выведен лозунг «Воля или смерть!».

Довелось там же, на Войковской, послушать дядю Мишу, который безбоязненно называл товарища Москвина, а до кучи – и всю Красную линию, врагами революционных идеалов. Перед самым отъездом со станции кто-то сунул парню рукописную листовку, в которой популярно разъяснялось, почему Москвин – предатель и почему дядя Миша пошел на тактический союз с Ганзой.

С той самой поездки у парня словно резьбу сорвало. Его привлекало то, что анархисты обещали всем оружие, патроны, обмундирование, самогон и женщин.

Когда через некоторое время Андрей Лавров снова оказался на станции анархистов, дядя Миша уже превратился в Нестора, а Войковская – в Гуляй Поле.

Постепенно в голове юноши созрела идея переметнуться к анархистам, тем более что «третий путь развития», провозглашенный руководством Белорусской-радиальной, привел к тому, что экономика станции стала чахнуть, а народ – разбегаться.

Недолго думая, парнишка сбежал на Гуляй Поле. Там он оказался словно в родной стихии: кутежи, участие в набегах на соседние станции.

Во время одной из попоек Лавров сел играть в карты с рыжим парнем на три-четыре года старше его, которого на станции звали Ржавым. Сначала проиграл свою кожанку и механические наручные часы, которые перед самым побегом украл у бывшего хозяина. Затем – сапоги и пистолет. А под конец проиграл рыжему шулеру собственную свободу. Как это произошло, он совершенно не помнил.

Утром к нему в палатку явился Ржавый и, улыбаясь во все свои двадцать два оставшихся зуба, напомнил о карточном долге. Андрюха сначала не понял, чего от него требуют. А когда собрал мозги в кучку и до него дошло, бросился на Ржавого с ножом…

После этого оставаться на станции было невозможно: слишком много было свидетелей той карточной игры. Пришлось спешно бежать с Гуляй Поля.

Так на восемнадцатом году прервалась карьера начинающего анархиста.

Сержант даже перестал жевать мясо и подался вперед – так интересно ему было.

– А что было дальше?

– Что же было дальше, дамы и господа? А дальше Андрюху занесло на Ганзу, и через некоторое время он оказался на Киевской – телохранителем у крупного бизнесмена Нечета. Но спокойная жизнь нашего героя длилась недолго. Станции Кольцевой линии только называются Содружеством, но и там подковерной борьбы – выше крыши. К моменту прибытия гражданина Лаврова на Ганзу там как раз начался новый передел собственности. Успешного бизнесмена Нечета заказали конкуренты. Не помогли ни бронированные двери, ни личная охрана, ни бронежилет. Когда убийцы перешагнули через бездыханное тело Нечета, лежащего с проломленной головой в луже собственной крови, и вошли в его личные апартаменты, их ждало глубокое разочарование. Находившийся там сейф был уже кем-то вскрыт, а все ценности из него исчезли. Зато на Красной линии всплыл гражданин Лавров.

Аркадий Леонидович откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и довольно улыбнулся:

– Как вам моя история, понравилась?

– Не может быть! – потрясенно воскликнул сержант. – Капитан Лавров – бывший анархист и подручный Ганзы! Ведь из каждого утюга звучит, что он родился в простой рабочей семье, всю жизнь провел на Красной линии!

– Еще как может, – одобрительно покачал головой Аркадий Леонидович, хотя трудно было понять, что именно он одобряет – потрясение своего собеседника или шашлык. – Но это все только присказка, молодой человек. Красная сказка апокалипсиса – впереди. Вы, конечно же, помните о том, кто возглавлял третий зимний поход против Рейха?

– Полковник Курносов.

– Совершенно верно, мой юный друг, совершенно верно. И что же с ним случилось?

– Был убит вражеской пулей в самом начале боя, – ответил Владимир. – Это вам любой младенец в Метро расскажет.

– Полковник Курносов. Дерьмовый тактик и того же качества стратег. Все, что оставил после себя, – дурацкий тост, который придумали его подпевалы во время кутежей: «За нашего гения – Курносова Евгения!» Как известно, Курносов поймал в той заварушке маслинку, а вот переварить ее не смог, – захихикал рассказчик. – Вот только мало кто обратил внимание во время боя, что пуля вошла ему сзади, между лопаток. А что это значит? А это значит, что товарища полковника устранил кто-то из своих, входивших в состав штурмовой группы.

– Не может быть! – потрясенно воскликнул сержант.

– Еще как может.

– Но кто, кто посмел?

– А вы не догадываетесь? – ответил вопросом на вопрос Аркадий Леонидович.

Владимир отрицательно помотал головой.

– Убил его наш с вами герой, рыцарь без страха и упрека.

– Капитан Лавров?

– Бинго! Капитан Лавров! Согласен, звучит невероятно, но это так и есть! Видите ли, Владимир, в метро везде есть глаза и уши. Однажды в одном кабачке я услышал от пьяного инвалида, участника того похода, что капитан Лавров – никакой не герой, а предатель. Агент Рейха. Вы сами понимаете, что за такие речи в приличном обществе могут и голову оторвать. Спасло мужика лишь то, что он был в стельку пьян, да еще без обеих ног. Инвалида, ветерана войны, прикончить не решились, но из кабака вытолкали взашей. Другой бы на моем месте прошел мимо и забыл, но я сказал себе: «Аркадий, а если это правда? Копни, попробуй. Если все окажется так, как утверждал этот человеческий обрубок, то грянет сенсация. Если нет – ты ровным счетом ничего не потеряешь». Я подобрал беднягу, купил бутылочку – его язык после дармовой выпивки сам и развязался.

– И что вам рассказал этот пьянчуга? – спросил сержант.

– Много чего интересного, – ответил Аркадий Леонидович, одним махом опрокинул в рот содержимое кружки и быстро занюхал хлебной коркой. Крякнул и довольно улыбнулся: – Так о чем это мы? Ах, да, рассказ инвалида…

Пьяница поведал, что во время формирования сводного отряда для похода на Рейх с Кропоткинской прибыло пополнение, среди которого был и Лавров. Когда отряд уже отправился на операцию, полковник увидел Лаврова и заявил, что капитан – завербованный Рейхом агент с позывным «Мулат». (Курносов одно время проходил по ведомству контрразведки).

Но тут отряд наткнулся на вражеский дозор. Завязался бой, во время которого Лавров выстрелил полковнику в спину. Это видели несколько человек. Силы были неравные, поэтому красноармейцам пришлось сдаться. Пленных разоружили и, к их удивлению, отпустили на родную станцию.

На обратном пути, между Тверской и Проспектом Маркса, солдаты обвинили капитана в убийстве своего командира. Закончилось все тем, что Лаврова отправили на тот свет следом за Курносовым. Орудием убийства стал кусок арматуры, оказавшийся в руках у кого-то из красноармейцев. На месте убийства солдаты оставили хлопцам из Рейха небольшой сюрприз – поставили растяжку.

Вот только никто не мог предположить, что через некоторое время с Проспекта Маркса в туннель зайдут трое мальчишек. То ли мелким воровством на станциях промышляли, то ли решили там поиграть. Не суть. Увидели мертвого человека, лежавшего вниз лицом, решили перевернуть, обшарить карманы… Короче, патруль вскоре нашел нашпигованный осколками труп капитана и трех тяжело раненных пацанов.

В это время Красная линия готовилась отметить очередной День Конституции. Для поднятия духа было решено наскоро склепать миф: капитан Лавров в одиночку выследил вражеских лазутчиков, а когда те бросили гранату, накрыл ее своим телом, чтобы спасти детей. Был куском дерьма – стал героем.

– Но это просто невероятно! – воскликнул сержант. – Прошло уже столько времени, никто не подтвердит достоверность ваших предположений!

– Ошибаетесь, Володя, ошибаетесь. Мы ведь не просто так по линии катались. Только время мы с вами проводили по-разному. На Кропоткинской вы к местным шалавам побежали, а я – в мастерские, где имел интересную беседу с рядовым Снегиревым. На Фрунзенской все повторилось: пожилой журналист вел беседу с красноармейцем Казаковым, а сержант обхаживал дамочек в офицерской столовой. Не надо, Володя, не краснейте. Дело молодое, с кем не бывает.

– От вас ничего не утаишь, Аркадий Леонидович, – потупил взор сержант.

– Жизнь меня после Катастрофы потрепала, но волчьей хватки ваш покорный слуга еще не потерял, – самодовольно улыбнулся Аркадий Леонидович. Затем достал из-под кровати свой рюкзак и раскрыл его. Извлек какие-то бумаги, небрежно бросил их на стол.

– Что это?

– Результат моей деятельности за последний месяц. Даже не верится, что я, до Катастрофы работавший в задрипанной заводской многотиражке с весьма неромантичным названием «Вальцовка», все это осилил. Труд моей жизни! Здесь все, Володенька! Имена, даты, рассказы очевидцев. Любой, кто прочтет эти бумаги, вынесет однозначный вердикт: капитан Лавров – человек с весьма темным прошлым и вражеский агент! Вся его официальная биография – миф от начала и до конца! Он грабил и убивал вместе с Нестором, прислуживал на Ганзе, работал на Рейх! Он виновен в смерти своего непосредственного командира, за что и был убит подчиненными. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит! Занавес!

Выцедив остатки бормотухи, Аркадий Леонидович извиняющимся тоном сказал:

– Володя, я немного устал. С вашего позволения, мой верный оруженосец, я прилягу.

– Конечно, конечно, мэтр! Ложитесь и отдыхайте!

Журналист лег на кровать, блаженно закрыл глаза и вскоре захрапел.

Сержант трижды стукнул костяшками пальцев по пластиковой перегородке. Через минуту брезент, служивший в номере дверью, приподнялся, и в комнату вошел неприметный мужчина в пиджаке со смазанными чертами лица. Такого в толпе увидишь – и через две минуты забудешь.

Владимир кивнул на спящего Аркадия Леонидовича:

– Работай, только чтоб все было аккуратно.

– Товарищ старший лейтенант, – ухмыльнулся мужик, – не учите отца детей делать.

Вынул из-за голенища сапога заточку, примерился и воткнул тонкий штырь спящему прямо в сердце.

– Подсадной здесь? – спросил Владимир.

– В соседней каюте обдолбанный лежит. Проснется – даже не вспомнит, как его зовут.

– Отлично, тащи его сюда.

Через пару минут в номере снова появился мужик в пиджаке. Пятясь спиной вперед, он под мышки тащил какого-то ханыгу.

– Где такого только нашли? – брезгливо поморщился Владимир.

– Погранцы вчера задержали.

– Бросай его на соседнюю шконку. Как уйду, минут через двадцать запускай сюда Зинку, типа пришла в номере убраться. Кричит пусть громко, с чувством. В последнее время что-то халтурить стала, без души работает. В нашем деле так нельзя. Ты ей напомни, из какого дерьма мы ее вытащили. Если соскучилась по родной станции и свиным рылам, так мы ее быстро назад вернем. Желающих на ее место знаешь сколько? От Москвы до Китая раком ставь – не переставишь.

– Передам ей ваши слова, Владимир Константинович. Все будет сделано в лучшем виде, товарищ старший лейтенант.

Владимир собрал со стола бумаги, проверил рюкзак убитого. Ни одна бумажка не должна попасть в чужие руки. Затем из своего рюкзака вынул толстую папку с исписанными мелким почерком листочками. Особый отдел поработал на славу: почерк был один в один с почерком мэтра.

Только на листочках был не рассказ о действительной причине смерти Лаврова, бывшего анархиста и продажного шпиона, а очередная порция баек о бессмертном героическом подвиге капитана. Будет вам, Аркадий Леонидович, монография. С предисловием и эпилогом. Но посмертная.

Красная линия никому не позволит прикасаться своими грязными ручонками к светлому имени павшего героя.

## Евгений Шапоров. Не все потеряно

Темнота. Густая, вязкая, как смола, темнота поглотила все.

Тишина. До звона в ушах, головокружительная тишина вокруг.

Эти два явления вкупе дают неописуемый эффект. Спустя долгое время пребывания в таком темном и тихом месте могут начаться галлюцинации. Чернильная тьма будет сменяться на разноцветные узоры, сознание начнет рисовать разнообразные фигуры, вытягивая их из глубин разума.

Большинство людей готово отдать многое, чтобы побыть в тишине. Но далеко не в такой. Как будто в уши напихали ваты, а голову обмотали мокрым полотенцем. Едва заметные шорохи с превеликим трудом добирались до барабанных перепонок. И снова затишье.

Мрак, таинственная темень скрывали все, что неугодно людскому глазу. Черная матовая пелена плотно окутывала небольшое помещение.

Шершавые бетонные стены неприятно морозили, если долго сидеть, прислонившись к ним. Холод, темнота и тишина. Единственной радостью для всех была ежедневная многоразовая кормежка. Уже неизвестно, что давали, но «постояльцам» нравилось. Не все ели, правда, хотя порой приходилось, лишь бы с голоду не сдохнуть. А сейчас этот холодный куб давил на мозги.

Маслов сидел на полу, поджав под себя ноги и прислонившись к стене. Его перевели сюда недавно, неизвестно для чего. Хотя пока надзиратели тащили Маслова в изолятор, он учуял сильный запах парафина, звон металла и невнятные завывания.

«Неужто к сатанистам попал?!» – судорожно думал Дмитрий, обхватив себя за голову.

Он до сих пор не понимал, как оказался в плену. Комиссар КПМ в звании капитана, выдающийся военно-политический деятель, подающий большие надежды, пропитанный насквозь советской идеологией и просто смышленый молодой человек попал в самую нелепую ловушку. Остановились в туннеле возле перевернутой торговой дрезины, кто-то надел мешок на голову и ударил по затылку. Пришел в себя уже в неизвестном месте, в какой-то клетке, вокруг такие же сооружения и пленные. И пробыл так комиссар Маслов около недели в тесной конуре, пока его не перевели в «отдельную камеру».

«Чего они хотят от меня?» – задавался вопросом Дмитрий.

Неизвестность пугает. Люди боятся не темноты, а того, что в ней. Вот и сейчас Маслов ломал голову над вопросами: где он; кто эти люди, захватившие его в плен; зачем они его держат здесь?

Долгое время ничего не происходило. Комиссар неподвижно сидел на скамейке. Сколько времени Маслов уже находился в этой комнате, он не знал, просто чего-то ждал. Он пытался прокрутить в голове дорогу, по которой его вели, вспомнить эти запахи и шумы, понять тот неразборчивый для его уха ропот.

Может, это были и не сатанисты никакие? Ведь самый заклятый враг коммунистов – это фашисты Четвертого рейха! Маслов терпеть не мог этих недолюдей и всячески презирал их. Но это не похоже было на тюрьму рейха, для коммунистов у них были предусмотрены особые условия содержания. Голод, пытки, насилие и, как итог, долгая и мучительная смерть. Собственно, красные тоже пользовались подобными методами против своих врагов, но это особо нигде не разглашалось.

Чушь какая-то! Ведь ежедневная кормежка – это не в стиле фашистов.

Маслов в сердцах сплюнул в дальний угол и, прислонившись головой к холодной стене, обреченно выдохнул.


Тяжелые шаги. В длинном коридоре было глухое эхо, делавшее их еще тяжелее. Несколько человек неторопливо двигались по прямому коридору, двое из них, в длинных темных одеяниях, вели третьего, в мешковатой серой одежде, покрытой частыми кровавыми пятнами. На глазах у ведомого виднелась повязка, он не видел, куда и как его ведут. Они шли долго, петляли в коридорах каких-то катакомб, ускоряли шаг, замедляли, затем снова ускоряли.

Заключенный еле перебирал ногами. Когда за ним пришли надзиратели, он попытался сопротивляться им, за что был очень сильно и жестко избит резиновыми дубинками. Они вели его в изолятор, но мужчина даже об этом не догадывался. Он до сих пор не понимал, как такое могло выйти, не мог толком сопоставить все произошедшие события.

Его звали Алекс Кальтер, он был гауптштурмфюрером армии Четвертого рейха, одним из лучших ее бойцов. Он сильно отличался от многих офицеров своей находчивостью и правильным использованием знаний, которые он получал от своего отца. Но у любого профессионала рано или поздно случаются провалы, и Алекс не был исключением.

Он двигался со своим отрядом по туннелю между Маяковской и Белорусской, когда их путь преградила перевернутая торговая дрезина. Она с самого начала не понравилась Кальтеру, но гауптштурмфюрер решил проигнорировать свое внутреннее чутье, за что и поплатился. Сильный удар в затылок отключил его, последнее, что мелькнуло перед глазами, – чьи-то массивные ботинки. Когда Алекс пришел в себя, первая мысль была: «Красные суки захватили», но потом его подозрения развеялись, когда он начал получать многоразовую кормежку.

«Это не в стиле красных, меня бы уже давно заживо закопали», – думал Кальтер, находясь в тесной клетке, глядя на полную миску чего-то бесформенного и неизвестного.

Когда надзиратели пришли по душу фашиста, он первым делом попытался вырваться, за что был сильно избит. Сейчас они куда-то тащили обессиленного Кальтера.

«Да хоть расстреляйте, я к вам ночным кошмаром приду, суки», – усмехался про себя Алекс, чувствуя, как его сознание уплывает.

Надзиратели остановились, послышался тяжелый лязг металла и протяжный скрип ржавых дверных петель. Алекс на миг затаил дыхание, чувствуя спинным мозгом какой-то подвох, и сразу после этого его очень сильно толкнули в спину. Фашист отправился в неконтролируемый полет над бездной, все его тело обмякло, он ждал приближающейся земли.

Бах!

И без того ноющее от боли тело накрыло новой волной, в глазах издевательски забегали яркие фонарики и разноцветные паутинки.

– Эй, красный, принимай соседа! – раздался громогласный бас одного из надзирателей. – А ты, фашист, знакомься, твой новый соседушка – красный. Смотрите, не деритесь тут.

Конвоиры одновременно глумливо заржали, их хохот заглушил громкий стук захлопнувшейся двери. Кальтер, недовольно бухтя себе под нос, снял с глаз повязку и снова почувствовал удар, на сей раз били из темноты. Фашист вновь повалился на пол, наблюдая очередной «мультик» с разноцветными фонариками и паутинками.

– Сука фашистская… – злобно процедил таинственный коммунист.

– От суки слышу! – взревел Кальтер, сжимая кулаки, и яростно кинулся в темноту.

* * *

Неизвестно, сколько времени заключенные избивали друг друга, разнимали их подоспевшие надсмотрщики. Хотя «разнимали» – это громко сказано, они просто избили обоих и покинули камеру. Сейчас фашист и коммунист сидели по разным углам комнаты и напряженно меряли друг друга взглядом. Они видели в темноте, их глаза горели от ненависти.

Трехконечная свастика.

Серп и молот.

Кальтер сидел, откинув голову назад, из носа рекой лилась горячая кровь. Он то и дело насмешливо шмыгал, вытирая рукавом багровые ручьи.

Маслов злобно скалился, глядя на своего врага. Он слышал его, чувствовал, ненависть переполняла коммуниста, придавая новые силы. Красный хотел вцепиться в глотку этого фашиста и разорвать его на куски. Да вот только надсмотрщики обещали вернуться, если заключенные снова устроят драку.

Пленники молча сидели и пилили друг друга взглядами. И снова тяжелая тишина заполнила маленькую комнату. Только сейчас в воздухе витали ненависть и злость. Эти два чувства разгоняют все на своем пути, будь то непроглядная темнота или глухая тишь.

Кальтер сидел, прислонившись к стене, кровь перестала хлестать из носа. Маслов, напротив, отодвинулся от холодных стен, уж слишком долго до появления соседа он жался к ним. Шло время, а двое все продолжали молча сидеть и пилить ненавистным взглядом друг друга.

Пропитанные с ног до головы своими идеологическими убеждениями и противоположными взглядами на жизнь, они не могли находиться долгое время друг с другом в замкнутом пространстве. Ярый коммунист и бешеный фашист. Маслов и Кальтер молчали. У них не было иного выбора.

Первым сломался капитан Маслов:

– Сука ты… передавим мы вас, как клопов. – Но в ответ Алекс Кальтер лишь громко загоготал. – Чего ты ржешь, тварь фашистская?

– Все сказал? – в голосе гауптштурмфюрера слышались явные нотки издевки. – Ты мне вот скажи, вы там с жиру беситесь? Не сидится спокойно?

Маслов на глазах начал закипать, от злости он аж заскрипел зубами, кулаки больно ударились в пол.

– Да я тебя…

– Да заткнись ты уже, – хрипло отозвался Кальтер, шмыгнув носом. – И без тебя тошно.

Такое поведение фашиста безумно бесило капитана Маслова, комиссар аж привстал, чувствуя, как кипит его нутро. Тем не менее коммунист поумерил пыл, глядя на своего противника.

«Не быть же мне хуже его, – думал Маслов, – сидит да сидит. Молчит. А вдруг он хочет задушить меня?»

Эти мысли вновь разбередили душу капитана, огонь с новой силой забушевал внутри него. Кальтер в ответ пялился тяжелым взглядом на коммуниста. Маслов заметил, как фашист язвительно скалится:

– Че?

– Жрал? – слегка дернув вверх головой, выпалил фашист.

– Че-е? – не понимая, протянул комиссар.

– Варево их жрал?

– Тебе-то какое дело? – презрительно хмыкнул Маслов.

– Дурак ты. Жрал или нет?

– Не жрал! – злобно рыкнул капитан.

На удивление язвительный оскал сменился на обыкновенную улыбку, фашист облегченно выдохнул.

– Значит, не все потеряно еще. Человек в тебе не умер, главное, чтобы его твой внутренний коммунист не убил, – хмыкнул Кальтер.

– Че-его?!

– Да не ори ты! – оборвал коммуниста фашист. – Вы там все граммофонами завтракаете? Чего орешь-то?

На это замечание Маслов решил никак не реагировать. Кальтер тем временем довольно бойко, несмотря на серьезные побои надзирателей и драку с коммунистом, подполз к двери и, прислонившись к ней ухом, начал внимательно вслушиваться. Маслов непонимающим взглядом смотрел на своего оппонента, пылающий внутри огонь ненависти погасило неподдельное любопытство. Кальтер некоторое время сидел неподвижно, как вдруг неожиданно начал долбить ладонью по двери и громко орать. Потом, отодвинувшись, принялся ждать реакции. Послышались тяжелые шаги, громкие звуки отворяющихся запоров, и яркий луч фонаря ударил по глазам.

– Ты че орешь?! Тебе в прошлый раз мало было? Повторить?! – возмущался надсмотрщик, глядя на забившегося в угол фашиста.

– Гражданин начальник, не карай, водички бы, а то отбили вы мне все, – жалобно причитал Кальтер, закрывая глаза от яркого света.

– От сука! Водички захотел, падаль? Ничего больше не хочешь?

Дверь вновь с оглушительным стуком закрылась.

– Ты че за цирк устроил? – поинтересовался Маслов.

– Дурак ты этакий, валить надо отсюда. И без тебя мне не справиться, красномордый, – Кальтер хитро ухмыльнулся.


Запах воска и странные завывания адептов. Маслов почти не ошибся, они были в плену у сатанистов-людоедов, и даже не Кальтер открыл ему глаза на это. Надзиратели в очередной раз зашли к ним в камеру, принесли кормежку, тогда-то между делом и обмолвились, что оба радикала завтра будут съедены.

– Не лучшая перспектива, – ухмыльнулся Кальтер, оттолкнув ногой погнутую жестяную миску, наполненную варевом. – Теперь-то ты понимаешь, что отсюда нужно валить?

Маслов ничего не ответил, лишь, недовольно хмыкнув, кивнул головой. Ему было противно признавать, что какой-то фашист, которого он всем нутром ненавидел и считал недоразвитым, говорил довольно разумные вещи.

– План простой, – тихо продолжал Кальтер. – Устраиваем «побоище», когда прилетят «коршуны», гасим их, забираем шмотки и быстренько валим отсюда. После выхода из камеры действуем по обстоятельствам, старайся следовать за мной, если выбраться хочешь. Ты кто по званию?

– Капитан, – буркнул Маслов.

– Капитан – это хорошо. Значит, не растеряешься. Тебя как зовут-то хоть, красный?

– Дмитрий Маслов, – холодно отозвался комиссар. – А тебя как величать, герой-спаситель?

– Гауптштурмфюрер Алекс Кальтер.

– А по-русски? – ехидно хмыкнул Маслов.

Фашист исподлобья взглянул на красного, тот, в свою очередь, внимательно смотрел на Кальтера. Комиссар не отводил глаз, он чувствовал, как сам невольно скалится, понимая, что задел своего врага за живое. Кальтер, немного помолчав, все же сломался и едва дрогнувшим голосом ответил:

– Капитан Алексей Морозов.

Маслов, не скрывая своего триумфа, расплылся в улыбке победителя. «Сломал фашню!» – кричал он внутри себя, глядя на копошившегося в углу Кальтера.

Алекс вылил из мисок варево прямо у порога, посудины было решено использовать как оружие, хоть что-то лучше, чем вообще ничего. Затаившись в углу, он кивнул Маслову: «Поехали». Громкий ор фашиста вперемешку с бранью коммуниста создали неописуемую звуковую какофонию, беспощадно режущую уши. Надсмотрщики не заставили себя ждать, послышался звук открывающихся запоров. Дверь распахнулась, комнату озарил яркий свет двух фонарей.

– Что за шум?! – крикнул надзиратель, осматриваясь по сторонам.

Все, что произошло потом, напоминало кадры какого-нибудь довоенного боевика. Кальтер ловко втащил в камеру надсмотрщиков – они поскользнулись на разлитом вареве, – и закрыл за ними дверь. Маслов, широко размахнувшись, огрел миской по голове растерявшегося конвоира, второй получил знатную оплеуху от Алекса, лучи фонарей хаотично заскакали по стенам. Исполинских размеров тени топтали растерянных надсмотрщиков, брызги крови разлетались вокруг, слышались тяжелые всхлипывания.

Грамотные действия хорошо обученных бойцов дали свои плоды. В ногах у двух капитанов валялись забитые до предсмертного состояния конвоиры. Быстро облачившись в длинные черные плащи надзирателей, фашист и коммунист покинули свою бывшую камеру, закрыв за собой дверь.

– Теперь следуй за мной, глядишь, за местных сойдем, – шептал Кальтер, осматриваясь по сторонам.

– Откуда ты знаешь дорогу? – поинтересовался Маслов.

– Внимательно следил, как меня тащили. Они в основном петляли специально, чтобы сбить с толку.

Пустынный коридор; их камера располагалась в самом конце, здесь она была единственной. Теперь стало ясно, почему конвоиры так быстро подоспевали, когда начиналась драка. Вооружившись дубинками, фашист и коммунист двигались вперед по коридору, в конце они уперлись в стену, слева была лестница, ведущая наверх. Аккуратно поднимаясь по ступенькам, чтобы не производить лишних звуков, они выбрались в какое-то помещение.

– Куда теперь? – растерянно глянул на Кальтера Маслов.

– Прямо и направо, главное – двигаться тихо.

Двое беглецов, глядя в пол, выбрались из помещения и побрели прочь. Маслов почувствовал, как сердце учащенно забилось от волнения, в горле пересохло, холодок пробежал по спине. Интересно, что чувствует Кальтер? То же самое, ничего нового для таких ситуаций не придумано.

Они вышли к туннелю – никаких блокпостов и ограждений. Вот так просто? Не может быть! Но было то, что было, и расслабляться не следовало. Беглецы, ускорив шаг, направились в темный туннель, стараясь поскорее покинуть эти злополучные места. Они даже не оборачивались, сладкий вкус свободы пьянил и тянул прочь все сильнее и сильнее. Главное – не нарваться на патрули, хотя какие у здешних обитателей могут быть патрули?

– Сюда, – Кальтер указал на ответвление в туннеле. Остановившись, фашист, светя фонариком, осмотрелся. Ничего полезного, только пыль и строительный мусор. Луч фонаря осветил покосившуюся дверь с заржавевшей табличкой.

– Вон в те двери, это вход в технические коммуникации, куда-нибудь да выйдем, главное – свалить отсюда поскорее.

Маслов стоял, глядя на Кальтера:

– Почему ты помог мне сбежать?

– Тебе? – удивленно глянул фашист на Маслова. – Я хотел сбежать сам, а без тебя мне бы это не удалось. Я лучше отброшу все свои моральные и идеологические заскоки, но буду живым, чем пойду на принцип и буду принесен в жертву какими-то сатанистами или сожран людоедами. Ты, видимо, эту истину не познал, главное – оставаться человеком, – Кальтер огорченно цокнул языком. – Дурак ты, Маслов, пошли отсюда скорее.

– Морозов, стой! – окликнул Дмитрий удаляющегося Алекса.

Кальтер, злобно рыкнув себе под нос, обернулся:

– Чего еще?!

– О том, что тут было, никому ни слова… – Маслов тяжелым взглядом сверлил Кальтера.

– Коммунист и фашист вместе сбежали, п-ф-ф… никто не поверит даже. Да и не горю желанием болтать. Пошли уже, достал…

Кальтер вновь скрылся за дверью, Маслов, цокнув языком, последовал за ним.

* * *

Настольная лампа скупо освещала кабинет, седовласый человек в белом халате, склонившись над массивным столом, что-то кропотливо писал в своем талмуде. Он даже и не заметил, как в кабинет вошел высокий мужчина слегка за тридцать. Лаборант, деликатно покашляв, привлек внимание профессора:

– Владимир Иванович, позволите?

Профессор крутанулся на офисном кресле, поправил съехавшие на нос очки в толстой оправе и активно закивал.

– Да-да, Леонид, проходите, что-то случилось?

Лаборант робко прошел в кабинет и устроился возле стеллажа, забитого разнообразными книгами. Он некоторое время мялся, пытаясь подобрать подходящие слова, профессор его не торопил. Наконец Леонид, глубоко вдохнув, заговорил:

– Владимир Иванович, наш эксперимент, как бы так выразиться, – ходил он вокруг да около.

– Леонид, говорите уже! – всплеснув руками, воскликнул профессор.

Лаборант, некоторое время помолчав, набрал воздуха в грудь и продолжил:

– Подопытные сбежали, – выложив основную проблему, Леонид выдохнул, на лбу проступила испарина. – Я не знаю, как это произошло…

Глаза Владимира Ивановича округлились, морщинистое лицо вытянулось, он, раскрыв рот, начал безмолвно шевелить губами, словно золотая рыбка. Леонид непонимающим взглядом смотрел на профессора. Владимир Иванович, резко крутанувшись на своем кресле, схватил ручку и начал записывать, надиктовывая вслух:

– Исход эксперимента оказался совсем иным, чем ожидалось! Подопытные Ф и К, которые подвергались долговременному психологическому давлению, показали весьма удивительные результаты. Вместо того чтобы доказывать друг другу правильность своей идеологии, они отбросили моральные принципы и, объединив усилия, совершили побег.

Профессор, вскочив со своего рабочего места, подлетел к растерянному Леониду и, схватив его за плечи, начал слегка потряхивать.

– Поразительный результат, о нем срочно нужно сообщить профессору Коновалову в Полис! Уважаемый мой, прошу не медлить!

Лаборант потерянно закивал и безмолвно побрел к выходу, не отрывая взгляда от Владимира Ивановича. Профессор восторженно глядел куда-то вдаль, упершись руками в бока. Он расплылся в торжественной улыбке и гордо произнес:

– У человечества еще не все потеряно!

## Артем Степанов. Взаперти

– Вставай! Рано еще отрубаться.

Ледяная вода влепила болезненную пощечину, мгновенно вырывая его из омута пустоты. Хотелось провалиться обратно, потерять сознание, оказаться вне этих облупившихся стен со следами былых пыток, с морщинистой от трещин поверхностью, кирпичной кладкой смотрящих исподлобья.

– Вот так, вот так. Не надо наслаждаться отсутствием реальности. Это опьяняет. А у нас тут с тобой еще дела незаконченные. Говорить будем или пойдем по тяжелому пути?

Человек, находившийся около одной из стен, со звоном поставил на пол пустое ведро. Света в комнате едва хватало на то, чтобы разглядеть хоть что-то. Заплывшие глаза с кровоподтеками и вовсе делали эту задачу непосильной. Он был один на один со своим палачом, но не мог разглядеть его лица.

– Молчишь? Понимаю. Каждый из нас хочет быть героем. Эдаким, знаешь ли, спартанцем. Холодным куском бетона, от которого – пили не пили – толку не будет. Но ничего, ничего. Спартанцы – тоже люди.

Темная фигура метнулась в другой конец маленького помещения. Послышался металлический звук, потом какое-то чавканье, словно маленький зверек под давлением открыл и закрыл рот.

– Можно ваши ручки? – В этот момент боль волной прокатилась по всему телу. Словно тысячи пчел впились в указательный палец правой руки. Не дав ему опомниться, пчелиный рой переметнулся на левую руку. Средний палец постигла та же участь.

Он не видел, но знал, что кровь вытекает из пальцев. Сама жизнь уходила из него, каждая упавшая на потрескавшийся кафель капля отдавалась в голове похоронным звоном. Там, наверху, он ни разу не попадал в такую передрягу. И вдруг так легко попасться после стольких лет!

– Удивительный инструмент – клещи. Помню, что всегда считал их самыми бесполезными. Надо что-то выдернуть – достань фомку, меньше сил потратишь и время сэкономишь. Я сложу твои пальцы, потом заберешь, если нужно. Неполноценные люди все-таки – куда ни плюнь. Позволь, я обработаю? Еще не хватало, чтобы ты умер от потери крови. Премия Дарвина тебе не светит, это я тебе обещаю.

В нос ударил едкий запах. Вторая волна боли. Запах крови смешался с запахом спирта. Крик застрял где-то в глотке. Зубы врезались друг в друга, крошась. К горьковатому соленому привкусу на языке добавился вкус эмали.

– А в прошлом мире было легко, да? Только представь, мы бы встретились в совершенно другой обстановке, сели бы, поговорили. Как друзья. Ну же. – Боль теперь наступала и отступала, как прилив, в то время как незнакомец обрабатывал то, что осталось от пальцев. – Признаюсь, до сих пор вся эта окружающая обстановка давит. Любишь кофе? Или правильно уже сказать – любил? Обожаю. Помогает собраться. До сих пор вымениваю у челноков. Алкоголь, чтобы заснуть, кофе, чтобы пробудиться. В этой бессмысленной череде событий можем и себя потерять, а кофе – как катализатор. Выпил, пробудился, начал жить. Помню, вот была у меня кофемашина…


Он почувствовал этот знакомый запах. Свежесваренный. Ложка утопает в темноте маленькой чашки. Кажется, что она – бездонная. Говорили, что на гуще можно гадать, а для него она была просто черным дном божественного напитка. Допиваешь и добираешься до сакральных истин – все божественное просто.

Сегодня он варил его один.

– У нас будет сын!

– Ты сошла с ума! Я, я не готов!

– Ты не можешь!

– Я. Не. Готов! – Слова вылетают изо рта, словно пули, врезаясь в ее слабое, неподготовленное тело. – Слышишь ты это?!

– Ты не можешь так поступить со мной.

– Мы зашли слишком далеко.

– Ты не поступишь так.

– Это все было ошибкой. Извини.

– Извини?

– Извини за все. Извини и уходи.

Кофе горчит. В доме нет ни сахара, ни молока. В голове муть. Одной чашки никогда не хватает. От одной всегда клонит ко сну. В ней все сложнее утопить воспоминания. Они здесь, рядом – на самом дне. Встречают его лицом той, которую он обманул, и смутными очертаниями того, кого он познакомил с самой страшной частью жизни еще в самой утробе. Он пытался вымыть чашки. Гуща не отмывается, а остается на руках черной густой кашицей…


Кто-то бьет его по щекам. Открыв глаза, он видит свои окровавленные руки. Свежая кровь слилась воедино с застывшей, почерневшей неприятной коркой. Из носа вниз падают капли. Тело болит. Каждый вдох – болезненный, словно он дышит свинцом. В глазах все путается.

– Воды. – Язык впервые перестает его слушаться и предательски выдает настоящие желания.

– Конечно, конечно. Вот, держи. – Он чувствует, как трубочка упирается ему в губы. Жадно делает глоток, еще один. Вода – теплая, отдающая металлом. – Услуга за услугу. В этом мире все нынче построено на бартере. Собрался с мыслями?

Он копошился внутри себя. Мозг настойчиво отказывался идти на сделку. Он знал, что ничего не должен говорить. Знал, что тайна, которую он хранит и которой верен, стоит того, чтобы держать язык за зубами. Собрав горький комок, скопившийся в горле, сплюнул куда-то в темноту, где должен был стоять тот, другой, чей голос казался ему до боли знакомым. Будь он трижды проклят.

– Такими темпами мы далеко не уйдем. – Тяжелые шаги вновь стали отдаляться. – Ты как относишься к евреям? Не пойми меня неправильно – никакого национального подтекста. Скорее, наоборот – я вот исключительно положительно. В свое время познакомили меня с одним фокусом – маникюром называю. Помогает отвлечься и представить, что это не так болезненно, как кажется.

Острая спица зашла под ноготь. Его словно ужалил ядовитый аспид. Он забился в агонии, но, связанный по рукам и ногам, дергался недолго. Мозг в очередной раз не выдержал и потушил свет, умыкая его во тьму…


Она любила царапаться. Долгое время думал, что все это существует лишь в дешевых американских фильмах или в литературе эротического характера, но нет. Каждый раз она оставляла на нем свои следы. Болезненные, жгучие, что было сложно скрыть даже под одеждой.

– Она сказала, что беременна. – Сигаретный дым заполнил пространство.

– Глупая дура. Знала о таблетках?

– Наверное, я был пьян. Да и они не дают стопроцентной гарантии. Говорит, что ходила к врачу на обследование, а там…

– Тебя использовали.

– Вряд ли. Не знаю.

Очередная затяжка. Теплая подушка под головой, открытое окно, легкие простыни – раскиданные свидетели недавней любовной пляски.

– Но ты ее все-таки выгнал?

– Выгнал. Я не готов рисковать.

– Но как же тест?

– Она не посмеет. Знает, что у меня есть влиятельные знакомые.

– Ну и редкостная же ты мразь, Андрей. – Она неожиданно приподнимается на кровати. Свет полной луны падает на ее неприкрытую грудь. – Вам бы быть вместе. Бог любит дураков. Таким он дарует надежду. Знаешь, скольких счастливых, богатых, успешных он обходит стороной, а тебе ребенка дал. А ты что? Ее похоронил, ладно! Но ты и на нем крест поставил. Ведь для нее, может, это единственный шанс был. Это не то, что у нас. Она ведь тебя любила, Андрей, жила тобой…

– Заткнись.

– …дышала тобой, отказалась от своего прошлого, карьерой, может, поступилась. Подняла тебя, а что ты сделал во имя вашей жизни?

– Заткнись, тварь! – Он заламывает руки ей за спину. Последняя затяжка…


Сигаретный дым не развеялся. Он переметнулся из воспоминаний в реальность. Едкий туман вгрызался в слезящиеся глаза, проникал в каждую пору его изуродованного тела, щекотал открытые раны. На полу он разглядел два сломанных ногтя. Подобно тонущим кораблям, они бессмысленно болтались в луже крови.

– Закуришь?

– Пошел ты.

– Сам себя калечишь, Андрюшка. Ты же сильный. Сталкер, мать твою! А тут не способен признаться в одном грешке. Ангелы не летают, Андрей, так что о нас говорить? Мы ведь с тобой и без того тут засиделись. Честно, не очень хочется потом говорить с твоим черепом: «О, бедный Йорик!». – Незнакомец картинно выпрямился и протянул руку перед собой, словно в ней действительно что-то лежало. – Такое только Гамлету было позволено. У нас мертвые молчат, к сожалению. Или к счастью.

– Ничего не скажу. Хоть режь.

– Андрей, Андрей, Андрей. Зачем ты так? Слова ведь могут против тебя обернуться. – В блеклом свете лампочки он разглядел отблеск холодного металла. – Оглянись вокруг. Мы с тобой одни. Только ты и я, и, бьюсь об заклад, мы с тобой способны договориться. Тем и отличаемся от тех, кто спрятался в этой клоаке. Муравьи без матки, тупые запрограммированные идиоты без прошлого и будущего. Андрей, уж ты-то не подводи меня!

– Пошел к черту, мразь.

– Обидно и досадно. Вот так идешь к человеку, а он тебя штыками встречает. Глупо как-то. Огорчаешь ты меня, Андрей. – Нож сверкнул и вонзился в ногу, вскрывая, словно консервную банку, сначала защитный костюм, а потом и плоть. Холодный, безжалостный металл резал мышцы. Его опять повело…


– Разворачивайтесь! Назад! Приказываю всем отойти от периметра! Будем вести огонь! – В этот самый момент он и ощутил тупую боль в левом бедре. Попали камнем. Кто-то оттуда, сзади. Мальчишка с не по годам взрослым лицом, с глазами, полными ненависти и страха.

Начальник оцепления в каске с забралом в последний раз проорал что-то в громкоговоритель. Его слова терялись на фоне тысяч звуков. А потом смешались и цвета. Серый потолок, красный мерцающий свет тревоги, холодный металл гермоворот – занавес последней трагедии земли, черные балаклавы и глаза, наполненные ужасом.

– Изверги, детей хоть пожалейте!

– Пустите детей, стариков оставьте!

– Сволочи! Сгнить бы вам всем!

А потом он почувствовал, как кто-то тянет его за не прикрытый щитом рукав. Молодая девушка. Красивая. Неприлично красивая. Такой не должно быть здесь – среди всей этой обезличенной бурлящей массы. Ее глаза – он видит их сквозь прорези своего шлема, видит, как они наполняются влагой, замечает, как она протягивает ему какой-то сверток, совсем крошечный. Сверток – в нем жизнь, в нем тот, кто родился в критический для земли момент. Ребенок. Она умоляюще глядит на него, не в силах ничего сказать. Дрожит. Руки теряют былую силу. Щит соскальзывает и бряцает об пол. Дубинка отлетает в сторону.

– К БОЮ! ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ! – Голос командира глухим набатом отдается в голове. Отряд открывает огонь. Тяжелым грохотом отдаются выстрелы, будто кто-то позади начал остервенело дуть в трубу Иерихона. Шальная пуля выбивает сверток из рук девушки и отбрасывает его на эскалатор, словно сметенный сильным порывом ветра. Она ничего не понимает. Озирается по сторонам. А он машинально достает пистолет из кобуры и стреляет ей в грудь, потом еще и еще, пока старый добрый пистолет Макарова не дает осечку. ПРОСТИ! Занавес опускается. Где-то по ту сторону остается все человеческое, что в нем когда-либо было.


Удар пришелся точно в правую щеку. Из глаз полетели искры. Жалко, на полу нет серы или рассыпанного пороха – лучше бы все здесь сгорело. От резкого прихода в себя голова была готова разорваться. Проведя языком по зубам, он выплюнул на пол осколок одного из них. Усмехнулся.

– Тише, тише, вот так. – Его палач поднял его голову за подбородок и аккуратно провел мокрой губкой по морщинистому лбу, стирая кровь, прикрывавшую выступающие гематомы.

– Просто развяжи меня. Развяжи, и я тебя здесь закопаю.

– Что мне не нравится в людях – это их мания величия. Каждый второй готов горы свернуть, а на деле жует землю вместе с себе подобными червями. А вот ты мне нравишься. Ты – исключение из правил. Вот этот дух, несломленная воля, СИЛИЩА! Настоящий боец. Хватит обманывать самого себя, Андрей. – Голос стал тише, и какая-то нотка поменялась в нем. Ушла эта наигранная доброта, от которой уже воротило. Ее сменило то подлинное, что было в незнакомце, стоящем позади, склонившись как можно ближе к его уху.

– Больной ублюдок.

– А кто из нас здоров? Забавно это слышать от того, кто в ночи светится, как гирлянда, кто беспробудно пьет, просыпаясь у выгребных ям. Годы совсем тебя сломали.

– Да что ты знаешь?

– Вопрос в том, чего я не знаю, и что ты так пытаешься скрыть. Знаешь, что мозг каждого – это такая цитадель? Неприступная крепость, которую постоянно осаждают тысячи мыслей. Они подводят таран проблем, забрасывают катапультами переживания, стараются прорыть брешь сомнениями. Все это происходит под нашей черепной коробкой. Все боятся этого. Трепещут. Но никто никогда не задумывался, что, может быть, подлинное зло – не за пределами, а в самом замке.

– Что ты несешь?

– Попробуй вспомнить сам, – стул, к которому он был привязан, повалился на пол. Он увидел размытый потолок, качающуюся, подобно висельнику, лампу. Все это длилось секунды, пока на лицо не накинули черную тряпку. Свет потух. Кромешная тьма закрыла все, заставляя его судорожно мотать головой, теряясь в догадках, что же ждет его на сей раз.

Подсказка пришла довольно скоро и отозвалась плеском. А потом сверху яростным потоком полилась вода. Он пытался дышать ртом, но тот лишь вбирал в себя ледяную влагу. Нос отказывался помогать. Голова закружилась, и он отключился…


Голова промокла насквозь. Вязаная шапка, которая была натянута поверх противогаза, не помогала. Разыгравшийся на улице ливень старался проникнуть и под защитный слой резины. Потоки воды лились отовсюду, словно город взяли в осаду на пару Аквилон с Нептуном. Приходилось лишь вытирать грязной перчаткой стеклышки противогаза, оставляя на них мутные разводы.

Он чувствовал себя мотыльком в скафандре. Болезненное тело, измученное бессонницей и дрожащее, как осенний лист, покоилось под двумя свитерами, костюмом химзащиты, противогазом, напоминавшим хобот неизвестного науке животного. И всем этим он пытался спастись от окружавшей его действительности. Глупец. Беспомощное существо мира последствий. Рыба в аквариуме собственных ошибок.

Подъезд этой девятиэтажки был ему знаком не понаслышке. Он развернул пожелтевший от времени обрывок листка с написанными на нем номерами телефона и квартиры.

Выбив дверь, он разрезал сгустившуюся тьму фонариком, вспугнув пыль. Постучал несколько раз по стене – так проверял наличие новых постояльцев. В квартире было пусто.

Стены, отданные на растерзание времени и разложению, сломанная мебель, сумбурно раскиданная по комнатам. Одежда, лежавшая на полу, напоминала людей, из которых просто выкачали все и бросили лишь ту мишуру, которая некогда прикрывала их тела и души. Игрушки.

Последняя комната раскрыла тайну зловещей тишины. Затхлый запах разложения ударил в нос, заставляя интуитивно прикрыть фильтр свободной рукой. Под самым потолком висел скелет. Табуретка со сломанной ножкой, веревка, небрежно накинутая на крюк для люстры, выдержавший исхудавшее тело. Именно в этой комнате и было логово темноты. Влетевший в доселе неизведанную комнату ветер принялся раскачивать мертвеца из стороны в сторону, будто пытаясь его разбудить. Сталкер прошел дальше и увидел второй труп – но только в разы меньше. Все-таки родила. Он догадывался, но боялся зайти, боялся посмотреть ей в глаза. И решился только тогда, когда на него взглянули не те серые глаза, которые он помнил по фотографиям и в которые был некогда влюблен, а пустая, равнодушная ко всему маска смерти, навсегда застывшая.

Дождь барабанил по вязаной шапке, впиваясь в него гвоздями. Он подставлял маску небу, но скопившаяся грязь не отпадала, а оставляла после себя грязные разводы. Не всю грязь можно отмыть. Некоторые куски глины врезаются в саму кожу, оставляя после себя гниющие рубцы и раздражение. А потом грязь попадает в кровь. Происходит заражение, и человек медленно умирает.

Должен умирать.

Запах не покидал его. Зацепившись, как репейник, он вышел вместе с ним на волю. Все вокруг словно неожиданно пропиталось запахом разложения. Он почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Если она и хотела ему отомстить, то у нее это вышло. Он сорвал с себя противогаз и впервые вдохнул зараженный воздух…


– Просыпайся. Признаюсь, с водой я переборщил. – Запах нашатыря вновь вернул его в этот мир. Он уже начал забывать, что есть что-то, кроме этих четырех стен, безликого собеседника, в чьих руках сейчас находилась его жизнь. – Но ты хоть умылся – у многих и такой возможности нет, представляешь? Ходят в своих тряпках или в чем мать родила, трутся грязными телами друг об друга. Есть станции, которые покупают у соседей воду или же пьют ту, что пробивается с поверхности. Жажда побеждает здравый смысл.

– Дай мне умереть.

– Неужели сдаешься? Я не думал, что так рано. Ну же, Андрей, ты чего раскис?

– Делай что хочешь, но избавь меня от своего присутствия.

– А вот тут и рад бы помочь, да повязаны мы с тобой. Меня ведь тоже отсюда не выпустят, пока я правду-матку у тебя не выведаю. За нами стоят куда большие силы. Ты пойми – ведь я тебя не исповедаться прошу. Мне, если честно, вообще на эту правду – ну, ты понимаешь. Задача-то ведь простая: ты скажи, я запишу – и отпустим мы тебя восвояси.

– Отпустите. Далеко ли?

– На все четыре стороны.

– Языком трепать вы все мастаки, а вот в остальном – салаги. Со мной люди рядом умирали, со мной такое происходило, что тебе и не снилось. И своими ножичками, спицами, всей этой хренотой ты других поражай, а на меня у тебя сил не хватит.

– А-а-а, та известная история? – Вырвав из контекста всего одну фразу и зацепившись за нее, продолжил палач. – Всю жизнь так – победы достаются генералам, смерть – солдатам, и только интенданты довольствуются свежими харчами. Закон природы – дерутся между собой звери, а павших пожирают стервятники. В плюсе – только последние.

– Что еще ты знаешь? – неожиданно оживился Андрей.

– Мне бы лучше узнать то, чего я не знаю. Теперь вот в поисках простых ответов вынужден вырывать тебе пальцы, тратить на тебя свое время. Оно ни тебе, ни мне не нужно…

Он перестал слушать своего палача, так как воспоминания нахлынули совсем внезапно. Захлебываясь в яростном потоке, он пытался судорожно воссоздать картину былых событий, от которых еще долго не мог оправиться и просыпался в холодном поту…


– Надо, Андрюша, постараться! – Начальник станции расхаживал по своему маленькому, но уютному кабинету, гордо задрав нос и глядя куда-то в потолок, словно считая количество расползающихся пятен. – Представляешь, подтекает, зараза! Нынче паводки сильные наверху.

– Максим Евгеньевич, сделаем все как надо. Ребята подобрались славные. Каждого лично знаю, за каждого ручаюсь.

– Это хорошо, Андрюша, это хорошо! – Старик уселся на свое потрепанное кресло и как-то тяжело выдохнул.

– Максим Евгеньевич, разрешите?

– Валяй.

– По моему вопросу… Вы уж извините, дико неудобно… но раз уж говорим…

– Все будет, Андрюша, все будет. Ты, главное, сделай все как надо, а мы в долгу не останемся, слово даю!

По холодной кишке туннеля медленно передвигались семь человек. Между собой общались преимущественно жестами, которые известны были каждому, как таблица умножения. Годы тренировок отточили в них инстинкты и взаимопонимание.

Впереди растекалась подозрительная тишина. Обычно станции укрепляли на подходах. Ловушки, мины, да хотя бы банки, а тут не было ничего. Что-то внутри Андрея било тревогу и заставляло нагибаться еще ниже, к шпалам, и озираться по сторонам в поисках того, кто рано или поздно нарушит невозмутимость пространства.

Яркий луч разрезал темноту. Потом еще один и еще. Ослепленная и выдернутая из-под крыла своей маскировки, семерка разбежалась в разные стороны, как тараканы по кухне. Где-то впереди застрекотал пулемет, потом к нему присоединился еще один. Полетели в сторону наступающих бутылки с зажигательной смесью. Еще минуту назад казавшийся спокойным туннель зажегся и заиграл светом.

Двоих уложили на месте. Остальные начали отстреливаться, выискивая в прицелы немногочисленный, но хорошо подготовленный к обороне гарнизон. Под прикрытием Андрей пополз вперед, к основной цели этого задания – к воротам, из-за которых все, собственно, и началось. Костью в горле для Ганзейского союза стала политика соседней станции. Удумали, что могут жить, как хотят, ввели режим – так называемый железный занавес. Ганза таких соседей не любила. Худой мир был лучше доброй войны, а тут – предательский удар в спину. Красные бы поработили станцию, фашисты – тоже. Ганзе же лишняя шумиха была не нужна. Да только вот куда без нее в мире, что разделяют, как в детской считалочке – рельсы-рельсы, шпалы-шпалы.

Он затаился за цементным блоком. Пули не раз щекотали поверхность его укрытия. Несколько раз он слышал ругань и топот где-то по ту сторону. А потом все так же резко оборвалось, как и началось. Подняв голову и выставив автомат, он проверил место недавней бойни. Тут не было победителей. Смерть раскрыла свои объятия обеим сторонам, забирая в свое вечное царство всех без разбору. Как заигравшийся ребенок, сметая в хаотичном порядке все игрушки в одну кучу.

Вновь один.

Нужно было продержаться до прихода основных сил. Таков был план. Сказали, что воротами будут заниматься уже профессионалы. Пиротехники бы хватило, чтобы взорвать их к чертям, да только восстановление стоило бы огромных вложений. Решено было пойти в наступление. Тихо отработать, чтобы осажденные сами принесли ключи от города. Как бы не так.

Холодный воздух лизал его, заставляя руки дрожать. Где-то по ту сторону был отчетливо различим звук работающей дрезины. Силы противника готовы были выступить в любой момент. Тогда его голова украсит их ворота, которые закроются навсегда, а он никогда не получит столь вожделенный паспорт гражданина Полиса. Один он не сможет противостоять целому взводу подготовленных людей, каким бы матерым он ни был. Разглядев на стене панель с цифрами и механизмами, Андрей метнулся к ней и начал судорожно резать и вырывать руками торчащие нити проводов. Освежеванный щиток трещал искрами. Ворота начали опускаться вниз. По всей видимости, он по ошибке запустил обратный процесс, и вместо того чтобы вывести подъемник из строя, он опускал крышку гроба на все надежды Ганзы.

Из ступора его вывел первый выстрел, раздавшийся со стороны туннеля. Дрезина с пулеметом и прожекторами появилась в дальнем конце и уже выискивала его в темноте. Андрей выдернул чеку и отправил гранату в полет – это должно было их задержать. Взрыв, крики. А потом – дикий шум, словно где-то рядом заработал старенький перфоратор. Плечо обожгло. Из последних сил он перекатился под опускающиеся вниз ворота, изолирующие станцию от всего метро.

– Андрей! – Голос Лазаря. Выжил-таки. – Остановись, это приказ! Андрей, сукин ты сын! НАЗАД!

– Прости. – Пистолетный выстрел стер из памяти туннеля очередного свидетеля. Теперь только он один знал правду.