Кубок ПОЭМБУКА
Осенний сезон 2017
Сборник стихотворений

Публикуемые произведения издаются в авторской редакции.

Авторы несут персональную ответственность за соблюдение авторских прав.

Дорогой читатель!

Поэтический сайт «ПОЭМБУК» рад встрече с Вами.

Мы выпустили первый сборник стихотворений авторов сайта, чему предшествовала долгая кропотливая работа по повышению их мастерства.

Среди наших поэтов есть признанные в России и за рубежом авторы, члены союзов писателей России и Москвы, лауреаты престижных премий, чьи стихи публикуют известные журналы.

Сайт постоянно находится в творческом движении, ведет учебные и критические разделы и проводит огромную конкурсную работу, привлекающую на соревновательные площадки тысячи авторов.

Надеемся, что встреча с нашими авторами доставит Вам удовольствие.

Приятного чтения!

Администрация сайта и Команда ПОЭМБУК

Владислав ЮЖАКОВ
Победитель Суперкубка

Об авторе

Литературным творчеством занимается с начала 90-х годов. Автор нескольких стихотворных сборников, ряда публикаций в периодике.

Девочка в чёрном

Я сижу у канала. В воде – перевёрнутый город.
Искажённые формы реальнее, чем наяву.
И дымит папироса. И падают капли за ворот.
И по чёрной воде порыжевшие листья плывут.

На бульваре людская безликая серая лента
Между урн и газонов поспешно и нервно течёт.
Словно очередь в рай. И на входе проверят билеты.
Только касса сегодня закрыта на переучёт.

Люди стали прозрачны – к ним прежнего нет интереса.
Их запросы просты, путь недолог, судьба нелегка.
Недосып, несварение, тромбы, зубные протезы,
Телефоны, дисконтные карты в пустых кошельках…

Чтобы видеть сквозь плоть, нет нужды становиться учёным.
Прикасаться к бесплотному – вот чему надо учить.
И опять из толпы появляется девочка в чёрном.
И садится поближе ко мне. И как прежде, молчит…

Этот демон-хранитель повсюду со мной, как проклятье.
Вопросительно смотрит и острым поводит плечом.
Этот строгий фасон. Эти тонкие ноги под платьем.
Этот белый, с затейливым кружевом воротничок…

Что-то школьное. Что-то из сонного, пыльного детства.
Силюсь важное вспомнить, но помню всё время не то…
Холодает, и надо бы ей потеплее одеться,
Только вряд ли у призраков в моде мужские пальто.

Фонари зажигают, и время подумать о теле —
Дома кончился чай, на исходе запас папирос…
Пять минут посидим – и вернёмся к мирской канители.
«Ну, ответь мне, когда?» – задаю свой привычный вопрос.

Но она, как обычно, ни слова про дату финала…
В небе – пёстрая каша из блещущих звёзд и планет.
Мы сидим на граните. Мы смотрим на воду канала.
В нём качается город… Но нас в отражении нет.

Спина

Ливень тяжёлыми каплями бил в стекло.
Он закурил сигарету, взглянул в окно.
Там, за окном, было мокро и с крыш текло.
Здесь было душно, томительно и темно.

Чтоб не спугнуть ненароком ночной покой,
Сзади тихонько его обняла она
И осторожно прильнула к спине щекой.
Ей целый свет заменяла его спина.

В жизни, где буйствует ветер, где дождь стеной,
Где облака закрывают небес лазурь,
Всё ненадёжно. И лишь за его спиной
Можно укрыться от самых жестоких бурь.

И безразлично, что там у других, извне —
Рушится мир, или просто гремит гроза.
Всё, что ей нужно – прижаться к его спине,
От ощущения счастья прикрыв глаза.

Он докурил, повернулся спиной к окну,
Женские слёзы представил в который раз,
И прошептал: «Обожаю тебя одну»,
Вновь не придумав для правды достойных фраз.

Странные сны

Бахтиёра измучили странные сны:
Будто он дворянин, будто он генерал,
И ему император огромной страны
Поручает войну на Востоке. Ура!

Генерала в поход собирает жена:
«Это ужас – без ванны, в крови и в грязи…
Понимаю, какие гостинцы… Война!
Но подарок с изюминкой всё ж привези».

Оставляя на пыльных дорогах следы,
За колонной колонна шагают войска
В те края, где всегда не хватает воды,
Но в избытке верблюдов, жары и песка.

А когда впереди показались враги,
Под разрывы картечи и маты команд
Генерал направляет в атаку полки
И решительным штурмом берёт Самарканд.

Откупиться желает коварный эмир.
Генерал благороден, но грозен: «Шалишь!».
И везёт императору славу и мир,
А красотке-жене – самаркандский кишмиш.

Возвратившись в столицу, идёт во дворец —
Получать за победу разнос от царя.
Он мечтает спокойно поспать наконец,
А вельможи вокруг говорят, говорят…

Генералу пора, он глядит на часы,
Но какой-то зарвавшийся пьяный майор
Преграждает дорогу, топорща усы:
«Регистрацию мне предъяви, Бахтиёр!».

Он садится на койке в холодном поту.
За промёрзшими стёклами вьётся метель.
Он не может понять, отчего ерунду
Видит каждую ночь, утыкаясь в постель.

Бахтиёр обдаёт кипятком «Доширак».
Испарилась бесследно дворянская стать.
Он выходит из дома в четыре утра
И Дворцовую площадь идёт подметать.

Генеральская дача

Генеральская дача стоит за высокой оградой —
Ну, не любит хозяин себя выставлять напоказ…
Никого из чужих, а внутри тишина и прохлада.
И задёрнуты шторы от слишком внимательных глаз.

Вот и нынче на чёрной служебной машине подъехал,
Безучастно взглянул на гуляющий в шортах народ,
Ухмыльнулся собачьему лаю и детскому смеху,
И исчез во дворе за железом тяжёлых ворот.

А на улице август – палящее солнце в зените.
Отгремела гроза и куда-то бесследно ушла.
И ни облака в небе – лишь две размахрённые нити
Тянет ввысь за собой самолёта стальная игла.

Это лето окрашено в жёлтый, зелёный и синий.
Этим летом, похоже, не в моде другие цвета.
И на тысячу вёрст – одуряющий запах полыни,
И дождинки блестят на отмытых от пыли листах.

И пока не с руки вспоминать про снега и морозы,
Детвора по ночам залезает в чужие сады,
Над высокой травой пролетают шмели и стрекозы,
И срываются с веток созревшие к сроку плоды.

Если б людям почаще вдыхать ароматное лето,
Больше было бы счастья и реже бы грызла тоска…
Генерала нашли на ковре – с именным пистолетом,
В орденах и медалях, и с дыркой в районе виска.

Чашка

Вроде, только вчера алым шёлком осины рдели,
А сегодня лишь кружевом чёрных ветвей качают.
Как мучительны ночи в холодной, пустой постели…
Раз опять до утра не уснуть, то хоть выпить чаю…

И она поспешила на кухню в ночной рубашке,
На конфорку поставила чайник и газ включила.
И достала из шкафа чудесной работы чашку —
Ту, что он в феврале подарил ей на годовщину.

Был фарфор удивительно тонок, почти прозрачен,
И блестел золотой ободок волоска не шире.
И неважно уже, кто тогда эту ссору начал,
Если нынче так пусто и тихо в большой квартире.

По каким океанам мотает её скитальца?
Сколько можно в подушку бессильно рыдать ночами?
И она всё крутила изящную чашку в пальцах,
И безмолвно пыхтел на плите полусонный чайник.

А когда телефон затрезвонил, в мгновенье ока
Тишину распугав, пустоту разорвав на части,
Чашка звякнула об пол, разбившись на сто осколков…
Может, люди не врут, утверждая, что это к счастью?

Ветка

Ярко-рыжая хвоя. Красивый, но мертвенный цвет.
Я подумал, смолистую ветку в руках теребя,
Что под кронами сосен, желаю того, или нет,
Сколько б лет ни прошло, всё равно вспоминаю тебя.

Этот день я до мелких деталей припомнить могу
(Удивительно скроена глупая память людей):
Стрекотанье сороки, собачьи следы на снегу
И опавшие шишки в поднявшейся талой воде.

Наблюдая, как ветер твоё закрывает лицо
Своевольными, дерзкими прядями рыжих волос,
Я тебе объяснял, что строптиво судьбы колесо,
Но, конечно же, сбудется всё, что ещё не сбылось.

Я тебя умолял, что не надо решать сгоряча,
Я просил извинений за ревность без веских причин,
Убеждал позабыть о дурном и сначала начать,
Нёс совсем уж нелепое что-то про счастья ключи…

Ты колючую ветку сломала движеньем руки,
Объяснила, что любишь без памяти, но не меня,
И ушла по тропинке, небрежно смахнув со щеки
Непокорные, дивные волосы цвета огня.

Сколько можно терзаться прорехами в ветхой судьбе?
Слава богу, я к давнему прошлому нынче глухой.
Но с тех пор обречен всякий раз вспоминать о тебе,
Увидав порыжевшие иглы на ветке сухой.

Елена СКАЧКО
Победитель Народного кубка

О себе

Журналист, главный редактор популярных проектов, лауреат литературной премии «Золотая Роза» в номинации «Короткий рассказ». Стихи писала в юности, два года назад вернулась к давнему увлечению.

Черешневый сад или Новая история Сольвейг

А помнишь, какая в тот год уродилась черешня?
Склоненные ветки сплетались с травой в шалаши.
Янтарной капелью по венам струились – безгрешны —
И сочная нежность,
И боль в закулисье души.
Был истинный рай для скворцов и прожорливых соек,
И стайки шмелей запоздало искали пергу.
Блаженство июня.
Восторженность маленькой Сольвейг.
Счастливое завтра.
И вечный мечтатель Пер Гюнт…
Горячие ягоды трогали наши затылки,
Приветливый лучик скользил по муару ресниц.
На пылкие плечи слетались ордой серпокрылки,
И брюшки обуглив, растерянно падали вниз.

А помнишь, как нас покусали настырные осы,
Когда мы по сброшенным бусам брели босиком?
Июль для черешни – исход, как увядшая осень:
Опавшие ягоды,
Солнце в закате.
И ком
В простуженном горле от привкуса скорой разлуки,
Прозрачные слёзы, как светлый черешневый сок.
И гулкое эхо: «разлюбит… разлюбит… разлюбит…»
И холод ладоней.
И первый седой волосок.
А помнишь снежинки на ветках, как крохотки соли,
И запах морозный с прудов и остывших лагун?
Печальная песня потерянной маленькой Сольвейг,
И грустный мечтатель, наивный скиталец Пер Гюнт…
Вернулся?
А знаешь, черешневый сад на поленья
Срубили-спилили, раздали-спалили давно.
Из ягод последних я долго хранила варенье —
Оно заиграло и перебродило в вино…
Земля не пустует – засеяли поле фасолью,
Да плохо растет сквозь годами утоптанный грунт.
И нет здесь покоя старухе по имени Сольвейг,
Но помнит черешню утративший разум Пер Гюнт…

Глядя в окно

А ветер сегодня северный – охрипший, тугой, простуженный.
Но пахнет грозой и клевером. И дымка над сквером – кружевом.
От сырости пали локоны. Ладони в карманах флисовых.
А тучи, слоясь и лопаясь, заплачут вот-вот неистово.
Забыто зевает форточка, впуская прохладу в комнату.
Девчонка сидит на корточках, в песочнице вечность комкая:
Совок и ведёрко в сторону – ручонками интереснее…
И голос устало-сорванный: «Домой нам пора, Олесенька…»
В окне, как в луче прожектора, меняются кадры осени.
Дворняга, свободой жертвуя, готова домашним пёсиком
служить до конца. По-доброму. До трепета бескорыстного.
Надежда.
Внутриутробная.
Что любят тебя.
Неистово…

Душа Марины

Памяти Марины Цветаевой

Кустом крыжовника разлапистым,
Колючим – что не подступись —
В душе бунтарской, непокладистой
Разверзлось горе. Вширь и ввысь…
Сама – прямая, непреклонная —
Шагнула в тень, за облака…
Лишь рама вздрогнула оконная,
И штукатурка с потолка…
Чужая, серая Елабуга,
Тоска и ненависть к себе…
А так хотелось, чтобы радуга
Прошлась по выжженной судьбе…
Лежать бы где-то под Тарусою,
На земляничной стороне…
Дождаться бы… Но призрак Брюсова
Опять мелькнул в коротком сне.
Сережа, Аля… Где вы? Живы ли?
Исчерпан болевой порог…
А там, за гранью, все счастливые —
И Маяковский, и Парнок…
Война, тревога, одиночество,
Париж, далекая Ока —
Пусть все останется подстрочником,
Раз уж не пишется строка…
Последний день хмельного августа,
До Богослова пять недель.
Душа отчаялась и благостно
Вошла в безвыходный тоннель…

Мне не страшно

Я зашла в магазин игрушек.
Среди кукол, машин и масок,
Паровозов и погремушек – я хотела найти Пегаса.
Продавец с ярлыком «Серёжа», раскрасневшийся от усилий,
Мне принес из подсобки лошадь – рыжегривую,
но без крыльев.
Я искала Пегаса долго – в куче брака, в углах, в завалах.
В сундуках и на пыльных полках, в колыбели под одеялом.
У окна и в проходе узком…
А уставший вконец Серёга,
Улыбаясь по-голливудски, откопал мне единорога.
Продавцу надоело шаркать: «У коней не бывает крыльев!»
Я ушла, обмотавшись шарфом, – до утра магазин закрыли.
Фонари разливались бронзой, разбавляя черничный воздух,
Мой Пегас ускакал за солнцем, а, быть может, к ванильным
звездам.
…На проспекте вселенский хаос, жуткий трафик, трезвон
и ругань.
«Ты куда? Погоди-ка малость», – увязалась за мной старуха.
«Не меня ли ты ищешь часом? – усмехнулась, смыкая веки. —
Знаю, знаю…
Но нет Пегасов.
Разобрали всех в прошлом веке…»
Вдохновение как скрижали…
Разбивая коленки в раны,
Я бежала за серой шалью.
За тулупом, по краю рваным.
За волшебным лучом лампадным.
За призывом кривого пальца
И сочувственным: «Ладно, ладно. У меня там один остался…»
Распрямила с тех пор я спину – надоело ходить горбатой.
Хоть по облаку, хоть в трясину мне не страшно —
со мной Крылатый.
От свободы штормит немного, как стрижа после долгой клетки.
В клетке кормят весьма неплохо.

Любовь под Сталинградом

Лидии Петровне Березниковой,

фронтовичке, моему университетскому куратору посвящаю

Зимой,
под Сталинградом,
в сорок третьем,
Оглохнув от «Катюш» и ППШ,
Упала я в алеющем рассвете,
Чуть-чуть не добежав до блиндажа…
Мы брали высоту – в неравных силах.
Но верили, что все-таки дожмём…
А небо от отчаянья бесилось,
Срываясь то метелью, то дождем…
Я видела, как сквозь тугую сырость
Зловещей черепахой плелся танк…
А перед ним с бутылкой смеси вырос
Мальчишка мой вчерашний – лейтенант…
Мы до зари сидели с ним в землянке,
И тихо вспоминали «до войны…»
Смотрели на свечу в жестяной банке,
Оплывшую как кружево луны…
Утихло пламя.
В темени чумазой
Мальчишка напоследок закурил…
Признался, заикаясь, что ни разу
По-взрослому девчонок не любил…

Струился свет в невидимую щёлку,
Душа и тело потеряли страх…
Колючую мальчишескую щёку
Я гладила ладонью до утра…
Зимой,
под Сталинградом,
в сорок третьем,
Упав на снег растрелянно-рябой,
Погибли мы в алеющем рассвете,
Но все-таки изведали любовь…

* * *

А где-то была зима.
И не было ей предела.
За март, за апрель, за май цеплялась подолом белым.
Утюжила города.
Плела бесконечность кружев.
Ноктюрны на проводах играла, вдыхая в души
Растерянность и тоску,
Мечты о щедротах юга,
О том, что цветной лоскут заклеит кусочек луга.
О шелковой бахроме на хрупких локтях черёмух,
О вереске на холме, о дроби ночного грома.
Луна растеряла цвет, и небо лишилось глянца.
И не было больших бед, чем льдов беспросветный панцирь.
Бесплодно ломились вверх проросшие в стрелку зерна.
И царствовал белый мех, давно поглотивший черный…

А завтра была весна.
И не было в ней сомнений.
Задорный неловкий злак тянулся к теплу из тени.
Прогнулся шершавый наст. Распутались нити кружев.
Ожили полоски трасс. Захлюпали звонко лужи…
И небо вернуло цвет, как будто зацвел цикорий.
На полку заброшен Цвейг, вершитель чужих love story…
Оттаяли провода.
Совпали пунктиры пульса.
Я просто сказала «да».
Ты просто ко мне вернулся…

В августе 1944-го…

Деду своему, Захару Горбачеву,

погибшему в Польше в августе 44-го, и вдове его Анне, моей бабушке, посвящаю

Некстати, необдуманно, нелепо…
Закутанный в брезент до подбородка,
Под раскаленным августовским небом
Ты умираешь в зарослях солодки…
Насквозь прошитый сотнями осколков —
От пальцев онемевших до затылка…
От родины вдали, в чужом поселке,
На рыжей окровавленной подстилке…
Искусанные губы просят влаги,
Истерзанные руки безнадёжны…
Ни водки, ни воды, ни даже браги,
Лишь пахнет дымом пыльный подорожник…

Ни соли, ни росы, ни крошки хлеба…
А хочется поплыть за сизой далью —
Туда, где под невыспавшимся небом
Цветут родные розовые мальвы…
Последнее, что помнится – воронка
От грузного бесовского снаряда…
А завтра роковая похоронка
Отправится на поиск адресата…
Стандартная казённая бумага,
Свернуть бы из нее смешной кораблик
И запустить в ручей – плыви бродяга! —
А на борту, как кровью, «смертью храбрых»…
Застынет почтальонка у порога —
Раздастся крик, немыслимый для слуха…
И женщина – красавица от Бога —
Платок повяжет вдовий, как старуха…
И примет крест смиреной однолюбки,
И бабий век без радости и ласки…
А как иначе, если жмутся к юбке
Две русые девчонки-кареглазки?
Душа болит… Хоть знаешь, ей под силу
Весь мир взвалить на худенькую спину.
Вот только жаль, что на твою могилу
Ей не ходить – не ездить на чужбину…
Но будет встреча на просторах рая —
И ангелов улыбки, и молебны…
Все будет…
А сейчас ты умираешь
Под раскаленным августовским небом…

Ирина КЛЕАНДРОВА
II место Народного кубка и III место Суперкубка

Об авторе

Современный российский поэт, прозаик, переводчик-любитель.

Родилась в 1981 году, с отличием окончила Калининградский государственный технический университет по специальности «Информатика и вычислительная техника». Проживает в Калининграде, работает в сфере IT. Автор нескольких книг по компьютерной графике и базам данных, вышедших в издательстве «Наука и техника». Призер поэтических и прозаических конкурсов («Миры фэнтези», «Архивы Кубикуса», «ФантЛаб», «Самиздат», «Поэмбук»), судья конкурсов «Поэтический Куб», «Русская Тройка», «Буквица». Член литературного клуба «Бумажный слон», с 2014 года – член редколлегии поэтического журнала «Буквица».

Авторские подборки стихов выходили в «Буквице», альманахе «45-я параллель», сборниках «Когда я уплыву по Млечному Пути», «По следам Звездовеев», «Поэзия XXI века». Стихи, рассказы и миниатюры публиковались в журналах «ФанCity», «EDITA», «Создатели миров», «Пересадочная станция», в альманахе «Астра Нова», сборниках «Кото-собачий разговорник для людей, призраков и ангелов», «Увидеть слово», «Антология МиФа 2016». В 2015 году в издательстве «Edita Gelsen» вышел авторский сборник стихотворений «Осенняя рапсодия». В 2016 году «Мультимедийным издательством Стрельбицкого» опубликован цикл «Легенды Эль-Тиона», состоящий из трех романов в жанре фэнтези.

Море любви

Бирюзовая гладь – отраженьем небесного глянца,
восходящее солнце, белёсого рифа колосс…
Ты стояла на взморье, и ветра холодные пальцы
серебристыми рыбками путались в прядях волос,

волны солью дышали, искрились и ластились кошкой,
рокоча и мурлыча, клубками свивались у ног,
и блестело монисто, и колокол юбки роскошной
оборачивал стан, будто шелково-влажный вьюнок.

И как будто бы в мире остались лишь море и песня —
звонкий девичий голос над сонной безбрежностью вод,
что трепещущей птицей, аркадой сияющих лестниц
по рассветной дороге, всё ширясь, летел на восход —

вдоль игольного мыса, путями дельфинов и чаек,
в край, где вечер и дождь, и маяк сквозь туманы горит,
где в кричащем порту, в грудах ворвани, сельди и чая,
расправляются мачты и парус оттенка зари,

и бликуют борта, и форштевень бестрепетной грудью
режет волны и небо, и сыплются звёзды – лови! —
и последний из рыцарей молит фортуну о чуде,
о доверчивом взгляде и вечной, как море, любви.

Солипсизм

Жгут июльские иды, и тени безбожно мало.
Духота Ганзаплаца, за ней – суета вокзала.
В электричке до Кранца едва не купил билет,
за хохочущей парой присел на сиденье с краю,
до зубовного скрежета влезть в разговор мечтая…
Вот же конченый дурень: прошло уже столько лет.

За окном жёлтой вспышкой проносится поле рапса.
Занырнуть бы в соцветья, как будто тебе семнадцать,
и не веришь, что в мире есть ужас, печаль и смерть…
Остановка – и ветер, ворвавшись в вагон, доносит
шум прибоя и пряную сладость сосен.
Наконец-то доехал. А мог бы как все – лететь.

По тропе – мимо пляжа. Народа, что пчёл на сотах.
Сосны рвутся с обрыва, как птицы. У горизонта —
вечный бой облаков и увенчанных пеной волн.
Рядом строгий старик, в парике, с чуть прозрачной кожей.
Говорит мне, что мёртвый никак распознать не сможет,
послежизнь – это явь, или глупый предсмертный сон.

«Поясню по-простому, на пальцах. Ты не в обиде?
Вот, допустим, ты призрак, живые тебя не видят,
и пылинки не сдвинешь, в песке не оставишь след…
Можешь чувствовать, мыслить… да хоть сочинять сонеты!
Объективно – без разницы для остальной планеты,
Сто причин возразить. Только как же я стал безликим?
Силюсь вспомнить…
Но прошлое скрыто криком,
тьмой и россыпью бликов на кромках подмёрзших луж…
Те же боль и тревога о будущем – как когда-то.
Остаётся смотреть на море и спорить с Кантом,
есть ли вечный покой для всегда беспокойных душ.

Межвременье

Утро – преступно, и с этим поделать нечего:
мятое, мутное, что ни затеешь – поздно.
Вот бы заснуть, по-вампирски воскреснуть к вечеру,
в час, когда ночь в небесах протирает звёзды,
лунная кошка из тучи свой хвост спустила,
выгнув дугой – лучезарной, молочно-гладкой,
ветер умаялся за день, прилёг без силы
в ворох душистых листьев на взрытых грядках.

Выйти из дома, найти Ориона россыпь —
жезл и корона, насмешливый лёд и пламень…
Где-то за дверью, как зверь, притаилась осень,
огненным глазом следит из-за лип и яблонь,
гладит поникшие травы и студит соки,
в землю вливая свой норов, свой страх и нежность,
взглядом кричит, что житья её вышли сроки,
тронуть рукой на прощание – и исчезнуть.
В сумерках сад – исхудавший, прозрачно-синий:
сбросил одежду, свободно повёл плечами —
ржавь уцелевшего яблока на вершине
голые ветки в седой тишине качают,
стынет ручей, чернокрылой ладьёй Харона —
мёртвая бабочка в мёртвой петле побега…
Норны в смятенье. И лишь в темноте ворона
пьяной кукушкой считает часы до снега.

Шутам

Буффонады всё злее, а паузы – всё короче,
всё темней вечера и пронзительней – звёзды марта.
Как бы ни было больно, шуты умирают молча —
до последнего корчат гримасы и крутят сальто.

Разве можно быть слабым, рыдать при честном народе?
Закидают объедками, громко освищут с ложи!
На насмешки обидевшись, Смерть иногда уходит,
прошипев на прощание: «Ладно, вернусь попозже…»

Но назавтра всё то же, и публика до антракта
замирает от реплик, с восторгом следит за мимом.
Лишь к финалу дыханье собьётся на четверть такта,
бутафорская шпага умоется алым ливнем —
и погаснет прожектор и отзвуки смеха злого…
Но уже не обидно споткнуться, не больно падать —
если верный напарник, как эхо, подхватит слово,
если сделает вид, что на сцене – всё так, как надо.

…Звякнет рюмка в гримёрке – о доле святой и гадкой,
театральный фургон от крестов уведёт дорога…
Вспоминая его, Коломбина всплакнёт украдкой:
он был просто шутом, только есть и шуты – от Бога.

Птица над городом

Светом рекламы, как лезвием, небо вспорото.
Мокрый асфальт, задрожав, уплывает прочь,
И ты летишь – птицей над тёмным городом,
Словно стрела, пущенная сквозь ночь.

Шелест в наушниках. Ветер, машины фарами
Пишут морзянку по резким изгибам щёк.
Дыма соцветия. В модном кафе над парами —
Смутных желаний податливо-алый шёлк.

Как на экране, беззвучно смеются губы,
Официанты с подносами блюд снуют…
Люди, что заперты в хрупкий стеклянный кубик:
Мрак стиснет пальцы – и вдребезги их уют.

Чёрные волны железо и пластик лижут.
Взвиться над полночью? Выстоять? Утонуть?
Ты замираешь, не подлетая ближе:
Каждый, кто выжил, сам выбирает путь.

Сотовой вышки маяк. Небоскрёба факел,
Кодом огней запароленные этажи…
Горько-счастливый, потерянный богом ангел,
Падаешь с неба – обратно, в людскую жизнь.

Сергей КРЮКОВ

Об авторе

Член МГО СП России, поэт, прозаик и переводчик. Три книги лирики. Образование высшее техническое и высшее гуманитарное. Член Высшего творческого совета МГО СП России. Арт-директор Клуба «Литературные зеркала».

Менеджер немецко-русского журнала русской поэзии «Плавучий мост». Лауреат нескольких литературных премий.

Подбитая птица

Я видел подбитую птицу.
Она молотила крылом,
За небо стремясь зацепиться.
Но крепко держал перелом.
Казалось, нет силам предела.
Чуть-чуть бы – и птица взвилась!
Но смертная мука глядела
Со дна стекленеющих глаз,
Безудержно меркли в которых
Зарницы высокой мечты,
Разливы бескрайних просторов,
Открытых глазам с высоты…
А памятью дали осилив,
Увижу, как, Бога моля,
Все рвёшься ты к небу, Россия,

Мне выпало счастье

Мне выпало счастье —
живя на земле,
в охотку работать
за хлеб на столе,
любить эту землю
и всё, что на ней
живёт,
расцветая в сумятице дней!
Мне выпала радость —
устав от забот,
вечерней порой
постоять у ворот…
Закат догорает
последним огнём
так тихо,
что хочется плакать о нём…

Я бреду, спотыкаясь о тени

Я бреду, спотыкаясь о тени
Тех, которыми память жива.
Всё пытаюсь нащупать ступени,
Где заветные зреют слова…
Нет, в пути не ищу я покоя,
О былом не жалею ничуть.
Достучаться бы в сердце людское,
Я и с этими знаюсь, и с теми,
Но, пока вызревают слова,
Всё бреду, спотыкаясь о тени
Тех, которыми память жива…

Есть право на любовь

Есть право на любовь. Есть право на ошибку.
Среди иных даров Господнего добра
Есть право догорать в надсумеречной зыбке
Полночной немотой душевного костра.
Безнравственно просить в молитве наслаждений.
Но слаще ничего при жизни не хочу —
Лишь продлевать с тобой литой поток мгновений.
И руки вознося, в отчаянье молчу.
Я вечно нахожусь в подвешенности между
Злодейством жадной тьмы и добротой огня.
Но верю и живу немеркнущей надеждой,
Что смертная любовь бессмертнее меня.

А живу я, как жил

А живу я, как жил, – без оглядки,
Не жалея растраченных сил.
Мне и горько бывало, и сладко.
Было всё, что Господь подносил.
Были женщины, в блеске которых
Меркнет всё, что светиться должно.
Были дали бескрайних просторов,
Открывающих к звёздам окно…

Если звёзд не достиг, не осилил,
Не судите за это меня.
Ведь в мечтах они – даже красивей
И виднее в сиянии дня.

Вседержитель – в космической драге
Намывает нам душу и плоть.
На роду у любого бродяги —
Делать всё, что позволил Господь.

Ночное купание

Звёзды в чёрную воду упали,
Опустились на самое дно.
Небеса, как обычно, купали
То, что людям купать не дано.
Небесам уступает без боя
Ширь земная – любой водоём,
Водяное пространство любое…
Глади весело с небом вдвоём.
Необъятность небесного круга
И уютная малость пруда
Навсегда просочились друг в друга —
И – ни думать не мог, ни гадать я,
Что, ныряя в полночном пруду,
Я отрину земные объятья —
И в объятья небес упаду…

Достоевский

Пройти по краю круга адова
Судьба избраннику дала.
Наверно, Соня Мармеладова
Его от гибели спасла.

Презрев досужие излишества,
Бросал на кон последний грош:
Чем тяжелей, тем глубже пишется,
По пустякам его не трожь.

Россия, есть в тебе умение,
Заквасив в бочке чёрный хлеб,
Родить единственного гения,
Забыв о тысячах судеб.

Ты знаешь, Господом ведомые
Сквозь неприкаянные дни,
Дорогу к светочу бездонному
И сами выдюжат они.

Поэт

Порою между строк
Мерцает горний свет.
Поэт – всегда пророк.
Пророк всегда ль – поэт?

Он жил, как зверь, в прокуренной берлоге,
Терзаем одиночеством своим.
А взор его, утяжелено-строгий,
Носить бы впору минимум двоим.

Его походка не бывала шаткой,
Хотя и лёгкой не была она.
Он в зеркала гляделся лишь украдкой
И знал, какого цвета – тишина.

Гасил волнений волны в сигаретах,
Как будто перед всеми виноват.
Не узнавал себя в своих портретах.
И к небу воздымал пытливый взгляд.

И часто видел в небесах такое,
Что скрыто от земного до поры.
И, забывая вдруг в себе людское,
Как будто вдаль глядел с крутой горы…

И в повседневной жадной круговерти,
Где властна неприкаянная смерть,
Он знал подспудно, что и после смерти
На мир усталый
Будет
Так

Жизнь сегодня у меня

Жизнь сегодня у меня
Выдалась короткая:
Промелькнула за полдня
Рыболовной лодкою.
Где не молкнет чайки крик
У крутого берега,
Продал мне Харабалык
За полжизни жереха.
За корнями тростника
На песчаной отмели
У меня три судака
Четверть жизни отняли.
А в соседнем ильмене,
За лужайкой низменной,
Растерзали щуки мне
Весь остаток жизненный.
Если мне подаришь рай
С кущею любовною —
Променяю, так и знай,
На счастье рыболовное!

С годами всё реже и реже

С годами всё реже и реже
Выходишь смотреть на закат,
Но всё же порою, как прежде,
Всплакнула тревожная птица
Над речкою, цвета небес,
И красное солнце садится
За чёрный взъерошенный лес…
И кажется, тихо и робко
За сумраком леса вдали
Огромная божья коровка
Сползает за кромку земли.

Страсть её небесами не венчана

Страсть её небесами не венчана,
Но спугнуть это чудо не смей:
Молодая красивая женщина
Упивается страстью моей.
В женской страсти – прозрение сущего,
И спугнуть её – значит украсть,
Не самою ли жизнью отпущена
Слабой женщине – сильная страсть.

В нашем доме – три окна

В нашем доме – три окна:
В первом – ночь черным-черна,
Во втором – слепящий день,
В третьем – лишь заката тень.
Прорубить пора давно
И четвёртое окно,
Да икона на стене —

Вся грация твоя

Вся грация твоя
Идёт из глубины…
Бежит волос струя
По контурам спины.
Спит вечности налёт
В движениях твоих.
В них – каждый век живёт,
В них – каждый Божий миг…
Возвышен час любви.
И совершенство черт,
Взращённое в крови, —
Гармонии расцвет.
И звёздочкой в ночи
Вся грация твоя
Шлёт вечные лучи
Сквозь вечность бытия…

Андрей МАНСВЕТОВ

Об авторе

Российский поэт, публицист, автор трех поэтических книг, участник антологий и сборников.

Станция Белый кит

Все засыпано пеплом, будто совсем зима
или кончил сжигать письма, черновики
отношения с миром выяснены, не сходи с ума
лучше купи билет до станции Белый кит

Говорят, где-то такая есть, где-то на запасных
говорят, электрички и дети знают туда маршрут
вот, и езжай, пока не поймешь, что ты уже тут
поймешь до последнего знака после любых запятых

Спрыгнешь на гравий, если июль, и вот
оно: правильное ощущение лета после дождя
главное, совершенно не важно, кто здесь и как живет
главное, что не обидят и не навредят

Надпись с затертой буквой, привязанная коза
обязательный алкоголик в засаленном пиджаке
водокачка, полторы улицы, речка. Что тут еще сказать
не думаешь, проворачивая ключ в висячем замке
Все. Ставишь точку, смотришь, как утекает за лес вагон
и туда же, как с горки, скатываются облака
…комната, пепел, в пепельнице догоревший сон
но прямоугольник билета с открытой датой в руках

12 апреля, 19 мая 2017 года

Жили-были, были-сплыли

Жили-были, были-сплыли
накурили, напылили
телевизор досмотрели
две недели проболели

Были-жили, с кем-то спали
улыбались, убегали
стриглись коротко, седели
жили-были, пили-ели

Походя крестили деток
мерзли, спали, ждали лета
и на кардиомагниле
были-жили, жили, жили

Самой долгой ночью где-то
жгли плохие сигареты
ели горькие пилюли
пели: гули-гули-гули
Никого не забывали
отпивали, отпевали
в темном выстуженном доме
кроме пыли, пыли кроме

Шла машина темным лесом
за казенным интересом
и шептали в спальне дети
строки эти и не эти

2 декабря 2017 года

Хоронили домового в печи

Хоронили домового в печи
отпевала домового сова
сквозь потрескавшиеся кирпичи
прорастала пустая трава

Раскатали избу по бревну
потоптали иван-чай и ушли
из колодца вынули глубину
оборвали цепь, ведро унесли

Я ночую в бане сырой
я пишу по саже на потолке
сквозь осколки в небе – месяц дырой
и идёт-бредёт бычок по доске
Он качается, он спит на ходу
боковая верхняя до Читы
дом, в который я однажды приду
через двадцать лет придумаешь ты

20 сентября 2017 года

Дом в деревне

Богоходики больше не тикают
ни звука за кукушкиной дверью
не качается маятник
тишина
твой силуэт
медленно поднимает руку
заслоняясь от осени
стелющейся из окна

То ли веток черное кружево
то ли дует насквозь
плащ на гвозде
вбитом туда же, где гвоздь
который я помню
интересно, помнишь ли ты
и если перетянуть цепь
сойдутся вместе мосты
Через память
и, если вымести сор
со стола рукой
застелить газету, выставить снедь
коробок и свечка за притолокой
лестница в крытый двор
скрипит, отгоняя
холод, беду и смерть

Будем жить в мезонине
пережидать мезозой
я починю кресло-качалку
отыщу ведро
впрок натаскаю воды
расспрошу соседа
про электричество
где достать на зиму дров

И пойду на берег
смотреть на прибой внизу
баюкая на ладони
последнюю этой осенью стрекозу

2 марта 2017 года

День Независимости

Ah! Çaira, çaira…

1

Чёрт с вами! Она плоская
И стоит на спинах слонов,
Признаю. Распишусь, где надо.
Готов нести.
А сумасшедшего Бруно сожгите.
Я спичку могу…
Сожжение завтра в шесть?
Ладно, буду без двадцати.
А ты чего смотришь, мальчик?
Дядя лучше знает, кто прав.
Не веришь, сходи в подвал,
Там тебе всё объяснят.
Всё равно не веришь? Эй, стража
Тут еще из этих, держите щенка!
Я без ужаса смотрю
На своего двойника.

2

Я ничем не лучше.
Костёр себе в судьбы
Не выберу. Яд не приму.
В мученики не пойду.
Не поверю даже,
Не ворохнется сердце,
Когда диссидентов ряды
Погонят плетьми по этапу,
По Римской дороге
в Надым.
Лучше уеду в Ялту.
Буду трендеть за баб,
Отращивать брюхо, бухать.
Ловить бычков, бренчать на банджо,
Жрать шашлык и салат.
Не задаваться вопросами:
«Что делать?», «Кто виноват?»

3

Чё ты вылупился, пацан!
Отвернись, кому говорю!
Баррикады теперь не метод,
А арт-объект.
Что? Папироску тебе?
Извини, не курю.
Минздрав предупредил,
Вот и не курю,
Так что папироски нет.

4

Этой ночью на площади
Вкапывали столбы, пилили дрова,
Колотили трибуны
Для бургомистра, чиновников,
Утром выставили посты.
В ратуше тренировали
Счастливых детей.
Всё-таки праздник.
Кажется, Покрова.
В комнате, где я спал,
Камнем высадили стекло,
Или это я сам? Помню же,
Было нечем дышать,
Вот встал и выбил.
Нужно сказать портье, чтоб вставили,
Вечером будет дымно… Алло!
Кто говорит? Алло!

5

Да, без двадцати,
Со своими спичками,
Понял, есть!
Радость причастности к великому
Так нова.
Надо репетировать речь:
«Господа, огромная честь…»
Чёрт, не запутаться бы в словах.
Мальчик, ты мне мерещишься!
Сгинь! Ну, сгинь же ты нах!..
На мне твоя кровь?
Не-ет, это тебе поделом!
Там сказано:
«Совесть запрещена,
Праздники обязательны,
Индульгенции за углом».

6

Записал в дневнике,
Что земля плоская
И покоится на спинах слонов.
Надеюсь, потомки оценят
политкорректность и такт.
Проверил спички в кармане,
Прочел перед зеркалом речь,
Вроде всё так.
Заходил куратор,
Хвалил.
Сказал, что с Ялтой всё решено.
Нехорошо покосился
На выбитое окно,
Предупредил, что родина бдит,
Так что ни-ни!
Попросил предъявить спички
И прикурил от них.

7

На площади студенты
Получали по ведомости
В переулках охранка
Метелила всех,
Кто отказывался прозреть.
Я думал о Бруно, о мальчике,
Не захотевшем взрослеть.
Спички бренчали в кармане.
Я знал, меня ждет успех.
Итак.
Сегодня на площади.
В шесть часов.
Под барабанный бой.
Я разожгу огонь.
Прометей бы гордился мной.

24 ноября 2011 года

Полина ОРЫНЯНСКАЯ

Об авторе

Родилась и живет в подмосковной Балашихе. В 1992 году закончила журфак МГУ. Журналист, редактор. Работает в издательском доме «Бауэр Медиа», главный редактор журналов научно-популярной серии «Ступени», «Секреты и архивы», «Все загадки мира», «Архивы ХХ века». Автор поэтических сборников «Тают в интернете строки…» (2015), «Придумай мне имя» (2016), «Цвет люпина» (2017). Неоднократный лауреат Международного литературного конкурса «Открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии» и бронзовый призер Кубка мира по русской поэзии (2016). Лауреат первой премии «Поэт года» (2015) в номинации «Дебют» и второй премии «Народный поэт» (2016). Победитель Международного Грушинского интернет-конкурса 2017 года в номинации «Поэзия».

Небо на столе

Затаскиваю небо на порог
за утренний прохладный уголок,
стелю на стол. Теперь две чашки, чай…
Вставай, вставай! Мы будем отмечать
ещё один из наших летних дней,
настоянных на дачной тишине.
Медлительный, мурчащий, словно кот,
ты сонно выползаешь в огород,
зовёшь: смотри-ка, ягоды красны, —
и куришь, выдыхая в небо сны.
Там ласточки исчиркали бока
пузатым золотистым облакам…

К обеду жарко. Хочется в реке
быть лилией на долгом стебельке.
Но день стекает к вечеру, и он
похож на отцветающий пион.

И наши тени, делаясь длинней,
с крыльца сползают в сумеречный чад…

Пойдём-ка спать. Нам завтра отмечать
ещё один из наших летних дней…

Бессмертник

На этой далёкой орбите,
где звёзды бледней НЛО
и дней перепутаны нити,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.