Владимир Иванов
Солдат неудачи

Часть 1

Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,

И душный, смертный плоти запах…

Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В тяжелых, нежных наших лапах?

А.Блок. «Скифы».

Похмелье – штука тонкая, особенно, когда каждая клеточка тела визжит от нестерпимого желания вернуться в радостный омут алкогольного отравления. Голова кружится, в желудке огненной волной поднимается изжога, а снаружи, мелкая дрожь и ощущение постоянного холода. Если нет спиртного, то лучше всего – уснуть, подождать, пока измученный организм постарается собрать себя сам, хотя бы частично. Хотя бы так, что бы глаза видели, а не различали. Пока ты в таком состоянии, даже нервы еще работают не все: знать, что тебе плохо – знаешь, а чувствовать – не чувствуешь! А стоит водички там попить, или кефира какого, и на тебе! Уже не только знаешь, а уже ощущения по полной программе! Уже по сусекам скрести, мелочь стрелять, по бутылкам шастать – глядишь, осталось чего…. Да не осталось, и остаться не могло. Все, что осталось, еще вчера кончилось. А может и не вчера, а неделю, месяц или год назад. Так что спи, дружище, спи. Алкаш спит – похмелье идет!

– Интересная философия!

Да уж куда интереснее! Веками проверена, и не только мной. Столько поколений моих пращуров и их соседей в этом дерьме прожили, что отполирована она, философия эта, человеческой болью, слабостью, рвотой, а то и смертью от стакана граненного!

– Не слишком ли пафосно, для обычной алкогольной абстиненции, именуемой в простонародье «бодуном»?

Что ты понимаешь!? Если бы ты чувствовал сейчас то же, что и я, то твои метафоры и гиперболы дали бы фору Остапу Бендеру в молодости, хотя красноречия особого, в таком состоянии, не добьешься. Возопил бы ты, батюшка, аки поросенок недорезанный, на округу всю… А так Богу – боговово, а Кесарю – …

– Кесарево сечение… Ха-ха-ха.

– Не смейся, башка трещит, а тут ты, со своими бородатыми остротами!

– Ой, не могу! Кесарево сечение – Кесарю! Не мои это остроты, в твоей башке болезной прочел, а Кесарь бывает женщиной? А то про Кесаря у тебя в башке больше ничего нет, подозрения только на высокий социальный статус, да и все.

Иди в … Ты кто вааще? С кем это я тут разболтался на сон грядущий? И что ты у меня делаешь?

– А не все равно тебе? Может, я помочь пришел.

Водки принес, что ли? И че ты там у меня в башке читаешь?

– Все, что ты сказать хочешь, у тебя на роже твоей мохнорылой написано, и водки у меня отродясь не бывало, а вот глюкозы тебе в кровь подбросить – это запросто! Получай!

Какой еще глюкозы? Сахаром кормишь? Так я его, лишь после брожения и последующего процесса перегонки только….. А и впрямь полегчало. У тебя в запасе только глюкоза или еще чего могём?

– У меня и нет ничего, в твоих запасах ковыряюсь. У тебя тут такого намешено… Ага, вот! На тебе немного, а то привыкнешь, еще наркошкой станешь, мало мне алкоголизма хронического….

Ух-ты! Ну ты даешь, братец! Че ты там сделал с моим гипофизом, не знаю, но терапевт по похмелью ты классный! Не заскочишь завтра утречком?

– Нет у меня времени по алкашам скакать, дела поважнее есть. Да и не заскакивал я к тебе, я у себя, ты у себя. Да и противен ты мне, смотреть тошно!

Проповеди читать будешь? Опоздал ты, братишка, опоздал, лет на пятнадцать. А теперь, я сам себе…

– Голова? Башка ты, да и сам себя так называешь, башка и есть! Тебе сколько, сорок шесть? Сам знаю, что сорок шесть. Я бы ни в жисть к тебе не пожаловал бы, если бы ты не мог….. А! Какая разница, все равно узнаешь! Дар у тебя! Будущее видеть можешь. Неосознанно, без понимания, а можешь!

Это у меня-то дар? Да будь он у меня, я бы в детстве повесился. Или застрелился в отрочестве!

– Да? Ну, на тебе примерчик из отрочества! Когда ты на чужбинушке служил, помнишь, почему тебя, засранца, «валки матерые» за собой таскали в рейды, да на задания? Потому, что ты точно знал, куда идти не стоит! Или ты думал, что такой крутой как поросячий хвостик? Ты не хотел идти туда, откуда не вернешься! Разведчик-диверсант! До капитана дослужился без царапинки, а потом в один день рапорт подал и уволился! С чего бы это? А через неделю, базу вашу с землей сравняли, как и не было ее! Мало!? Вспомни, институт закончил, на МАЗ работать пошел, не куда-нибудь, а в самый поганый отдел, где ни зарплаты, ни карьеры! Да только после трех лет работы, ты компьютер любой модели, с закрытыми глазами собрать мог. Потом тебя, кажись, на «СПЕКТР» занесло? Тут тебе и зарплата, и карьера, и почет! «Лучший инженер предприятия»! Программка твоя по расчету поверхностей методом чего-то там, до сих пор работает! Пятнадцать лет прошло! Виндоус уже пять раз поменялся, а твоя прога все работает. Они даже на другую платформу ее перенести не могут, ты кода не оставил, так и работают на Роботроне 1715.

И что ж ты оттуда дернул? А то, что Союз развалился, а ты прочухал! Чем занялся? Если бы коммерцией! Компьютерными технологиями! На «СПЕКТРЕ» ты неплохо зарабатывал, по общим меркам, а стал сколько? В десять раз больше! Пока остальные чесались, думая стоит – не стоит, ты знал: стоит.

Ну и что я теперь? Стареющий алкаш с брюхом до полу и постоянным похмельем? Где ж мои гениальные способности? Денег на водку нет, а тут ты еще!

– Водка, водка.… Не нужна она тебе. Ты себе применения найти не можешь, перерос ты время свое, нечего тебе тут делать. Способности свои девать некуда. Не готов мир к тебе.

И чего делать-то?

– Сваливать, друг сердешный, сваливать, а то допьешься до чертиков, как другие и сыграешь в ящик, ха-ха-ха!

Че смешного-то?! Сваливать, а куда? На Западе, я на хрен никому не нужен, а в глубинку, так не сельский я, не крестьянин. На травке поваляться могу, но не долго, мух не люблю, и траву доставать из-за шиворота не люблю, да и вааще ничего не люблю… Постой-постой, а какие такие «другие»?

– А такие! Ты что думаешь, ты один такой «великий»? И до тебя люди были, так нет их уже. Кто спился, кого бабы довели, кто к нам подался. Серегу же ты знаешь? Ну, Есенина! «В саду горит костер рябины красной..», ну там, Вовка Высоцкий, да еще пара другая ребятишек.

Да… я бы в эту компашку затесался. Про Есенина не скажу, не знаю, говорят бабником он был, да и пьяницей редкостным, а вот Владимир Семеныч, э-тт да! С понятием мужик был, да только помер он от жизни своей!

– Помер, потому, как я не успел, а успел бы, ты бы с ним встретиться мог.

Это как так?

– С собой бы увел. Нам такие – на вес золота! И тебя бы подобрал, там бы и встретились.

Где это «там»?

– У нас, болезный. Это скорее не где, а когда.

Понятно. Машина времени и Герберт Уэллс с Макаревичем.

– Не язви! Не так все просто, но в общем да. Только не машина и не времени. Лекцию хочешь?

Не хочу! Хочу пива и воблы. Жрать хочу! Чего ты мне там в крови намешал? Теперь жрать хочется!

– А теперь?

Вроде нет….. Хотя поел бы все равно. Для удовольствия.

– Некогда мне с тобой возится. Решай, хочешь со мной – поехали, не хочешь – сиди тут в дерьме, сибарит хренов!

Гагарин, ты мой недоделанный! Ты ж ничего не объяснил! Ни куда, ни в когда, ни что я там буду делать, как жить, что есть, чем заниматься? Я же не знаю ни хрена!

– Ладно, Незнайка, покажу я тебе, что с тобой будет годка так, через два, если останешься! Смотри и думай, принимай решение, я тебя не тороплю….

… заплеванный пол в пивнушке оказался прямо перед глазами. Господи, грудь-то как жжет, плохо-то как, Господи.… На спину, на спину перевернуться бы, да воздуха глоточек. Эх силы не те уже, эх не молод-здоров, лет бы двадцать назад.… Не вдохнуть – не шевельнуться. Что это перед глазами плывет.… Все, не вздохнуть больше……

Глава 1

Сапоги топчут родную белорусскую пыль, ритмично отбивая такт на бегу. Если не по размеру или портянка намотана неверно, они начинают топать, и бежать вообще невмоготу, а так худо-бедно. У того, кто впереди бежит, потный треугольник сзади на майке, у того, кто следом, наверняка, треугольник спереди.… Какая чушь в башку лезет. Надо дожить до шестого километра из пятнадцати, а там дальше отупеешь до того, что не поймешь, где находишься. Ноги сами доведут, главное из строя не вывалиться. Строем, в ногу бежать-то полегче будет, входишь в ритм, в коллективное сознание взвода, перестаешь быть личностью, со своими желаниями, страхами и болями и бежишь себе, как зомби с вытаращенными глазами. Мышц не чувствуешь, усталости нет, как и мыслей – хорошо!

Да только сержант наш взводный тоже знает об этом. Он эту школу прошел до нашего рождения и облегчать нашу жизнь явно не намерен. Разговор один! Выйти из строя – пятьдесят отжиманий. Подождет с тобой, пока ты нос в пыль макаешь, потом – занять место в строю, бегом – марш! А взвод-то уже, считай, метров на триста от тебя оторвался, так что, если бежать на пределе не хочешь, отжимайся на пределе. В общем, куда ни кинь, всюду предел. Нет, издеваться над тобой никто не собирается, и ломать психику тоже. Сам поломаешься, если здоровья не хватит. Ну что там в школе было? Стометровку за тринадцать секунд пробежать? А тут проснулся и на тебе, пятнадцать километров, вместо «С добрым утром!». Потом зубы почистил, морду сполоснул от пыли и вперед на зарядку. Сорок минут интенсивной силовой гимнастики, по словам сержанта: «Каб глазья продрать». «Продирание глазьев» проходит в сумасшедшем темпе, под тяжелое дыхание всего взвода доукомплектованного собственно, взводным сержантом. Сержант не филонит сам и другим не дает, щедро раздавая дополнительные отжимания тем, кто на его взгляд халтурит, но делает это так беззлобно, что даже не обидно.

После зарядки – завтрак. «Масло съел – день прошел!». Жалкая иллюзия, подходящая лишь для призывников – срочников. У нас впереди вся жизнь, и дни считать некогда. Разве что до конца училища, но это еще не скоро. Нужно смириться с тем, что все изменилось и жить придется иначе. Не так, как в школе, не так, как дома. Не так.

На завтрак – пять минут. Кто не успел, тот «заканчивает принятие пищи, выходит строиться» голодным. Я всегда голодный. Голодный до обиды. Третий слева, в «шеренге по одному». У меня сто восемьдесят семь сантиметров уверенного в себе роста. Да только за мной еще двое и один впереди. Мы отрыжка взвода. Ниже ста девяноста. У всех остальных, кто выше одного метра девяноста сантиметров – пайка двойная, приказом Министра обороны! У нас – нет. У Министра, тоже нет сто девяносто, но питается дома, и сколько хочет, если его жена не очень переживает за разжиревшую талию супруга. А мне восемнадцать лет, у меня сто восемьдесят семь и хочется жрать, потому, как я сегодня уже пятнашку сбегал и мышц себе накачал столько, что и подумать страшно.

Пять минут на завтрак, до смешного мало, если нужно честно разделить сахар, насыпанный для чая в одну миску на десять человек. Насыпанный? Нет, это не сахар-песок из синенького пакета на гражданке, это не ровненькие кубики рафинада, это кусковой сахар из большущего мешка. И кусок может быть, например один, или два, что не делает дележку более простой и честной. В норматив не уложиться, если не думать. На то и разведчик, что бы думать. Надо разделить, это раз, что бы никому не было обидно, это два. Поровну? А вот это, как раз и не важно! Главное – честно! Чтоб не обидно! Потому дежурный отходит на шаг от стола и командует: «Танки!», после чего все, включая самого дежурного, добывают сахар себе сами, используя лишь одну правую руку. Кто успел, тот и съел! Тарелка взлетает под потолок, гвалт стоит такой, что остальные взводы на миг прекращают жевать, с интересом и тоской наблюдая за нашим резвящимся отделением. Такого притока положительных эмоций взять больше негде, но шум и беспорядок вызывает недоумение старшего командного состава, заглянувшего после плотного домашнего завтрака в курсантскую столовую. Но сержант отстоял. Психологическая разгрузка, видишь ли. Это разгрузка, а тут же, на тебе! Нагрузка по полной! После завтрака – «Полоса разведчика». После завтрака? А почему бы и нет?! После завтрака, перед сном, посреди ночи или вместо обеда. Это уж, как в голову придет нашему взводному. Когда ему, гаду, в голову стрельнет, тогда и полоса. В самую неподходящую минуту, во время личного времени, посреди тактической или огневой подготовки, кроме, разумеется, политзанятий. Тут уж извините, тут важнее теория, а не практика, тут железные мускулы, выносливое тело ни к чему! Тут важна идеология и творческая изворотливость, понимание незыблемости коммунистического пути развития и непоколебимая вера в мировую революцию! И пусть они, загнивающие и эксплуатирующие, не сомневаются…. Хотя всем и так ясно, что никто не сомневается, ни там, ни здесь, никто сомневаться и не собирался, хотя каждый и на свой лад.

И еще, воскресенье. Никакого утреннего кросса, никакой силовой гимнастики, так, легкая разминка после пробуждения, завтрак и личное время. Увольнения? Не надейся. На первом году обучения, ты лишь смотришь через забор, на город в пяти километрах от тебя, зато к обеду привезут десантников для рукопашных спаррингов. Мы их не любим, они нас ненавидят. Здоровенные парни третьего года службы, разрядники-чемпионы, отъевшие рыльца на двойной пайке, выходят на импровизированный ринг враскачку, не торопясь, зная, что у них на обед сегодня курсанты первогодки. Да только первогодки не все мелкие – дохлые, встречаются и у нас ребятишки с пудовыми гирями вместо кулаков, но к десантуре их не пускают, покалечат убогих на раз, а отдуваться нам приходится – мелким доходягам, за плечами которых лишь уличные драки «на кулачках», да какой-нибудь юношеский разряд по прыжкам в сторону. В училище рукопашный бой подтягивают постоянно, но это как шахматы, если нет в тебе сотни кэгэ веса и привычки ударом кулака сбивать с ног корову, думать нужно головушкой, как ее, родимую, сохранить в целости. Проще всего нос подсунуть под удар, но это опасно. Чуть не так кулак пришел, и твой нос напоминает гнилую сливу, на которую кто-то наступил кованым сапогом. Неделю носом дышать не сможешь. Потому невольно начинаешь использовать подленькие приемчики из арсенала спецназа. Этого арсенала, в достатке у нашего взводного. Чего только сержант не знает! А все знает! Как кулачек повернуть, что бы бровь рассечь пряжкой от часов наручных. Удар вроде не сильный, а десантничек своей кровушкой и умылся. Его с ринга – тебе победу. И ему вроде, как не стыдно, травма есть травма, и тебе в радость – башка цела. Или имитировать тяжелый нокаут от сильного попадания в руки, голову назад отбросить, глазки закатить, в спине прогнуться и руки опущенные в сторону развести, равновесие вроде потерять, вперед наклониться, мол, вестибулярный аппарат у тебя сдох. Никто добивать не будет, а ты своим хитрющим сапожком, да по голени опорной ноги, да со всего маху, предварительно головой наклоненной, удар замаскировав. И только хруст косточки раздается ломанной, и десантничек твой, благим (и не только) матом рассказывает всем окружающим, как он любит тебя и все твое командование, которое и научило тебя такому свинству. Взводный с хмурым лицом заявляет тебе, что мол, не «по-товарищицки», мол, не так надобно, а совсем по-другому, да только по-другому – лежать бы тебе мордой в пол и кровянку размазывать, если повезет, а не повезет, так очнешься в госпитале через неделю и всю жизнь потом будешь розовыми слонами любоваться. А слонов розовых не бывает, если ты не конченый дальтоник, так что чужая нога намного дешевле собственной головы, которая работает. А еще вчера взводный, с сомнением рассматривая тебя сквозь свой прищур, именно это тебе и посоветовал. Не так, что бы прямо, а издалека, мол, что будет если….. А то и будет! Курсант, его плоть и кровь, в строю стоит, а чужого солдатика санитары утащили, живого! Хоть и не совсем здорового. Да и ладно, молодые кости быстро срастаются. Да и месячишко на койке в госпитале – в кайф. Девок-медсестер за ягодицы щипать, да пайку больничную лопать. А там и дембель не за горами, да и врачи в госпитале приличные, ножку соберут, хоть по кусочкам. Натасканы они на травмы да огнестрелы. Так что за лечением дело не станет.

А еще спать хочется двадцать четыре часа в сутки. Хочется спать на бегу, в столовой, но сильнее всего на политзанятиях. Тут, что хочешь делай, а все равно уснешь. А почему бы и не уснуть: ночью по тревоге подняли? – подняли! «Десятку с выкладкой» отмотали? – отмотали! Оружие почистили и спать легли. В четыре утра. А в шесть, уже «Рота подъем!». Так что из ночи, считай трех часов – как корова языком. Потому и спишь с открытыми глазами, вместо того, чтобы учиться, как правильно Родину любить. На то ты и офицер Госбезопасности, хотя и будущий. А что бы стать «настоящим», придется постараться до невозможности.

На первом году обучения, считай, только физуха, да начальные навыки, что бы отсеять «хомячков», негодных физически. Бывает так: здоровенный бугай, а ломается. Не хватает терпения и выносливости. Не физической, а какой-то там, внутри. Что бы, даже не «вынести», а перенести постоянные нагрузки, постоянный темп жизни. Все происходит стремительно, все расписано по секундам. Метро в Москве в час пик? Замедленная съемка! Никто не даст времени на шатания и размышления. Действуй, шевели поршнями, двигай булками. За тебя уже подумали, решение приняли. Просто исполняй. Получается – спишь и ешь по графику, нет – скребешь сортиры, котлы на кухне, тарелки на «дискотеке» и собственный затылок, размышляя о том, что удовольствие от расстегнутого, не вовремя воротничка, не стоит ударного, внеочередного труда на ниве санобработки мест общественного и индивидуального пользования личного состава. Да и чувствуешь себя, как-то не так, когда соседи по казарме на полосе жилы рвут, а ты, вроде как, на кухне зад отжираешь. Конечно, ничего ты не «отожрешь». Во-первых: не положено, а во-вторых, некогда. «Хозяин» наряда тебе скучать не даст и пайку выпрашивать тоже.

За осенью приходит зима, потом весна, потом лето. Ты все так же бежишь утреннюю «пятнашку», не обращая внимания на дождь, снег, ветер, на грязь или лед под сапогами, так же проходишь «полосу», так же ползешь, загребая локтями по «зеленке» на тактике, так же уютно прижимаешь приклад АК-47 на огневой подготовке и так же спишь на политзанятиях. Но ты уже не тот. Не такой, как год назад. У тебя не тот взгляд, не тот шаг. И «пятнашка» не стала короче, и «полоса» осталась прежней, а ты изменился. Бежать стало легче, ходить стало легче, пайки стало хватать, сон стал короче, но глубже. За пятнадцать минут можно отдохнуть, как за три часа полноценного сна. Мышцы перестали болеть, колени начали разгибаться по утрам без характерного скрипа, и сон стал совсем другим. Уснуть под залпы учебных стрельб – запросто! Проснуться от лесного шороха – без проблем. Сон стал спокойный уверенный и очень чуткий, но глубокий, без кошмаров и сновидений. А вот что вообще не изменилось, так это постоянное присутствие взводного за спиной. Взвод «похудел» на половину и конца этому похуданию не видно. Двое разбились на прыжках с километровой высоты на «крыле», один пропорол себе живот при десантировании на лес, хоть и живой остался, но, судя по длине фиолетовых кишок, которые вырезали у него в госпитале, до конца жизни жрать ему манную кашу и запивать ее кефиром. Многие сломались на «физухе», не выдержав нагрузок, кое-кто нагрузки выдержал на силе воли, но взводный, на то и взводный, что бы понимать: ну не дал Бог силушки. Сила воли, это хорошо, но мало. С такой волей, в командный состав какой-нибудь воздушно-десантной части. Или пехота морская. А в разведке, силы воли маловато будет. Тут без здоровья никак нельзя. Если ты все силы на марш-бросок выложил, то думать тебе уже нечем. Потому как вымотался ты и думаешь, как бы от кислоты молочной в мышечной ткани избавиться, а не как твоему подразделению задачу боевую выполнять, да так, что бы весь твой личный состав не полег в землю, пусть она пухом другим будет, а домой, на базу вернулся, медальки да ордена по грудям цеплять. До медалек и орденов еще далеко, но думать об этом никогда не рано. Потому и учат нас, остолопов, как в любом случае в живых остаться. Погибнуть с честью может любой, только погибель та бестолкова и бессмысленна. Честью своей ты врага не испугаешь и вреда не нанесешь, а вот если выживешь, то не раз ему напакостить сумеешь, а это важнее всего. Да и стоит обучение наше не дешево, да и обормотов таких поискать надо. Чудо-богатыри, перемазанные грязью «полосы», с дыханием кузнечных мехов, измученные до предела, голодные как волки, тянутся по стойке смирно, жадно поедая глазами взводного, который, не торопясь прогуливается перед шеренгой, с сомнением размышляя: дать команду «Перекур с дремотой 10 минут» или загнать загнанных разведчиков на полосу еще разок, для поднятия боевого духа. Очевидно, крепость боевого духа сомнений не вызывает, потому взводный еле слышно роняет: «Вольно, разойдись, переку…..». Окончания фразы никто не слушает, потому, как она знакома до боли, но что бы ее услышать от взводного приходиться обильно полить землю-матушку соленющим потом славных последователей Рихарда Зорге и Максима Исаева. Хотя это сравнение не совсем корректно, потому как готовят из нас не Штирлицев, а скорее Скорцени. Разведка-разведкой, но основной упор на диверсионную деятельность в глубоком тылу «вероятного противника». Взрывчатка, скрытные марши по «зеленке», выживание без пищи, воды, тыловой поддержки, без связи, оборудования, в одиночку и группой, так что к концу первого года обучения, я убежден, что смогу построить здание Минского цирка в Антарктиде за месяц одним штык-ножом. Ощущение это обманчиво, но непокобелимая вера в могущество собственных возможностей не отпускает. Фортификацию изучаем только на предмет ее слабых сторон, на предмет разрушения с использованием взрывчатки, местных ресурсов, селей, лавин, разрушения плотин, подрыва хранилищ ГСМ, электростанций. Языки учим на предмет допроса захваченного «языка» в полевых условиях. «Где есть быть твой командир?!», «Как зовут твоя часть?!». Никакого тебе, понимаешь, Шекспира или Лопе де Вега, но и этого должно хватить, потому как с противником язык чесать, особенно некогда, получил информацию и свалил, пока пятки не подпалили. Как сделать бомбу своими руками? Так это запросто! Оказывается на обычной кухне всегда найдется с полдесятка компонентов, которые при смешивании дадут, если не полноценный боевой фугас, то, во всяком случае лупанет так, что газовую трубу на куски порвет, остальное сам газ бутан-пропан сделает. Обесточить оборонный завод, нарушить систему связи, повредить теплоснабжение, забить эфир помехами, угробить электростанцию и свалить под шумок так, как будто и не было тебя там никогда. Мы не мясники войны, мы не захватываем плацдармы до прихода основных сил, мы не заваливаем все вокруг своими и чужими трупами, не выжигаем гектары напалмом, не гробим гражданское или не очень, население. Эта работа для десанта или морпехов. Мы – хирурги войны. Если у тебя воспалился аппендикс, хирург, если он не под кайфом и не дурак от рождения, не станет делать тебе трепанацию черепа или ампутацию конечностей. Он аккуратно отсечет воспаленный, да и ненужный отросток, и дальше будешь жить-поживать, как во всех сказках писано. Танковая дивизия? Можно ее бомбить с воздуха, расстреливая из ПТУРСов, теряя своих и выкашивая чужих, развернув это в полномасштабную боевую операцию. Да только с воздуха всех не переколошматишь, да и ПВО «вероятного противника» не пальцем на мусорке делали, они свое дело тоже неплохо знают, а потому из двадцатки штурмовиков, глядишь, пятерки, а то и десятки не досчитаешься. Тут то про нас и вспоминают. Нет, супротив танков мы не выстоим, и не нужны нам эти танки, и не увидим мы их вообще, скорее всего. По данным аэро-фото вычислить склад ГСМ ничего не стоит, а склад, это бомба, под которую только запал подложи – само бабахнет, так, что пожарные местные, неделю только нас материть и будут. Скрытно пришли, заряд заложили, взрыватель выставили на пару часов, желательно, под утро, что бы народу было поменьше, и растворились в ночи, аки духи лесные. А танки без горючего не поедут никуда, будут стоять родимые, как вкопанные, дожидаться солярки, да масел технологических, которые тоже не валяются, где попало, а хранятся на складе ГСМ, который дым уже пускает в безоблачное небо. А пока тыловое обеспечение порядок наведет, горючку перебросит, пожар потушит, жителей успокоит, так столько времени пройдет, что оперативная ситуация целиком поменяется, и возможно, дивизия эта танковая, вместо передовой, в глубоком тылу окажется, а может и в окружении уже. И все благодаря группе ребятишек, которые не стесняются гадости устраивать противнику своему «вероятному». Но что бы гадости устраивать, сначала их изучить нужно, желательно в подробностях, вот и грызем мы гранит науки, постигая все, что может стрелять, бить и взрываться. Вертолет? Запросто. И в воздух подниму, и долечу, куда нужно, а вот оказаться на борту, когда я садиться буду, тут уж не советую. Посадку я организую, но быть ей аварийной, как пить дать. Потому, как три часа налета, это пшик, а не налет. Азы показали, на тренажере попробовали, пять практических занятий провели и все. Летунов, вон, по пять лет учат, что бы пташек своих в воздух поднимать, а у нас это все слегка. Оно и понятно, нас «профи» довезут, а если что, так вертушку только в воздухе удержать, что бы не грохнулась с высоты, если с пилотом чего случиться, а к аварийным посадкам мы готовы, чай не барыни. За то с другой техникой – полный порядок, что танк, что БТР или БМП, тут без проблем. Сел за руль или рычаги, и понеслась душа в рай! Хочешь по шоссе, хочешь по «пересеченке», красота! Воскресные десантнички больше не смотрят снисходительно, потому что сунул ему кулак в печенку, а потом добавил сапогом в бедро, и смотрит он на тебя уже с пола, не то, что уважительно, но с пониманием того, что не даром здесь грызут гранит науки убивать. Оно и верно. Уже многое стало привычным и понятным, хотя многое еще и не ясно. Например: «вероятных противников» много, но основной упор ставят на «америкосов». Оружие ихнее в деталях, техника, табель о рангах, да и английский учим больше всего. Почему спрашивается? Неужели с ними воевать будем? Обгадились они во Вьетнаме сильно, больше никуда рыла не кажут, так чего ж нас так натаскивать? Но «им», там наверху, лучше видно и понятнее, наверное, а нам не рассуждать, а подчиняться и выполнять приказы вышестоящего начальства, в лице нашего взводного, которому опять пришла в голову гениальная идея закинуть нас на полосу. Ну, что ж? Полоса, так полоса. Нам приказано, мы выполняем. Раз за разом, день за днем, месяц за месяцем. Еще один год прошмыгнул мимо, уже и выпуск недалече. «Физухи» поубавилось, основной упор на теоретические занятия, с последующим применением их на практике. Неделю учимся, неделю в полях корячимся. Погода роли не играет, разведка, народ неприхотливый. Нарядов поубавилось, разве что, совсем разбосячишься и схлопочешь «вне очереди», но это уже редкость.

Однако учения, есть учения. Особенно, если они в составе дивизии, а то и округа. Мы-то все, конечно, «приданные», без расшифровки своего диверсионного статуса, как взвод мотопехоты, без мото, вело, авто и авиа. Сами по себе, но в составе. Ни то, ни сё. За нами поле, чуть спереди два холма, зеленкой поросшие, как сапожная щетка на закате своей военной карьеры. Кое-где торчат кусты, кое-где деревья. Мы почти между ними, а прямо перед нами – километра четыре – делянка вырубленная, да только рубил ее тот, кому вся эта рубка – по бубну была. Пни высотой до метра, для техники – совершенно непроходимые. Пробиться можно, но времени на это уйдет море, а вот пехота с десантурой проскочат, как по маслу и прямо на нас, грешных, которые уже три часа лопатками и лопатами машут с энтузиазмом экскаваторов, перекапывая перешеек между холмами. Чего нас запихнули сюда, ясно и без объяснений. Точно за нами, единственный удобный выход в тыл дивизии, которая в землю зарылась так, что с места ее не сдвинуть, хоть с воздуха утюжь, хоть с земли молоти. Но «воздуха» у нашего противника, считай и нет совсем, а вот дивизион «Градов», разведка наша засекла, плюс гаубицы, да танковый полк, плюс живой силы до двух дивизий. Но это все семечки. Окопы в полный рост, пулеметные гнезда, противотанковые орудия, ПТУРСы, снайперы, по три на каждые двадцать метров обороны. Укакаются, короче, наши оппоненты штурмовать, умоются условной кровушкой. И понимают это они, что в лоб – условно ложить условных солдат. Но делать-то нечего, с флангов – не обойдешь. С одной стороны – река, с другой мы, поперек двух холмов, чтоб их черти съели. На холмах – по наблюдателю. В кусты затерлись, бинокли достали и сидят себе на связи. Над линией окопов прохаживается капитан-наблюдатель. Очень важный и слегка отстраненный. Мол, меня все это не касается. По рации своей переговаривается с кем-то далеким, но очень серьезным, потому как замирает и вытягивается на приеме. Что ему там говорят, никто не слышит, но смотрят с опаской, от его решения зависит результат наших учений. Как мы себя проявим, и как он засчитает наши действия, какую оценку поставит. А действия наши просты как грабли. Копошимся в земле-матушке, набивая себе мозоли на верхних конечностях, погружаясь понемногу в каменистую почву. Капитан забеспокоился, заволновался и поскакал к взводному, который, нужно отдать должное, ковырялся в земле бульдозером, не чураясь тяжелого солдатского труда.

– Новая вводная! Командир взвода и командиры отделений уничтожены снайпером! Выбыть из расположения взвода!

Тихо матерясь, наш взводный с командирами отделений, вылазят из полуотрытых окопов и бредут в тыл, метров на сто. Приближаться и командовать, по условиям учений им уже не положено. Командование взводом принимает замком первого отделения, о чем тут же громогласно и сообщает бойцам, жизнерадостно принимаясь копать дальше. Что то – не то…. Какая-то мыслишка тревожит изнутри… «уничтожены снайпером!» – снайпер! Бросаю надоевшую лопату и несусь к новоиспеченному.

– Серый! – совсем не по-уставному кричу я, – вся «голова» снайпером выбита, значит, снайпер где-то здесь!

Серега, нужно отдать ему должное, не торопится демонстрировать большой интерес к окрестностям, чтобы не спугнуть дичь, спрыгивает в окопчик и командует:

– Связист, ко мне!

Связист пробирается по неглубокой, пока, траншее, остальные трудятся, как ни в чем небывало, демонстрируя исключительную занятость инженерными работами.

– Башка – Глазам! У вас гости под задницей. Задача: обнаружить и м… вырвать-, покосясь на капитана, поправился, – условно уничтожить!

– Глаз один, принял.

– Глаз два, принял.

Капитан подобрался, как гончая перед стартом и замер в ожидании.

Сигнал рации!

– Глаз два – Башке! Гостей нашел. Снайпер – условно мертв, корректировщик – условно жив!

– Шуточки брось, Глаз два. Не угробь их там, на самом деле.

– Принято.

Капитан зашептал в свою рацию, получив ответ, поощрительно улыбнулся.

– Глаз один – Башке! Гостей не обнаружил. На позиции противника – интенсивное движение. Появились РСЗО «Град» в количестве шести штук, разворачиваются в цепь при поддержке пехоты в количестве, до двух батальонов. Предполагаю ракетный удар по позиции нашего подразделения, с последующей пехотной атакой. Предполагаемое время нанесения удара пять-шесть минут.

– П..ц. Съели нас., – Серега не стеснялся в выражениях.

– Серега, – я так и не отошел от командира, – ну пальнут они, а дальше что?

– Этот вот, – кивнул головой на капитана-посредника, – сразу нас к взводному отправит. Таким залпом Большую Китайскую стену снести можно.

– А потом?

– Чё потом? Пехтура попрет, наши позиции занимать, пустые уже.

– Вот именно! Тут они станут, как миленькие, пока технику не подтянут. Место удобное для концентрации сил, если….

– Понял тебя! Бери отделение и вперед. Мы тут пока условно подыхать будем, так что рассчитайтесь там за нас. На связь не выходи, пока не закончишь.

– Принято.

Второе отделение тихо стелится за спиной, стараясь избежать малейшего шума, но выжимая все, что можно из конечностей. Пять минут – срок небольшой для километра, в полной выкладке, по пересеченке, под обрывом реки, любезно прикрывающим от посторонних взоров, но в запасе еще минуты полторы, пока пехота двинет вперед, занимать наши раздолбанные позиции. Но они пойдут поверху, время поджимает, доложить о взятии плацдарма нужно срочно, так что шансы у нас, хоть и хреновенькие, а есть! Хоть бы они только охранение не оставили, а то, как себя наблюдатель-посредник поведет….

По всем расчетам выходило, что зашли мы в тыл артиллеристам, выбрались чертыхаясь про себя на обрыв, осмотрелись. Охранения нет, ребятишки весело бегают с сигарами эр-эсов в руках, имитируя зарядку своих «Катюш», значит, отстрелялись недавно. Пехота рванула вперед, Офицер-артиллерист время засекает, смотрит, уложатся ли его салажата в норматив, посредник неподалеку, прохаживается с независимым видом. Вот и славненько, граждане-хорошие. Дождались, пока пехота окопчики займет, задачу я своим поставил, Грады условно зарядили, пора и нам посуетиться. Сорок метров до позиции артиллеристов проскочили на одном дыхании. Сам я офицерика достал, сапогом между лопаток, после чего он пропахал пару метров своим рубильником. Кляп в рот, что бы команды подать не успел, нейлоновый трос на большие пальцы рук за спиной, и лежит он, родимый, мычит только грозно, а так, ничего – спокойный. Ребятишки мои «прислугу» уложили носом в траву, похоже, без жертв обошлось. Майор-посредник выкатил гляделки, как окунь глубоководный, не совсем понимая, что происходит.

– Связь!

– Малая башка – Глазу один. Доложите диспозицию!

– Глаз один – Малой Башке. Подразделение условно уничтожено. Позиция занята противником, сейчас и до меня доберутся!

– Не дрейфь Глазок, щас мы тебя прикроем!

Подхожу к Посреднику.

– Товарищ майор. Подразделение «Синих» захватило Установки «Град» «Зеленых», в количестве шести штук и произвело условный залп по пристрелянным ориентирам. «Зеленые» занявшие позиции нашего подразделения условно уничтожены, после чего Установки «Град» выведены из строя с использованием собственного топлива и боекомплекта.

– Ну, ты и нахал…… рядовой?

– Так точно, товарищ майор!

Посредник зашептал в свою моднющую рацию, зеленея от мата, несущегося в ответ, пожимая плечами и отворачиваясь от перепачканных лиц моих обормотов, невероятно довольных собой……

Кабинет Начальника училища отличается исключительной аскетичностью и каким-то неуловимо-стерильным запахом, лишенным характерности и вызывающий сомнения на предмет того, что у кабинета вообще есть хозяин. А хозяин есть, обладатель кирпично-красного лица и идеально-седого ежика. Впрочем, еще и голоса, мощностью своей напоминающего матюгальник на вокзале, с той лишь разницей, что все слова гремят разборчиво. Хотя, отдельные словосочетания непонятны. Не то, что бы совсем – слова-то знакомы, а вот их сочетания выпадают из восприятия, с учетом очень сложных взаимоотношений отдельных наших родственников и самой разнообразной фауной, а так же целой плеядой абсолютно неодушевленных предметов и сказочных персонажей. Фантазия у командира не оставляла желать лучшего, а глубокое знание предмета данных взаимоотношений повергало нас в священный трепет. Мы, это я и злополучный замком первого отделения, стоящие по стойке смирно и героически сносящие ливень слюней, вылетавших из командирской глотки, которую драть он умел, как никто другой. По истечении пяти минут начало приходить понимание того, что вместо почетных орденов и талонов на усиленное питание, мы, скорее всего, попадем под трибунал, а возможно, вообще будем расстреляны без суда и следствия. В процессе последующей весьма витиеватой лекции нам удалось уяснить, что вместо лихих операций в тылу противника, нам нужно было героически помирать на оговоренных позициях, потому как это входило в часть тактической игры затеянной командующими обеих армий, по предварительной договоренности. Оказывается, что в трех километрах за нами стоял, скрытно подошедший танковый батальон, с приданными ему САУ, который в результате предварительной артподготовки, должен был сравнять с землей наши позиции, уже занятые силами противника, пресекая возможный выход «зеленой» пехоты в тыл нашей дивизии. А тут мы со своей инициативой влезли и мало того, что сами угробили «зеленую» пехоту, так еще и «Грады» уничтожили, в нарушение всех приказов нашего командования с их тактическими комбинациями. Все бы ничего, замяли бы и забыли, но на КП «зеленых», как раз находился Главнокомандующий с Министром обороны, которые некстати заинтересовались новой вводной переданной майором-посредником. В результате, в дураках оказались все. Командующий «зелеными», у которого два батальона пехоты уничтожено собственными «Градами», а потом еще и «Грады» взорваны, ослабив возможность подавления линии обороны «синих», а «синие», снявшие с насиженных позиций бронетехнику, отправленную куда-то, к черту на кулички, едва успевшую вернуться началу наступления «зеленых», так ни разу и не шмальнувшую по злополучной зеленой пехоте. Статус нашего взвода не разглашался, потому представлены мы были «партизанами», т. е. призванные на сборы гражданскими лицами, что было неплохим поводом посмеяться и Главкому и Министру обороны, над тем, что «партизаны» сумели изменить ход учений по своему усмотрению, что значительно снизило потери среди гражданского населения. Командующий «зелеными» исходил зелеными соплями, но возразить ничего не смог. Тем же вечером, за накрытым столом в бане он поведал своему «синему» коллеге, о том надругательстве, которому он был подвергнут в результате ничем не оправданных действий его подчиненных. «Синему» тоже перепало на орехи, в результате чего, они оба перешли из ранга стратегических королей в ранг тактических пешек, неспособных управлять собственными подразделениями в условиях приближенных к боевым. Наутро все это выслушал Начальник нашего училища, который, хоть и не подчинялся всей этой братии напрямую, но, будучи, всего-навсего полковником, вынужден был выслушивать откровения трехзвездных генералов. А выслушивать он как раз-то и не любил, потому, вместо поощрения за грамотно проведенную операцию в условиях учений, устроил нас на «губу» на десять суток, под соответствующей охраной армейских вертухаев.

Десять дней прошли незаметно. Кормежка приличная, делать ничего не надо, отсыпались, валялись, читали. Никто не беспокоил, и первая боль от обиды, как будто притупилась немного. Солнечный свет, как всегда оказался ярче, чем представлялось изнутри, в камере. Комиссия по встрече заключенных оказалась в составе одного человека – взводного. Представились, честь отдали, стоим, ждем.

– Отожрались, отоспались?

– Так точно, товарищ сержант!

– Выводы сделали?

Посмотрели друг на друга…..

– Никак нет!

– Так вот, придурки, единственный вывод, который вы должны сделать, заключается в том, что любой ваш командир в будущем, будет готов подставить ваши тощие задницы вместо своей. Никакой приказ, никакие обещания, никогда вас не спасут. Никогда, никому не подставляйте спину. Никогда никому не верьте. Всегда имейте туз в рукаве и никому его не показывайте! Ясно?

Потом выяснилось, что никакой он не сержант, и в училище наше его запихнули после очередного ранения, где-то у черта на куличках, форму набрать. А кто он был на самом деле, выяснить так и не удалось. Говорил очень правильно на русском, когда один на один. Когда взвод или группа, корявил речь всякими словами-паразитами, народными словечками и прибаутками. У командира второго отделения отец был военным переводчиком, так он по-английски, по-немецки, да по-испански болтал – что сказку читал. Ни один инструктор за ним угнаться не мог, а сержант с ним запросто беседовал, да еще поправлял, как ударения правильно ставить и слова без ошибок произносить.

За два месяца до окончания училища началась сдача нормативов по всем предметам обучения, огневая, рукопашка, теория по всему курсу, но все это уже было отработано, вызубрено и многократно повторено, так что сдать все это проблем не составляло. Полоса разведчика, хоть и усложненная, хоть и с новыми элементами, хоть и с пулеметной пальбой, горящими покрышками, реальными спарринг-партнерами, которых, кстати, вырубать в боевом исполнении нельзя было, возиться приходилось, все равно цветочки это уже. Полосу проходил с отстраненным сознанием. Тело само знало, что нужно делать и делало все как полагается. Остался только экзамен на двухнедельное выживание в составе группы из пяти человек.

Траспортник завывал движками и гремел всем, что может греметь. Гонять такую махину ради пятерки обормотов было, наверное, накладно, но дело это не наше, а наше дело, сидеть и ждать выброса, ориентируясь по направлению полета. По всему выходило, что направление юго-восток, ближе к востоку. Подлетное время восемь часов. С учетом скорости транспортника, плюс-минус скорость ветра, получалось, что мы где-то над казахскими степями. Значит либо степь, либо пустыня. Полбеды. Хорошо, что не север Сибири, не вечная мерзлота, не тайга с москитами и гнусом, уж не говоря про волков и мишек, жадных до солдатского мяска. Впрочем, желающих полакомиться человечинкой всюду хватает. А у нас, кроме стандартного х/б, парашюта (который нужно вернуть в целости и сохранности), штык-ножа, да сухпайка на сутки и нет ничего. Сержант перед вылетом обыскал, как только он умеет. Только он нас обыскивал, а не ранцы с парашютами. Парашют – вещь святая, кроме тебя никто к нему прикоснуться не может, потому как в нем жизнь твоя, с двух километров сигать – это тебе не шутка. Потому в парашютах, кой – какое барахлишко, да и сохранилось. У меня, например, зажигалочка, огонь разводить трением – дело неблагодарное, врагу не пожелаешь. То есть можно, но уж больно нудно. Компас, опять же, маленький, но надежный, нитка шелковая, прочная, хоть вешайся на ней. Вешаться, понятное дело, никто не собирается, а вот других применений, с десяток насобирается. Дело уже и к вечеру шло, когда нас из самолета попросили. Повисли компактно, группой. Особенно близко не лезет никто, зато в пределах звуковой связи. Степь голая, что прическа у Буденного, но в километрах в трех, строеньице наблюдается. Издалека и не скажешь, что там торчит из степи, но уж лучше какая-нибудь крыша, чем чистое небо. Хоть и лето пока, но в степи ночи холодные, под голым небом, да с ветерком, глядишь, и окочуриться можно от холода. К домику тому и рванули, однако ветер не радовал, да и стемнело совсем – не видно ничего. Небо еще розовое, а внизу темень полная. Сели хорошо, все целы, никто даже ногу не подвернул, но проку никакого. Где этот домишко искать? Куда топать? Набрали каких-то стеблей с корнями, костерок разожгли, консервы подогрели, водичкой из фляжек запили – хорошо! Первый день на свободе! Не все так хорошо, как хотелось бы, за то, никто на голову не капает, вечерней поверкой не мучает, отбой не командует. Но всегда найдется придурок, которому просто жизнь – не в радость, которому обязательно надо проявить инициативу, поучаствовать в общественной жизни, вспомнить про дисциплину, армию и обязательно покомандовать! Так уж получилось, что группы составлялись по жребию, а возможно, исходя из какой-нибудь задачи по психосовместимости. Слава Богу, никто из командиров взводов и их замов, к нам в группу не попал, но надо ж такому случиться, с нами оказался Жора Седлов, не много ни мало, а комсорг взвода! Почти весь взвод уже ходил в Партии, и не какой-нибудь, а самой коммунистической, но два или три курсанта еще были в комсомольцах, а если есть комсомольцы, должен быть и комсорг! Логично, но чем мельче чиновник, тем важнее он себя ведет. Очевидно, всосанное с молоком матери понимание основной и направляющей линии Партии не давало покоя горячему комсомольскому сердцу. И вид четверых курсантов, блаженно развалившихся вокруг костра, взывал к партийной совести, пока еще потенциального члена Партии большевиков. Но Партия большевиков, потому и большевиков, что нас больше. Потому и послан был Жорка, куда-подальше, неудачно попытавшись нарушить анархо-демократичное состояние душ членов КПСС, мирно «сидящих вкруг огня». Гениальных порывов заняться строительством временного лагеря, разыскивать по ночам источники воды никто не испытывал. Потом погиб он, Жорка, где-то не то в Конго, не то в Анголе…. Утро вечера мудренее. Только и спать не хотелось. Долгий перелет, хоть и измучил безделием, зато, дал возможность вздремнуть, насколько это возможно в дребезжащем и вибрирующем брюхе самолета. Да мы народ не привередливый. Купол парашюта, штука не маленькая по площади, но одеяло из него ни к черту. Шелк тонкий, тепло проводит запросто, так что к утру промерзли все, а когда проснулись, выяснилось, что до домика не дошли метров триста. Домик пустой оказался, ничей, в смысле. Поживиться особенно не чем, но мешок соли нашелся, слежавшейся, буквально каменной, а вокруг, метров на сто – заброшенная бахча с арбузами. Арбузы, не то что, не сладкие, а вкус у них так себе был, ни рыба, ни мясо, но проблема питьевой воды решена полностью, впрочем, как впоследствии выяснилось, что не только питьевой. Вымыть голову, конечно, никому в голову не пришло, а вот ноги сполоснуть, мордочку и руки – запросто! По дикости своей, а может и по сезону, арбузы сахара не набрались. Дом же, не дом, а сарай, по нашим меркам, из самана сложенный, тепло хорошо держал. Глиняный пол застелили арбузной ботвой, накрыли в несколько слоев парашютами, получилось очень удобно и тепло. Все! Жизнь наладилась. На арбузах продержать можно было, хоть и не очень питательно, но с голоду за пятнадцать дней не сдохнешь. Это в теории. На практике же, через три дня сплошного загорания и потребления арбузной мякоти, нам, привыкшим к значительному количеству белковой пищи, стало не до смеха. Мало того, отхожее место, заботливо подготовленное к использованию в первый день нашего отпуска, никогда не пустовало, и порой, дожидаясь своей очереди, приходилось мечтать о его расширении, хотя бы до трех персон, сама мысль о том, что следующий прием пищи не будет блистать разнообразием меню, вызывало устойчивый позыв к рвоте. Консервы закончились сразу, охота, надежды не оставляла, а ближайший магазин, наверняка находился не ближе, чем в сотне километров. По условиям экзамена, удаляться дальше, чем на пять километров от выброски, мы имели право, только в случае нештатной ситуации, угрозе жизни или здоровью, а проблема пустого живота не являлось ни тем, ни другим, хотя и очень угнетала психику. А что бы психика не угнеталось, ее нужно занимать, не важно чем, главное, что бы занятие было, потому то и решил я прогуляться, вроде, как в никуда. Естественно, никто мое желание не разделил, потому, как валяться на солнышке, принимая ванны ультрафиолета, куда приятнее, чем тащиться в жару по пыльной степи, без особой цели. Но цель была. В начале десантирования, как только купол раскрылся, увидал я, что-то вроде канала, а поскольку десантировали нас не на Марс, была надежда, что канал тот водичкой наполнен, в котором искупаться – одно удовольствие, но карты открывать рановато, а то вдруг там воды не окажется? Мужики пятерку километров отмахают, по горло в пыли, потом обратно пятерку, а потом и мне по шее, что бы инициативу не проявлял и в соблазн дурной не вводил. Впрочем, Жорка не усидел. Ему тоже все равно, что делать было, лишь бы без дела не сидеть, так и потопали мы через степь горячую, да ковыльную. Как только наши носоглотки забились пылью, как печные трубы сажей, вдали показалась ровная как, струна полоска долгожданной и заветной цели. Канал, скорее всего, рукотворный, пересекал казахскую степь с уверенностью и прямотой больного сколиозом, лежащего на вытяжке. Жорка невольно ускорил шаг, я был вынужден тоже ускориться. Вода меж двух берегов, была подозрительно болотно-непрозрачного цвета, что вызывало большие сомнения в пользу ее пригодности к питью, без предварительного кипячения и основательной закраски марганцовкой (которая, по словам инструктора по выживанию, спасала от всех возможных видов дизентерии), да еще время от времени вспухала подозрительными пузырями, вместо того, что бы нести свои кристальные воды в ближайшие моря. Однако, все моря были далековато, и канал, на первый взгляд, носил характер оросительного. В те славные времена, человечество здорово увлекаясь мелиорацией, умудрилось накопать несметное количество каналов, наполовину дренажных, наполовину оросительных, в зависимости от избытка болот или нехватки воды. Наиболее одиозные проекты предполагали не только изменение русла рек, но разворот их течения в противоположную сторону. Как это должно было решаться технически, я представляю себе с большим трудом, а вот смысл подобной деятельности вообще не улавливается. Ну, скажем, если река течет с севера на юг, то зачем ее разворачивать обратно, если там вода уже есть? Оттуда-то она уже течет? Значит, есть там! Или нет? А на юге-то, уже не будет? Идиоты, короче. А может и не идиоты вовсе, это я идиот, ничего не понимаю, да и не учили меня этому, меня другому учили, и пусть ирригаторы со мной по поводу моей профессии поспорят! Не будут? Ну, вот и я не буду, пусть сами разбираются. Ирригаторы-ирригаторами, а вот купаться в такой водичке желания особенно не возникало, пока я не понял, что передо мной. Не вода это вовсе! Точнее воды – с гулькин нос. А все остальное – рыба!

– Жорка! Скидавай штаны, рыбу ловить будем!

– Какую рыбу? Какие штаны?

– Ах, душа твоя комсомольская, давай шевелись, а то рыба кончится!

Рыба шла сплошным потоком, и поверхность воды шевелилась, как живая. То, что я сначала принял за пузыри, было совершенно невероятным для меня явлением. То ли рыба на нерест собралась, то ли на месте ее обычного базирования построили химзавод, а может тамошние колхозники перепугали ее до полусмерти своими шаманскими танцами – не знаю, только шла она мощно, уверенно, без промежутков и окон. Шла себе и шла. Как в анекдоте, завязали хэбешные штаны узлами и зашли в поток, в надежде протащить их против течения. Куда там! Едва штанишки в воде оказались, как сразу наполнились рыбешкой, килограмм этак на сорок. Ели сил хватило вытащить их из канала на ровную поверхность. Высыпав рыбу прямо на землю, пуская от жадности слюни, полезли обратно. И так, раз пять. Обессиленные и основательно измученные жаждой, мы сидели радом с кучей рыбы, бьющейся темным серебром в жидкой казахской степи. Рыбное пятно расползалось в диаметре, стремясь слиться с общей массой, демонстрируя таланты прыгунов на пенсии, но нас не обманешь! Не для того тащились пять километров, что бы потерять честно завоеванную еду. Сгребли ее подальше в степь.

– Ну что теперь? Протухнет же на жаре.

– Сами не справимся. Один остаться должен, богатство такое охранять, мало ли что, второй за подмогой, в лагерь. Выбросили на пальцах. Нечетное. Мне бежать. Ну что ж! Не привыкать. Пятерку отмахал – запыхался. Народ всполошился, ну как же, один бежит! А со вторым что случилось? Пока добежал, пока отдышался, пока объяснил, куда и зачем – всех с места сдуло. Свой подвиг с бегом повторять, как-то не захотелось, улегся отдыхать. Учитывая, что кроме штанов ни одного подходящего мешка не нашлось, к возвращению добытчиков оказалось, что я один остался в чистых и сухих штанах. Но самое страшное оказалось потом, когда штаны высохли, они так развонялись рыбой, что спать все ложились уже без них, вывешивая на свежий воздух. Но это частности. Килограмм сто пятьдесят рыбы кормильцы приперли, да такой! Сантиметров по сорок-пятьдесят в длину и весом, ну никак не меньше килограмма в каждой! Андрюха – рыбак с Волги говорил, что такой не видел никогда, так это ж не гриб лесной – не знаешь, не бери, это рыба, живая и пока здоровая. На скумбрию похожая, только скумбрия, зверюшка морская, а эта – пресноводная, да и хрен с ней! Главное, что съедобная она. А нам, взращенным на диких арбузах – лакомство волшебное. Андрюха усадил троих на чистку кишок, благо ножей хватало, а сам устройство для вяления начал готовить. Трофейная соль в мешке и пригодилась. Штык-ножом я отколол солидный кусок и начал крошить ее в пыль для натирания. Андрюха, тем временем приволок примеченную раньше металлическую бочку, из под удобрений, поставил ее вертикально на предварительно насыпанный курганчик, прокопал к нему канавку, заложил поверху ржавой жестью с крыши и засыпал землей. Получилась импровизированная коптильня, которую, за неимением можжевельника и сосновых веток, растопил арбузной ботвой. Результат – духовой шкаф для запекания рыбы в собственном соку с солью! Аккуратно натянутые струны из контрабандного запаса, продеваются через глаза рыбешки, и на тебе! Через 30–40 минут можно снимать совершенно готовую рыбину, хотя некоторые из них падали вниз под собственной тяжестью, обрываясь, так какая разница! Шкурку снял, песок сдул, и только в путь! Вкуснотища! Андрюха, пока всю рыбу не развесил вялиться – не успокоился. Рыба без соли, сутки не проживет – сдохнет, а морозильные камеры в этих местах не водятся. Были идеи, мол, яму выкопать, так что толку? Нормальный погреб в степи не выкопать, да и температура там вряд ли к нулю приблизится. Так что свежую рыбку мы, только первые два дня ели, потом, все больше вяленую. Так все съесть и не смогли. Килограмм 20 осталось, хоть и летунов угостили и ребятам в часть привезли. Через день сходили к каналу. Рыбы и след простыл, за то вода показалась. Пить ее никто не стал, а вот искупаться удалось. Хотя, удовольствия мало. Вода не холодная и не очень чистая, но сточки зрения гигиены – в самый раз, хоть чесаться перестали. Жорка, по привычке, хотел организовать утреннюю пробежку для принятия водных процедур, но даже фразу не закончил, так ему самому лень стало. Безделье быстро надоедает, но нам, похоже, ничего об этом известно не было. Две недели в праздности и относительной сытости, пусть и не с очень разнообразным рационом, но без всякого насилия над нашей настрадавшейся психикой протекли на удивление быстро. Команда оказалась удачной, совместимой, во всяком случае. И даже, комсомольские потуги Жорки не вызывали ни у кого раздражения. Экзамен оказался на удивление легким для нашей пятерки. Остальным не так повезло. У кого-то не хватало воды, кто-то оказался вообще без еды, у кого-то климат подкачал – слишком жарко, ребятишки даже обгорели, чуть ли не до костей, у двоих – наоборот: воспаление легких. А у нас – курорт. Отоспались, отожрались рыбьего жира от пуза, без ограничений, загорели до черноты, даже щеки округлились.