Александр Тамоников
Волынская мадонна

© Тамоников А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

10 июля 1943 года в волынском селе Кустищи повстанцами УПА был зверски убит некий Зигмунд Ян Рамель, посланник польского правительства в изгнании. Хохочущие поборники незалежности порвали его лошадьми. Он прибыл на Волынь для ведения переговоров с УПА, и ему крупно не повезло. Впрочем, как и генералу Владиславу Сикорскому, чей самолет 4 июля потерпел крушение над Гибралтаром.

Правительство в изгнании возглавил Станислав Миколайчик, опытный боец закулисной дипломатии. Но остановить надвигающуюся катастрофу он уже не мог. Численность польского населения на Западной Украине «корректировалась» и раньше, но функционерам ОУН и УПА требовалось большего. Гибель Рамеля наглядно показала – переговоров не будет.

Ад разверзся вечером 11 июля, когда командиры повстанческой армии получили прямой приказ. Началась совместная операция подразделений УПА и Службы безопасности ОУН. Вздрогнул округ Волынь-Подолье, начались массовые убийства лиц «неправильной» национальности.

Состав из десятка пассажирских вагонов покинул Ковель и отправился на запад около одиннадцати вечера 11 июля. Он без остановки прогрохотал через станцию Мазовую и взял курс на Возырь, небольшой городок в сорока километрах от Ковеля. Около полуночи вошел на станцию и встал на главном пути, с которого был экстренно убран эшелон с углем. Паровоз пыхтел, из трубы валил дым. Скрипели двери тамбуров, покрикивали офицеры. Крепкие, выносливые мужчины, обвешанные оружием, высыпали из вагонов, строились на перроне.

Батальон СБ ОУН был укомплектован почти полностью. Недостатка в добровольцах вожди не испытывали. Отдельной формы для повстанцев так и не изобрели. Они носили какие угодно мундиры без знаков различия, польские конфедератки, немецкие кепи, советские пилотки с украинским трезубцем вместо звездочки. Подсумки Красной армии, патронташи вермахта, за спиной походные ранцы из брезента и телячьей кожи, холщовые вещмешки. Арсенал у бойцов был самый разнообразный, от немецких «МП-40» и карабинов «маузер» до советских «ППШ» и укороченных винтовок Мосина. Повстанцы оживленно переговаривались, разноголосый гул висел над шеренгами. Прохаживались командиры, выкрикивали распоряжения.

Прибежал смертельно бледный дежурный по станции, на его счастье, украинец. Он мялся, теребил замызганный флажок.

Станцию охраняли небольшие подразделения ваффен-СС и вспомогательной полиции. Солдаты в черной униформе стояли на крыльце вокзала, с интересом следили за происходящим. Переговаривались офицеры с молниями в петлицах. Из грузовика, стоящего за углом, высовывались головы в касках, мерцали огоньки сигарет. Немецкое командование в происходящее не вмешивалось, контролировало ситуацию. Пусть резвятся эти недоделанные вояки, мечтающие о собственном государстве.

Несколько человек, бряцая амуницией, припустили вдоль состава, попрыгали на полотно за последним вагоном.

На другой стороне между поездами растерянно мялись двое дорожных рабочих. Еще недавно они устраняли неисправность в чугунной сцепке между товарными вагонами, закрепляли тормозной шланг. Оба присели, оледенели от страха. В полумраке блестели испуганные глаза. Они видели, что происходит на другой стороне состава. С перрона доносилась многоголосая украинская речь.

– Марек, что им надо? – пробормотал один из них. – Это же хохлы, их тут целая прорва. Марек, зачем? Их и так хватало в городе, что происходит, Марек?

– Вот же пся крев!.. – выругался второй, выходя из оцепенения. – Слухи гуляли, Франтишек, да я не верил. Убивать нас будут, вот что происходит. Бросаем все, бежим со станции, уводим семьи, пока не началось. Ныряй под вагон, чего ты застыл!

– Подожди, Марек. – У молодого паренька от страха застучали зубы. – Но здесь наш дом, мы же работаем, устроены на этой станции. Марек, может, у них учения или еще что. Евреев ловят, цыган каких-нибудь. Нас же взгреют, если сбежим с работы.

– Ты совсем дурак? Тикаем, тупая башка!

Они опоздали! Уже бежали между путями люди с оружием, метались лучи карманных фонарей.

– Ни с места! Кто такие? – проорал на мове рослый молодчик.

Франтишек сделал попытку встать, получил удар по спине, повалился и захныкал:

– Прошу пана, мы свои, здесь живем и работаем. – Он заикался, путал украинские и польские слова.

– Так то же ляхи, хлопцы! – восторженно выкрикнул молодчик. – Вали их, чтобы нашим воздухом не дышали! Нечего ждать!

– И впрямь, Микола! – заявил его приятель. – Часом раньше или позже!..

Носок тяжелого сапога вонзился в висок Франтишека. Тот схватился за голову, продолжал умолять. Хлестнула очередь, повалила его на шпалы. Тело дернулось, затихло.

Марек, пользуясь заминкой, по пояс нырнул под поезд. Повстанцы засмеялись, кто-то занес карабин с примкнутым штыком, вонзил лезвие ему в поясницу, ждал, тянул удовольствие. Потом убийца резко выдернул штык. Тела они оставили на рабочем месте, побежали дальше по шпалам.

– Батальон, смирно! – пронеслось над перроном, и неровные шеренги приумолкли, повстанцы выравнивали носки.

– Батальон, вольно! – гаркнул представительный офицер в яловых сапогах, перетянутый портупеей.

Он выпрыгнул из штабного вагона, размашисто пошел по перрону. За ним едва поспевал ухмыляющийся коротышка с лоснящейся круглой физиономией. Он тоже носил офицерскую форму, хотя в отличие от первого делать этого не умел.

– Младко, выводите людей. Вы знаете, что надо делать! – гаркнул командир.

Он встал посреди перрона, расставив ноги, молча смотрел, как войско, выстроившись в колонны, шумно покидает вокзал. За его спиной осталось отделение повстанцев, личная охрана.

На перрон въехал штабной автомобиль с открытым верхом. За спиной водителя сидели два автоматчика с нарукавными повязками. На V-образных вырезах головных уборов выделялись трезубцы, символ украинской государственности.

С переднего сиденья спрыгнул мужчина в форме, бодро направился к рослому офицеру. Тот заложил руки за спину, ждал. В мутном свете перронного фонаря выделялось удлиненное скуластое лицо, четко обрисованный нос, тонкие губы, пытливые глаза под темными бровями. Щекастый помощник обретался сзади, маленькие глазки возбужденно поблескивали. Намечалась потеха, по масштабам превосходящая все, что было раньше.

– Здравия желаю, пан майор! – Офицер, подъехавший на машине, щелкнул каблуками и выбросил руку в нацистском приветствии – явно для эсэсовцев, пяливших на них глаза. – Сотник Жулеба, возырский гарнизон повстанческой армии!

– Майор Горбацевич. Это мой помощник – поручик Кишко. – Он кивнул на коротышку. – Надеюсь, все готово, пан Жулеба? Вы знаете, зачем мы прибыли?

– Так точно, пан майор! – Жулеба снова щелкнул каблуками. – Мною получен приказ из Луцка со всеми сопутствующими инструкциями. Мы в курсе, что операция проводится по всей Волыни силами нашей армии, усиленной подразделениями службы безопасности. В зоне нашей ответственности расположены семь населенных пунктов, включая непосредственно Возырь. Мы готовы приступать к делу.

– Отлично, – сказал Горбацевич. – Сколько у вас людей, сотник?

– В моем распоряжении две роты, пан майор. Плюс два взвода вспомогательной полиции, набранных из украинских патриотов. А также порядка двух сотен добровольцев из местных жителей, не желающих мириться с засильем ляхов на нашей земле.

– Неплохо. Плюс мои три сотни. Немедленно оцепить все узловые точки, выезды из города, кварталы с компактным проживанием поляков! Списки составлены?

– Так точно, пан майор! Мы выявили всех поляков, проживающих в городе Возырь, селах Бержец, Карнопол, Залесье-Торопецкое, Выжиха, Клещинка, Росны и Поросля. Смешанные польско-украинские семьи мы тоже учитывали согласно поступившему приказу. Это больше четырех тысяч душ, пан майор. – Голос Жулебы слегка задрожал, но выровнялся.

– Что-то не так? – среагировал на это коротышка Кишко. – Вы считаете этот мусор за людей?

– Вовсе нет, пан поручик, – ответил Жулеба. – Поляков на нашей земле быть не должно. Этой грязи здесь не место.

– Что с этими?.. – Горбацевич украдкой кивнул на солдат в немецких касках. – Досадно, конечно, но ссориться с ними – гарантированное самоубийство.

– Немецкая администрация дает нам полный карт-бланш и обещает не вмешиваться в наши дела, если они не коснутся их собственной безопасности. Штандартенфюрер Ганс Хагель ничего не имеет против этого мероприятия.

– Вы понимаете, что люди из так называемой Армии Крайовой будут чинить нам препятствия? У них тоже работает разведка.

– Они не смогут организовать эффективное сопротивление, – заявил Жулеба. – Нам известно местонахождение партизанских баз, часть из них уже ликвидирована, остальные под наблюдением. Агентурная польская сеть в Возыре под нашим колпаком. Активность советских партизан в Ковельском повете незначительная. Есть одна база, некоего Глинского. Она находится в урочище Росомач. Местность труднодоступная, контролировать ее сложно. Но мы вышли на этот отряд, и скоро он будет уничтожен. – Жулеба не удержался от самодовольной ухмылки. – Добро пожаловать в наш штаб, пан майор. Он неподалеку, на улице Загорской, в здании школы. Там вам предоставят списки и план первоочередных мероприятий. Вы сможете поддерживать связь с полевыми подразделениями. Свободная машина за углом, ждет вас.

– Хорошо, я скоро подойду.

Он оправил складку за спиной под портупеей и двинулся к крыльцу вокзала, где давно подметил человека в фуражке с высокой тульей. На петлицах в свете фонаря переливались дубовые листья. Офицер держался вальяжно, смотрел насмешливо.

Горбацевич перешел на строевой шаг, выбросил руку в нацистском приветствии.

– Хайль Гитлер, герр Хагель! – У него был неплохой немецкий, который он в далекие тридцатые преподавал неразумным львовским школьникам. – Рад представиться, майор Горбацевич, отдельный батальон Службы безопасности ОУН. Прибыли для выполнения задачи, которую ваше руководство и вы лично, разумеется, одобрили.

– У вас вполне сносный немецкий язык, майор, – заметил высокопоставленный эсэсовец. – Молодец. Если не ошибаюсь, в прошлом году вы служили на командной должности в двести втором батальоне вспомогательной полиции? Знакомое лицо.

– Так точно, господин штандартенфюрер! Я родом из Ковеля, по образованию преподаватель иностранных языков. Выпускник школы абвера, расположенной в Кракове, командовал взводом в диверсионно-разведывательном подразделении «Нахтигаль». В составе батальона спецназа «Бранденбург-800» участвовал в освобождении Львова от ига большевизма. Имею награды рейха, личную благодарность от подполковника Пауля фон Ланценауэра, командира батальона.

– Похвально, – заявил эсэсовец. – Надеюсь, вы знаете, что делаете, и нам не придется расхлебывать ту кашу, которую вы заварите. Вы же понимаете, что мы делаем с теми, кто зарвался и поставил себя выше великой Германии.

– Так точно, штандартенфюрер! Мы действуем только в русле интересов великой Германии!

– Хорошо, работайте.

Майор удалился, скрипя зубами, хмуро косясь на скалящихся солдат. Политика великой Германии проста и понятна: столкнуть лбами украинцев с поляками. Можно ничего не делать, сидеть и наблюдать, сложив лапки. Сами справятся. Украинцам только того и надо. Зачем вмешиваться? Эта земля исконно украинская, но много лет принадлежала Польше. Оттого-то каждая сторона и считает ее своей.

Повстанцы занимали ключевые объекты и перекрестки, брали под контроль жилые кварталы. С немецкими патрулями они старались не пересекаться, держались от греха подальше.

Машина неслась по ночному городку к школе, расположенной на Загорской.

Рядом с майором пыхтел и что-то бормотал себе под нос поручик Кишко, человек неприятный, недалекий, но исполнительный, обладающий нюхом и преданный со всеми потрохами делу незалежности.

Красные партизаны расстреляли его брата, служившего в 209-м полицейском батальоне, мать с отцом, когда те в запале бросились на автоматы. Этот бесноватый тип будет служить до последнего, вешать, резать, лично расстреливать, пока его самого не шлепнут.

Горбацевич исподлобья смотрел на хаты, бараки, массивные трехэтажные дома ближе к центральной части города. За окнами поблескивали огоньки. Встревоженному населению не спалось. Даже украинцам неспокойно было, что уж про других говорить. Губы майора исказила циничная усмешка.

Город замер в тревожном ожидании. Самые сообразительные инородцы искали лазейки, но все они были надежно закупорены. Карательные части выдвигались из Возыря в закрытых грузовиках, выходили на нужный маршрут. Только на Волыни в эту ночь было запланировано обработать 176 населенных пунктов.

Подготовка прошла на должном уровне. Повстанцы действовали четко, правильно. Сегодня им разрешалось все – убивать, грабить, чувствовать себя безраздельными хозяевами на этой благословенной земле.

У здания средней школы грудились грузовые машины – немецкие трехтонные «Мерседесы» и «Опели». Гудели моторы, шумели люди. В кузова загружались бойцы в каком-то подобии униформы и целая свора добровольных помощников, которым осточертело польское засилье. В тусклом свете фонарей мелькали топоры, мотыги, вилы. Можно было подумать, что вся эта свора направлялась на сельскохозяйственные работы!

Четко отдавал приказы заместитель по боевой части, бывший офицер польской армии Младко. Многие там служили, выбора не было. В тридцать девятом он бежал с фронта, прорванного немцами, и быстро перековался в ярого националиста. На этого немногословного вдумчивого мужика Горбацевич всегда мог положиться, знал, что не подведет.

В здании школы было тихо, в отличие от суматохи, царящей во дворе. Горбацевич развалился на продавленной кушетке в учительской комнате, позволил себе на пару минут погрузиться в тишину и покой. Главное, наладить работу. Пусть подчиненные вьются и жужжат как пчелы.

Но нет, лежать не время. Он упруго поднялся, вытряс из планшета карту, развернул на столе. Его люди с задачей справятся, сомнений нет. Восемь населенных пунктов в зоне ответственности, эка невидаль. Он хищно созерцал расправленную карту, скользил рукой и взглядом по складкам местности.

Возырский повет не такой уж маленький. В городке когда-то проживало двенадцать тысяч населения. Минус евреи, ляхи, большевики, братья-украинцы, сложившие головы за родную страну. Остается не больше пяти. К утру будет не больше четырех, воздух очистится.

Аккуратно постриженный ноготь скользил по городским улицам – Загорская, Лютневая, Домбровича. Городок компактный, вокзал почти в центре, железнодорожная ветка, идущая из Ковеля в Любомир, рассекает его на северную и южную половины. Вокруг поля и небольшие рощи. Все солидные лесные массивы дальше.

Украинские села не в счет, с тамошними поляками местные патриоты сами разберутся. Он выделял карандашом нужные объекты. На западе крупное село Бержец, к северу от него – Залесье-Торопецкое. В трех верстах к северу от Возыря стоит Выжиха, где поляков хоть вилами черпай. Восточнее – Поросля. Там тоже стреляй каждого первого, не ошибешься. Дальше Росны и Процк, но там уже чужая епархия.

Задумчивый взгляд скользил к югу от города. Густые леса, заболоченные балки, убитые проселочные дороги, на которых практически не появляется немецкая военная техника. На юго-западе от Возыря – польская Клещинка, на юго-востоке – Карнапол, где украинского населения кот наплакал, зато ненавистных ляхов как грязи.

– Часовой!

В учительскую комнату ввалился боец с немецким карабином, в венгерском френче и советских кирзовых сапогах.

– Кишко сюда!

– Слушаюсь, пан майор!

Заместитель вырос быстро, словно ждал в коридоре. Маленькие глазки плутовато бегали. Чувствовал, паршивец, свой звездный час.

– Вызывали, Назар Иванович?

– Сюда смотри, Нестор. – Палец снова пополз по карте. – В Бержец, Порослю, Выжиху и Росны мы уже отправили людей. Берешь взвод, кого там еще из добровольцев, и вот сюда. – Он очертил овал между Клещинкой и Карнополом. – Два часа на зачистку. Потом с докладом обратно. Особо разбираться не надо. Наших там давно нет. А если и есть, то сами виноваты.

– Назар Иванович, задачу усвоил. Справлюсь, как и всегда. – Кишко осклабился, небрежно козырнул и вылетел из учительской.

Он вновь задумчиво созерцал карту. К югу от упомянутых сел располагалось обширное горно-лесистое урочище Росомач. В некотором роде терра инкогнита. Болота с извилистыми тропками, скальные массивы с пещерами и запутанными норами.

На востоке от Росомача стояло небольшое село Подъяров с преимущественно польским населением. Тамошние жители поддерживали Армию Крайову и даже советских партизан. Те, конечно, выжимают из крестьян последние крохи, конфискуют продовольствие, лошадей, телеги, но массовое истребление поляков не практикуют.

Память цеплялась за былые события, воскрешала лица, виденные когда-то.

Стало быть, советскими партизанами, засевшими в урочище, командует товарищ Глинский? Давно не встречались, Николай Федорович.

Осень тридцать девятого, город Львов, который наводнили советские войска. Таковы были последствия коварного сговора Молотова с Риббентропом.

Тот факт, что Польша была разорвана на куски, Назара Горбацевича нисколько не волновал. Чем хуже полякам, тем лучше украинцам. Но надежда на создание собственного государства быстро развеялась. Впрочем, не сложилось с этим и в дальнейшем, при немцах.

Комиссары хватали всех, кого подозревали в сочувствии националистам. Подвалы лопались от арестантов. Их расстреливали каждую ночь до мозолей на указательных пальцах.

Горбацевич ушел на дно, подумывал убраться из города. Все, кто знал об его связях с Бандерой, давно лежали в земле. Работу пришлось оставить, жил на последние сбережения да на то, что осталось от мертвых родичей.

Все же он загремел в кутузку. Да не за политику, а за историю годичной давности.

Тогда Назар не устоял перед соблазном и оприходовал пятнадцатилетнюю Лельку, ученицу из класса, в котором он преподавал. Хороша была девка, хоть и жидовка, постоянно хлопала на него большими зенками. Ужимки себе позволяла, косые взгляды. Хихикала с подружками за его спиной.

Не вынесла душа поэта. Он отследил ее как-то вечером, затащил в старую котельную да отделал так, что мама не горюй! Лелька выла, плакала, кусалась, чем заводила его еще сильнее. В подвале этой котельной она и осталась.

Впоследствии он истребил множество подобных жидовок – и пулями, и прутьями арматуры, и голыми руками. А вот за эту, первую, чуть не поплатился. Кто-то настучал в милицию, засек его, видать, в ту ночку.

Кабинет, наручники. Усталый майор милиции, поначалу вежливый, показывал ему фото той самой девчонки, смотрел с презрением. Назара даже смех брал. Большевикам заняться больше нечем? Обычная еврейка-малолетка. Таких на Украине миллионы.

Видимо, он ляпнул что-то не то, вот и получил по зубам. Этот выбитый коренной зуб Горбацевич запомнил навсегда! А также физиономию майора, которого люто возненавидел.

Уголовные преступления у Советов были не в приоритете. Следствие не обещало быть долгим и упорным. Но майора Глинского чем-то зацепила эта личность. Он стал копать, тут-то и поперла политика. Связь с господином Мельником, распространение незаконной печатной продукции. Били Назара душевно. Николай Федорович не раз приложил к нему мозолистую руку.

Грядущий расстрел оброс конкретными очертаниями. Почему тянули? К стенке ставили и не за такое. Похоже, Глинский переживал, что нельзя сделать это дважды, и решил продлить его земные муки.

Но не срослось у товарищей. Горбацевич в компании с другими заключенными устроил дерзкий ночной побег. Они захватили оружие, расстреляли охрану и прорвались через добрую половину города. Он ушел невредимым, неделю отсиживался в лесах, потом двинулся на запад.

Назар на какой-то утлой лодчонке переплыл Западный Буг и полез с объятиями к немцам как к родным. Допросы, школа абвера, настоящее дело, за которое не стыдно.

Триумфальное возвращение в сорок первом. Успешные диверсионные акции, и вдруг незадача. Полный провал 25 июня.

Группа диверсантов из батальона «Бранденбург» в форме военнослужащих Красной армии возникла в тылу деморализованных войск, захватила автомобильный мост и заминировала его, чтобы отрезать пути к отступлению крупному русскому штабу.

Через мост проходили разрозненные группы красноармейцев, тащились машины с ранеными. Подошли отступающие штабисты, можно было взрывать.

И вдруг знакомое лицо! Глинский уж в войсках, на нем синяя фуражка, он командовал группой умотанных красноармейцев. Сам хромал, голова обвязана, взгляд ни на чем не фиксировался.

И тут словно молния прошила этого подонка! А Горбацевич, как назло, не успел отвернуться. Последовала короткая дуэль взглядов.

Глинский мгновенно все понял и заорал:

– Парни, огонь, это немцы!

Солдаты вроде усталые были, но разом открыли кинжальный огонь по охране моста. Сами многих потеряли, однако перебили практически всех диверсантов, кого-то пленили.

Горбацевич успел кувыркнуться через перила моста. Последнее, что он помнил – искаженная физиономия Глинского, палец, давящий на спусковой крючок.

Через день Назар вышел к своим. Те уже знали, что операция провалилась. Последовало дисциплинарное взыскание, но – слава немецкому богу – Горбацевича не расстреляли.

Тогда многим казалось, что немцы раздавят Советы в считаные месяцы. «Котлы», миллионы пленных, стремительное продвижение в жизненно важные районы. У Сталина нет больше сил, он выдохся, не умеет воевать. Ситуацию не исправит даже гигантский репрессивный аппарат, не говоря уж о так называемой любви к Родине.

Почему все пошло не так? Позорное бегство под Москвой. А ведь звезды Кремля в бинокль наблюдали! Окружение под Сталинградом, капитуляция огромной армии Паулюса.

Сейчас немцы пытались что-то выправить под Курском. Манштейн и Гудериан бросали в бой танковые армии, но и силы красных весьма значительны. Поди угадай, чья возьмет.

Пошатнулась вера в величие и непобедимость германской военной машины. Но ведь немцы теперь не пустят красных на Западную Украину, не бывать такому!

– Часовой!

Тот снова мигом ворвался в комнату.

– Жулебу сюда!

– Слушаюсь, пан майор!

Руководителя местной повстанческой банды пришлось подождать. Занятой человек. Хорошо хоть, что не умотал никуда.

– Так ты говоришь, что красными партизанами в Росомаче командует товарищ Глинский, да? Есть сведения, кто такой?

– Удивили вы меня, пан майор. – Жулеба озадаченно почесал затылок. – Вроде из легавых бывших, отделом НКВД заведовал во Львове, сам откуда-то с востока, из Харькова или Горловки. Воевал против немцев, но по-своему. – Жулеба осклабился. – Заградительным отрядом командовал, своих из пулеметов клал, дезертиров расстреливал. Выходил из окружения, застрял в этих лесах и до сих пор выбраться из них не может.

– Имя-отчество знаешь?

– Как же не знать. У меня свой человечек у товарища Глинского имеется, только и ждет удобного случая, чтобы сдать нам всю компанию. Николаем Федоровичем его кличут.

Он, бесово отродье, точно! Наверное, Горбацевич слишком возбудился, глаза забегали.

Жулеба заметил это, насторожился и спросил:

– Приходилось встречаться, пан майор?

– Да, Жулеба, но это неважно. Численность банды?

– Их не меньше ста, пан майор. В банде есть тамошние жители, знающие местность. Но их немного. Банда пришлая, орудовала на Станиславщине, под Житомиром. Большинство составляют диверсанты, специально подготовленные Советами. Совершали вылазки в нашем округе, в соседнем Кивелинском. У Глинского что-то вроде договора с поляками. Он их не трогает, а они его снабжают продуктами, сведениями.

– Предоставишь мне полную информацию о своем человеке в банде. Вмешиваться не буду, но знать обязан. И не вытягивай мне тут свое личико, пан Жулеба. Одно дело делаем. А то дождешься, у службы безопасности возникнут к тебе вопросы. Иди работай, утром поговорим.

Глава 2

Во втором часу ночи разбежались тучи, выглянула луна, стала подспорьем. Грузовик, набитый карателями, вывернул из-за перелеска, встал под обрывом, с которого сползали лохматые заросли можжевельника. Впереди виднелась разреженная дубрава, за ней в низине стояло село Клещинка.

Люди сыпались на землю как горох, возбужденно переговаривались. Кому-то не терпелось. Торопыги бежали к дубраве.

Хлопнула дверь кабины, на землю спрыгнул поручик Кишко.

– Хлопцы, куда рванули? Стоять! Терпения не хватает? Так мы вас враз в арьергард определим! Петро, командуй, да чтобы тихо все было!

Петро Ломарь уже рычал на подчиненных, распределял людей:

– Взводу разделиться на три части, два отделения малым ходом вперед, третьему обойти село, поставить пулеметы на пригорке, и чтобы никакая крыса не ушла! Остальным не топать, не орать, дабы не спугнуть безмятежно спящих покойничков. И не устраивать тут попойку! Что там у вас позвякивает, пьянчуги?

Позвякивал, естественно, самогон. Пили, вопреки указаниям, много и повально. Но военную науку блюли, окружали село тихо и грамотно.

Ночь была в разгаре, в лесу покрякивал филин, над долиной струились завитки тумана. С озерца, заросшего ряской, доносились всплески играющей рыбы.

Село строилось хаотично, в нем не было улиц. Хаты возводились на пустырях абы как, лишь бы место хозяина устраивало.

Люди ползли, потом поднялись в полный рост и пошли, кто с карабином, кто с мотыгой. Выкатилась из будки, бренча цепью, лохматая псина, зашлась в истошном лае. Помчалась пьяная толпа с боевыми криками со всех сторон! Коси, коса, пока роса!

Гремели выстрелы, вылетали стекла из оконных переплетов. Собака, жалобно скуля, каталась по пыльному двору.

Кричали испуганные люди в домах. Выскочил на крыльцо рослый мужчина в исподнем, заметался. Пули пригвоздили его к двери, хлопнувшей за спиной. Он сполз на половицы, обливаясь кровью. В доме визжала женщина, плакали дети.

Каратели разбегались по селу. Жители выпрыгивали из окон, падали под огнем. Целая семья выбежала из пристройки, примыкающей к озеру, припустила по тропке вдоль воды. Но им навстречу уже бежали бандеровцы.

Стрельба оборвалась. Убийцы боялись попасть в своих. Зачем им огнестрельное оружие, если никто не сопротивляется?

Негодяи зверели в пьяном угаре, от вида крови еще сильнее кружились головы. Все человеческое стало им чуждо. Ненависть глушила прочие чувства. Уничтожай польское отродье! Слава Украине! Смерть врагам! Шли с вилами наперевес, врывались в дома, били все, что шевелилось, дергалось, скулило, умоляло.

Дома поливали самогоном из бутылок, бросали спички. Пойла было много, не надо его жалеть.

Над Клещинкой вставало зарево. Село пылало. Трещали, рушились обугленные перекрытия, столбы искр взмывали в небо.

Вдруг выскочили из-под дымящихся обломков живые люди, устремились к лесу. Кто-то энергично засвистел им вслед. Ударил пулеметчик, с удобством расположившийся на вершине холма. Люди падали как подрезанные.

По горящему селу среди распростертых трупов бродили пьяные каратели. Они выкрикивали здравицы своей несуществующей стране, желали врагам поскорее подохнуть, а героям – обрести славу. Никто не ушел от расправы. Село Клещинка перестало существовать.

– А ну, пьянчуги, выходи строиться! – надрывно прогрохотал Кишко, который выглядел отнюдь не трезвее прочих. – Нам еще в Карнопол, забыли? Пожары увидят, все разбегутся! Бегом к машине! Живее, хлопцы!

Да, до убийц доходило. Ведь веселье еще не кончилось. Будет жутко обидно, если сорвется заключительная часть. Подонки кинулись вверх, к дубраве.

Впрочем, эта жуть пришлась по душе не всем. Белобрысый парень с топором за поясом, житель улицы Светличной в Возыре, был смертельно бледен. Он отставал, еле волочил ноги. Запнулся о труп девчонки-подростка, схватился за горло, его вырвало.

Потом он растерянно обернулся и уставился на горящее село. Тела валялись между пылающими хатами. Бандиты уничтожили всех, раненых старательно добили.

Парень облизал пересохшие губы. Приступ тошноты снова скрутил его горло.

– Впечатлительный ты, да, Ульян? – пророкотал Павло Присуха, кряжистый мужик в распахнутой безрукавке.

В руке он сжимал окровавленную мотыгу, за спиной болтался немецкий «МП-40».

Он схватил парня за шиворот, подтолкнул и заявил:

– А чего тогда вызвался, если такой нежный? Топай, юнец, набирайся опыта у старших товарищей!

Парень промолчал, засеменил дальше.

Толпа валила через дубраву. Водитель вывел машину на дорогу. По прямой до Карнапола версты три, по петляющей дороге – порядка шести.

Кишко был прав. Не такие уж тупые эти поляки, разглядят зарево на месте Клещинки и ударятся в бега. Ищи их потом по кустам и болотам.

Народ с руганью грузился в кузов. Кто-то потерял свои вилы, матерно бранился.

– Ничего, Никола, в Карнаполе новые тебе справим, – заявил его товарищ.

Кишко запрыгнул в кабину, машинально нащупал фляжку в боковом кармане.

Машина тряслась по перелескам. Несколько раз водитель сослепу съезжал с колеи, и пассажиры чуть не вылетели из кузова. Они гоготали как оторванные, кураж взмывал к небесам. Дорога петляла, углублялась в лес, выныривала на пустыри.

А тараканы действительно разбегались! Жители Карнапола видели зарево в Клещинке и хорошо слышали пальбу. Самоубийц среди поляков не было. Людей, не верящих в решительные намерения бандеровцев, тоже не осталось. Но как же скарб, дома, малые детки?

Потеря времени и сгубила большинство селян. Добежать до леса удалось лишь тем, кто шел налегке. В Карнаполе было дворов сорок. Там царила суета. К спасительной чаще бежали люди, нагруженные баулами, мешками, чемоданами. Дети цеплялись за ноги родителей, ревели. Кто-то выводил подводу со двора, яростно стегал лошадь. Другая телега застряла в кювете, мужчины с отчаянными криками пытались извлечь ее оттуда.

Бандеровцы свалились как снег на голову. Польские крестьяне вроде и ждали их, а те все равно появились внезапно.

Машина ворвалась в село, чуть не протаранила застрявшую подводу. Люди бросились врассыпную. Стрелял пулеметчик, не подпускал беглецов к лесу. Полтора десятка карателей высыпали из машины и расстреляли тех мужчин, которые возились у подводы. Содержимое телеги они пронзали штыками и закричали от радости, когда сталь пропорола что-то мягкое и дрожащее.

Остальные на машине покатили на другой конец Карнапола, чтобы и там закупорить все лазейки. Вскоре село было заблокировано. Убегающих крестьян бандиты косили из пулеметов. В пороховом дыму метались люди и собаки. Выжившие селяне бежали обратно в дома. Они наивно полагали, что найдут там укрытие, лезли в подвалы и на чердаки.

Каратели снова шли по домам. Для начала они на всякий случай забрасывали туда гранаты, потом входили сами. Не ждали гостей, дорогие ляхи, дай вам бог здоровья?! Трещали выстрелы, стучали мотыги и вилы.

Вспыхнула облитая керосином рига на краю села. Из нее доносился жуткий нечеловеческий вой.

Все происходило быстро, по отработанной схеме. Сопротивления поляки не оказывали. Комитета самообороны здесь не было.

Село горело, выстрелы звучали все реже. Каратели ликовали. Как же мало нужно для простого человеческого счастья!

Кто-то вынес из подвала здоровенную бутыль самогона. Эту находку убийцы встретили с ликованием. Пойло потекло рекой.

Никто не заметил, как попятился и перелез за плетень молодой парнишка по имени Ульян. Он только делал вид, что принимает участие в такой вот народной забаве. Рука не поднималась убивать. Его трясло от страха, кровь отлила от лица.

Шепча молитву, он опустился в высокую траву, ползком добрался до оврага, скатился в него. Там валялось мертвое тело. Он отшатнулся от него, как от тощей старухи с косой, на четвереньках припустил прочь, прободал лбом кустарник. Крики остались позади. Парень спешил, умирал от страха.

Он выбрался из оврага вблизи околицы, пополз к поваленному забору. Крайняя хата полыхала, как и все остальные. Ульян перелез через ограду, зарылся в лопухи, воровато озирался, полз между грядками.

Не может быть! Он ведь предупреждал этих людей! Тайком прискакал сюда на лошади пару дней назад и сообщил, что бандеровцы, скорее всего, придут сюда с самыми страшными намерениями.

В пылающем доме делать было нечего. Парень полз и озирался. Сараи на задворках уже догорали. За ними стояла банька. Каратели ее тоже подожгли и убрались, не дожидаясь, пока разгорится пламя. Но баня горела неохотно, потому как была обмазана глиной.

«Подпол в бане!» – сообразил Ульян.

Он знал, что люк в глаза не бросается, а под землей есть отдельная вытяжка. Труба проложена к склону соседнего оврага. Люди не должны задохнуться в дыму. Хозяин подземную коптильню делал, вот теперь она и пригодилась.

Парень сильно волновался. Всякое могло произойти. Не успели, проспали. В лучшем случае заранее сбежали в лес, услышав его предупреждение.

Время поджимало. Свои не должны ничего заподозрить, иначе неприятности будут еще те.

Он прыжками устремился к бане, выдернул из поленницы скомканный кусок брезента, сбил им пару языков пламени, споткнулся на крыльце, вполз внутрь на корточках. Ульян шарил в темноте, по памяти восстанавливал обстановку. Он нащупал холодную беленую печь, прополз за нее.

Рваный коврик отогнут. Ну, точно, здесь люди.

Парень постучал в закрытый люк, приложил ухо к грязной древесине, прислушался. Под землей кто-то возился, охал.

– Аделька, не открывай, ты с ума сошла, – донеслось оттуда.

– Папа, это Ульян. Он так стучит, – пробормотала девушка, скрипя засовом.

Ульян снаружи помогал ей откинуть крышку. Его глаза уже привыкли к темноте, он рассмотрел чумазое лицо со слипшимися волосами. Даже в такой жуткой обстановке она была красавицей. Сердце парня защемило, пот хлынул со лба.

– Ульянушка, родной!.. – Адель Квятковская бросилась ему на шею, стала покрывать жаркими поцелуями его перекошенное лицо.

Девушку трясло, она обливалась слезами.

– Что же это делается, Ульянушка? Что ваши творят? Разве можно так? Я не верю!.. Нам страшно, Ульянушка, мы еле успели сюда забраться. До конца не верили. Если бы ты не предупредил, что с нами было бы!

Он тоже жутко боялся, обнимал ее за плечи, не давал выбраться из убежища.

– Аделя, милая, не выходи. Здесь вы в безопасности. Если сразу никого не нашли, то больше искать не будут. Подожди, дай взглянуть. – Парень отстранил девушку, перегнулся в подпол и посветил фонарем.

Подземное пространство вытягивалось вглубь. Адель и ее родители заранее подготовили его под убежище, вняли советам. Они расчистили место, навалили мешковину.

На старых матрасах жались друг к дружке пожилые мужчина и женщина.

До тридцать девятого года Анджей Квятковский держал пасеку, специализировался на строительстве омшаников. С приходом Советов ушел в совхоз, где числился на неплохом счету. С появлением немцев снова пытался разводить пчел, с трудом сводил концы с концами. Супруга Мотря лепила посуду из глины, что-то продавала на рынке.

Адель была их поздним ребенком. Старшие сыновья погибли. Одного застрелили немцы, другого – патруль ОУН.

Адель приехала в Карнапол из Белостока в прошлом году. Хотела забрать к себе родителей, да обстоятельства сложились так, что ей пришлось остаться. Ульян – обычный рабочий паренек из Возыря, Адель до войны училась на агронома.

Они встретились случайно. Между ними тут же проскочила искра, и все зарябило от разрядов электричества. Притяжение было невероятным. Они влюбились друг в друга всем назло, не в том месте и не в то время. Встречались украдкой, горели от страсти, с полным ужасом представляли свое будущее, которое, судя по всему, сегодня и наступило.

– Убийцы! – прошептала Мотря, обводя пространство подслеповатыми глазами. – Как вы можете? Будьте вы прокляты!

Старик суетился, тряс свою остолбеневшую супругу, бормотал, что все в порядке. Этот парень не такой, хоть и украинец. Он поможет.

Но у женщины помутился рассудок, она повторяла как заезженная пластинка:

– Убийцы, убийцы…

– Милый, что нам делать? – спросила девушка. – Мы спустились в погреб сразу, как только в селе стали стрелять. Что происходит, Ульян?

– Эти негодяи всех убили, Аделька. – У парня ком стоял в горле, он едва мог говорить, гладил девушку по голове. – И в Клещинке, и в Возыре сейчас. Я не с ними, Аделя, не думай, просто воспользовался случаем, чтобы вас увидеть. Подожди, родная, не вылезай, оставайтесь в погребе. Я не могу с вами остаться, они все поймут, а у меня мать в Возыре. Мы обязательно встретимся, скоро будем вместе. Второй раз эти черти сюда не придут. Отсидитесь до рассвета, потом тикайте из села. Тут все равно никого не осталось. Обогните Клещинку, идите на запад, в Гривницкие леса. Людей избегайте, даже советских партизан и солдат Армии Крайовой. Все сейчас злые, голодные, готовые отыграться на первом встречном. А по вам не видно, что вы поляки. Остановитесь в Хомянке. Оттуда все ушли. Найдите подвал, спрячьтесь, сидите и не высовывайтесь. Лучше пару дней поголодать, зато остаться живыми. Я улажу в Возыре свои дела и приду за тобой, Адель. Не по душе мне это безумие.

– Вот ты где! – раздалось вдруг у Ульяна за спиной, и в дверях вырос Павло Присуха.

Глаза его горели дьявольским огнем. Он подбрасывал на руке увесистый топорик.

– С ляхами общаешься, Ульяша? Ай-ай-ай, как же так? Все будет хорошо, говоришь? Не у тебя, хлопец.

Оцепенение не затянулось. Ульян подпрыгнул как ошпаренный. Выследили! Удивлялись, наверное. Мол, какого рожна этот маменькин сынок отправился с нами давить ляхов? В горле у парня перехватило. Какая же тоска, господи.

В баню уже лезли вооруженные бандеровцы. Кто-то схватил Ульяна за шиворот. Он и опомниться не успел, как вылетел из бани и загремел по разломанным ступеням.

– Хлопцы, подождите, – пробормотал парень. – Это свои, они украинцы.

– Да неужто, Ульяша? – спросил Присуха. – Шкура, предатель, любитель ляхов! Мать твою, обмануть нас хотел! – Он в исступлении принялся бить Ульяна по голове.

Тот катался по земле, закрывался руками. Боль была лютая. Он словно оказался в дурном сне.

Завизжала Адель. Она тоже все поняла. Ее схватили за волосы, поволокли из подвала. Крики боли перекрывал громогласный гогот.

На шум прибежал Кишко, быстро все понял, присвистнул. Ну да ничего, в семье не без урода.

Адель кричала, отбивалась, но ее тоже выбросили из бани, швырнули рядом с поверженным пареньком.

Какой-то бандит заглянул в подвал, включил фонарь, потом отстегнул от пояса гранату, выдернул чеку и бросил вниз. Он успел захлопнуть крышку и отскочить. Земля вздрогнула.

Подскочил Гаврила Крытник, осклабился, схватил девушку за шиворот. Порвалась кофта от резкого тычка, она опять повалилась лицом в крапиву. Адель уже не кричала, только вздрагивала.

– Нестор, смотри, какая краля! – с обидой в голосе воскликнул этот борец за независимость. – Неужто мимо пройдем?

– Некогда нам, хлопцы, – отозвался Кишко. – В Возырь надо возвращаться. Заканчивайте тут.

Он мог бы и сам, да рука устала.

Ульян что-то лепетал, тянулся к девушке, она – к нему. Адель смотрела на него с мольбой, с укором. Как же так, Ульян? Ты кого за собой привел?

Гаврила крякнул, расставил ноги, взялся за топор двумя руками. Толпа заорала.

Ульян от напряжения потерял сознание. Он уже не видел, как отделилась от туловища и покатилась в бурьян голова его любимой.

Своей смерти он тоже не удосужился посмотреть в глаза. Пуля пробила его сердце.

Ночка выдалась покруче Варфоломеевской. Город Возырь застыл от ужаса. Луна спряталась за тучи. Ветер носился по пустым улицам, заваленным мертвыми телами.

Подготовительную работу бандеровцы провели успешно. Квартиры и дома, где жили польские и смешанные семьи, они пометили несмывающимися крестами. Не все верили, что такое возможно – тотальное истребление лиц польской национальности.

Шли валом – Цветочная улица, Загорская, Домбровича, Лютневая. Квадрат за квадратом, переулок за переулком. Негодяи, увешанные оружием, врывались в дома, выбрасывали людей на улицу. Без прелюдий ставили к стенке, не слушали мольбы о пощаде, стреляли по команде «пли».

Убийцы оцепляли бараки и добротные трехэтажные здания, врывались в подъезды. Кого-то расстреливали прямо в квартирах. Других сгоняли по лестнице во двор. Третьих в качестве развлечения заставляли выпрыгивать из окон. Если несчастный выживал, то внизу его все равно добивали.

Попадались и бестолковые люди. При виде чужаков они начинали суетливо собирать чемоданы, стаскивать с вешалок верхнюю одежду, закутывать детей. Каратели хохотали, мол, там вам это не понадобится, и выбрасывали полумертвых от страха жильцов за порог.

Город обливался кровью, исходил стонами. Были люди, наивно полагающие, что смогут сбежать. Они выпрыгивали из окон, спускались по пожарным лестницам. Бандеровцы, стоящие в оцеплении, оттачивали на живых мишенях навыки стрелкового мастерства.

Слухами о предстоящем побоище полнилась земля, да и кресты на собственных заборах и дверях полякам почему-то не очень нравились. Они уходили с вещами, но добирались лишь до ближайшего перекрестка, где их встречал патруль.

В умах людей теснилась безысходность. Многие уже были готовы к смерти, когда от ударов вылетали двери. Мужья и жены обнимались, с тоской смотрели друг на друга, подбадривали улыбками, трепетно прижимали к себе детей, пытались их успокоить. Все хорошо, сейчас мы с вами отправимся в путешествие.

В смешанных семьях убийцы тоже никого не щадили. Раньше надо было думать, когда женились на ляшках да выходили за ляхов.

Бандеровцы грабили опустевшие жилища, выносили оттуда ценные вещи, одежду, посуду.

На улицу Домбровича на командирской машине прибыл сотник Жулеба и схватился за голову.

– Вы какого хрена заразу по городу распространяете?!

Он кинулся в школу жаловаться Горбацевичу. Ссылался на немцев, поборников чистоплотности.

Назар Иванович прибыл к месту событий на собственной машине и даже вылезать из нее побоялся. Кругом царил тошнотворный запах. Он вызвал через посыльного заместителя Младко. Тот прибыл возбужденный, словно из жаркой сечи, и вытянул лицо, когда вместо похвалы получил порцию отборной брани.

– Что за свиньи ваши люди, Младко? Краев не видите? Прикажете от немцев критику выслушивать? Чтобы через два часа все убрали и провели дезинфекцию! Что за гнусная привычка гадить там, где живешь? Мне плевать, кто будет убирать – лично вы, ваши люди или ляхи!

Последний вариант оказался предпочтительным. Побоище было прервано, но оцепление осталось на местах. Теперь всех поляков, пытавшихся выбраться за «флажки», бандеровцы доставляли к продуктовому магазину, расположенному в Бражном переулке.

Перед ними выступил Горбацевич. Если вы желаете, мол, жить, граждане поляки, то придется вам поучаствовать в работе по очистке города. В помощь этим участникам «субботника» бандиты пригнали толпу с еще не зачищенных восточных улиц.

Работали все – старики, женщины, дети. Хоть какая-то призрачная надежда. Ни марлю, ни противогазы, им, разумеется, никто не выдавал. Мертвые тела вытаскивали из жилищ, из подъездов, собирали с улиц, валили на подводы. Скорбный груз увозили за город, в балку, рядом с которой находилась свалка.

Несколько раз вблизи этих мест возникали немецкие мотоциклетные патрули. Солдаты морщились, закрывали рты платками, спешили убраться подальше.

За два часа загаженные улицы были очищены. Всех участников этого мероприятия бандеровцы пригнали в ту же балку, поставили на краю склона. Там были дети, пожилые люди, но это никого не трогало.

– Вы же обещали оставить нас в живых! – с обидой выкрикнул кто-то.

– Мы пошутили. Неужто вы не поняли? – отозвался голос из шеренги автоматчиков, которые тут же хлестнули по толпе свинцом.

И все равно над городом зависла приторно-сладкая вонь. В районе горящей свалки она усиливалась.

Операция подходила к завершению. Карательные команды зачищали от польского населения последние улицы. Здесь людей уже не убивали, загружали на подводы и в машины, отвозили в балку. Там их радостно встречала расстрельная команда, уже набившая руку.

Горбацевич вернулся в школу, где имел неприятную телефонную беседу со штандартенфюрером Хагелем.

– Вы не слишком перегибаете палку? – вкрадчиво поинтересовался тот. – Мне кажется, что отдельные ваши подчиненные начинают зарываться. Я получаю сигналы о том, что они ругаются с нашими патрулями, ведут себя так, словно уже захватили власть в городе. Не хотелось бы угрожать, господин Горбацевич, но вам придется ставить своих людей на место. В противном случае мы поставим вас.

Горбацевич уверил высокое начальство в том, что отдельные недостатки уже устраняются, к утру в городе будет полный порядок.

Ночь еще не кончилась.

Прибыл возбужденный Кишко, похожий на кота, объевшегося сметаны.

Он доложил, похабно щерясь:

– Клещинка и Карнапол зачищены, потерь нет.

Прибывали курьеры с сообщениями об успешных акциях в Выжихе, Поросле, Бержеце.

А вот в Залесье-Торопецком, что к северо-западу от Возыря, карательное войско споткнулось. Прибыл на лошади запыхавшийся посыльный и обрисовал безрадостную картину. Село приличное, порядка четырех сотен польских душ. Есть и украинцы, но их немного, можно пренебречь.

Два взвода Службы безопасности ОУН ворвались в село с юга, еще одно отделение оцепило его с севера. Дома там расположены компактно, много сил не требовалось. Здание сельской администрации стояло рядом с костелом. Туда и ворвались основные силы карательного отряда.

По улицам прошел человек с громкоговорителем и повелел всем жителям собраться на площади. В противном случае пришлось бы долго выкуривать их из домов. Понятно, что не все придут, но остальных можно и пинками пригнать.

– Это всего лишь собрание, вам незачем волноваться, – вещал человек в громкоговоритель. – До вас будет донесена важная информация от немецкого командования и кустового отдела ОУН.

Многие купились, предпочли не думать головой. Почему собраться нужно всем, включая стариков и детей? Местное население наводнило площадь. Люди поздно поняли, что оказались в западне. Пулеметчики перекрыли все выходы с площади. И началось!..

Бандеровцы орудовали кулаками, прикладами, загоняли людей в распахнутые двери костела. Кто-то вырывался, кричал, что он украинец, как и вся его семья.

– Так не хрен было жить среди ляхов! – рыкнул бандеровец и разбил ему череп прикладом карабина.

Вспыхнула паника, но каратели работали слаженно. С шуточками типа «заодно и помолитесь» они загоняли прихожан в храм, забрасывали туда же маленьких детей. Несколько раз вспыхивала стрельба. Люди пытались вырваться из западни.

Убийцы подожгли костел, но станцевать на обугленных руинах им не пришлось. На севере началась стрельба. Откуда ни возьмись подошли партизаны Армии Крайовой. Они смяли жидкий заслон, поставленный в северной части села, и учинили жуткий переполох.

Не меньше тридцати бойцов подошли к площади и вступили в перестрелку с бандеровцами. Пулеметная дуэль завершилась в пользу поляков. Бравые хлопцы бежали с площади, бросив два пулемета, стали отступать к южной околице, где худо-бедно перестроились.

Отряд Непошивайло потерял семерых, еще несколько бойцов были ранены. Поляки отрезали бандеровцев от площади, установили пулеметы на основных направлениях. Попытки обойти заслоны успехом не увенчались. Карательная группа – не регулярная армия.

Тушить костел поляки не стали. Они выломали двери и вытаскивали из него выживших людей. Кто-то задохнулся, угорел. К завершению спасательной операции рухнула крыша и похоронила под собой многих селян.

К партизанам присоединились те поляки, которые попрятались в домах. Они тащили на площадь чемоданы, мешки с одеждой. Люди Непошивайло все видели, но не могли ничего сделать.

Эти чертовы ляхи увели на север всех своих сограждан, растворились в Белянском лесу. С ними ушли не меньше ста селян – все, кто выжил. Вот же повезло сволочам!

Когда поляки сняли свои заслоны и головорезы Непошивайло ринулись в село, там уже никого не осталось, кроме мертвых. Озлобленные бандеровцы устремились к лесу, но там их встретили пулеметчики, оставшиеся в засаде. Герои потеряли еще шестерых.

Они четверть часа топтались у опушки, но эти черти прекрасно знали свою работу. Куда бы бандеровцы ни сунулись, их везде поджидал плотный огонь.

Непошивайло погиб. Зла у него уже не хватало, поднялся, чтобы бросить гранату, и пал от подлой польской пули.

Горбацевич снова кинулся к карте, впился в нее, как полководец перед решительным сражением. Белянский лес на севере от Залесья-Торопецкого. Да это же западня! Поляки не от лучшей доли туда пошли. У них выбора не было. Иначе они остались бы на открытом месте. Не такие уж стратеги, не видят дальше своего носа.

Несколько квадратных километров разреженного леса, слева и справа болота. Там единственная дорога. По ней они сейчас и идут. За северной опушкой поля, овраги. Ближайшее безопасное место – окрестности Процка, где действует польская жандармерия, сформированная немцами. Но туда еще надо дойти.

Через Возырь и Бержец до Процка ведет вполне укатанная дорога. Крюк, конечно, долгий, но и полякам по Белецкому лесу не близко топать. С ними ведь дети, старики, раненые и обожженные люди.

Все приходится решать самому! Но почему бы не размяться? Полтора часа до рассвета.

Он выскочил из школы в сопровождении свиты и выкрикнул приказ:

– Два взвода на грузовики. Полный боекомплект, пара немецких «косторезов» «МГ-42». Посыльному на лошади оповестить людей погибшего Непошивайло, чтобы продолжали преследование по лесной дороге, выдавливали поляков на север, не давали им засесть в болоте.

Подпоручик Тадеуш Стаднюк понимал, что положение у него весьма щекотливое. Он поздно получил сигнал о нападении УПА на Залесье-Торопецкое, его родное село, из которого он съехал в город еще двадцать лет назад. В отряде 38 бойцов, с которыми он за последний год съел не один пуд соли.

Позиции Армии Крайовой в данном районе были шаткие. Поддержку она получала только от мирного польского населения. Польская полиция, немцы, УПА, украинские крестьяне и городские жители – все враги.

Отношения же с советскими партизанами были сложными, неустойчивыми, зависели от конъюнктуры и настроения. В прямое противостояние не вступали, но и совместно не работали, информацией не делились.

Так вышло и сегодня. Важную новость сорока на хвосте принесла!

Стаднюк собрал народ, что оказался под рукой, и повел через поле. Злости у его людей хватало. Гнали бандеровцев через все село, едва остановились. Троих потеряли. Не было у подпоручика сил развивать наступление.

Перепуганные, обгоревшие люди бросались на шею бойцам, умоляли спасти, вывести в безопасное место. Немного их осталось, но хоть кто-то. Они с трудом передвигали ноги. А некоторые еще и вещи тащили. Хромали старики, визжали напуганные дети.

Все же он увел колонну в лес, оторвался от преследования. Его ребята поторапливали гражданских, помогали им.

Несколько раз вспыхивала ругань из-за вещей, отнятых у беглецов и выброшенных.

– Пани Моника, вы погорячились, любезная. Куда вы тащите этот свой фамильный фарфоровый сервиз, который освятил еще ваш дедушка, бывший уездный ксендз? Он же вас погубит, а попутно и нас всех!

Колонна завязла на лесной дороге, безбожно растянулась. Люди спотыкались, теряли свой скарб. Кто-то ухитрился сломать ногу. Бойцы потащили калеку на волокуше, награждая нелестными эпитетами.

В арьергарде разгорелась стрельба. Только этого не хватало! Тылы Стаднюк заранее усилил, отбились от наседающих карателей. Но те продолжали гнаться, подстрелили двух партизан. Терпеть это соседство было неуютно.

Подпоручик пошел на военную хитрость, решил пожертвовать пулеметом. Он оставил двух бойцов в лесу за обочинами. Они успели окопаться во мху.

Ночные демоны скользили по дороге, спешили догнать убегающих поляков. Доносилась глухая брань. Пулеметчик терпеливо ждал, пропускал противника. Когда передовая группа прошла мимо, он выполз из-за косогора, ударил им в спину из немецкого «костореза», валил их в упор.

Второй боец стал забрасывать гранатами основную группу, спешащую на помощь своим.

Оба поляка героически пали, но преследование выдохлось. Бандеровцев за спиной осталась жалкая кучка.

К рассвету беженцы вышли из леса, изнуренные, со сбитыми ногами, но все живые. Люди брели через поле. Колонна снова растягивалась. Взрослые несли на руках детей. Партизаны покрикивали, призывали поспешить. Нельзя топтаться на юру. Впереди развилка. Надо быстро ее пересечь, а там еще минут пятнадцать до леса.

Люди сбились в плотную массу, прежде чем перейти дорогу. Если бы они прошли еще немного, то обнаружили бы грузовики в лощине и ухмыляющихся пулеметчиков, ждущих приказа открыть огонь. Никто не чувствовал подвоха.

Пулеметчики в упор ударили по ошеломленной толпе. Люди схлынули с дороги. На обочине осталось не меньше десятка тел. Толпа распалась, народ пустился наутек, но тут не было ни одного укрытия. Женщины инстинктивно прикрывали собой детей.

Пулеметчики палили без передышки. Стволы раскалились, пылали жаром.

Партизаны Стаднюка ругались, падали в траву, передергивали затворы, били наобум, но вряд ли кого-то зацепили. Укрыться можно было только за трупами, но и это не спасало.

Стаднюк высаживал патроны из трофейного «Парабеллума», скрипел зубами, видя, как гибнут вокруг люди. Поднимать в атаку было уже некого. Пули взбили фонтаны рядом с его носом. Он отшатнулся, куда-то покатился. Совсем рядом взорвалась граната.

На поле творилось что-то дикое. Живых оставалось все меньше. Несколько десятков человек устремились обратно к лесу. Пули выщелкивали людей из бегущей толпы, как семечки из подсолнуха. Эта затея изначально была плохой. Невозможно одолеть под огнем открытое пространство. Беглецов становилось все меньше. Скоро полегли все. Около тридцати партизан, не меньше сотни мирных поляков – все лежали в поле, никто не ушел.

Ветер гнал от обочины к лесу клубы пороховой гари. Пулеметчики наконец-то передохнули, на всякий случай поменяли ленты.

Бандеровцы начинали шевелиться, перебрасывались шутками, закуривали. Несколько человек с автоматами наперевес побрели в поле.

Горбацевич тоже покинул укрытие, сунул в зубы вонючую немецкую сигарету. Он давно подметил, что запах этого мерзкого эрзац-табака слегка умаляет вонь мертвечины. Назар снял пистолет с предохранителя, прогуливался среди мертвых, добил пулей в голову какую-то живучую старуху.

Потом он заметил еще одно шевеление. Среди живописно разбросанных тел лежал светловолосый польский офицер. Мундир с оторванными знаками отличия был измазан кровью. Он тяжело дышал, дрожали пальцы.

Офицер обнаружил внимание к своей персоне, перевалился на бок, потянулся к винтовке, лежащей неподалеку. Сомнительно, что она могла стрелять – земля забила ствол и затвор. Но человек старался, тянулся к оружию как к спасительной соломинке.

Горбацевич с усмешкой наблюдал за его потугами. Когда тот взял винтовку, он выбил ее ногой. Поляк откинул голову, смотрел на врага пустыми глазами, без всяких переживаний. Стоит ли растрачивать себя в такую минуту?

– Ты кто? – спросил Горбацевич по-польски.

– Подпоручик Тадеуш Стаднюк. Четвертая отдельная партизанская бригада Армии Крайовой.

– Серьезно? – делано удивился Горбацевич, манерно задумался и заявил: – Нет, не знаю такой бригады и армии. А ты ведь здесь был старшим. Да, приятель? Поздравляю, пан подпоручик. Ты, как настоящий капитан на судне, последним покидаешь тонущий корабль.

Вздрогнул «Парабеллум» в руке.

«А ведь он даже пощады не попросил», – мелькнула неприятная мысль.

Дело сделали, можно отдыхать. Начинался новый день, 13 июля 1943 года.

Глава 3

– Хлопцы, хорош смеяться, – проворчал Нестор Кишко, натягивая на торчащие уши засаленную пилотку.

Горбацевич тоже хмыкнул, отвел глаза.

Хлопцы перестали смеяться. Теперь они ржали. Без хохота невозможно было смотреть на то, как бойцы УПА выряжались под советских партизан.

Хлопцы развязали два пузатых мешка, высыпали их содержимое в траву. Там были советские пилотки и мятые фуражки, гимнастерки, офицерские кокарды, солдатские звездочки. Нашелся даже отрез кумача. Петро Ломарь от большого ума тут же предложил пустить его на красный флаг.

– Ладно, хватит куражиться, – проворчал Горбацевич. – Все готовы? Строиться на поляне.

С той памятной ночи, когда вся Волынь – да и не только она! – обливалась кровью, прошло два дня. Немедленных акций возмездия со стороны поляков не последовало. Их отряды были разрознены и вряд ли могли противостоять УПА.

Польское население в Возырском повете фактически исчезло. Остались беженцы в лесах да на заброшенных хуторах. Патрули на дорогах периодически отлавливали поляков, пытавшихся пробраться на запад. Бандеровцы с ними не церемонились, отводили в лес и заставляли рыть себе могилы. Проблема состояла лишь в том, что закапывать их приходилось самим.

Остались не обработанными несколько сел, в том числе Подъяров к востоку от Росомача. Но на это местечко у Горбацевича имелся отдельный план.

Товарищ Глинский и его партизанская база не давали майору покоя. Он клещами вытащил из Жулебы фамилию агента, затаившегося в отряде, но что с того? Тот сидит на базе и выйти оттуда не может. На это нужна убедительная причина. Пользы с него как с козла молока, во всяком случае в ближайшее время.

Майор очень хотел бы выманить этих товарищей из леса, но как это сделать, представлял смутно.

Он знал, что жители Подъярова контактировали с партизанами, не только с польскими, но и с советскими. Они подкармливали их, снабжали одеждой, информацией.

Наблюдение за селом в последние дни ничего не дало. Партизаны там не появлялись, хотя, конечно, знали, что вытворяла УПА. Затаились, крысы, боятся справедливой мести.

Майор скептически разглядывал свое войско, построенное в две шеренги.

«Не верю!» – воскликнул бы Станиславский, да и хрен с ним.

Да уж, хлопцы выглядели очень мило. Драные фуфайки в самый разгар лета, кирзовые сапоги, пилотки и фуражки, украшенные пятиконечными звездами. Под ними нахальные физиономии. Одни лишь похабные ухмылки чего стоят!

– Лица сделайте попроще, – хмуро проговорил Горбацевич. – В село придем, никаких пошлостей, вести себя скромно, с достоинством, как и подобает советскому человеку. Звезды отцепить через одного, снять значки, медали. Чего вырядились как на парад? Заправиться, подтянуть мотню и шагом марш, куда я скажу!

Взвод переодетых карателей, ведомый лично Горбацевичем, вошел в Подъяров около одиннадцати утра. Село раскинулось среди жидких перелесков, на берегу вертлявой речки, которую при желании можно было перепрыгнуть. На востоке обрыв, море кустарника.

Липовые партизаны вышли из леса, шагали медленно, выставив немецкие и советские автоматы, озирались по сторонам. Пока им удавалось держать себя в образе.

– По-украински не говорить, – предупредил своих героев Горбацевич. – Не знаете его, так лучше молчите в тряпочку. Только по-русски и на суржике, словно мы с востока.

Тропа спускалась к реке, потом потянулась на бугор. В селе не брехали собаки, не орали петухи. За плетнями, заросшими бурьяном, не замечалось никакого шевеления.

Настоящих партизан, присягнувших на верность большевикам, тут точно не было. Воспаленная интуиция майора тут же почувствовала бы их.

Но село не пустовало. Дернулась занавеска в крайней хате, выглянула бдительная старушка. Из-за сарая выскользнул и зарылся в лопухи какой-то шкет. За оградой, увенчанной горшками, кто-то сидел и, наверное, таращился на чужаков так, что спина чесалась. Объявился на крыльце мужик в рваных портках, робко улыбнулся. Нестор Кишко, волокущий на плече ручной пулемет Дегтярева, приветливо помахал ему.

Бандеровцы миновали крайние хаты и направились к центру села, где стояло приземистое, явно не жилое строение. Это была управа.

Закачалась яблонька за кривым забором, возникла пожилая женщина в платочке. Она моргала, сжимала губы.

– Мать, немцы в селе есть? – на всякий случай поинтересовался Горбацевич по-русски, замедляя ход.

Женщина задумалась, смерила его взглядом, отозвалась по-польски:

– Нет у нас немцев. Да и не было никогда.

Кто бы сомневался. Не полезет доблестная германская армия в такую глушь, куда ведет единственная дорога, да и та покрыта болотной грязью даже в самую жару.

– А хлопцев из УПА когда в последний раз видели?

Женщина вздрогнула, перекрестилась на католический манер. Слово «немцы» она восприняла даже лучше.

– Не хотим мы их видеть, сынок. – Она сглотнула, быстро глянула на пилотку, украшенную звездой, и спросила: – А вы кто такие будете?

– Свои мы, пани, – отозвался Кишко, подойдя к ней. – Советские партизаны. Слышали про таких? Не бойся, мать, не обидим. – Он не удержался, плутовато подмигнул и продолжил: – Разве что сами по чарке нальете да покормите, а то проголодались мы страсть как.

Советских партизан здесь тоже не очень-то жаловали. Но поляки знали, что это было меньшее зло.

– А вы точно не будете грабить и последнее отнимать? – Женщина колебалась, с сомнением смотрела на ухмыляющегося Гаврилу Крытника, заломившего на затылок фуражку с синим околышем.

– Все в порядке, мамаша, мы свои, – проговорил Горбацевич и двинулся дальше.

Отворилась калитка, вышел усатый, наполовину плешивый мужчина в тонкой безрукавке до колен.

– Господи святый!.. – Он начал судорожно креститься. – Вы красные партизаны?

– Ослеп, дядя? – проворчал Кишко.

– А вы представитесь, товарищ? – поинтересовался Горбацевич.

– Да-да, конечно. – Мужчина волновался, мял руки, переступал с ноги на ногу. – Я Мачей Брумель, староста здешний. Это Ядвига, жена моя. – Он показал на худую женщину, которая выглядывала из-за поленницы. – Вон там Арнольд Бонкевич, писарь из нашей управы.

За соседней оградой поблескивали очки. Их обладатель тоже не мог похвастаться пышной шевелюрой.

– У него жена и трое детей. Иисус, как мы рады!.. – Он пытливо заглядывал в глаза командиру красных партизан, словно искал в них подтверждения своим словам. – Ведь ходят самые страшные слухи. А нам уходить некуда, у нас тут семьи, хозяйство. Да разве убежишь в наше время, когда повсюду такое?..

– Так, внимание, товарищи бойцы! – Горбацевич поднял руку. – Всем пройти к управе и там расположиться на отдых. Выставить посты. – Он дождался, пока все люди проследуют мимо, закурил.

Староста мялся, ухватился за штакетину, смотрел заискивающе.

– Разве вас не может защитить ваша Армия Крайова, товарищ? – спросил Горбацевич. – Где она, почему не приходит?

– Мы не знаем, – сказал Брумель, задрожал, как-то растерянно через плечо глянул на жену.

Та стояла с опущенными руками, лицо ее становилось мучнистым.

– Мы слышали выстрелы, взрывы, видели зарево от пожаров в ночном небе. Мы не знаем, где Армия Крайова, что происходит в округе.

– Хорошие новости кончились, дорогой староста, примите сочувствие. Бандиты из УПА уничтожили всех поляков в этом районе. Сожжены Клещинка, Карнопол, Бержец, Залесье-Торопецкое, Выжиха, Поросля, Росны. Признаться честно, меня немного удивляет, почему эти негодяи не спалили ваше село.

– Боже правый, не может быть! – Староста покрылся смертельной бледностью. – Что же происходит на этом свете? Ядвига, ты слышала? – Он обернулся. – Нам всем надо срочно уходить отсюда. Господи Иисусе, куда же податься? Они могут появиться в любую минуту. Послушайте, товарищ! – Староста вцепился в руку собеседника. – Вы же советские партизаны, обязаны защищать мирных людей. Вы спасете нас? А мы отдадим вам последнее, что имеем. Есть немного мяса, одежда, зубровка домашнего приготовления, несколько лошадей, телеги. Господи, да за что нам такое наказание? – Староста молитвенно сложил руки, устремил тоскующий взор в небо.

– Наверное, вы, товарищ, сильно нагрешили, – пробормотал Горбацевич.

– Что, простите?

– Нет, не обращайте внимания.

Постепенно вокруг них стали собираться люди. Подошли мужчины средних лет, женщина в длинной юбке и кожаной безрукавке.

Горбацевич покосился через плечо. Его отряд добрался до управы. Хлопцы держались в рамках приличия, стали располагаться на завалинке, доставать кисеты с махоркой. К ним тоже робко подходили сельчане. Зиновий Гузенко задумчиво всматривался в разрез на рубахе упитанной молодухи, которая пыталась завести с ним разговор.

– Мы слышали, к вам подчас захаживают партизаны товарища Глинского, – издалека начал Горбацевич. – Их база неподалеку, в Росомаче.

– Захаживают, случается, – подтвердил худощавый рябой поляк. – Четвертого или пятого дня были. – Он закашлялся, когда женщина в кожаной жилетке пихнула его локтем под ребро.

– А разве вы не из отряда товарища Глинского? – помедлив, спросил староста.

Он вдруг замялся, словно начал подозревать людей со звездами на пилотках в чем-то недостойном.

– Нет, мы из отряда товарища Бондаренко, – сказал Горбацевич. – С боями шли из-под Житомира. Сейчас обосновались там, в лесах. – Он неопределенно мотнул головой на восток. – У нас задание – соединиться с отрядом товарища Глинского, чтобы мощным ударом освободить уезд от фашистов и бандеровцев. Мы можем с ними встретиться? У вас ведь есть человек для связи с партизанами?

Селяне растерянно переглядывались. Горбацевич скучнел. Имелся бы у них связной, не стали бы скрывать. Слишком напуганы разгулом националистов.

– Нет никого, товарищ. – Брумель развел руками. – Эти люди сами приходят, когда им что-то надо от нас. Могут ночью появиться, а то и днем. На прошлой неделе из польского комитета самообороны приходили, но сказали, что не могут организовать нам полноценную защиту. Мало людей и средств. Да и кто мы такие для них? Всего лишь маленькое село на сорок дворов. Нас и осталось-то здесь всего полсотни. Одни уехали, когда еще была такая возможность. Другие недавно ушли да канули. Третьи в Армию Крайову записались. Вы нам поможете, товарищи? – Староста упорно давил на жалость. – Нам больше не на кого рассчитывать.

– Эх, товарищи!.. – Горбацевич укоризненно покачал головой. – Конечно, мы постараемся вам помочь. Но вы видите, как мало у меня людей. Они уставшие, голодные, у нас мало боеприпасов. Нам обязательно надо связаться с товарищем Глинским.

– А вы подождите несколько дней, и они придут, – проговорил рябой сельчанин. – В селе еще остались мужчины. Мы поможем вам наладить оборону. А если голодные, так мы вас накормим. Верно я говорю, панове?

Люди робко заулыбались, одобрительно зашумели.

– Да, конечно, о чем речь, – заявил Брумель. – Мы сейчас столы из управы выставим, рассадим ваших людей, женщины поесть принесут, вскроем запасы зубровки.

– Вот это добре, панове. – Горбацевич широко улыбнулся. – С этого и надо было начинать. За дело, товарищи! Почему стоим?

Его хлопцы уже с трудом удерживались в образе. Но ломать комедию, так до конца, чтобы смешнее было.

Хотя ничего особо веселого на горизонте не наблюдалось. Весь маскарад пошел насмарку. Нет в окрестностях Подъярова советских партизан, шифруется товарищ Глинский. Своего человека он в селе не держит, а Горбацевич весьма на это рассчитывал. Ладно, тогда надо хоть за столом посидеть нормально.

Расстарались поляки на славу, притащили столы, расставляли стулья. Суетились женщины, иные по случаю даже надели нарядные рубахи. Польки путались в юбках, тащили из домов чугунки с картошкой, мясо, курицу, рыбу. Мельтешили девочки-подростки, расставляли посуду, стаканы. Прихрамывал пожилой мужчина, нес здоровую бутыль с мутным содержимым. Ее появление самозваные советские партизаны встретили бурными овациями.

Как же приятно, когда непосильная служба приносит хоть какое-то удовольствие! Не сказать, что стол ломился от яств, но на прокорм полутора десятка человек хватило. Бандеровцы отложили оружие, жадно набросились на еду и выпивку. Горилка текла рекой.

Разбитной Павло Присуха опустошил второй стакан и уже лукаво подмигивал девчонке лет шестнадцати с длинной косой. Та скромно тупилась в землю, вымучивала из себя ответные улыбки.

Селяне мялись поодаль, переговаривались, смотрели на едоков с какой-то смутной надеждой. Здесь были дети, старики. Горбацевич прикинул на глаз – десятка четыре наберется.

– Панове, присоединяйтесь! – проговорил он. – Что вы там стоите как бедные родственники? Несите столы, стулья, садитесь рядом.

Мужчины робко смотрели на своих строгих женщин, присоединялись к пиршеству. Обстановка теплела, хотя кто-то из женщин и посматривал на бандеровцев со смутным подозрением. Принесли дополнительные стулья, посуду.

– Миленка, чтоб тебя, чего таращишься? – проговорил приземистый поляк со сплющенной головой. – Неси из дома все, что у нас осталось!

Этим людям решительно не хватало праздника. Пир во время чумы их тоже устраивал.

Захмелевший Петро Ломарь хлопал по спине такого же пьяненького собутыльника из местных, допытывался, почему тот сидит в селе, а не воюет с оружием в руках против злобных украинцев.

– Да не бойся, пан! – заявил он, наполняя очередной стакан. – Я тебя все равно уважаю, ты молодец, что не бежал из родного села в такое сложное время.

Горбацевич пил немного, украдкой косился по сторонам, но энергично подливал старосте. Брумель сначала мялся, отказывался, потом уселся со всеми, махнул стакан, за ним и другой.

– Признавайся, дружище, вы точно не имеете связей с партизанами? – допытывался Горбацевич. – Ты пойми, они нам очень нужны. Дело крайне важное.

Нет, эти добрые люди не могли ему помочь. Рады бы, да нечем.

Как-то незаметно веселье входило в раж. Советские партизаны стали позволять себе шуточки, не характерные для их роли, давали волю рукам касательно женского пола. Звучала украинская речь, разбавленная для приличия русскими словами. Сельские мужчины пока этого не замечали, слишком много спиртного в себя влили, но женщины насторожились.

Бойцы УПА наелись и напились. Теперь им хотелось чего-то другого.

– Панове, а где же танцы! – выкрикнул пьяный Кишко.

Из ниоткуда взялась гармонь. Поляк с постным лицом заиграл, заметно фальшивя. Все это звучало и смотрелось как-то жутковато. Поляк был немым, его бледное лицо пересекал давнишний шрам. Он сидел неестественно прямо, смотрел перед собой и растягивал меха.

Женщины танцевали медленный куявяк. Это зрелище трудно было назвать феерическим. Бледные лица, неловкие движения. Но бандеровцы хлопали им и снова тянулись к выпивке.

Павло Присуха потянулся к маринованному огурцу и как-то ненароком обнял девчонку с косой. Та втянула голову в плечи, но ничего не сказала. Он поволок ее к себе на колени, при этом чуть не обрушил половину стола.

Его боевые товарищи заржали. Отчетливо зафальшивила гармонь, остановились танцующие пары. Завизжала девчонка, оказавшись в охапке.

– Сиди, красотка! – прошипел Павло. – Кусаться не буду, обещаю.

Девчонка вырвалась, соскочила с коленей. Он с хохотом погнался за ней, обрушив-таки стол. Отпрыгнули, ахнули женщины. Девочка споткнулась, села в пыль. Присуха догнал объект своей неразделенной страсти, схватил под мышки, потащил в пустующую управу.

Это был сигнал к началу боевых действий. Бандеровцы улюлюкали, вскакивали из-за стола. Снова понеслась безудержная потеха!

Мать девчонки бросилась за ней. Гаврила Крытник обхватил ее поперек пояса, приподнял и отбросил. Женщина упала неловко, сломала ногу.

Кто-то опешил, застыл как столб. Другие бросились наутек.

Гармонь протяжно взвыла и заткнулась. Автоматная очередь порвала ее на куски, сбросила гармониста с колченогой табуретки.

Да, теперь все встало на свои места. Поддатые бандиты гонялись по пустырю за визжащими бабами. Падали, обливаясь кровью, старики и дети.

– Прекратить огонь! – крикнул Горбацевич через пару минут, когда стрелять стало уже не в кого.

Наступила тишина. Размявшиеся бандеровцы снова садились за стол, поднимали упавшие стулья. Не пропадать же добру.

Горбацевич потряс головой, прочистил пальцем ухо, в котором стоял звон.

Кругом привычная картина – разбросанные тела, лужи крови. Кто-то еще шевелился.

Икал, давясь кровью, писарь Бонкевич, зажимал рану на животе. Глаза его стекленели, но он видел, как подошел к нему командир этого вот партизанского отряда. Пуля встряхнула человека, оборвала икоту.

Царапал ногтями землю староста Брумель. Ранения в принципе были не смертельные. Одна из его рук даже сохранила подвижность. Он с тоской смотрел на Горбацевича и все еще не верил.

– Кто вы? – прохрипел староста, глотая кровь. – Вы не советские партизаны.

– Это очень тонкое наблюдение, – заметил майор. – Даю вам возможность угадать с трех раз, любезный. Ах, уже угадали. – Он выпустил всю обойму в голову старосты.

– Шабаш, Назар Иванович, погуляли, – проговорил Кишко. – Теперь пойдем обратно?

Глава 4

Через три часа в Подъяров вошли настоящие партизаны. Это был приличный отряд, порядка сорока штыков. Бойцы возвращались в Росомач из соседнего уезда. Шли оврагами, потайными лесными тропами, несколько раз цепляли болота, где им приходилось мостить гать.

О том, что произошло в Возырском повете, Николай Федорович Глинский знал лишь понаслышке. Теперь он крайне сожалел о том, что позволил распоясавшимся бандитам совершить такие зверства.

Целью дальнего рейда было посещение села Сакрынь, затерянного в лесах. Там проходили трудные переговоры с представителями польского Сопротивления. Вся эта дипломатия закончилась ничем. Польские партизаны не выказывали открытую враждебность, но прохладу демонстрировали явственно. Совместный фронт они создавать не желали и активно делали вид, что не знают о планах УПА физически уничтожить всех поляков, оставшихся на Волыни.

Для Глинского во всем этом не было ничего нового, но посланник из Москвы полковник Елисеев, сброшенный с самолета для координации действий всех участников Сопротивления, выглядел взбешенным. Мало того, что промотались пешком в такую даль, так еще и никакого результата! Он брел за Глинским, закутанный в непромокаемый плащ, месил грязь резиновыми сапогами и беспрестанно что-то ворчал.

Время действительно пропало зря. Одно утешение – подкараулили на границе Боженского леса небольшую немецкую колонну, идущую с базы материального снабжения, расстреляли ее к едрене фене, отправили к праотцам не меньше десяти охранников. Запаслись теплыми вещами, консервами, существенно пополнили боезапас. Добычу пришлось тащить на себе, равномерно распределив ее между всеми участниками похода.

За пару верст до Подъярова партизаны извлекли из стога в поле трясущуюся парочку, парня с девкой. Поляки, бежали из Возыря. Шли ночами куда глаза глядят. Уверяли, что к русским, но кто их знает. Днем прятались в укромных местах.

От них Николай Федорович и узнал, что произошло в повете. С цепи сорвалась УПА, показала свое настоящее лицо. Он плевался от злости, клял себя за проявленную недальновидность. Ведь у него имелась возможность устроить парочку засад, поумерить пыл этих мерзавцев.

По поводу собственной базы в Росомаче он не переживал. Попасть в урочище постороннему человеку крайне трудно. Как пройти по тайным тропам и не попасть в ловушки, знают только посвященные. А подбор людей Глинский проводил крайне осторожно. Раздражение вызывала лишь неспособность повлиять на безобразия, чинимые в районе бандеровцами. Словно и нет здесь никаких красных партизан!

Из передового дозора прибежал молодой боец Сенька Лепский, взволнованно сообщил, что в селе что-то не так. Слишком уж тихо там.

Николай Федорович рассредоточил людей, отправил вперед разведчиков. Те вернулись какие-то снулые, сообщили, что в селе пусто, можно заходить, но лучше этого не делать.

Похоже, поляков в этой местности бандеровцы истребляли подчистую, от мала до велика. Партизаны блуждали по селу, заглядывали в дома, выясняли, нет ли выживших.

Глинский забросил за плечо «ППШ» и уныло созерцал тела, разбросанные по пустырю. Раненых тут не было. Можно не проверять. После УПА таковых не остается. Нелюди, каких земля не знает. Ладно, убивали бы мужчин, способных держать оружие. Но эти звери кончали всех, включая маленьких деток.

Такого Николай Федорович Глинский никогда не понимал. Кем же надо быть?

Советская власть тоже многое себе позволяла. Бывший майор милиции считал, что на это имелась суровая историческая необходимость. Она высылала, сажала, расстреливала. На той же Волыни с тридцать девятого года в ходе коллективизации было разрушено и официально снято с учета больше тысячи хуторов. Их жители переезжали в села, а кто-то отправлялся и в Сибирь.

Но при чем тут дети? Хоть одного беззащитного ребенка Советская власть убила?

Вчера он спорил с поляками до хрипоты. Те горели праведной местью. Мол, кровь за кровь. Раз хохлы уничтожают польские села, то и мы будем жечь украинские!

И ведь уже начинается. В Кахновском уезде на границе с Польшей поляки из Армии Крайовой атаковали украинское село Чернополье. Ночью пришли, застали врасплох, перебили всех до единого. Конечно, в Чернополье много бандеровской мрази проживало, но ведь были и обычные крестьяне. Так нет, всех под одну гребенку, включая детишек и беременных баб. Неудивительно, если после такого хохлы опять с цепи сорвутся, будут мстить в десятикратном масштабе.

Грузная ворона слетела с тела красивой девушки с длинными косами, подалась на крышу, тяжело махая крыльями. Не наелась еще.

Глинский отвернулся.

К нему подошел, отдуваясь, полковник Елисеев, вытащил пачку «Казбека», молча предложил. Глинский не отказался. Две недели прошло, как сброшен был полковник на их больные головы, а он до сих пор смолит свои папиросы, купленные в Москве. Это сколько же он их с собой припер, да и как? Хлеба человеку не надо.

– Такие вот дела, Николай Федорович, – пробормотал полковник, щелкая немецкой зажигалкой. – Веселый у вас район, ничего не скажешь.

– Веселый, Василий Емельянович, – согласился Глинский. – Так дальше пойдет, веселиться некому будет. Ты да я останемся.

– Не преувеличивай, – сказал полковник. – На Западной Украине очень высокая плотность населения. Евреев истребили, поляков тоже, хохлы друг друга усердно режут, и все равно высокая плотность.

– А толку-то, – заявил Глинский. – Остаются свидомые патриоты, та самая категория населения, которая традиционно ненавидит Советскую власть и готова сотрудничать хоть с Гитлером, хоть с чертом рогатым. Представь, Василий Емельянович, наши через годик сюда придут, немцев на запад погонят. А ведь вся эта бандеровская плесень останется, в леса попрячется, под землю полезет, будет гадить, пока ее под корень не изведешь. А как это сделать, если тут, как ты сам говоришь, очень высокая плотность населения? Слышал про дивизию СС «Галичина»? Она формируется только из добровольцев. Желающие валом валят. Взамен двух убитых десять новых приходят. Немцы еще только обучают дивизию, а про нее уже гуляет дурная молва. Эти вояки орудуют в Польше, в Югославии, во Франции, сжигают мирные поселения, уничтожают партизан с помощью немецкой техники.

– Да, слышал. – Елисеев махнул рукой. – Отборное зверье туда набирают. Вот и получается, Николай Федорович, что наша нынешняя задача – минимизировать те бедствия, что причинит УПА, оказавшись у нас в тылу. Не поляки наши враги. Я не советовал бы сейчас тебе связываться даже с немцами. Эшелоны под откос – другое дело, а вот затяжное противостояние с фрицами – это неправильно. Их отсюда выбьют. Дело не в немцах, а в поборниках так называемой самостийности. Ты понимаешь, о чем я?

– Да уж не маленький, Василий Емельянович, – сказал Глинский.

– Что тут произошло, по-твоему? – спросил полковник. – Столы накрыты, выпивка, закуска, опять же гармошка. Думаешь, поляки под стволами все это принесли и развлекали бандеровцев?

– Думаю, те под наших рядились. – Глинский поморщился. – Сказали, что не дадут в обиду, вот сельчане и расстарались. А как нажрались да напились, давай зверствовать.

– Товарищ командир! – подбежал Володька Кондратьев, смышленый заместитель по разведке. – Пусто, не осталось никого. Может, кто-то утек, если повезло. Они перед управой побоище устроили, а потом по домам прошли, в зажиточных хатах все перевернули, забрали ценные вещи. Мы несколько мертвых старух нашли да мужика безногого. Эти сволочи развлекались, вилами к полу прибивали. Жечь дома не стали, уморились, наверное. Или лень было.

– Я понял, Володька, – буркнул Глинский. – Бери людей, проверь все подходы к селу, особенно с запада. – Когда Кондратьев убежал, командир отряда повернулся к Елисееву и проговорил: – Как бы не по наши души приходили эти упыри. С поляками покончат, за нас возьмутся. Им постоянно надо кого-то убивать. У них людские резервы неистощимы, плюс немцы, а у нас бойцов кот наплакал. Дождемся Кондратьева с докладом и будем уходить на базу.

Доклад последовал раньше, чем ожидал Глинский. Разведчики бежали навстречу ему от западных строений.

– Николай Федорович, назад! – Кондратьев замахал руками, запыхавшись, и сообщил: – Сенька Лепский на скалу забрался, а оттуда всю округу видать. Колонна по дороге катит. С той стороны. – Он показал рукой на юго-запад. – Росомач объехали, с опушки подбираются. Несколько трехтонных «Опелей». Пока непонятно, бандеровцы это или немцы. Думаю, пронюхали, что мы на подходе, Николай Федорович, задумали от леса нас отлучить. Не пройдет у них этот номер!

Ясный перец, что не пройдет!

Он был в родной стихии, отдавал внятные лаконичные команды, для выразительности усиливал их чисто по-русски. Его люди, давно научившиеся выполнять приказы, мигом пришли в движение. Партизаны через огороды выбегали на северную околицу, ныряли в бурьян, исчезали в нем.

Глинский пересчитывал их. Вроде все на месте. Молодые, но неплохо подготовленные парни, натасканные на секретных базах. Все рассредоточились на краю лощины, терпеливо ждали приказа.

Прибежал Сенька Лепский, съехал в лощину на тощей заднице и жизнерадостно сообщил:

– Колонна встала на опушке, от нее отделились с полдюжины пехотинцев, движутся по буеракам к селу. Остальные вроде ждут. Если телиться не будем, то можно припустить на северо-запад и незаметно просочиться в лес.

Притвориться невидимками партизанам не удалось. Они одолели половину пути по складкам местности, когда за их спинами загремели выстрелы. Одного бойца пуля зацепила за руку.

На опушке забегали люди. Это было подразделение УПА в немецких мундирах и кепках-мазепинках.

– Поднажмите, парни, уйдем! – прохрипел Глинский, хватаясь за сердце.

Возраст уже не тот для беготни с препятствиями.

– Кондратьев, бери двух бойцов, пулемет и прикрывайте, потом догоните. – Командир отряда понимал, что это чистое самоубийство.

Заместитель по разведке немного побледнел, но кивнул, подозвал двух бойцов. Они отделились от колонны, струящейся по балке, ушли влево. Через минуту загремели пулеметные очереди.

Машины пришли в движение, кто-то на ходу запрыгивал в кузов. Товарищи затаскивали его, награждали тумаками. Грузовики прыгали по кочкам, тряслись борта, едва не отрывались тенты, закрепленные на стальных дугах.

Дорога змеилась вдоль опушки, повторяя очертания кромки леса. Машины попали под пулеметный огонь, продолжали двигаться, но шли рывками.

Пулеметчик пристрелялся, теперь бил с упреждением. Меткая очередь продырявила капот головной машины, просадила колесо.

Водитель резко затормозил, и в этом состояла его ошибка. Кузов занесло, задняя часть грузовика прочертила эффектную дугу. Машина встала, перегородила проезд. Объехать ее было нереально.

Водитель второго грузовика решил рискнуть, но переднее колесо сразу же провалилось в глубокую борозду. «Опель» накренился, в нем истошно ругались люди. Шофер переключал передачи, рвал машину взад-вперед, но она только все глубже погружалась в глинозем.

Пулеметчик продолжал долбить. Двое партизан поддерживали его из автоматов.

Бандеровцы выпрыгивали из машин, залегали. Из капота головного автомобиля валил дым.

Три фигурки перебежали по полю, рассредоточились ближе к дороге, используя складки местности. Новый шквал огня обрушился на залегших бандитов. Те беспорядочно отвечали, перекатывались. Партизаны тоже меняли позиции.

Хлопцы, засевшие в кювете, готовили к бою немецкий «МГ-42», вставляли ленту, раздвигали сошки. Проигнорировать такую наглость партизаны не могли и перенесли огонь. Пули разметали глину на бугре, порвали мелкий кустарник. Один герой УПА ткнулся носом в землю. Второй извивался под откосом с простреленным плечом.

К пулемету, ствол которого смотрел в небо, уже спешили двое других. Бандеровец припал к прикладу, выдал тугую очередь. Под прикрытием огня поднялись его соратники, стали перебегать, паля из карабинов.

Партизаны встретили их дружным градом свинца. Несколько бандеровцев повалились замертво. Остальные отползали. Из-за машины крыл подчиненных матом раскрасневшийся командир, потрясал «вальтером».

Этого парня Володька Кондратьев знал в лицо, как, собственно, и всех командиров так называемой повстанческой армии, орудующей в этом районе. Сам сотник Жулеба, прославившийся жестокими акциями в отношении мирных жителей.

«Размяться решил, в поле выехать? Видно, поступил сигнал, раз на поимку нашего отряда отправили не самую мелкую сошку», – подумал он и не пожалел половину пулеметного диска, чтобы раскрошить в щепки борт автомобиля.

Жулеба не успел залечь, в него попали как минимум три пули. Он извивался, истекал и харкал кровью.

Гибель командира не осталась незамеченной. Хлопцы отползали, прятались за застрявшими машинами. Из капота головного грузовика выбивалось пламя, занимался тент.

Партизаны подползли ближе, отчаянно рискуя. Парни переглянулись с Кондратьевым, уловили посыл. Каждый швырнул по две гранаты, не щадя сил, как можно дальше. Поднялась завеса пыли и дыма.

Партизаны Глинского гуськом перебегали дорогу, вламывались в ощетинившийся кустарник. Многие выражали недовольство. Почему не приняли бой, отправили на верную смерть Кондратьева и еще двух парней? Другие ворчали, мол, достанется вам еще боев, отведете душу. Раз командир приказал, значит, надо.

Устраивать дополнительную заварушку Глинский не планировал. Потери могли быть больше, к тому же он собственной шкурой отвечал за жизнь и драгоценное здоровье полковника Елисеева. Тот не был трусом, но тоже не спешил расстаться с жизнью. Бежал, наступая на пятки, тяжело отдувался, да еще и шутил. Дескать, думал, что с нормами ГТО давно покончено, ан нет, возвращается спортивная молодость.

Воздух за их спинами сотрясался от грома пулеметных и автоматных очередей, рвались гранаты. Люди Кондратьева вели отчаянную перестрелку.

Дымовая завеса оказалась очень кстати. Колонна втягивалась в лес, в котором партизаны были как дома. Они пересекали лощины, заросшие орешником, обходили груды бурелома по знакомым тропкам. Гром боя стал еле слышным, потом оборвался. Чаща уплотнялась, растительность вздымалась непроходимой стеной.

Минут через пятнадцать отряд спустился в овраг, по дну которого и пролегал маршрут на базу.

– Привал, – объявил Глинский. – Пять минут курим и топаем дальше. Ковальчук – в дозор!

Бойцы с мрачными лицами усаживались на землю, доставали курево. Глупо рассчитывать, что Кондратьев и его ребята выжили в этом аду. Разговаривать людям не хотелось, они курили, прятали глаза.

Николаю Федоровичу тоже было не по себе. За два с небольшим года войны он так и не привык отправлять людей на смерть. Как-то стеснялся, что ли. В обычный бой – другое дело, там всегда есть шанс выжить.

Хороший парень Володька Кондратьев, грамотный, веселый. На Татьяну, правда, как-то туманно поглядывал, да и она на него. Это Николаю Федоровичу крайне не нравилось.

Кряхтел, гнездясь на склоне, полковник Елисеев.

Глинский невольно усмехнулся. Ничего, пусть разомнется на лоне природы. Это не на кожаной кушетке валяться в кабинете на Лубянской площади.

Время перекура еще не истекло. Наверху вдруг радостно закричал дозорный Ковальчук. Никто и моргнуть не успел, а по склону уже катился Володька Кондратьев, вполне себе живой, здоровый, улыбка от уха до уха, и даже пулемет не потерял. За ним еще двое, измазанные как черти, но меньше всего похожие на мертвецов.

– А что это мы тут загрустили? – радостно проговорил Кондратьев. – Неужто похоронили кого? Почему сидим, товарищи, о чем скорбим?

Партизаны засмеялись, задвигались, бросились обниматься с Володькой, хлопали по плечам его людей.

Невероятно!

– Кондратьев, доложить!

– Слушаюсь, товарищ командир! – Володька манерно вытянулся во фрунт. – Докладываю. Всыпали бравым хлопцам по самые гланды, аж сами удивились. Одна машина подбита, человек шесть отправили червей кормить, включая сотника Жулебу. Эта личность, Николай Федорович, вам, конечно, знакома. Враг зол, деморализован, побежал за нами в лес, но отстал, где-то ходит, аукается, наверное, грибы собирает.

Партизаны ржали. Какое ни есть, а удовольствие. Заливался хохотом Сенька Лепницкий, немного обиженный за то, что Кондратьев не взял его с собой. Парни сразу оживились, к ним вернулись силы. Теперь они могли воевать дальше, прямо сейчас уходить на свою базу, запрятанную в урочище.

Лишь полковник Елисеев недовольно ворчал. Не дали толком отдохнуть! Впрочем, претензий к этому командировочному ни у кого не было. Он в чужом монастыре свои порядки не чинил, сносил тяготы и лишения точно так же, как и все остальные, без скидок на звание и возраст.

Отряд уходил в глубину леса. Овраг петлял, но западное направление выдерживал. Когда он сгладился, по дебрям оставалось пройти не больше версты.

Бойцы вступили на замаскированную тропку. У приметной раскидистой осины они передавали по цепочке команду: максимум осторожности! Несчастных случаев здесь пока не бывало, но техника безопасности того требовала. Проволока, висящая над тропой, была почти незаметна. При ее натяге сработали бы две мощные лимонки, упакованные от непогоды в кожаный футляр. Уцелели бы немногие. Опасное место партизаны обходили. Желающих перепрыгнуть через проволоку не нашлось.

За очередной лощиной начинались скалы. Они возвышались над оврагом причудливыми столбами, подступали вплотную к обрывистым скатам. Дальше было еще одно опасное место. Отряд ушел с основной тропы. Люди протискивались вперед впритирку к каменистому обрыву. Не сделай они так, рванула бы мощная противопехотная мина, за ней еще парочка.

Другой дороги на базу с данного направления не было. Скалы плотно окружали партизанский лагерь. Расщелины и пещеры вели в никуда. Здесь не пробилось бы даже горно-егерское подразделение, оснащенное альпинистским снаряжением. Оно завязло бы в каменном месиве, стало бы отличной мишенью для круглосуточно бдящих пулеметных расчетов.

Еще один выход из урочища имелся на западе. Там любой чужак рисковал упасть с обрыва и сгинуть в гиблом болоте.

Партизаны выбирались из оврага, пропадали по одному в узкой расщелине, выход из которой был заминирован. Заряд располагался так, чтобы при взрыве произошел обвал, который похоронил бы всех, кто оказался в проходе. Выйти не сумел бы никто.

Проход вдоль скалы ограничивали колья, вбитые в землю. Партизаны называли их спотыкачами. Да, лучше уж споткнуться, чем разлететься кусками по округе.

Партизаны спускались по склону в разреженный лес. Начиналась безопасная зона. Под соснами и рослыми пихтами приютилась база. Землянки, вырытые кругами, несколько пересекающихся траншей, пара глубоких блиндажей на случай бомбежки с воздуха. Здесь имелись баня, сараи и склады из рубленого леса, учебный класс и даже что-то вроде гауптвахты в глубоком подполе.

Под землю партизаны сильно не зарывались, в этом не было нужды. При грамотной охране городище посреди урочища было неприступно.

На юге партизанская база упиралась в обрыв, под которым протекала узкая, но сравнительно глубокая речушка. Но подкрасться водным путем противник никак не мог. Дело не в стремительном течении. На востоке река выбивалась из скалы, выныривала на поверхность фактически из-под земли. А вот уносилась она в относительно широкий пролом между скалами, впадала в озеро, находящееся за пределами урочища.

Это был один из путей экстренной эвакуации базы. В обрыве были прорезаны ступени. На узкой кромке берега хранились плоты, укрытые брезентом. Эта своеобразная пристань тоже охранялась. За ней круглосуточно следили часовые.

Люди растекались по базе. Их встречали как родных. Уже топилась банька. Звенела ручная пила, энергично стучал топор. Из трубы полевой кухни, расположенной в приямке, обитом досками, струился ароматный дымок. Кудахтали куры в сарае. Из курилки, устроенной за молодыми пихтами, доносился гомерический смех, разлетались слова, неприемлемые в печати, но вполне пригодные для доверительного общения. База жила своей обыденной жизнью.

Глинский покосился на Кондратьева, спешащего к товарищам, как-то приосанился, сдвинул на затылок мятую милицейскую фуражку, подался к кухне. В приямке колдовала Матрена Андреевна, бывшая заведующая столовой, добродушная, полная, не худеющая даже в голодный год, что всегда становилось темой для сальных шуточек. Под навесом фыркала кастрюля на открытой русской печи. Одной полевой кухни для сотни крепких ребят было мало.

Из-под навеса навстречу Глинскому выбежала женщина в полевой гимнастерке и теплых мужских штанах. Тоже не худышка, но она в отличие от Матрены Андреевны сохраняла привлекательность. Волосы коротко пострижены. Очки придавали ей дополнительный, какой-то довоенный шарм. Она подбежала, обняла Глинского в порыве чувств.

Николай Федорович стушевался, погладил ее по плечу. О его отношениях с бывшей работницей киевского главпочтамта сорокалетней Татьяной Мазурович знала вся база. За глаза, конечно, хохмили, но завидовали. Неплохо устроился командир. Каждую ночь под боком баба, к тому же неплохая повариха и сама по себе интеллигентная. Сейчас народ дружно отворачивался от них, смотрел в другую сторону, кто-то глубоко вздыхал.

– Господи, Николай, как долго тебя не было, – прошептала Татьяна. – Часовые говорили, что выстрелы слышали, я вся изнервничалась.

– Да что со мной случится, глупая? – пробормотал Глинский и погладил женщину по волосам. – Стреляли, это так, ничего страшного. Мы с бандеровцами немножко повздорили, они нас в лес пущать не хотели. – Он непринужденно засмеялся.

Женщина глубоко вздохнула, прижалась к нему так, как будто они одни тут стояли. Впрочем, отрицательных вибраций Глинский не ощущал, лишь смущался малость.

Женщину тоже можно понять. Сиди и гадай, вернется или сгинет твой суженый, который и так не первой свежести.

Однажды она прямо заявила ему:

– Ты не обращай внимания, Николаша, если я кому-то еще улыбнусь или скажу что-то игривое. Мне только ты нужен, других нет. Случится что с тобой, жить не буду. Ума не приложу, почему так к тебе прикипела. А еще ребеночка от тебя хочу. Ты не психуй. Конечно, не сейчас. Не дура же, понимаю.

– Все, родная, иди, кашеварь. Народ голодный пришел. Если не накормите, то красные партизаны тебя с Матреной кушать будут. А у меня еще дела служебные. – Он похлопал ее по плечу, задержался, глядя, как Татьяна бежит к своей печи, смешно подбрасывая ноги, и зашагал в командирскую землянку.

Партизаны спешили в баню. Пробежал слушок, что парная уже остывает.

В землянке было чисто, топчан аккуратно заправлен. Приятно, когда в доме женщина, успевающая везде.

Впрочем, идиллия долго не протянулась. Явился бородатый заместитель Цвигун, накурил, набросал окурков, пока Глинский вводил его в курс.

От прогулки к полякам они многого не ждали, выполняли распоряжение Елисеева. Москве виднее, с кем тут можно объединиться, а с кем не стоит.

Новость о появлении бандеровцев на опушке леса заместителя насторожила.

– Не к добру это, Николай Федорович. – Он покачал головой и втоптал в пол очередной папиросный окурок. – Бандеровцы наглеют, им мало поляков. Налицо тотальное уничтожение. Местных бандеровцев усилили батальоном СБ ОУН под командованием некоего Горбацевича, и вся эта братия две ночи повально мочила ляхов в районе. Ни одного польского села не уцелело, только горелки. В городе громили дома. Смешанные семьи, где есть хоть один поляк, вырезали вплоть до малых деток. В это просто не верится, Николай Федорович. Ну, баловались раньше, кого-то хватали, расстреливали, головы рубили, могли по пьяной лавочке польский хутор спалить. Но идти таким накатом, уничтожать без разбора всех!.. – Цвигун передернул плечами. – Как руки-то подымаются? Что потомки о них скажут? Это их совсем не волнует?

– Перед потомками они отбрешутся, – заявил Глинский и поморщился. – Скажут, что не было ничего, поляки сами себя убили, стыдно им стало, что они неполноценные. Батальон Горбацевича, значит? – задумчиво проговорил он. – Кто такой, информация есть?

– Нет, Николай Федорович. – Цвигун покачал головой. – Информации ноль. Наша разведка – это сбор досужих сплетен. Достоверных сведений по субъекту нет. А что?..

– Да знавал я одного Горбацевича. Насильник, убийца, такая мразь, что удивительно, как земля его держит. Хотя на вид представительный, невозмутимый такой, на индейского вождя похож.

Хлопнула дверь. В землянку, пригнувшись, вошел полковник Елисеев. Он еще не мылся, только сполоснул лицо и теперь задумчиво скреб густую щетину на щеках. Видимо, раньше себе такого не позволял, брился ежедневно.

– Присаживайся, Василий Емельянович, – предложил Глинский. – Ноги-то не держат, наверное.

– Да уж присяду, не спрошу лишний раз твоего разрешения, – проворчал полковник, падая на заправленную тахту.

Он с наслаждением вытянул ноги, вынул очередную папиросу из пачки «Казбека» и поморщился, когда Цвигун щелкнул зажигалкой слишком близко от его носа. – Осторожнее, заместитель! Карту разложи.

Цвигун придвинул ногой столик, сколоченный из брусьев, извлек из планшета мятую карту района, расстелил ее.

Полковник снова поморщился.

– Вы что, мужики, вместо скатерти карту используете? Селедку на ней чистите?

Партизаны стыдливо помалкивали.

Полковник не поленился встать с лежанки, уперся руками в края стола. Он разглядывал карту с таким видом, словно собирался ее скомкать и бросить в топку.

– Имею для вас приятное известие, Николай Федорович. От вас уезжает ревизор, так сказать. Почти по Гоголю, только наоборот. Погостил в вашем бедламе, пообщался с польскими ревизионистами и оппортунистами, пора и честь знать. К утру должен быть в лагере товарища Кравца. Он ведь здесь находится, за рекой Ханкой? – Толстый палец полковника прочертил прямую линию от Росомача на запад.

Глинский переглянулся с заместителем. Не сказать, что они были в восторге от столь долгого присутствия столичного посланца в их отряде, но слишком уж неожиданной оказалась эта новость.

– Вы не торопитесь, Василий Емельянович? – осторожно спросил Глинский. – Мы только пришли из дальнего рейда.

– Времени нет, Николай, – отрезал полковник. – Вы будете делать свою работу, а я – свою. УПА, мать ее в душу, со своими мерзостями вынуждает. Не можем мы просто так за этим наблюдать. Несознательные люди в большинстве своем, но наши братья, славяне. Что ты знаешь по Кравцу?

– Все знаю, – ответил Глинский. – В Катаринском уезде его база, несколько часов по лесам в западном направлении. Следует обойти пару населенных пунктов. Сам Кравец из Юзовки, шахтер, до войны возглавлял бригаду горнорабочих. За плечами служба в кавалерии на Дальнем Востоке. Полностью наш человек. Не всегда прислушивается к приказам, может проявить излишнюю самостоятельность. Но в идейном плане верный ленинец, член партии. Кравец на Донбассе немецкие поезда под откос пускал, потом его группу по приказу из Москвы под Смоленск перебросили, чтобы немцам даже при отступлении не фартило. С боями пробился на Волынь, закрепился в Катаринском уезде. К нему даже пару раз наши «Ли-2» летали, специалистов доставляли, продукты, радиостанции.

– Ты можешь с ним связаться?

– Могу. У нас радист отменный.

– Выйди на него в течение ближайшего часа, – приказал полковник. – Пусть встречают. У центра есть идея укрупнить партизанские отряды, действующие на Волыни, превратить их в мощный ударно-оборонительный кулак. Сам посуди, у тебя сотня, у Кравца полторы. Противнику при удачном для него стечении обстоятельств достаточно батальона пехоты, чтобы ликвидировать вас обоих. И не спорь, я прав! Что могут сделать ваши отряды по отдельности? Взорвать эшелон. Захватить маленькую станцию, а потом отдать, какой была. Обстрелять колонну. Нам нужны иные возможности, Николай Федорович. Бери пример с Ковпака Сидора Артемьевича. Генерал-майора получил, полторы тысячи бойцов в наличии, автотранспорт, артиллерия. Под Сумами на фашиста ужас наводил, сейчас на Карпаты через Тернопольщину идет. Вспашет немецкие тылы, как поле перед посевной, наступать после него – сплошное удовольствие. А у вас тут что? Бандеровцы с фрицами иной раз не очень-то ладят, но когда прижмут, думаешь, не объединятся? А население в здешних областях, как ни крути, поддерживает Бандеру. Тех, кто против был, давно прибили.

– Да мы все понимаем, товарищ полковник, – буркнул Глинский.

– Не волнуйся, не придет к тебе на место жительства вся орава Кравца. – Елисеев усмехнулся. – Процесс будет долгим, согласование – трудным. Нам за грядущую зиму надо жирка накопить. – Полковник посмотрел на часы и спросил: – Как думаешь, не обложат фрицы с бандеровцами твою базу?

– Не обложат, – отмахнулся Глинский. – А полезут, мы отобьемся. Им сюда никак не пройти. Я их тут всех положу к едрене немецкой фене…

– Ну и добре, – заявил Елисеев. – В общем, посылай весточку Кравцу. Мол, так и так, встречайте гостя. До шести посплю, потом в путь-дорожку. – Он опять глянул на часы. – Организуй трех или четырех сопровождающих, чтобы люди были толковые, умелые, знали местность. Пусть среди них будет женщина. Мало ли в какую ситуацию влипнем по пути… Да что ты напрягся-то так? На твою красавицу не покушаюсь.

Кравец не очень-то обрадовался скорому прибытию посланца из столицы. Но пообещал провести субботник и выслать на опушку комитет по встрече.

К четырем часам пополудни у входа в землянку стояли трое партизан, и Глинский исподтишка их разглядывал. Молодые, красивые, жалко расставаться даже на несколько часов.

Лесе Приходько было двадцать четыре, родом из Ворошиловграда, училась в медицинском вузе, не окончила его по вполне понятным причинам. Особенно хороша была в разведке, а еще умела петь романсы под гитару, знала волынский говор и немецкий язык, пусть не в совершенстве, но достаточно, чтобы допросить «языка» и объяснить, почему его сейчас расстреляют. У Леси было забавное курносое личико, обманываться которым явно не стоило, и вьющиеся русые волосы, безжалостно стянутые веревкой.

Ивану Романюку было двадцать восемь. Светловолосый, широкий в кости, с располагающей, хотя и мрачноватой физиономией. Партизан достойный, но немного задумчивый и иногда колеблющийся. Шел с группой из украинского Полесья, не раз отличался в боях. Уверял, что в Чернигове у него невеста, поэтому был демонстративно равнодушен к женщинам в целом и Лесе Приходько в частности. В отличие от третьего члена команды.

Тарас Замула красавцем не был. Жилистый, чернявый, остроносый, но скорый на язык. Отвага его граничила с наглостью и безрассудством. К заигрываниям этого парня Леся относилась спокойно и насмешливо. Отношения у них были приятельские, поскольку у Тараса хватало ума не переходить черту.

В сороковом он пошел в Красную армию, в сорок первом выходил из окружения да застрял в лесах родного Ковельского района.

Все трое были крепкой командой. Они беззлобно подтрунивали друг над другом, но это не мешало им добросовестно работать. Оттого командир отряда и выбрал эту троицу.

Они стояли перед ним, одетые в гимнастерки под гражданскими безрукавками, в плотных немецких штанах, очень удобных, чтобы ползать по лесу. На ногах кирзовые сапоги. Автоматы, подсумки.

Партизаны с любопытством поглядывали на командира и помалкивали.

– В общем, слушайте сюда, – не найдя, к чему придраться, начал Глинский. – Есть у нас товарищ Елисеев, всем вам известный. Его следует переправить в отряд товарища Кравца, сдать с рук на руки и получить расписку в получении. Ладно, про расписку шучу. Связь имеется, и так узнаем. Отправление в шесть вечера. Форма одежды гражданская, но оружие обязательно. Соблюдать осторожность! Не тушенку понесете. За товарища Елисеева отвечаете головой. В случае опасности закрывать его собой. Активность бандеровцев настораживает, поэтому требую проявлять бдительность. В населенные пункты не соваться, с посторонними не контактировать, в бой не ввязываться. На опушке Кудряшевского леса вас будут ждать. Пароль: «Табачок есть?» Отзыв: «Свой иметь надо».

Партизаны заулыбались. Замула собрался что-то вставить, но прикусил язык под тяжелым взором командира.

– Шесть часов туда, столько же обратно. Еще пара на всякое-разное. В восемь утра, никак не позднее, вы должны вернуться на базу и доложить о выполнении задания. Потом, так уж и быть, один час на сон.

– Вы нас просто балуете, товарищ командир, – заявил Замула.

– Попутные задачи будут? – осторожно поинтересовался Романюк.

– Погуляем, – заулыбалась Леся. – Давайте грибов соберем, товарищ командир. Их в этот год хоть лопатой греби. Отдадим корзинку Татьяне, пусть супчик сварит.

– Отставить базар, товарищи партизаны! – Глинский нахмурился.

Командира отряда одолевало смутное беспокойство. Что он сделал не так? Люди проверенные, пуд соли вместе съевшие, да и дело-то по меркам военного времени плевое.

– Прошу сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Полковник Елисеев должен быть доставлен на опушку Кудряшевского леса и передан бойцам товарища Кравца. Ничего другого от вас не требуется. Идите уже! – Он раздраженно махнул рукой.

Глава 5

Около полуночи на западной околице Подъярова остановились несколько грузовых машин. В село они не заезжали. Убитых польских крестьян убрать и похоронить было некому. Тела лежали возле сельской управы, распространяя удушливый смрад.

Машины стояли с погашенными фарами, в кузовах сидели вооруженные люди. Они вели себя на удивление тихо. Только огоньки сигарет мерцали во мраке. Между зачехленными бортами сновали неясные тени.

Приглушенно запищала рация. Наверное, поступил какой-то приказ. Не просто же так тени забегали быстрее, захлопали двери кабин. Ровно заработали двигатели.

Машины уходили из села растянутой колонной, направлялись к западному лесу. Проселочная дорога была разбита, машины медленно переползали рытвины. На опушке они рассредоточились, водители погасили фары.

С западной стороны подошла еще одна машина – легковая. Из нее вышли несколько человек, двинулись к грузовикам. Похоже, их ждали.

Прозвучали приглушенные команды. Вооруженные люди высадились из машин, выстроились в три шеренги. Позвякивали карабины и немецкие автоматы. В тусклом свете луны, раздвинувшей облака, поблескивали пряжки ремней.

Инструктажа и приветственных речей не последовало. Опять раздалась лаконичная команда. Люди выстроились в походную колонну.

Вперед отправился дозор с проводником. Это была некая незаметная личность в капюшоне, пристегнутом к длинному брезентовому плащу. Данный персонаж по приказу сотника Жулебы, ныне уже покойного, пришел в партизанский отряд товарища Глинского. Он сумел пройти все проверки, знал, как охраняется база, но долго не мог выбраться оттуда. Наконец-то ему удалось это сделать.

По деревьям сновали лучи карманных фонариков. Вооруженные люди выждали несколько минут и по команде начали втягиваться в лес.

Колонна шла не меньше часа. Никто не ругался, не кричал. Бойцы, отдуваясь, тащили пулеметы, боеприпасы. Шепотом по цепочке передавались команды. Человеческая змейка обтекала кустарники, скопления бурелома, погружалась в лощины, выбиралась из них, долго ползла по дну извилистого оврага.

Наконец-то по цепи прошла команда: на месте! Вспотевшие вояки терпеливо ждали. Кроны деревьев сомкнулись над их головами, пропала луна.

Три тени прокрались вдоль обрыва, переползли склон, погрузились в высокую траву. Стремительный наскок! Сдавленные хрипы, работа ножами. Внешний пост был ликвидирован за несколько секунд. Три трупа с перерезанными глотками остались в траве.

Двое ползли дальше, третий вернулся к колонне, махнул рукой.

Люди огибали заминированные ловушки, шли на цыпочках очень осторожно. Над их головами высились массивные скалы. Тропа выбралась из оврага, уперлась в невозмутимые мегалиты. Снова тишина, только ветер глухо выл в кронах деревьев. Бойцы лежали и ждали.

Что-то шевельнулось на вершине скалы, там образовался силуэт. Часовой откровенно сглупил, сам подставился под выстрел. Раздался сухой щелчок, словно ветка переломилась.

Советский прибор для бесшумной стрельбы под названием «БраМит» имел ряд существенных недостатков. Он не заглушал пальбу целиком и полностью. Но выстрел все же звучал тише, чем без этой штуковины.

Человек на скале глухо охнул, рухнул вниз.

Вскинулись тени, бросились вперед. Людская змейка вытекла из оврага, заструилась дальше.

Бойцы просачивались внутрь урочища, рассредоточивались вдоль каменных стен, залегали, прятались за кустами. Они знали, что впереди зарыты мины. Полторы сотни боевиков – злобных, мотивированных, вооруженных по самые уши – ждали команды, дрожали от нетерпения.

Вперед поползли саперы. Вскоре они вернулись и доложили, что сделали свое дело.

В маленькой долине, окольцованной скалами, произрастал разреженный хвойный лес. Среди деревьев пряталась партизанская база товарища Глинского.

Малым ходом вперед! Повстанцы поднялись, стали спускались вниз. Терпения им не хватало, накопилась, лопнула критическая масса. Смерть большевикам! Боевики переходили на бег, перепрыгивали через траншеи. Пошла неудержимая волна! Прозвучал тревожный крик, хлопнул выстрел. Поздно. Фактор внезапности был использован безупречно. Часовой повалился, напичканный свинцом.

Оглушительный рев огласил урочище. Боевики прыгали в ямы, ногами вышибали двери в землянки, швыряли туда гранаты, ждали, пока разлетятся осколки, врывались внутрь, паля из автоматов. Накаты на многих землянках не выдерживали и осыпались, хоронили под собой всех, кто там был.

В урочище воцарился адский грохот. Бандеровцы расстреливали всех, кто вставал на их пути. Они поджигали заранее припасенные факелы, швыряли их под навесы, где стояли деревянные столы, в приямок с полевой кухней, в баню.

В первых землянках сопротивляться было некому. Их обитатели погибли, не успев взяться за оружие.

Орда валила дальше, растекалась на фланги, к отхожим местам, складам, к мусорным ямам. Основная толпа прорвалась на небольшой плац, пятачок, застеленный досками, где проводились построения личного состава, зачитывались приказы.

Несколько полуодетых партизан выскочили из штабной землянки, истошно орали, поднимали выживший народ.

– Цвигун, к лодкам! – надрывался хриплый голос.

Двое упали, истекая кровью, третий бросился в темень. Из прочих землянок тоже валил народ, полусонный, растерянный. Люди сталкивались, падали, беспорядочно стреляли. Их косили плотным пулеметно-автоматным огнем. Те, кому пока посчастливилось уцелеть, бросались в темноту, отступали к юго-западной оконечности лагеря.

Тряслись ветки, длинноногий парень в исподнем карабкался на дерево, где партизаны оборудовали «гнездо глухаря». Пулеметчик был убит, запутался в ветках. Парень отпихнул его, передернул затвор, направил ствол вниз, приложился к спусковому крючку и ударил веером, в самую гущу вражеского войска. Он дико кричал, удерживая гашетку, водил стволом, спешил уничтожить как можно больше врагов. Пули ложились в цель, мертвые валились густо, и атака чуть было не захлебнулась.

Бандеровцы не сразу опомнились и ответили ураганным огнем. Лихого пулеметчика порвали пули. Он тоже запутался в ветках, повис, болтая руками.

Кучка выживших партизан смогла в критический момент сгруппироваться. Они поняли, что им осталось лишь как можно дороже продать свои жизни. Полуодетые, едва вооруженные, кто с автоматом, кто с лопатой, смертники кинулись врукопашную. Дрались беспощадно, орали, посылали как можно дальше ненавистных фашистских прихлебателей, положили нескольких бравых хлопцев. Бандеровцы отскочили назад и открыли беглый огонь, косивший наседающих партизан.

Нескольким защитникам лагеря удалось отступить к обрыву. Они лежали в высокой траве, отбивались последними патронами. Двое поднялись, кинулись к лестнице, врезанной в обрыв. Одного срубило очередью, другой успел нырнуть вниз.

– Парни, сюда, на плот! – выкрикнул он, покатился, ударился головой о камень, закричал от боли.

Под обрывом гудела речушка, стремительно несла свои воды. Узкая полоска берега, зачехленные плоты. Именно на этот случай их тут и держали.

Длинноногий молодой партизан кряхтел, стаскивая плот в воду. Но для кого? Все полегли на краю обрыва. Да и он продержался недолго. Сил осталось с гулькин нос. Разрывая жилы, парень передвинул громоздкую конструкцию, связанную из бревен, оступился, повалился на плот. Нет, не мог он уйти один. Где все?

Парень задрал голову, увидел бандитов, приплясывающих на обрыве, и завыл от безысходности. Они потешались, тыкали в него пальцами.

– Эй, товарищ, помочь?

Партизан снова навалился на плот, потащил его к воде, опять не удержался, ударился животом. Бурная вода подхватила бревна, понесла их в разрыв между скалами. Парень не смог удержать их. Он со стоном подался вперед, чтобы добраться до воды.

Тут сверху прилетела граната, попрыгала и застыла у ног. Боевики с хохотом отпрянули от обрыва за секунду до взрыва.

Никому не удалось уйти. В стороне еще гремели выстрелы. Бравые бойцы за независимость выковыривали из щелей партизан, прячущихся там. Пленных они не брали, расстреливали и взрывали всех.

Горстку защитников лагеря бандиты пинками и прикладами пригнали на центральный пятак, построили в шеренгу.

– Равняйсь, смирно! Вольно! – изгалялся Кишко. – Есть вопросы? Нет вопросов! Огонь!

Когда Назар Иванович Горбацевич спустился со скал, с последними партизанами было покончено. Он испытывал чувство глубочайшего удовлетворения. Ноги тянулись в пляс. Конец товарищам, окопавшимся в Возырском повете. Отомщены Жулеба и все остальные боевые товарищи. Но Назар Иванович держал себя в руках.

Местность освещалась. Горело все, что только могло, включая одежду на трупах. Подчиненные майора потрудились на славу. Весь лагерь завалили телами.

Среди мертвецов бродили не насытившиеся боевики, добивали шевелящихся партизан, уносили своих убитых и раненых. Такие тоже были. На краю базы трещали доски. Мародеры взламывали двери сарая, где хранилось какое-то имущество.

Горбацевич прохаживался среди тел, светил фонарем. Он остановился, и настроение сразу подскочило еще на градус. Майор нашел то, что хотел!

Николай Федорович Глинский погиб вместе со своими людьми. Милиционер из Львова, командир роты НКВД по охране тыла действующей армии, главарь партизанской банды. На что он рассчитывал здесь, на западе Украины, где народ хронически не выносит большевиков? Чьей поддержкой собирался заручиться?

Давний обидчик Горбацевича лежал на пригорке, откинув голову, оскалился, глаза распахнуты до неприличия. В животе чернела дыра размером с хороший кулак.

Назар наслаждался этой вот дивной картиной. Нет зрелища краше, чем труп заклятого врага.

Николай Федорович сильно постарел, заметно осунулся. Не способствует омоложению бесперспективная борьба за идеалы марксизма-ленинизма. Да и хрен с ним. Собаке собачья смерть, как говорят большевики, приканчивая своего очередного преданного сторонника.

Подошел Младко, заместитель по боевой части. Ему тоже основательно досталось, весь в золе, щека обгорела, из уха шла кровь, которую он вытирал скомканным бинтом.

– Жить будешь? – спросил Горбацевич.

– Пока буду, – ответил заместитель. – Чуть больше сотни рыл уделали, пан командир. Пленных по вашему приказу не брали. Наших пятнадцать погибло. Четверо легкораненых, у одного нога сломана. Трое тяжелых. Думаю, нет смысла тащить их через лес.

– Не тащи, – сказал Горбацевич и пожал плечами. – Хлопцы выполнили свой долг, вечная им память. Многовато наших полегло, Макар. Я рассчитывал, что потерь будет меньше.

– Да и я на это надеялся, – проговорил Младко. – Зато великое дело сделали. Плюс тот полковник из Москвы, которого мы еще по дороге сюда взяли. Это редкая, знатная добыча, Назар Иванович. У него должна быть информация по всем краснопузым, окопавшимся в нашем районе. Отнекиваться будет, в героя поиграет, но расскажет, никуда не денется. И не такие раскалывались. А ведь толковым оказался тот человечек, которого покойный сотник Жулеба внедрил в эту красную банду. Прекрасно сработал. Без него у нас тут ничего не вышло бы. Полегли бы мы все до единого.

Глава 6

16 августа 1944 года на станцию Ковель прибыл воинский эшелон с прицепными пассажирскими вагонами. Паровоз стоял под парами, жег уголь на холостом ходу. Состав следовал на запад, в Любомль, куда откатилась линия фронта. Рабочие стучали молотками, проверяя колеса. Стоянка была недолгой.

Из теплушек на перрон высыпали солдаты, над их головами тут же завис табачный дым. Играла гармошка, шумели люди. Бегали железнодорожники в форме. Начальник станции ругался с мастером. Его рабочие слишком долго ремонтировали переезд на восточном кордоне. Прохаживались патрули с красными повязками, бдительно поглядывали на курящих красноармейцев.

Уже сорок дней город и его окрестности жили так называемой мирной жизнью. 6 июля после тяжелых боев Красная армия освободила Ковель. А 18 июля перешли в наступление 47-я, 68-я, 8-я гвардейская армии. Они прорвали оборону немцев западнее Ковеля, за три дня продвинулись к Западному Бугу, с ходу форсировали его.

Переоценить значение этой операции было трудно. Территория Советского Союза на данном участке была освобождена полностью, фронт передвинулся в Польшу. Советские порядки, о недопустимости которых так долго говорили поборники независимого украинского государства, благополучно возвращались в эти места.

Люди в штатском с баулами и чемоданами покидали пассажирские вагоны. Их было немного: молодая женщина в берете, с чемоданом и ребенком, прихрамывающий мужчина непризывного возраста, семья с двумя подростками.

Вместе с ними сошли трое подтянутых мужчин в полевой офицерской форме. Капитан, старший лейтенант и просто лейтенант. Из багажа у них были только вещевые мешки, а еще у лейтенанта на плече болталась сумка. Все трое были сравнительно молоды, вели себя непринужденно.

Сойдя на перрон, офицеры прикурили от трофейной зажигалки. Скуластый капитан что-то бросил спутникам, те засмеялись.

Молодой лейтенант покосился на женщину в берете, ведущую за руку мелкого пацана. Тот прижимал к груди спущенный мячик, поместившийся даже в детской ладошке. Лейтенант подмигнул женщине, та зарделась, но, пройдя несколько шагов, как бы невзначай обернулась.

Однако лейтенант уже забыл про нее. Он, придерживая сумку, догонял своих товарищей.

На выходе со станции офицеров остановил патруль, три красноармейца с сержантом.

– Прошу прощения, товарищи офицеры, предъявите документы, – сказал сержант. – Сами понимаете, время военное.

– Ах, кабы ты первый, сержант, мне об этом напомнил. – Скуластый капитан расстегнул нагрудный кармашек, вынул тонкую стопку документов – офицерская книжка, вещевая, продуктовая.

Остальные последовали его примеру, терпеливо ждали. Красноармейцы позевывали. Сержант попался дотошный, пролистывал все бумаги, сверял фотографии с оригиналами, развернул командировочное предписание, насупился.

По губам капитана скользнула ироничная улыбка. Он быстро переглянулся со светловолосым старшим лейтенантом, на правой стороне груди которого поблескивал орден Красной Звезды. Тот тоже улыбнулся.

– Все в порядке, товарищи офицеры, – сообщил сержант, возвращая документы. – Куда направляетесь?

– А разве в бумагах не сказано? – осведомился капитан. – Следуем из Киева в расположение артиллерийского полка. Дата прибытия – не позднее семнадцатого августа. Побудем немного в вашем городе, к ночи сядем на паровоз, и снова здравствуй, фронт.

– Уже служили в действующей армии, товарищ капитан? – уважительно поинтересовался сержант.

– Рассмешил ты меня, малец. С осени сорок первого бодаюсь с фашистами. Как Житомир взяли, дивизию отвели на отдых и формирование, а сейчас опять на передовую.

– Всего хорошего, товарищи офицеры, – сказал сержант и козырнул.

– Подожди, парень. – Офицер поколебался, как-то смущенно переглянулся со своими спутниками и осведомился: – Тут имеются заведения, где можно нормально время провести? Мы впервые в этом городе. Вроде и деньги есть, и время до ночи. Очень хочется вспомнить довоенные денечки…

Светловолосый старший лейтенант хохотнул и продолжил:

– Физически расслабиться и морально разложиться, так сказать. – Он перехватил укоризненный взгляд капитана, смутился и замолчал.

– Товарищ шутит, не обращай внимания, сержант. Поесть нормально где-то можно?

– Ах, вы об этом, – сообразил сержант. – Вам вон туда надо двигать. – Он повел подбородком вдоль по улице. – Пройдете через базарчик, за ним будет главная улица. Там открыли пару ресторанов. «Калинка» и этот, как его?.. – Сержант сморщился, память подводила его.

– «Малинка», – с усмешкой подсказал молодой лейтенант.

– Ладно, разберемся. – Капитан небрежно отдал честь. – Удачной службы, товарищи красноармейцы.

Патруль отправился своей дорогой, офицеры – своей. Они пересекли проезжую часть. Старший лейтенант предупредительно выставил руку, и перегруженная полуторка остановилась, водитель терпеливо ждал.

Офицеры подошли к городскому рынку, который занимал целый квартал. Торговые ряды, навесы, приземистые кирпичные склады. В прошлом тут стояла ограда, но сейчас от нее уцелели одни ворота, которыми по привычке пользовались граждане.

Покупателей было не особенно много, зато продавцов хватало с избытком. Пожилые женщины предлагали зелень, прошлогоднюю капусту с картошкой, какие-то невзрачные соленья. Мужики выкладывали на землю скобяные изделия, инструменты, ржавое железо, имеющее отношение к сантехнике и электричеству.

К продавцу говяжьих костей выстроилась небольшая очередь. Люди ругались, поторапливали привередливого покупателя, задерживавшего всех остальных.

– У тебя же капуста гнилая, что ты мне подсовываешь?! – ругалась дородная дама с пухлыми руками. – А ну-ка переверни! Ты что людям продаешь, жулик?! Вот сейчас как дам по наглой спекулянтской роже!

На другой стороне рядов стоял продавец колбасных изделий.

Он был похож на его же собственный товар, такой же жалкий, сморщенный, несвежий, но выражался виртурзно:

– И на кой ляд ты мне, бабулька, свои рейхсмарки суешь? Запихни их себе в одно место, поняла? Власть сменилась, слышала? Теперь в ходу советские рубли, уяснила? Да мне плевать, что они у тебя в чулке завалялись, в сортир с ними сходи, хоть какая-то польза будет.

Офицеры ухмылялись, медленно шли по рядам. Их сторонились, посматривали недружелюбно. Даже подозрительные личности в кепках, шныряющие по рядам, предпочитали держаться от них подальше.

– Ну и где этот ваш знакомец, товарищ капитан? – пробормотал старший лейтенант. – Вы уверены, что он сидит и ждет нас?

– Никакой он не знакомец, – огрызнулся капитан. – Никогда его не видел. Должен сидеть. Это его обязанность. Все в порядке, товарищи офицеры. – Он откашлялся, машинально поправил гимнастерку под ремнем. – Пообщаемся с этим типом. Потом будет время и поесть в приличном заведении, и на баб нормальных поглазеть. – Капитан насмешливо покосился на старшего лейтенанта.

Они свернули во второй ряд, тянущийся параллельно первому. Ассортимент товаров в этой части базара ничем не отличался. Офицеры подтянулись, сделали серьезные лица. У капитана на виске задрожала жилка, глаз подергивался. Впрочем, со стороны это не бросалось в глаза.

Его спутники теперь чуть приотстали, словно прикрывали старшего товарища. Их лица как-то окаменели, походка сделалась вкрадчивой.

Покупателей в центральной части базара было больше. С машины торговали хлебом, серым, некачественным, но за ним выстроилась очередь. Тетки в рядах продавали свежую птицу, рыбу, те же соленья, овощи, яблоки. Старьевщики выставляли напоказ содержимое своих тележек. Коробейники предлагали трофейные немецкие сигареты и наши папиросы, наверняка утянутые с военных складов, самый ходовой товар после хлеба. Из укромных уголков поглядывали подозрительные типы в кепках, с папиросками, прилипшими к губам. При желании здесь можно было купить все, от той самой гнилой капусты до ручного пулемета.

Офицеры сбавили шаг, их глаза стреляли по сторонам.

У газетного киоска с заколоченным окошком сидел на корточках чернявый чистильщик обуви, перекладывал свои рабочие принадлежности. Рядом стояла подставка для обуви. Клиентов у него не наблюдалось.

За киоском под навесом разложился торговец галантерейно-мануфактурными изделиями. Он продавал отрезы ткани, мелкие швейные принадлежности, расчески, пуговицы, бусы из поделочных камней, старые швейные машинки. Торговое место было оборудовано, видимо, не первый день он здесь работал. Сам торговец выглядел ленивым, заспанным, хотя был скорее молод, чем стар, неплохо сбит, на голове топорщился темный ежик, на щеках поблескивала щетина. Он равнодушно смотрел, как подходят офицеры, перебирал примитивные деревянные четки.

Лейтенанты приотстали, посторонились, пропуская безногого инвалида. Тот проехал мимо них на тележке. Ноги у бедолаги были отчекрыжены почти по тазовые косточки.

– Граждане офицеры, подайте увечному! – возвестил калека, срывая с головы кепку. – Не проходите мимо, граждане офицеры, помогите человеку, пострадавшему на фронтах Великой Отечественной!

– Прошка, а ну брысь отсюда! – заявил торговец мануфактурой. – Товарищи офицеры, не обращайте внимания, никакой он не инвалид войны. Электрослесарем работал, залез по пьяному делу в щиток, долбануло так, что ноги сгорели. Это еще до войны было.

Все же лейтенант порылся в карманах и бросил в кепку пару монеток. Лишь бы этот тип отстал. Инвалид радостно захрюкал и покатил прочь, отталкиваясь от земли руками в рваных перчатках.

– Может, сапожки желаете освежить? – осведомился чистильщик, скорчив уморительную гримасу.

Капитан отрицательно покрутил головой, как бы невзначай осмотрелся, подошел к продавцу мануфактуры и галантереи.

– Здравствуйте, любезный. Как дела? Коммерция процветает?

– И вам доброго денечка, товарищи военные. Желаете чего? У меня сегодня просто потрясающий выбор.

Продавец внимательно смотрел капитану в глаза. Он пока не понимал сути дела. Вроде те самые люди, но могли и какие другие случайно подойти.

Спутники капитана держались позади, смотрели настороженно. Но это было нормально. На базаре, как и в бою, всегда приветствуется осторожность.

Все говорило за то, что это и есть те самые гости, которые должны были сюда пожаловать. Но где пароль, черт его побери?

Тут вдруг вспыхнула ссора у соседнего прилавка, где продавали бижутерию, посуду и дешевую бытовую мелочь. Ахнула молодая дама, вся колоритная, в жуткой шляпке и в цветастой попугайной юбке. Ее лицо скрывалось под толстым слоем пудры. Губы были ярко накрашены, ресницы залиты тушью. У данной особы имелись весьма странные представления о красоте.

Она отпрыгнула от прилавка, схватилась за открытую сумку и испустила душераздирающий вопль:

– Грабят! Караул, граждане дорогие! Кошелек из сумочки украли!

Все невольно повернули головы. Гражданка вертелась как юла, пылала гневом, потрясала кулачком. Отступил от прилавка продавец, которого она пытала о какой-то побрякушке, сделал удивленное лицо.

А гражданка не унималась. Она вульгарно ругалась, вдруг что-то заметила, испустила воинственный клич, метнулась в щель между прилавками и за волосы вытащила оттуда пацаненка лет двенадцати. Тот визжал, брыкался, но дама оказалась сильной и в ярости была страшна.

Она выхватила у пацана свой пропавший кошелек, отвесила ему мощного пенделя, потом схватила его за ухо и стала выкручивать.

Несчастный недомерок визжал, как недорезанный поросенок.

– Тетенька, отпусти, это не я. Я не хотел. Я больше не буду!

Толпа уже роптала, кто-то кричал, мол, хватит измываться над ребенком. Это же сирота казанская, ему есть хочется, спать негде!

Пацан насилу вырвался. Воя от боли, зажимая едва не открученное ухо, он запрыгнул на пустой прилавок, перекатился через него и был таков.

Дама спрятала кошелек, подбоченилась и презрительно оглядела присутствующих. Она быстро успокоилась и как ни в чем не бывало продолжала перебирать бижутерию.

От внимания продавца мануфактуры не укрылось, как повели себя офицеры. Как вспыхнула ссора, капитан непроизвольно стрельнул глазами по сторонам. Старший лейтенант резко повернул голову. Правая рука лейтенанта потянулась к поясу, на котором висела кобура. Жест непреднамеренный, автоматический, результат сильного напряжения.

Когда стало ясно, что произошло, капитан досадливо кашлянул, старший лейтенант усмехнулся, лейтенант убрал руку от кобуры, почесал затылок, сдвинув козырек фуражки на глаза. Разве будут так пугаться боевые офицеры Красной армии, находящиеся в глубоком тылу? И на даму с кошельком они не смотрят. Это тоже странно. Пусть она и размалевана, но фигура-то очень даже неплоха.

Капитан опять придирчиво смотрел ему в глаза.

«Сейчас пароль произнесет, – сообразил торговец. – А я, хоть тресни, не знаю. Связник-то нам попался по-глупому, стал палить, услышав стук в дверь посреди ночи, нервы не долечил. Пришлось пристрелить. Живьем бы не дался».

– Не посоветуете скромную вдовушку на улице Задворной, у которой мы можем снять квартиру? – негромко осведомился капитан.

Вот оно! Чем не пароль?

Торговец подался вперед, приоткрыл рот. Побольше доверительности в лице, радости, облегчения! Наконец-то вы прибыли, гости дорогие!

Капитан тоже невольно вытянул шею. В нее-то торговец и ударил, снизу вверх, костяшками пальцев. Ахнули все, кто это видел. И началось! Капитан захрипел, схватился за горло.

Сильная рука уцепила его за шиворот, заволокла за прилавок. Торговец бил, не жалея сил, по голове, по загривку, по шее.

Приятели капитана отшатнулись, их лица перекосились. Ведь чувствовали, что явка может быть провалена! Старший лейтенант рывком выдернул «ТТ» из кобуры, стал пятиться, облизывая губы. Мишень пропала. Торговец добивал под прилавком обладателя капитанских погон.

Старший лейтенант споткнулся. Под ногами у него вдруг возникла подставка для чистки обуви. Он потерял равновесие, замахал руками. Грохнул выстрел. Этот тип непроизвольно нажал на спусковой крючок, прежде чем обрушиться хребтиной на землю.

Завизжала толпа, люди бросились врассыпную. Разлетался товар, катились по земле рулоны материи.

– Граждане, спокойствие, контрразведка Смерш! – Торговец выкатился из-за прилавка, глаза его горели, лицо изменилось кардинально.

Еще минуту назад это был презренный коммерсант, мелкий эксплуататор трудового народа, а теперь командир оперативной группы третьего отдела контрразведки Смерш майор Станислав Шелест. Он и его люди работали на удачу, и ведь подфартило.

Взметнулся чистильщик обуви капитан Леха Гальперин, жилистый, гуттаперчевый, прыгнул на этого самого старшего лейтенанта, оседлал его, принялся бить по лицу. Тот сипел, тужился, хватал Леху за руки.

Пустился наутек молодой лейтенант, вроде как оставшийся без присмотра. Но нет, за ним тоже посматривали.

Особа в цветастой юбке заступила ему дорогу, шумно выдохнула, ударила по ноге. Лейтенант покатился по опустевшему проходу. Дама кинулась за ним. Глупая шляпка слетела с ее головы, растрепались каштановые волосы. Она настигла его, когда он вскочил с перекосившейся рожей, выхватил нож из потайного отдела в планшете.

Женщина ударила противника по руке. Нож со звоном упал на землю. Второй кулачок сбоку угодил в висок. Лейтенант вскинул руку, защищаясь. Он и опомниться не успел, как дама завладела тремя пальцами его конечности, с хрустом вывернула их.

Это было презабавное зрелище. Лейтенант извивался, орал от боли, каждое движение доставляло ему дикие страдания. Он не мог ничего поделать, кости трещали. У дамы очень даже неплохо получалась эта экзекуция, на пацаненке потренировалась.

– Отпусти, сука! – прохрипел он и за такое вот неуважение к даме тут же получил дополнительно.

Она отпустила переломанную кисть и резко врезала носком туфельки в промежность супостата.

Засмеялся, захлопал в ладоши безногий инвалид, засевший за киоском.

Лейтенант с пострадавшим хозяйством рухнул на колени, беззвучно захлопал ртом. Выпученные глаза сбились в кучку. Женщина гордо задрала нос и усмехнулась. Надо же, получилось!

Но парализованный враг вдруг оживился, подпрыгнул, принял боевую стойку. Трудно представить, какая сила воли понадобилась ему для этого. Он, как факир, выхватил из-под задравшейся гимнастерки компактный «браунинг», выбросил руку. Глаза его горели мстительным огнем. Меньше всего он ожидал, что эта чертовка выстрелит первой.

Но она была готова к бою. Под юбкой у нее тоже что-то имелось. Женщина не целилась, некогда было. Пуля, выпущенная из «нагана», пробила выпученный глаз. Лейтенант повалился навзничь, взмахнув руками. «Браунинг» перелетел через навес и приземлился где-то в соседнем ряду.

– Командир, прости! – закричала женщина. – У него вторая пушка была!

– Бог простит, – проворчал Шелест, выволакивая бездыханного капитана на прилавок. – А я еще подумаю. – Он приложил ухо к груди своего подопечного и удовлетворенно крякнул.

Не настолько бездыханно это тело.

Старший лейтенант еще сопротивлялся, они с Гальпериным душили друг друга с переменным успехом. Оба задыхались, истекали потом.

К ним подошел Шелест, с ноги врезал вражескому лазутчику по голове. Тот подавился рвотой, откинул светловолосую голову.

– Спасибо, Стас, – прохрипел Гальперин и тоже рухнул без сил.

Подошла, отдуваясь, старший лейтенант Настя Кутепова, опустилась на корточки. Она провела по вспотевшему лицу тыльной стороной ладони, что оказалось роковой ошибкой.

Гальперин открыл глаза, перевел их на боевую подругу и содрогнулся от гомерического хохота.

– Чего ты ржешь-то? – возмутилась Настя.

Гальперин не мог говорить, только тыкал в нее пальцем. Шелест тоже глянул, и словно мыльный пузырь вылетел из его рта. Он схватился за живот.

Под толстым слоем марафета действительно пряталась вполне себе симпатичная мордашка. Только вот верхняя ее половина измазана черным, нижняя – красным. Все это смотрелось дико, нелепо, до колик потешно.

– Да идите вы в баню! – заявила Настя, вытащила носовой платок из безразмерных складок юбки и стала протирать лицо.

– Нет, это ты иди в баню, – прохрюкал Гальперин.

– Слышь, ты, страшная! – обиженно выкрикнул из-за прилавка взъерошенный пацаненок. – Чего так больно таскала-то? Чуть ухо не оторвала! Мы так не договаривались.

– Шкет несчастный! – Настя подпрыгнула. – Да я тебя, Данилка, еще не так отделаю, чтобы не воровал из магазина! Считай, что искупил. Но учти, если еще раз тебя поймают на воровстве… эй, постой. – До женщины дошло. – Ты кого сейчас страшной назвал?!

– Тебя, курица щипанная! – заявил Данилка, высунул язык и с грохотом убрался за прилавок.

– Да оставь ты его! – рявкнул Шелест. – Нашла развлечение. Пошутил он.

– Ты у нас красавица, просто спасу нет, – поддакнул Гальперин. – Вот мозгов бы еще подбросить, да не в позвоночник, а в голову.

Группа работала, несмотря на эту перепалку. Старшего лейтенанта перевернули на живот, связали руки его же ремнем. Шелест заглянул в офицерскую книжку. Старший лейтенант Басаргин Александр Анатольевич, 32 года, отметка Барнаульского военкомата. Ничего себе, абвер даже знает, что в Союзе есть такой город!

Второго подтащили, бросили рядом с первым и тоже связали. Капитан Панов, 34 года, уроженец столицы, которую каждое утро красит нежным цветом… нет, светом.

На третьего поганца оперативникам даже смотреть не хотелось. Никакому мужику не пожелаешь такой участи, даже смертельному врагу.

Бойцы из оцепления прибежали с опозданием. Они неслись по рядам, расталкивая народ, а когда прибыли, их ждали два упакованных туловища и живописная троица с папиросами в зубах, оперативная группа третьего отдела контрразведки Смерш. Настя тоже дымила, насупив подведенные брови.

Солдаты едва сдерживали гогот, поднимая добычу с земли. Да, смешно, но со Смершем лучше не связываться.

Базар опять наполнялся народом. Пятна крови на земле, труп – кого сейчас этим удивишь? К прилавкам проходили первые робкие покупатели.

«Курева надо бы купить», – подумал Шелест.

– Ну так что, командир, сделали мы свое дело? – Гальперин усмехнулся. – Ты уверен в том, что это именно наши клиенты?

– Да на них пробы ставить негде, – заявила Настя и сдула прядь, прилипшую ко лбу. – Фашисты чистой воды, что тут непонятного? Допросим их и все поймем.

– Допрашивать будем не мы, а следственный отдел, – поправил ее Шелест. – Это их работа – в бумагах рыться да из злодеев пыль выбивать. А наше дело ловить да следить, чтобы они нас не пристрелили.

Эта операция была сумбурной, скоротечной. Времени на подготовку оперативникам, как и всегда, не дали. Крота в штабе гарнизона сотрудники районного НКВД вычислили случайно. Тот дал промашку во время сеанса связи, подставился патрулю. Бойцы не сплоховали, догнали машину с рацией.

Агентом абвера оказался капитан Корнеев, ответственный секретарь дивизионной газеты «За нашу советскую Родину», весьма уважаемый в офицерской среде, умница, весельчак, душа компании. Да и писал он хорошо, живо, образно, не в пример многим военным журналистам, способным оперировать только штампами.

В штабе дивизии поверить в это не могли. Но улики были крепче бетона, приперли товарища к стенке. Умирать он точно не хотел. Выдал связного на рынке, некоего Сырко, сообщил, что скоро должны пожаловать гости с фальшивыми документами. Они уходили к немцам.

Это были два заместителя начальника секретной части и шифровальщик из штаба фронта. Эти ушлые ребята оформили командировку, чтобы их не хватились, а сами, переполненные секретной информацией, пробирались к своим, за линию фронта. Пропустить их никак нельзя.

Но кто такие? Пойдут через связного, поскольку тот знает, как безопасно перекинуть их на ту сторону. Кроту эти личности не были известны. Прибудут поездом, но не обязательно. Возможно, через день, два, три.

Вдобавок и связного пришлось пристрелить. Оперативникам оставалось надеяться на то, что этого парня гости никогда не видели. С чего бы? Они могут знать его адрес, место на рынке, где он торгует.

Шелест пошел на риск, решил влезть на пару дней в чужую шкуру, преобразиться. Он такой же мужик, комплекция схожая, возраст аналогичный. Экзотика такого рода в дружных рядах контрразведки Смерш только приветствуется. Будет повод посмеяться.

Ему пришлось объяснить создавшуюся ситуацию соседям по торговле. Дескать, приболел мой товарищ, теперь я за него.

Все держалось на соплях и вдруг сработало, когда уже не верили. Сами уцелели, ухлопали одного врага, не самого ценного. Хороший результат.

– Согласен, Стас, неплохо прошло, – признал полковник Березин, озирая торжественные, надутые лица оперативников. – Но еще есть к чему стремиться. Имеются, так сказать, отдельные недостатки. Я отношу к таковым безалаберность, плохую подготовку, надежду на авось, а также непунктуальность. – Он посмотрел на часы.

Группа опоздала на четыре минуты. Все трое стояли навытяжку, по полной форме.

Полковник задержал взгляд на Насте. Да, там было на что посмотреть. Форма сидела на ней как влитая, заманчиво обтягивала бедра, грудь. Волнистые волосы умеренной длины выглядывали из-под пилотки. Синеокая, миловидная, удивительно умная и способная.

«Что она вообще тут делает? – Полковник передернул плечами, мотнул головой. – Бабы на войне отвлекают нас от выполнения боевых задач. С другой стороны, эта особа – ценный кадр, поблажек не требует, готова к любой работе в самых сложных условиях… если у начальства, то есть у меня, хватит совести ее туда послать».

На замечание оперативники не реагировали, ждали продолжения.

– Да расслабьтесь вы, – буркнул начальник армейского отдела контрразведки Смерш. – Торчите тут как три столба. Итак, твоя группа, Станислав Игоревич, нейтрализовала опасных вражеских агентов, направляющихся за линию фронта. Все они люди опытные, разведчики со стажем. Двое ваших клиентов стремятся остаться в живых и в данный момент напряженно обдумывают идею плодотворного сотрудничества с советской разведкой. Но это будет уже другая история, вашей группы она не коснется. К сожалению, не могу, товарищи офицеры, предоставить вам время для отдыха. Я крайне сожалею, но нет у меня других людей. Что так поскучнели, товарищи офицеры? Забыли, что мы на войне? Прошу немного внимания.

Полковник отдернул шторку на стене, закрывающую карту. На ней была изображена часть Волыни, расположенная к западу от Ковеля.

Оперативники чуть помедлили и подошли поближе.

– Буду говорить всем, а не только тебе, Станислав Игоревич, чтобы не играли потом в испорченный телефон. Направляетесь вы в Возырь, вот сюда. – Указка чуть не продырявила точку, обозначавшую небольшой городок, находящийся в сорока километрах от районного центра. – Направление получите, документы оформят. В городе работает НКВД, но наших людей там пока нет. Гарнизон небольшой, комендант – капитан Есаулов. Имеется отдел милиции. Его возглавляет капитан НКВД Кисляр. Железнодорожная станция, которую охраняет рота капитана Губина. Бойцов в ней мало, это фактически пара взводов. В городе и окрестностях орудуют банды бандеровцев, но это для вас не новость. Работать будете самостоятельно, привлекайте кого хотите, имеете право. Нам еще предстоит разобраться с тем, что произошло на Волыни год назад. Информация отрывочная, скупая, полной картины нет. Но и от того, что мы уже знаем, волосы встают дыбом. Мы допрашивали людей, бежавших на восток, в наш тыл. Их немного, не все дошли. Тут была натуральная резня. Евреев уничтожили еще в сорок первом. Потом украинские националисты схлестнулись с поляками. Все считали эти земли своими. Силы УПА оказались многочисленнее и действовали по четкому плану. Двенадцатого июля прошлого года они устроили «ночь длинных ножей». Поляков вырезали под корень. Шли по всем польским селениям. Служба безопасности ОУН, банды УПА, добровольцы из местных, которых выискалось, извините, до хрена. Убивали и до, и после, но именно в эту ночь бандиты разгулялись просто безудержно. Точное количество погибших неизвестно, но по всей Волыни это может быть порядка ста тысяч душ.

– Мы собираемся расследовать каждую смерть? – спросил Шелест.

– Боже упаси, – ответил Березин. – Но эти поборники украинской незалежности продолжают убивать и сегодня. В район возвращаются поляки, евреи, опальные украинцы. Их по-прежнему режут и жгут. Войска по охране тыла совместно с регулярными частями проводят рейды по ликвидации подполья, но у этой гидры тысячи голов. О том, когда все закончится, остается только догадываться. Ваша задача состоит из нескольких частей. Нам нужна общая картина, понимаете? Негодяев, ответственных за эти зверства, мы обязаны поймать и привлечь к суду. Как ни крути, а гибли советские граждане, поскольку с тридцать девятого года это наша земля. О полном торжестве законности говорить рано, но люди должны видеть силу нашей власти. Да и хаос в тылу действующей армии – это как-то некрасиво, согласитесь. Для чего мы существуем? Контрразведка должна оказать содействие истребительным отрядам и частям НКВД. Бандеровскую плесень надо выводить, выбора нет. Для этой цели хороши все средства, я ясно выразился?

– Предельно, Виктор Петрович, – ответила Настя Кутепова.

– Получите помещение при комендатуре, все необходимое. Информацию, которую добудете, передавайте в армейский отдел. Нам известно немногое. Операцией по уничтожению поляков в Возырском повете руководил некий Назар Горбацевич, убежденный националист, хладнокровный убийца и последняя сволочь. Под его началом действовал батальон службы безопасности. Фактически все подразделения УПА в городе подчинялись ему же. Горбацевич координировал действия отрядов и лично принимал участие в экзекуциях. Информация по этой фигуре отрывочная. После «ночи длинных ножей» он остался в повете, возглавил местную ячейку ОУН, тесно сотрудничавшую с фашистами, и все местные вооруженные отряды. Дальнейшие зверства в отношении недобитых поляков проводились по его приказам. Отряды Горбацевича разгромили партизан Армии Крайовой, терроризировали неблагонадежных украинцев, воевали с польскими жандармами, несущими службу у гитлеровцев. Его дальнейшая судьба – темный лес. Вроде погиб, когда наши отвоевывали район. Местные жители видели труп, но все это крайне сомнительно. Не исключено, что он по-прежнему сидит в лесах и отдает приказы. Мы не имеем, к сожалению, агентуры в рядах этих хлопцев.

– Это большое упущение, – пробормотал Гальперин.

– Вот ты его и устрани, – заявил Березин.

– А теперь давайте перейдем к самому главному, товарищ полковник, – сказал Шелест. – Пока мы видим общие задачи: составить картину, выявить виновных, содействовать ликвидации. Но ведь это далеко не все, не так ли?

– Шибко проницательный, да? – Полковник прищурился. – В принципе ты прав, Стас. Нас по большому счету не волнуют польские жандармы и партизаны. Даже к ликвидации польского населения интерес вторичен. В районе действовали несколько советских партизанских отрядов. В них были местные жители, представители партийного и хозяйственного актива, красноармейцы, не сумевшие выйти из окружения, диверсанты, заброшенные в тыл противника. Отряд товарища Глинского проделал рейд из-под Житомира и осел в урочище Росомач. – Указка обвела территорию южнее Возыря. – Не буду сейчас распространяться, кто такие, откуда, чем занимались. Отряды выполняли поставленные задачи. Их действия координировались из Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. В соседнем районе действовал отряд товарища Кравца. – Указка сместилась западнее. – А также ряд других. Но силы были малые, разрозненные. Их требовалось объединить, подчинить общему командованию, справиться с анархией, которая, чего греха таить, имела место. С этой целью в район был тайно доставлен для ведения переговоров со всеми лояльными силами полковник Елисеев Василий Емельянович. Во время польской резни он находился в отряде Глинского. Его база располагалась в урочище Росомач, имела несколько уровней безопасности. Посторонний человек на нее проникнуть не мог. Только партизаны знали тропы. Точная дата прибытия Елисеева в отряд неизвестна, примерно начало июля. Противостоять резне, учиненной двенадцатого июля, люди Глинского не могли, не имели ни сил, ни информации. Елисеев вел переговоры с нашими людьми, с поляками. Он был кладезем информации, понимаете? Пятнадцатого июля полковник сообщил по рации в центр, что покидает отряд Глинского и направляется на базу товарища Кравца. Мол, меня проводят, обеспечат безопасность. Далее началось что-то непотребное, если судить по тем крохам информации, которые мы собрали. Он сообщил, что переход намечен на шесть вечера, поведут его надежные люди Глинского. Видимо, из лагеря они вышли, но до Кравца не добрались. Его люди зря сидели на опушке. Ночью база Глинского в Росомаче подверглась атаке бандитов Горбацевича. Весь отряд был уничтожен, не меньше ста человек. Пленных бандиты не брали.

– И это при всех уровнях безопасности? – недоверчиво пробормотала Настя.

– Вот именно, старший лейтенант Кутепова. Пройти самостоятельно бандиты не могли, их кто-то провел. Скорее всего, речь идет о предательстве.

– Совсем никто не уцелел? – Шелест озадаченно почесал переносицу.

– Нашли потом одного калеку, – отмахнулся Березин. – Точно не знаю, выясните на месте. Обычный партизан, не могу сказать, будет ли с него толк. Всю информацию вам предоставит капитан Кисляр, начальник тамошнего НКВД.

– Что с Елисеевым?

– Он пропал. С тех пор ни слуху ни духу. Вроде была перестрелка, группа попала в засаду или случайно напоролась на противника.

– А те партизаны, которые его сопровождали?

– Вроде живы. – Полковник пожал плечами. – Их рассеяли, они лесами пробирались к своим. Кто-то из этих людей сейчас находится в Возырском районе.

– Вы серьезно, товарищ полковник? – изумился Шелест. – Пропадает важный полковник из Москвы, уничтожена партизанская база, и эти люди до сих пор не арестованы?

– Так арестуй! – буркнул Березин. – Кто не дает? Тебе карт-бланш, ты человек опытный, умный, к тому же имеешь партизанский опыт. Мы не можем уследить за всем. Данная история всплыла совсем недавно. Мы лишь месяц назад освободили эту территорию. Других дел у нас по горло. Задачу понял, помимо тех, которые я уже перечислил? Прояснить обстоятельства гибели отряда Глинского и исчезновения посланника из Центрального штаба партизанского движения.

– Предательство Елисеева исключаете?

– Не хотелось бы в это верить, – ответил Березин. – Человек был грамотный, опытный, до мозга костей преданный Советской власти. К тому же семья осталась в Москве, двое детей. Сознательно пойти на измену он не мог. Но пойми меня правильно, Шелест, на допросе и не такие раскалываются. Если мы можем разговорить любого человека, то фрицы и подавно. Если им очень надо, то никакое мужество не спасет, особенно при наличии специальных средств. Имеются косвенные подтверждения, что история закончилась весьма печально. Через неделю после разгрома базы Глинского каратели пришли в Кудряшовский лес по души партизан Кравца. Он ожидал подобного, держал оборону. Отряд понес тяжелые потери. Базу пришлось покинуть. Остатки отряда прорвали оцепление и ушли на восток. Кравец, к сожалению, погиб в бою. Кстати, капитан Кисляр – участник тех событий, больше года воевал у Кравца. Поговорите с ним.

– Когда отправляться, товарищ полковник?

– Капитан Кисляр сейчас в Ковеле, – сообщил интересную новость Березин. – Прибыл по делам в свое управление. Ему сообщили про вас. Через два часа он прибудет в наш отдел и заберет вас с собой, чтобы дважды транспорт не гонять. В дороге можете обсудить пару-тройку насущных вопросов.

– Понятно, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Ступайте, кто вас держит? – Березин пожал плечами.

– Последний вопрос, товарищ полковник. – Шелест помялся. – Что такого особенного в полковнике Елисееве? Почему сейчас, спустя год, мы должны копаться в обстоятельствах этой темной истории? Поймите меня правильно. Да, офицер с высоким званием, человек из Москвы, пусть даже по уши информированный. Но прошел год. Идет война. Полковники гибнут каждый день, пусть и не столь массово, как лейтенанты. Все неприятное уже случилось. Елисеев вряд ли жив. Очень сомневаюсь, что он записался в РОА предателя Власова.

– Меня это тоже напрягает, Шелест, – сказал Березин. – Насколько я знаю, дело в родственнике его жены. Это генерал-лейтенант Гарпун из Ставки Верховного Главнокомандования, под которого кто-то копает. Лично мне плевать. Возможно, им нужны доказательства работы Елисеева на немцев. Или наоборот. Я стараюсь держаться подальше от дворцовых интриг. Но приказ есть приказ. Нам все равно придется зачищать район от бандеровского отребья и проводить кропотливую следственную работу.

– Мы должны выяснить правду, товарищ полковник? – задала неожиданный вопрос Настя. – Или же ее следует скорректировать тем или иным образом?

– Но чтобы правду скорректировать, ее сперва следует узнать, – вырвалось у Шелеста.

Полковник разглядывал их мрачно и пристально, потом укоризненно покачал головой и заявил:

– Боюсь, товарищи офицеры, что однажды ваши языки уведут вас далеко и надолго. Я требую от вас точной и ясной информации. А потом мы решим, что с ней делать.

Глава 7

Старший лейтенант Кутепова сняла пилотку, сунула ее за пояс, опустилась на корточки у ручья, сполоснула лицо. Потом поднялась, потянулась, подставила лицо теплому августовскому солнышку, повернулась и отправилась к машине. Гальперин сидел на пригорке, дымил папиросой и с какой-то смутной меланхолией смотрел ей вслед.

– Не насмотрелся еще? – осведомился Стас.

– На такое не насмотришься, командир, – сказал Гальперин и тяжело вздохнул. – Я окончил архитектурный институт, меня привлекают интересные формы.

Архитектура у Насти Кутеповой была действительно весьма интересная. Как ценная картина в музее. Можно смотреть, но нельзя трогать. Были смельчаки, пытались. Их участь оказалась незавидной.

– Ты не окончил архитектурный институт, – напомнил Шелест.

– Хорошо, я почти окончил архитектурный институт.

– Ты и трех курсов не проучился.

– Да какая разница? – возмутился Гальперин. – Мама хотела, чтобы я стал музыкантом. Папа – доктором химических наук. Младшая сестра видела меня исключительно в гробу. А я с детства хотел стать архитектором, построить гигантский небоскреб со шпилем и бельведером над Москвой-рекой, мечтал, чтобы люди приходили к нему и шептались: «А кто построил этот исполинский шедевр, равного которому нет в мире? Кто этот гений?»

– Как-то зловеще, – подметил Шелест. – Ну да ничего, какие твои годы. Надеюсь, никто тебя не опередит. А я вот с детства мечтал стать разведчиком, а теперь работаю в контрразведке и не могу понять, сбылась моя мечта или наоборот. – Он тоже смотрел на Настю, в которой видел только боевого товарища.

В сорок первом она окончила школу милиции, вышла замуж. Хотела работать следователем, но война решила иначе. Она разбросала семью. Муж служил в разведке под Ленинградом, Настя ушла в связистки, окончив соответствующие курсы. По воле случая оказалась в секретном отделе, занималась анализом разведданных.

В сорок третьем, когда на базе особых отделов была сформирована контрразведка Смерш, Кутепова всеми правдами и неправдами пролезла в следственный отдел, оттуда – в третий, оперативный. Два месяца назад на Северо-Западном фронте погиб ее муж, дослужившийся до капитана. Он подорвался на мине, вытаскивая с передовой «языка».

Настя вроде не изменилась, по-прежнему делала свое дело, могла пошутить, улыбнуться, но что-то в ней сломалось. Это чувствовалось. Мужчин в том самом понимании для нее не существовало. Она делила их всех на три категории – боевые товарищи, враги и начальство.

Мужики берегли Настю как могли. Но как это сделать, если она сама не хочет быть береженой?

– Эй, товарищи, все готово, можно ехать! – крикнул с дороги рыжеусый капитан Кисляр, напоминающий какого-то разросшегося таракана.

Перекур закончился, офицеры побрели к машинам.

Десять минут назад маленькая колонна, состоявшая из двух «газиков», встала в чистом поле, недалеко от ручья. Спустило колесо у головной машины. Двое парней из охраны ставили запасное, остальные, вцепившись в автоматы, ходили вокруг и смотрели по сторонам. А капитан Кисляр нещадно дымил и крыл матом тех и других.

Советские люди, находящиеся в этих местах, быстро привыкали соблюдать осторожность, Чуть зевнешь, и нет тебя.

Парни из средней полосы России крайне удивлялись. Почему такая враждебность со стороны местного населения? Разве наша власть не самая добрая, щедрая и справедливая? Она же народная, а они разве не народ? Неужто все дураки?

О том, почему жители Западной Украины не любят Советскую власть, можно тонну макулатуры исписать и все равно ничего не объяснить. Остается сваливать все на темноту и недалекость населения. Эту нелюбовь пришельцы с востока ощущали на собственной шкуре постоянно, каждый день и час.

Оперативники убедились в отсутствии засады, перекурили, пока сотрудники НКВД, вооруженные карабинами, устраняли неисправность.

Дорога опять тянулась по полям и перелескам. «Газик» с охраной двигался впереди, в сорока метрах. Он имел брезентовый тент и приваренные двери, которые в «родной» конструкции не предусматривались. У охраны имелся ручной пулемет. Такой же лежал на заднем сиденье второй машины, между Настей и Гальпериным.

Машины с приличной скоростью неслись по безлюдной местности. Мелькали озера, березовые и дубовые рощицы.

Капитан Кисляр самолично крутил баранку, подался вперед, закусил губу. Рыжие усы торчали от усердия. Он оказался старше, чем оперативники ожидали. Стас развалился рядом и поглаживал дырчатый ствол «ППШ», который втиснул между ног.

– На чем я там остановился? – осведомился Кисляр. – Ах, да, работы на этой гребаной Волыни невпроворот. Вы бы только знали, товарищ майор, какие мерзости тут происходили. Я партизанил здесь, у товарища Кравца. Может, слышали? Сам-то я из Новочеркасска, Ростовская область, столица казачества, так сказать. Вы не думайте, товарищ майор, были не только белые казаки, красные тоже существовали. Я вот лично в отряде товарища Котовского Григория Ивановича служил. Мне в двадцатом аккурат двадцать два стукнуло.

– Поносило тебя по свету, Федор Ильич, – проговорил Шелест и осведомился: – Как в партизанах-то оказался?

– Сейчас, минутку. Пригнитесь, товарищи контрразведчики, балка тут нехорошая, бывает, шалят. – Он бросил беглый взгляд за спину, покрепче вцепился в баранку.

Когда нехорошая балка, опоясанная колючим шиповником, осталась позади, капитан снова распрямился, облегченно вздохнул и проговорил:

– Вот так и живем на белом свете. Пуль еще нет, а мы им уже кланяемся. А что прикажете делать? Нас прибьют, кто работать будет? На прошлой неделе двух солдат Губина какие-то гады пристрелили. Ребята просто по улице шли и под пулеметный огонь попали. Прочесали округу – никого. Что за дела, товарищи офицеры, как так можно жить? – Он снова посмотрел назад, смерил взглядом Настю, сидящую с поджатыми губами.

Дело ей привычное. Если бы от мужских взглядов можно было толстеть, то она давно превратилась бы в снежную бабу.

Капитану очень хотелось прокомментировать ее присутствие, но он побоялся это сделать. Уж очень выразительно она смотрела. Да и служила не где-нибудь, а в Смерше. Лучше не связываться, здоровее будешь.

– Как в партизанах, говорите, оказался? Укрепрайон под селом Перемыс знаете? При нем секретный запасной командный пункт, который моя рота салаг из НКВД и охраняла. Двадцать пятого июня сорок первого года все мои мальчишки пали смертью храбрых, защищая командный пункт. А там к этому времени даже стульев не осталось, заранее все вывезли. На хрена защищали? Жалко пацанов до слез. Со мной четверо ушли, в лесах прятались, у немцев жратву добывали. К своим пробирались. В общем, так и оказался, когда в августе с товарищем Кравцом столкнулись. Зачем, мол, тебе дальше идти? Чем тут не фронт? Прикинул я хрен к носу – ну, да, фронт. Взвод он мне доверил, и я ни разу не подвел товарища Кравца. – Водитель не без гордости покосился на пассажира.

Колонна въезжала в населенный пункт. Вдоль дороги теснились хаты, беленные мелом. Желтели подсолнухи в огородах, гавкали собаки. На завалинках сидели старики в вышиванках и мятых пиджаках.

Люди исподлобья смотрели на пылящие машины. Отворачивались женщины в платочках.

Село выглядело целым. Проезжали мимо здания сельсовета. Красный флаг на его крыше почему-то отсутствовал.

– Скрутня, украинское село, – объяснил Кисляр. – Тут когда-то были сильные бандеровские настроения, всякие одиозные личности обитали в перерывах между убийствами поляков. Те пару раз приходили – и жандармы, и партизаны Армии Крайовой – сжечь село хотели. Так им так по зубам настучали, что больше не совались. Останавливаться не будем, товарищи офицеры, иначе рискуем попасть на вилы. – Он невесело хохотнул. – Шучу, конечно, но в каждой шутке, как говорится… – Капитан снова вертел головой, чтобы не проморгать засаду.

Люди недобро смотрели поверх заборов. Дети бросали игры и уносились в хаты. Даже собаки в этом селе не любили Советскую власть, бросались под колеса с истошным лаем, мчались в кильватере, злобно скаля пасти.

– Так о чем это я? – задумчиво проговорил Кисляр, когда колонна прорвалась через тощий перелесок.

Все повернули головы, смотрели на старое кладбище, засиженное вороньем. Могилы перекосились, сползали в землю, кресты торчали, как пьяные солдаты в строю. Село, похоже, было православным.

– Ах, да, – вспомнил Кисляр. – В сорок третьем, год назад, хохлы тут лютовали со страшной силой, как с цепи сорвались, ничего человеческого в них не осталось. Сперва отряду Глинского хана пришла, а потом и нам. Но Кравца им не удалось застать врасплох. Мы неделю в лесу натиск отбивали, тьму этой сволочи положили. Им пришлось немцев умолять, чтобы помогли. Ну а какой фриц откажется нагадить советским партизанам? Маленький отряд из окружения пробился, товарищ Кравец на моих руках скончался. Неделю с боями по лесам! Нас дюжина осталась, грузовик у немцев увели, на нем и прикатили к нашим. Прошли проверку и снова в дело. Мне заградительную роту дали, но что-то надоело по тылам сидеть да своих гонять. Подал рапорт, пошел командиром взвода в ударный батальон. Ковель с Возырем отбили, новое назначение. Дескать, знаешь район, вот и будешь в нем формировать отдел НКВД. А бегать в атаки по минным полям ты уже староват.

– Что за история с полковником Елисеевым? – без обиняков спросил Шелест.

Кисляр не прятал глаза, удивленно моргнул и спросил:

– Это кто?

Шелест объяснил.

– Вот черт, уже запамятовал. – Капитан хлопнул себя по лбу. – Память, в принципе, рабочая, но ей пинок нужен, чтобы завелась. – Кисляр добродушно хохотнул. – Да, помню тот день. Только точную дату забыл.

– Пятнадцатое июля, – напомнил Стас.

– Вам виднее, товарищ майор. Я же при Кравце на базе находился. Радиосвязь с Глинским у нас была. Помню тот базар. Важное лицо из Москвы должны были к нам переправить в тот же вечер. Кравцу это как-то не понравилось, поругался малость. Но надо, значит, надо, отправил комитет по встрече. Те и прождали на опушке весь вечер. Не шел никто. Мы еще удивлялись. Может, передумало важное лицо? Но особо не расстроились, всякое бывает. Ближе к полуночи пытались связаться с ними, но словно помехи кто-то выставил, только треск в эфире. А утром узнали, что бандеровцы базу Глинского разнесли и весь народ положили. Мы верить отказывались. Как это возможно? Ведь в Росомач просто так не пролезешь, в отличие от нашей базы в Кудряшевском лесу. Помню, все были потрясены, не могли такое представить… – Тень воспоминаний улеглась на морщинистый лоб капитана. Они явно не доставляли ему никакого удовольствия. – А потом и нас стали окружать, над другими базами по району опасность нависла.

– Кто-то из отряда Глинского выжил?

– Есть один, – ответил Кисляр. – Володька Кондратьев. Молодой, грамотный, у Глинского начальником разведки числился. Жалко пацана, ровно половина от него осталась. А ведь девки когда-то табунами за ним бегали.

– Половина – это как? – вдруг спросила Настя.

Кисляр вздрогнул от неожиданности и ответил:

– Он был на базе, когда бандеровцы атаковали. Отстреливался вместе со всеми. Потом с обрыва сиганул. Там речка и плоты. Пытался один из них в воду столкнуть, своих ждал. Но всех на обрыве положили, а на Володьку гранату сбросили. Спускаться не стали, на кой ляд это нужно? Он чудом не сдох. Когда очнулся, уже никого, ноги в хлам осколками раздроблены, рука точно такая же. Второй плот столкнул в воду каким-то чудом – первый-то сразу унесло – плюхнулся на него. Пронесло Володьку по реке через все урочище, а потом на берег выбросило. Добрые люди подобрали, в подводу под сено спрятали да к сельскому фельдшеру свезли. А тот наш человек, хоть и хохол. Видит, дело плохо, ноги не спасти, а если резину протянуть, то и голове хана. Вот и отрезал по самое мама не горюй. Этим докторишкам только подставь что-нибудь!.. Потом его забрали партизаны товарища Шумейко, отвезли в свой лазарет. Не поднялась у них рука прикончить Володьку. Вроде никчемный стал, а таким парнем когда-то был.

– Где он сейчас?

– В Возыре, где еще. Тетка у него нашлась, сердобольная такая. Как город освободили, привезла Володьку из леса к себе на улицу Буговую, выхаживает его.

– Вы знаете людей Глинского, сопровождавших полковника Елисеева в ваш отряд?

– Понятия не имею, кто такие и что с ними стряслось, – ответил Кисляр.

Шелест испытующе смотрел ему в глаза. Мол, ну-ну. Надеюсь, тебе можно верить, Федор Ильич.

– Я слышал, что они живут в районе. Полковника не довели, была засада, все пошло не так.

– От меня вы такого точно слышать не могли, – заявил Кисляр. – Месяц назад в городе работали следователи, может, и просочилась информация. Но мне, увы, не докладывали.

– А вообще в уезде живут бывшие партизаны? Может, по ранению решили завязать с войной или другим причинам?

– Наверное, почему нет? За этот месяц какого только народа ни мелькало. Одни уезжают, другие приезжают. Не запретишь. У нас в стране свобода передвижения. Хотите посмотреть, что натворили эти нелюди? Свернем на пару минут. Так, для наглядности.

Он круто вывернул баранку, машина съехала на разбитый проселок, зачавкала по вечно жидкой грязи. Сопровождающие спохватились, тоже повернули. От болот тянуло сыростью. Расступились кустарники, и «газик» въехал в село, вернее, в то, что от него осталось.

Машина медленно ехала мимо поваленных заборов, сгоревших хат. В поселке не осталось ни одного целого строения, все сгорело дотла – жилье, сараи, курятники с телятниками.

В воздухе висел странный дух. Его не выдувал ветер, не умаляло время. Сладковатый, приторный, с примесями гари и какой-то терпкой гнили. Настя достала платок, закрыла нос. Гальперин брезгливо поморщился.

– И по какой причине, товарищ капитан, вы нас сюда привезли? – спросил он.

– Для наглядности, – проворчал Шелест. – Товарищ капитан предельно ясно выразился.

Сотрудники НКВД в село не заезжали, остались на околице.

– Суеверные они, – пошутил Кисляр.

Оперативники тоже из машины не выходили. «Газик» медленно ехал по селу, лежащему в руинах. Трава стыдливо прикрывала кучки горелых бревен. Огонь был настолько силен, что обрушил даже дымоходы, сжег окрестные деревья. В селе не было не только людей, но и животных, даже птиц.

На центральном пятачке белели человеческие кости, скалился череп, на котором еще сохранились остатки кожи и клочки волосяного покрова. Человеческих останков было много. Кое-где мертвецы лежали вповалку. Скорбно выделялись детские скелеты.

– Село называлось Карнапол, – просвещал оперативников Кисляр, объезжая трупы. – В трех верстах на запад – Клещинка, там такая же невеселая картина. Порядка ста душ тут проживало. Бандеровцы пришли ночью, обложили со всех сторон и давай развлекаться. Видите, пустые бутылки от самогона валяются? Славно погуляли эти нелюди. Пулями убивали, топорами, взрослым животы вспарывали, детишек вилами к дверям пришпиливали. Трупы убирать не стали. Оно им надо? Все само травой зарастет. Соседи, конечно, пришли бы, собрали бы людей и похоронили. Да только в том и беда, что в соседних селах тоже никого не осталось. Так вот целый год эти польские села и стоят, быльем зарастают.

Шелест покосился через плечо. Настя сидела прямая, как штык от трехлинейки, и потрясенно смотрела по сторонам.

В России она видела всякое. Зондеркоманды орудовали в прифронтовых селах, тоже истребляли гражданское население. Но немцы действовали проще. Они расстреливали людей в оврагах или загоняли всех в овин и поджигали. За каждым жителем с топором не бегали, не стремились изуверски расчленить его и получить удовольствие, гроздья удушенных детей по деревьям не развешивали.

– Что, Леха, так себе архитектура? – проворчал Шелест.

Гальперин отвернулся.

Кисляр доехал до западной околицы, сделал разворот и покатил обратно.

– Поляки возвращаются, – сказал он. – Пусть не массово, с опаской, но случаи уже не единичные. Заручаются нашей поддержкой. Мы ее, естественно, обещаем, да вот только не приставишь к каждому крестьянину автоматчика. Обустраиваются на свой страх и риск. Всякое случается. Но разве кто-то будет восстанавливать хозяйство в этом селе? Тут же мертвяки кругом, смертным духом все пропитано, страх в воздухе такой, что аж мурашки по спине. Сдохнет человек, а не поедет сюда. Где-нибудь на пустыре начнет строиться. Да и то лишь до той поры, пока ночью бандеровцы не придут.

Через минуту «газик» выехал из села-призрака. Машина с сотрудниками НКВД снова возглавляла процессию.

Все подавленно молчали. Зрелище, конечно, не из радостных.

Что заставляет человека брать в руки топор и рубить в капусту соседа, доброго приятеля, с которым вчера здоровался, горилку пил, за жизнь разговаривал?

В Клещинку они заезжать не стали, вышли на основную дорогу. Она петляла через ромашковое поле, постепенно приближалась к лесу. Запах смерти сменили ароматы луговых трав, дул приятный ветерок. В безоблачном небе носились стрижи-истребители.

Справа в низине осталось село, с виду целое, хаты с соломенными крышами. Неподалеку под надзором голопузого мальца паслись щуплые коровы. Навстречу проскрипела телега, запряженная клячей. Возница торопливо щелкал бичом, освобождая проезд.

– Ладно, какая ни есть, а вроде бы мирная жизнь начинается, – заметила Настя.

– Точно! – сказал Кисляр, провожая глазами остов перевернутой телеги, украшающий откос. – Ее приметы на каждом шагу. На этой телеге польская семья пыталась деру дать. Бандеровцы на лошадях за ними гнались. Телега перевернулась, так эти несчастные по полю убегали, а бандиты за ними скакали и давили копытами. Там и лежат, куда им деться, в траве все.

Дорога втягивалась в смешанный лес. Головная машина уже тряслась на корнях, плетущихся по дороге, водитель включил пониженную передачу. Люди насторожились, потянулись к оружию.

За левой обочиной деревья отступали, кустарник разредился. Справа, наоборот, вырос склон, весь покрытый зеленью и венчаемый осинами. Он тянулся вдоль проезжей части.

– Лес небольшой. Быстро проскочим, а там уже скоро и Возырь, – сказал Кисляр.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.