Роман Масленников
Пиарщики снова пишут

Софья Лебедева

Софья Лебедева, 33 года, в настоящее время – райтер избирательных кампаний, работала корреспондентом, журналистом, редактором, специалистом по СМИ, копирайтером, seo – копирайтером.

Танькин джаз

Танька была удивительно страшная. Когда она шла по улице, пятеро из десяти встречных мужчин невольно думали, глядя на неё, матом: «Ой гляяя…» и стыдливо отводили глаза. Еще пятеро ничего не думали просто потому, что алкоголикам, наркоманам и голубым не до страшных баб, своих проблем навалом. Некоторые при виде Таньки не могли удержать эмоции в себе. И неважно, что именно при этом произносилось: «Ну и страшилище!», или: «Нда – с, барышня с нестандартной внешностью», – красивее Танька, увы, не становилась.

Понять, отчего Танька производила именно такое впечатление, было сложно. Лицо у неё было вполне соразмерное, обыкновенное – рот, нос, глаза. Глаза небольшие. Но и не маленькие. Нос кривоват чуть – чуть. Почти незаметно. Губы тонковаты, зато разрез красивый. Овал лица не подкачал. Прыщей не видать. Волосы темные, густые – не блестящие, правда, так на то есть лаки и гели. Фигура тоже… обыкновенная. Не Венера Боттичелли – худа слишком, но есть, за что подержаться, ноги ровные, гладкие.

Таким образом, некрасота Танькина оставалась загадкой для тех, кто давал себе труд всмотреться. И другое оставалось неизвестным: это характер у неё испортился, как результат непрезентабельной внешности, или наоборот, внутреннее страхолюдство наложилось, искажая вполне обычные черты? Что было раньше – курица или яйцо?

В раннем детстве Танька ничем таким не отличалась. Худенький такой ребенок, талантами не блещет, зато сама себе на уме. Уродство начало проявляться с началом менструаций: как будто истинное лицо само собой выступало из болванки никакушной девочки – подростка. И это самое лицо оказалось, мягко говоря, не очень.

Этого долго никто не замечал, во – первых, потому что привыкли, а к худшему менялась Танька неспешно, во – вторых, Танька маскировалась. У неё был некоторый шанс стать пусть и некрасивой – но обаятельной. Но этот шанс она упустила, когда изо всех сил зажимала себя в кулак, не успев превратиться даже в бутон, куда там цветку. Некоторые её странности списывали, как водится, на переходный возраст и юношеский максимализм. Ну а потом Танька окончила школу и уехала учиться в другой город.

По слухам, училась она (твердая четверошница) очень хорошо, но красный диплом не вытянула. Правда, зачем‑то выучила английский язык. «Зачем‑то» – это потому, что после института Танька вернулась в свой город и устроилась там работать секретаршей на завод по выпуску пластмассовых изделий. Причем даже не у главного секретаршей, а так, у одного из его замов по маркетингу. У того самого Иван Ивановича, который и на месте то не сидел никогда, вечно мотался где‑то, налаживая поставки сырья и сбыт готовой продукции.

Поэтому работы у Таньки было немного. Иногда выполняла какие‑то переводы для писем к зарубежным партнерам. Писала статьи в журналы по просьбе пиар – отдела. Красила ногти, слушала (в наушниках) музычку с компа и разумеется! – целыми днями висела в Интернете, благо завод давно провел себе выделенную линию.

Многие другие сотрудники завода, у которых также был доступ к благам цивилизации, Интернет использовали исключительно для отправки и получения служебной почты. Татьяна в Интернете жила. Она не пыталась наладить личную жизнь с помощью сайтов знакомств, – сама эта идея была ей чужда. Неизбалованная мужчинами или даже одним и поэтому обозленная, Танька с помощью Интернета пыталась отличиться оригинальностью ума и некоторым литературным талантом. С этой целью Таня завела Интернет – дневник в LiveJournal.com, ЖЖ в просторечии.

Немалую долю своего рабочего времени она тратила на то, чтобы писать в свой ЖЖ пространные и язвительные посты обо всем на свете. Особенно от Таньки доставалось влюбленным, молодоженам и молодым родителям – эти три категории населения Танька ненавидела люто, понимая, что ей влиться в их ряды, вероятнее всего, не светит.

Ей дважды не повезло. Сначала природа сыграла дурную шутку, затем добавили люди. Таньке даже трахнуться первый раз удалось с трудом. И если первый не стал последним, то только потому, что Танька родилась в стране, где очень уважают крепкие спиртные напитки.

О том, что ей не стоит и мечтать о романтических приключениях, будь то букет цветов, серенада или билеты в кино, Танька поняла быстро. А после общения с немногочисленными мужчинами, которые рисковали заниматься с ней сексом, Танька перестала читать любовные романы и смотреть мелодрамы, потому что поняла: все это чешуя, в жизни такого не бывает. Её жгучая неприязнь к тем, кто не разделял Танькины взгляды на личное, была, с её точки зрения, вполне оправдана. Ведь они были ненастоящие, все эти пары, которые притворяются влюбленными, мусик, заечка, тьфу. Лгуны просто – напросто – вот они кто. А любви не существует. Не бывает её.

Так детально – почему и зачем – Танька не раскладывала, конечно. Просто клеймила в своем ЖЖ наивные суеверия, приметы, словечки, сердечки, праздники: «Валентинка – это поздравление любимому человеку. Понимаешь это слово? Любимому. Тому, ***дь, которого ты любишь и которому ты готова отдаться по первому движению его бровей, со всем пылом нерастраченной страсти, а не тому, кого ты увидала на конференции по массообменным системам "газ – жидкость" двадцать лет тому в городе Н»[1].

Танькина злость, как следствие нерастраченной и недополученной любви, придавала особую остроту её воображаемому перу (брызгая ядом, а в отдельных случаях и слюнями, Танька, разумеется, пользовалась клавиатурой, не чернилами).

После нескольких месяцев труда на заводе у Таньки неожиданно наладилась сексуальная жизнь. Проще говоря, Танька начала трахаться, как кошка – с таким же азартом и мурканьем. Она сама не ожидала от себя такого полового энтузиазма. А вот, поди ж ты!

Кто же польстился на Таньку?

Их было двое, студенты местного ПТУ, крепкие неудачники, претенденты на жизнь за решеткой и раннюю смерть от паленой водки. Саша и Петя. Танька сдружилась с ними на курилке, где они втроем, как самые молодые, по – простецки обсуждали ТВ – передачи. Однажды вечером парни протянули Таньке пластиковый стаканчик с водкой. А еще через 40 минут (пятница, конец рабочего дня, низкое давление и голод) Танька уже кувыркалась с Петей на мешках в подсобке. После секса она на минуточку, казалось ей, прикрыла глаза… Тому, что горячий любовник Петя так быстро захотел еще, Танька не удивилась. Только вздохнула, неожиданно обнаружив в своих объятиях Сашу.

Позже они попробовали секс втроем. Всем понравилось.

Им было по 17; ей 23.

Любители морали, тут самое время вам затрепыхаться с криком: как? О, как? Но, положа руку на сердце, – что плохого было в их отношениях? Могла б ведь и посадить пацанов, могла, если б заорала погромче, протрезвев и обнаружив себя в душной заводской подсобке с двумя сразу. Не посадила, более того, за месяцы связи Танька еще и улучшила обоим своим любовникам карму. Незаметно для самой себя облагородила их: до Таньки не то чтоб лаптем щи хлебали, но и к высокому не стремились. Именно Танька, случайная любовница, сделала их в итоге вполне достойными членами общества. Не она б – загремели бы, как пить дать, за какую‑нибудь скверную уголовщину. Но случилось иначе. Они встречались почти год; но ведь не только трахались – еще и разговаривали.

Самым насущным вопросом для троицы очень скоро стало «Где?». Но проблема решилась сама собой. Петя жил вдвоем с матерью в частном доме. Мать устроилась работать продавцом в ночной магазин, сутки – двое.

Бывало, что Сашка не мог прийти – тогда Танька с Петькой неплохо проводили время вдвоем. Отношения сложились – на удивление. Может быть, кому‑то пацаны и рассказывали о своей общей любовнице, но далеко это не пошло.

Родителям Танька безбожно врала про подругу, у которой якобы постоянно ночует – еще не чувствовала себя достаточно взрослой, чтоб ничего не говорить.

Чуть меньше чем через год все кончилось (включая практику на заводе). Саша стал встречаться со своей сверстницей; мать Пети запила и бросила работу – сначала сошли на нет встречи втроем, а там и места не стало. Самой собой, любовники перестали звонить/встречать после работы в условленном месте.

Какое‑то время Танька не замечала потери. Затем к эмоциональной неудовлетворенности (ну не могла же она, в самом деле, считать нормальными отношениями бурный секс с двумя ПТУ – шниками?) добавилась сексуальная, причем в острой форме.

«Дать джазу» – именно так в их маленьком городке называлось все, выходящее за пределы воображения горожан. Пьет ли Васька Быков пятую неделю, выбила ли Зинка Иванова своему сожителю глаз скалкой, или мэра Селиванова поймали на том, что все деньги, предназначенные на ремонт дорог, он перевел на личный счет, – «дает джазу!», – говорили горожане, меняя лишь интонации и выражения лиц.

Никто и представить не мог, что некрасивая тихая Танька тоже способна «дать джазу».

… Еще какое‑то время она жила смирно, куда‑то вглядываясь своими нелепыми подслеповатыми (плюсом ко всему Танька была близорука) глазками. Как получилось, что каждый из сотрудников завода переспал с Танькой хотя бы раз? Два инженера (из разных, правда, отделов) так засмурнели от танькиных ног и общей стройности, что сходу начали предлагать ей руки и сердца, не обращая внимания на лицо. Вскоре, правда, оба опомнились, еще и потому, что Таньку со словами «Ну – у-у дает джазу девка!» обсуждали во всех укромных уголках завода.

Шлюх разного толка в городе, конечно, было полно. И профессионалок, и любительниц. С проститутками все было ясно: они работали за деньги. Шалавы подзаборные тоже особого интереса ни для кого не представляли: ну бухает, ну трахается, чего особенного‑то. Но чтоб такое позволяла себе образованная и непьющая девчонка из нормальной, с какой стороны не глянь, семьи – это было внове.

Но не от хорошей же жизни Танька пустилась в безудержное блядство!

Она тосковала. Такое часто бывает даже с самыми хорошими и порядочными женщинами. Правда, обычно острые приступы болезни «из рук в руки» случаются после большой любви. Именно тогда женщине кажется, что в принципе все равно – дать этому или не дать, тому, впрочем, тоже можно, и другому, и пятому. Во – первых, потому, что жить все равно незачем и скучно. А во – вторых, может быть, в чьих‑то объятиях удастся забыть о Его руках, теле, голосе…

Самой себе Танька не хотела признаваться, как привязалась она к своим мальчикам.

Между тем, танькина сексуальная эпопея началась на заводе и продолжилась там же. На этот раз катализатором стала корпоративная вечеринка. Корпоративы, имя вам – зло! На этот раз Танька была вполне трезвая. И вполне осознанно согласилась на очень пьяное предложение.

Потом была еще вечеринка, и еще… Скандал набирал обороты медленно, но верно. И вот уже несколько девиц, которые строили на коллег свои планы, при встречах отворачивались от страшной Таньки, не желая здороваться с «этой хабалкой». Испуганными глазами смотрела на Таньку подруга её матери, которая работала на заводе бухгалтером. Нередко Танька слышала, что с её приближением затихают какие‑то разговоры и даже споры.

Ей было все равно.

Танькины посты в это время попадали в топ Яндекса минимум раз в неделю. Как только её не называли – лесбиянкой, феминисткой, просто дурой – Танька торжествовала: её ЖЖ читали! Множеству людей она была интересна, как личность! На неё обращали внимание красивые, умные, иногда даже свободные мужчины, причем не по пьянке и не имея основной целью перепих по – быстрому в укромном углу. При том, что основной юзерпик[2] юзерши taniiiiau украшала мутная фотография левого танькиного глаза, снятая мобильником, – ЖЖ taniiiiau красовался в первой десятке популярных блогов. А ведь Танька не имела не то что журналистского, но даже и филологического образования, мир же она наблюдала в окнах Интернет – браузера и по дороге на работу из автобуса.

Как‑то незаметно Таньке исполнилось 25 лет. Почти одновременно с этим событием в комментарии к её ЖЖ упало предложение из крупного глянцевого журнала стать их автором. Одним из условий работы был переезд в Москву. Недолго думая, Танька написала заявление об увольнении. Друзья – жж – сты подыскали ей квартиру в столице. Меньше чем через три недели Танька уже держала в руках паспорт, билет, чемодан и лэптоп (кредит на полгода).

Скандал, вызванный расшалившейся танькиной сексуальностью, затих сам собой, хотя Танька, перебрав заводских, пошла уже было дальше – в список её любовников попал и представитель сотрудничавшей с заводом торговой фирмы, и владелец супермаркета, и… Не то чтоб Танька грузчиками брезговала – нет, просто они не попадали в круг её общения. Где ей было знакомиться, не на улице же.

Первое время Москва производила на Таньку угнетающее впечатление. Здесь даже говорили по – другому. Суета, о которой она столько читала в Интернете, да и от знакомых слышала, не напугала Таньку; модные магазины не смутили покоя; в считанные сроки акклиматизировался молодой организм. И все‑таки первые недели её сил хватало только на то, чтобы после работы вернуться домой, на съёмную квартиру, принять душ и спать, спать, спать… Ей даже секса не хотелось. К другим запретным удовольствиям Танька склонна не была: употребляла помалу, наркоту в жизни не пробовала, ну разве что курила, и то – без усердия.

Сочные журнальные девки смотрели на Таньку с испугом и связываться с ней боялись. На её приезде настояла «сама» – пышная бисексуалка со стажем, чей творческий расцвет остался в глубоком прошлом. Пока Танька не приехала, редактриса начала было строить насчет неё романтические планы. Первая встреча убила всякие возможные отношения, за исключением рабочих. Трудилась же Танька неплохо, хоть неопытна, зато к учебе восприимчива. Тексты её пользовались успехом и неизменно получали огласку в Интернете, что положительно сказывалось на популярности журнала. По итогам первых месяцев работы журналу от Таньки были одни бонусы. Ей даже зарплату повысили. Танька к накоплениям не стремилась, о покупке недвижимости в стольном граде не задумывалась, поэтому просто радовалась своим успехам.

Как получилось, что Он влюбился в Таньку?

Это третий и самый сложный вопрос нашей истории. Почему молодой, богатый и привлекательный влюбился в страшную и бедную? Юной двадцатипятилетнюю Таньку нельзя было назвать даже с натяжкой – новая Лолита из неё не вышла бы, как ни крути. Но и до климакса жить еще да жить.

Иван был похож на большого, породистого щенка, потому что все в жизни складывалось у него отлично. Он родился в рубашке. Отец Ванечки в свое время служил стране средним чиновником при правительстве. Сабанеев – старший (в родстве с композитором, писателем и генералом от инфантерии не состоял) вовремя слинял – остался по русской поговорке и не клят, и не мят. Но с деньгами. Что такое бедность или там – нищета, Ванечка Сабанеев, он же Сабанеев– младший, себе даже представить не мог. Он и не представлял… Зачем Ванечке представлять нищету, если одна из его проблем называлась – ангар для собственного самолета? Слава богу, в друзьях был директор военного аэропорта за городом. Там‑то и ставил Ванечка свой самолет.

Необходимости работать у Ванечки тоже не было. Но он работал. Считал, что папа папой, акции – акциями, а самому добиться чего‑нибудь в жизни не мешало бы.

Кажется невероятным, что такой вот молодой (28 лет) человек сам заехал в редакцию журнала, чтобы завезти счет – фактуру. Дело в том, что Иван был открыт народу. Не то чтоб выполнял функции курьера, но вот понадобилось завезти бумажку, а тут как раз Иван, добрая душа, – а давайте я завезу, все равно мимо ехать.

Вместо бухгалтерии Иван заперся как раз в тот отдел, который наша героиня возглавляла ровно три дня как. Увидев цветник барышень в возрасте до 20 (если судить по внешности), приунывший в розысках Ваня почувствовал себя замечательно. Он прислонился бедром к шкафу и принялся обольщать ближайшую самым банальным образом, вешая ей лапшу на уши, пока та, краснея в ответ на ядреные ванечкины комплименты, подсчитывала стоимость его обуви (Baldinini) плюс часы (Vacheron Constantin). С появлением Ванечки все девицы отдела странным образом стали напоминать героя известного мультсериала Скруджа МакДака: в их очах так и завертелись оценивающие Ванечку циферки. К таким финтам Ванечка привык так давно, что даже не замечал их, искренне принимая любовь к себе за должное. Впрочем, природных мужских качеств у длинноногого блондинистого Ванечки тоже было навалом, так что он почти не ошибался.

Именно в этот момент Танька решила посетить вверенное ей подразделение. Ну и зашибла дверью Ванечку, который по незнанию встал слишком близко (а дверь, как назло, открывалась внутрь помещения).

Так и познакомились. Когда были подняты с полу бумаги, которые зацепил, падая, Иван Сабанеев – младший, когда улеглась суматоха, Ванечка вгляделся в вошедшую. Таких он не видел никогда в жизни. Еще и потому, что Татьяна была не способна отличить Baldinini от Джона Лобба. На лице у неё была написана только неприязнь к придурку, который вторгся в её владения и нарушил рабочий порядок.

… Он ужасно боялся, что она не возьмет трубку. Потом боялся, что она не придет на встречу. Потом – что не понравится ей в постели.

Что она не согласится выйти за него замуж.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Танька Сабанеева на следующее утро после свадьбы. Её муж только что пришлепал из ванной и теперь сидел на край кровати и вглядывался ей в лицо.

– Мне кажется, я уже немного соскучился, – ответил Иван Сабанеев – младший.

Танькин блог в ЖЖ по – прежнему популярен, хотя длинные посты она пишет теперь редко, да и работу в редакции давно бросила[3].

The end.

Сентябрь – октябрь 2008 г.

Паучиха

С тремя мужиками одна за столиком. Кому густо, кому пусто, и ничего с этой жизнью не поделаешь. Ой, девочки, вспомнилось – у нас вот такая же на работе была. Мы её между собой Ирка – паучиха звали. Что? Не, не потому что похожа. Внешне‑то она… ну как сказать, обычная была. Не очень красивая, но и не совсем уродина. Волосы ни то, ни сё, мелирование, худая, глаза может… ну она их красила так, что любые глаза огромными станут.

Вот единственное, что могу отметить в ней хорошее – краситься она умела, да – а-а. Курсы какие‑то окончила в своё время, что ли. Меня, и других наших девчонок тоже любила иногда накрасить, ну там к празднику или когда время свободное есть, когда попросим. Я смотрела, как она это, пыталась научиться. Да у меня руки не из того места, вот честно. Вроде так же линию веду по веку, вроде тут темнее положила, тут светлее – а посмотрю на себя в зеркало, ну хабалка в чистом виде.

… И вот все мужики наши с ней «дружили», ну, с паучихой этой, все как есть, кроме некоторых – так те совсем уж никчемные, типа водителей, или вот был у нас один еще, его все придурком считали. Правду скажу – не знаю, кто спал‑то с ней, или все по очереди. Или она их еще как‑то варьировала, по графику пускала. А коллектив‑то мужской! И вот представьте, нам каково: они ей – то чаю нальют, то такси вызовут, в кабаках платили за неё, сама видела, это когда после корпоратива едем еще куда‑нибудь, я, ну допустим, сразу за себя заплачу и свободна. А потом в конце, когда счет приносят – мужички наши, смотрю, переглянулись и денег с неё не берут. Нормально, да, устроилась? А она хохочет только и говорит, «Ну я в следующий раз». Может, конечно, были и следующие какие разы, только без меня уже… Не знаю я, чем там она расплачивалась на самом деле.

А нас в конторе еще трое работало девчонок, ну, не совсем девчонок, а так – разного возраста. Я самая молодая – 22 года, да Галка с Машкой, одна чуть постарше меня, а другой хорошо так за 30. И вот Машка, она красивая такая брюнетка, грудь третьего размера, талия, бедра, всё вроде при ней. Так она бесилась прямо, до того себя довела, что в больницу загремела, а потом и уволилась. Всё, я помню, язвила, Ирочка чего‑нибудь скажет – её аж передергивает, и всё намеками, намеками. А Ирочка удивленно так брови вздымает – вот еще вспомнила, брови у ней были красивые такие, высокие и с изгибом, – смеётся в ответ и всё…

С нами она вроде и пыталась дружить, но как‑то не получалось у неё. Ну конечно – когда ей с бабами, когда столько мужиков кругом, правда? Ну вот – она так и сяк, то тампакс попросит, то накрасит тебя, то еще что, а вот не лежит к ней сердце, хоть ты тресни. Какая‑то она… вроде и простая, а вроде гордая, и поговорить с ней не о чем.

Ну не знаю я, что у неё там за секреты, может, и правда – спала с ними со всеми по очереди, Машка была уверена. Я‑то молодая еще, да ну, говорю, не может быть, а Машка мне – не, точно спит, да ты на неё посмотри. И с женами ведь дружила их еще, вот сука, представляете?

Своими ушами слышала – то с одним семью обсуждает, то с другим. А они и рады, конечно, рассказывают, помню, что‑то такое: «Моя‑то совершенно не понимает, какая у меня работа тяжелая…». А она слушает и кивает, говорит: «Ты объяснить ей не пробовал?». Это вместо того, чтоб сказать нормально: «Что ты – устал что ли, в кабинете сидя? Представь, как жена твоя устаёт, тоже поди работает, а потом жрать тебе готовь, а потом ребенок, а потом ты еще в четвертую смену» – ну козёл, конечно, все они такие.

И вот так она с одним, с другим, я как раз рядом сидела и всё слышала. Сами – сами к ней! Я даже курить начала, как посмотрела на это на всё. Ну, на курилку ходила конечно со всеми и без них, но звать меня не звали – а её так всегда, мол, Ирочка курить пойдем? А Ирочка еще выкобенивается – кофе не хочу, курить давай через три минуты… Ну, правильно, могла себе позволить – они же за ней все хвостами мелись. Натуральная паучиха, говорю, сплела сетку и ловила на живца, а потом соки пила, да не так чтоб сразу и до смерти – потихонечку.

А мужики у нас такие положительные все были, дево – о-очки! С высшим образованием, и зарабатывают, и интеллигентные такие, джентльмены, как в кино: дверь откроют, с сумками помогут. Только женатые большей частью, давно и законно. Ловить, в принципе, и нечего. Жена не стенка, конечно, и всё‑таки. Только эту – паучиху нашу – мелочи такие не смущали. То один из наших, смотрю, ей ручки целует, то другой приобнимает, третий вообще после работы её везёт куда‑то, и так каждый день.

Да я бы не сказала, что она сильно умная была. Так иногда, выскажет что‑нибудь, и все на неё смотрят: «О!». Но не очень часто. А так мужики ещё над ней ржали, но так, необидно. Как над любимой дочечкой, которая ляпнет что‑нибудь, хоть стой, хоть падай. И вот она вся такая, то одно сказанёт и все в восторге: «Ну надо же какая мысль», то другое: «Вот что наша Ирочка вытворяет», и, в общем, всегда в центре внимания.

Казалось бы, умела себя Ирочка поставить, а? Да и сейчас умеет, по ходу. Я на 10 лет моложе её, ноги от ушей, волосы, мини – юбки, стройная была, – всё при мне – фифа такая, – меня хоть бы одна сволочь с работы на кофе пригласила. Хотя были там и молодые, не всем за 30. Один, помню, из отдела маркетинга – такой мальчик! Всё бы отдала. И что ты думаешь? Вот с ним я не удивлюсь, если она спала. Уж так за ней ходил, так ходил. Ира то, Ира сё. Ира, я тебе йогурт принес, Ира, скушай огурчик. Вот так‑то!

Но роман у неё с другим был – из рекламы. (Хотя черт его знает, с кем там она спала еще на самом деле, говорю же, мы глаза себе сломали – а она со всеми по очереди шляется, ну там – кофе пить, курить, обедать, после работы куда прошвырнуться). А этот заметно к ней клеился. Ну, во – первых, он в другом кабинете сидел. И вот посидит – посидит у себя, а потом заходит к ним, вроде по работе или так, погулять вышел, мозги проветрить – садится напротив неё и смотрит. То в компьютер ей заглянет. То в затылок поцелует. То пощекочет её, еще как‑нибудь затронет. И вот так вертится вокруг неё в течение дня, повертится – повертится и уходит. Как будто всем дала, ему не дала. Или наоборот – так хорошо даёт, что он и днём успокоиться не может. Словами опять же: «Какая у вас, Ирина, брошь красивая!». И так говорит, что вроде не придерешься, но по голосу всё заметно. Он когда с ней разговаривал, мне аж зажмуриться хотелось. Он вообще красивый такой мужик, и голос такой… с оттенками, умел он как‑то так. Ерунду иной раз скажет, пустяк какой‑то – а приятно, как будто медаль выдал. Мы‑то с ним по работе и не пересекались почти.

А я почему думаю, что с ним? Так я их видела. Уже лет пять прошло, наверное. Я‑то что – посмотрела на это блядство всё с полгодика, плюнула да и уволилась. Не, думаю, тут – рядом с Ирочкой – мне не светит. Они так и будут за ней, как зачарованные, ходить все. И что вы думаете? Сразу встретила Ваську, поженились мы, развелись, правда, через год. Но там‑то, в конторе, мне точно ничего не грозило ничего, ни замуж, ни ребенка, только злостью давиться, глядя на Ирочку.

А её на улице потом встретила, это когда с Васькой развелись уже года два как, я как щас помню – шла мелкую из сада забирать. Так я с ней, с Иркой, и здороваться не стала. Она как раз к рекламщику этому, ну который с голосом еще, в машину садилась. Вот кто изменился – еле узнала. Поправился, волосы отрастил. Я уж всматривалась – всматривалась, пока они выезжали, – ну, точно он, и Ирочка рядом сидит, глаза опустила. И как‑то мне показалось, это неслучайно. Как‑то она в машину так… по – хозяйски, как в свою. Я сразу подумала: «Опа! Видать, добился‑таки своего, добегался кругами».

Ой, девочки, вот такая она – жизнь. Несправедливая. Не, ну обидно – мы с вами вчетвером тут сидим, все девки молодые, красивые, умные, – а мужиков‑то и нету. А эта коза драная – с тремя сразу, и даже не танцуют. А я бы себе вон того взяла, который в черном свитере.

Давайте за любовь выпьем, что ли… Всё‑таки 8 марта…

Хрупкая девушка

Однажды Рила влюбилась. Та самая тоненькая Рила, с гладкими волосами, из канцелярии? Да, та самая Рила, которая даже в ночной клуб надевала белое хлопчатобумажное белье и считала себя в нем очень сексуальной. Впрочем, кто знает, может, так оно и было.

Рила влюбилась.

Розы цвели у Рилы на щечках. В глазах горели крошечные живые огоньки, которые заставляли её любимого смеяться от удовольствия.

Прошло время.

Возлюбленный ушел от Рилы, и розы увяли: те розы, которые он не успел подарить в дни их любви, и те розы, которыми любовь украсила её лицо. Но Рила по – прежнему завтракала булочкой с маслом, пила витамины, чистила зубы, ходила на работу и смотрела перед сном какое‑нибудь кино. И даже если это была самая смешная комедия, лицо Рилы оставалось серьёзным и сосредоточенным, как будто в уме она решала математические задачи. В 11 Рила тушила свет, поворачивалась на бочок, засыпала и спала до утра, ей никогда ничего не снилось.

Как‑то вечером, когда Рила задержалась на работе и осталась в канцелярии одна, у неё отломалась нога чуть ниже колена. Оказалось, что Рила стала очень хрупкая – как глиняная игрушка, сделанная руками ребенка. Чтобы нога держалась как следует, пришлось примотать её скотчем, скрепить степлером и обернуть гладкой белой бумагой. Рила шла домой, прихрамывая.

С тех самых пор у Рилы каждый день что‑нибудь отваливалось. Она забывала в туалете пальцы и роняла куски своего тела в коридоре. В кабинете начальника Рила оставила часть левой ягодицы, а в переговорной локоть и ухо. Никто – ни друзья, ни коллеги Рилы – как будто не замечал, что она рассыпается.

Рила стала всегда носить с собой маленькую сумочку, в которой лежал клей, а также инструменты, с помощью которых она могла бы собрать себя в любой момент. «Что же будет, – думала Рила, – если однажды я разломаюсь на мелкие крошки – так, что уже не смогу собрать себя сама?»

И это случилось. Как‑то утром Рила ссыпалась на коврик возле двери кучкой коричневой пыли, похожей на землю. Только душа её порхнула бледным фисташковым облачком на небо, к Господу Боженьке. И Он обнял Рилу, обогрел, сказал ласково:

– Глупенькая Рила, разве ты не знаешь, что никого нельзя любить так сильно, слишком сильно, – никого, даже Меня?..

Надежда Плетнёва

Плетнева Надежда Александровна. Доцент кафедры Связей с общественностью Тверского государственного университета. Консультант по Связям с общественностью.

Весна

Что‑то невыносимо знакомое есть в весне – забавная фраза – ты с ней давно знаком. Но она заставляет трепетать от предчувствия, пробегает яркой волной по телу и, оглядываясь вокруг, ты видишь лишь останки прошлого года. Растекающиеся грязными лужами, присыпанные копотью дорожной пыли, бесформенно отекающие сугробы старого снега.

Прошлого совсем не жаль. Оно так плохо выглядит. Но если вдруг… Ах это волшебное слово – вдруг! Неожиданность происходящего бурлящим потоком смывает к черту, все что казалось верным и точным. Опыт – будь ты проклят! Ненавистная система за и против – умри! И …должно появиться солнце! Нет. Пустота. Нет ни радости, ни печали, ни света, ни тьмы, ничего.

И пока от ужаса останавливается дыхание и тошнота подползает к горлу именно в этот момент, вдруг… Ты ощущаешь, что создается новый мир, полный золотыми пылинками солнечного света, нежным дыханием ветра, звонким смехом дождя, колыбельной падающего снега, мир, наполненный тобой.

Удивительно

…Удивительно, как часто, удивительно как редко… Что толку в словах, если они существуют лишь для того, чтобы прятаться за ними, создавая никому не нужную, глупую слепую орущую никчемным блеском пустоту своих иллюзий. Слой за слоем, год за годом, пеленаясь будто в саване младенец… Кричит, вырывается на свет, но слой за слоем, год за годом, и вот крик уже не так слышен, ткань хорошая дорогая, пеленали с усердием. Дышать, правда, тяжеловато, но это ничего для этого есть много забавных приспособлений: шопинг, тренинг, алкоголь, ну и по списку. Удобно, практично, иногда не дорого, ну, в общем, не дорого, относительно общей стоимости пеленок.

Рано или поздно он затыкается или я, или мы затыкаемся и молча, наблюдаем сквозь пеленку: радугой раскрывается любовь, запахом дождя приходит нежность, порывом ветра меняется мир вокруг. И, цепляясь за споры, обсуждения, рассуждения, чтобы хоть как‑то спрятаться от стыда, создать себе видимость того, чего у тебя нет, тебя.

Ненавижу!

Странная штука ненависть вроде есть, а вроде нет. Бесит и взрывает мозг. Отчаянно стучит сердце: не надо! Остановись! Ну, пожалуйста!

Черта с два! Разносим все! Пусть мир вокруг будет уничтожен! Все, что создавалось так долго и трепетно, с таким трудом подвергается беспощадной бомбежке. Взрывы сотрясают пространство. "Растоптать! Уничтожить!"

– Зачем?

– Я так хочу!

Ох, как я ненавижу Я! Как бы его уничтожить растереть бы в порошок и развеять по ветру.

Эгоизм – плохо, эгоизм хорошо – пустая игра слов за которой прячется что‑то смутно – знакомое, едва уловимое, забытое когда‑то в чьей‑то постели. Когда кожей ощущаешь, как течет время, когда можно ртом ловить капли дождя, когда ковыряешь пальцами рыхлую черную бархатистую на ощупь землю, чтобы посадить туда косточку, а потом каждый день выкапываешь ее и смотришь, дала ли она ростки, когда утром захватывает дух от ощущения начала нового дня; когда тебе кажется как прекрасны взрослые в своей свободе!

И только став взрослым, ты понимаешь, каков обман. Как ты нелеп в своих да и нет, как ты играешь какую то странную роль, чужую. Костюмчик жмет и ботиночки – один маловат, а другой великоват, но ты же взрослый….Ты найдешь себе рациональное объяснение: ответственность за исполнение, самопожертвование ради зрителя, все происходит так как должно происходить и так далее. Вот только зритель один – это ты. Вдруг становится стыдно за костюмчик, за слова, за движения, за все, и чтобы как то отвлечься ты изображаешь.

Изображаем ненависть! Ненависть к беспомощному себе, ненависть к костюмчику и ботиночкам, ненависть к суфлеру, ненависть к сцене, рано или поздно возникает ощущение, что это не игра: актер вошел в роль. Весь спектакль сыгран тобою и для тебя, зачем? Я так хочу!

Она

Она приходит. Случайным прикосновением листвы, ощущением травинки, которая щекочет лодыжку. Она приходит брызгами лучей утреннего солнца, запахом ветра после дождя. она приходит миллионами рассыпающихся под ногами песчинок. Она разливается молоком предрассветного тумана, окутывает теплотой ночной реки. Она приходит…

Ее не поймать, не остановить. Можно только двигаться в такт, отдаваясь ей без остатка, без тени сомнения.

Она не бывает лживой и не предает, она никогда не оставит тебя – верность ее суть. И если вдруг показалось, что она – не то, она – не та – значит, она уже покинула тебя, и это лишь эхо пустоты в сердце. И остается винить только себя, в том, что потеряв, ее где‑то на повороте, этого ты даже не заметил.

Андрей Травин

Андрей Травин родился и живет в Москве. C 1994 года по настоящее время – работник Русского Интернета. Номинант нескольких конкурсов русской сетевой литературы Арт – Тенета. Автор одной книги (ABF, 1997) и примерно 250 публикаций в бумажных журналах (плюс такое же количество интернет – публикаций). Интернет – маркетолог компании "Связной", PR – менеджер компании ALTWeb Group.

Смерть в белых одеждах в белых горах

I

Когда умру, схороните меня с гитарой в речном песке, когда умру в апельсиновой роще старой в любом цветке. Когда умру, буду флюгером я на крыше. Тише. Когда умру… Произнеся этот стих одними губами, Андрей захотел усмехнуться, но передумал. Казалось, он помнил этот перевод с испанского всю жизнь. Да и оригинал вроде бы не забыл. Но всегда в нем не было для него ничего личного. С тех пор как Андрей задумался над тем, что можно выбирать свою смерть, он понял, что есть только два заслуживающих внимания варианта. Старая апельсиновая роща или изношенная больничная койка в них категорически не входили. Первый достойный вариант – в собственной постели на глазах у внуков и детей – в большей степени ради поучительности для живых, чем ради душевной поддержки умирающего. Второй – в снежных высоких горах, чтобы в момент Перехода оказаться поближе к небу и… тут на самом деле все не так просто.

У Андрея было странное отношение к смерти. Из богатого культурного наследия человечества он позаимствовал только убеждение в том, что душа не умирает после смерти плоти. А так его не волновали ни карма, ни грехи тяжкие, ни мытарства воздушные, ни райские гурии, ни круги дантовского ада, ни колесо Сансары… Его интересовал только Переход. Андрей пребывал в убеждении, что особенно важно именно то, каким будет вектор души в момент смерти. Дескать, какой душа пройдет эту финишную черту, такой и будет потом жить. В этом смысле он не считал подарком судьбы даже смерть во сне. И поэтому так важны были ему безлюдные горы в качестве задника для собственной смертельной драмы. Тот белый ослепительный мир, сразу после которого мир еще более ослепительный… Андрею уже доводилось убеждаться, как прошлое в горах отступает на дальний план уже после первой недели среди вершин. Впрочем, на маршруте в один конец избежать мыслей о прошлом, скорее всего, будет нельзя. Однако сейчас мысли Андрея были, как никогда, погружены в настоящее – он тщательно отбирал реквизит для собственной смерти.

Как и в реквизите палача, тут было много всяческой железни. Среди них как минимум примус, котелок, железный термос, лыжные палки, «кошки», ледоруб. Алюминиевая рогатка, титановые карабины и крючья в этот раз были не нужны – до того, как понесется душа в рай, Андрей предполагал избегать слишком вертикальных перемещений. Впереди предстоял медленный подъем тропами и перевалами туда, где смотрят на мир через черные, а не через розовые очки, а смерть в своих белых одеждах почти неразличима среди слепящих снегов.

Андрей, подумал, что за то время, пока он не был в горах, он совсем забыл, как надо завязывать узлы. Однако теперь он будет не в связке, но зато, может быть, ему удастся развязать некоторые узлы своей жизни…

Не забыты были и мелкие радости жизни, например, провернутая лимонно – медовая смесь. Она, впрочем, была предназначена больше не для лакомства, а для борьбы с горной болезнью – чтобы там, в горах был только один смертельный недуг, а все остальные, включая душевные, считалось мелкими недомоганиями.

Кстати, согласно планам врачей Андрей должен был умереть через полтора – два месяца. Так что впереди был полноценный отпуск за свой счет. Счет, который предъявлять было то ли некому, то ли… это надо было обдумать… Но 40 дней тишины до смерти давали отличную возможность привести в порядок мысли, в том числе по поводу ближайших 40 дней после того. Да и вообще… если и стоило решать сейчас какой‑либо глобальный вопрос, то только самый глобальный – вестись ли на предсказание людей в белых халатах или… Хотя нет, был еще один червячок сомнения, который шевелился где‑то очень глубоко внутри – не является ли его восхождение суицидом в чистом, как горный снег, виде?

Дело в том, что Андрей всегда отвергал суицид. И даже, пожалуй, презирал. Во всяком случае он презирал способ, альтернативный замерзанию на далеких горных склонах – вскрытие вен в горячей ванной. Ему вообще казалось, что так кончают жизнь те самые девушки, которые любили часами сидеть в этой самой ванне с журнальчиком, а потом, покинув ее и обнаружив несоответствие окружающей жизни с тем ожиданиями, что они вынесли из этого глянца, наполняли эту ванну собственной кровью. Андрей представлял это так: обнаженная девица сидит в ванне и медленно – медленно снимает первую сережку и кладет ее на край ванны, потом в точно таком же темпе она проделывает это со второй, потом снимаются медальон или браслет или крест. Знакомый патологоанатом говорил, что самоубийц всегда находят без крестов. В общем, перед лицом безносой старухи совершается самый предельный стриптиз, которого не удостоился даже тот, ради которого она так убивается. В общем окровавленная ванна – для «маленьких девочек со взглядом волчицы». Тогда как «рюкзак и ледоруб, вот это для мужчин».

Андрей был уже не молод. А поэтому набит обрывками старых песен и отметинами болезней. Вирус гепатита, резвившийся в крови, тоже должен был участвовать в восхождении. Однако если и что и осталось в нем здорового, так это ноги и сердце. Именно данный последний резерв и предполагалось использовать в предстоящем походе «высшей категории сложности». Ведь хотелось добраться в такие места, куда мог в свое время причалить Ноев Ковчег, но теперь, наверное, не причалит даже лодка Харона. В места, которые принадлежат наполовину небу, наполовину земле.

Оставалось выбрать подходящие горы. Кавказ не подходил Андрею из‑за перенаселенности. Там легко было быть снятым с маршрута спасательной службой или пограничниками. А, скажем, гора Манаслу, что стоит в южном отроге Гималайского хребта и в переводе означает «Гора печали», не подходила даже по названию. Эпикурейская жизнь Андрея не могла окончиться в таком грустном месте.

Что еще? Анды, Алтай, Памир, Гималаи? Надо было делать окончательный выбор, но внимание отвлекал червь сомнения. Можно ли считать такое восхождение (куда угодно, хоть в Шамбалу) аналогом умирания в собственной постели или это все же суицид? Пока удалось убедить себя только в том, что это – не самоубийство в буквальном смысле, потому что, скажем, не вовремя отстегнувшаяся «кошка» или собственная тушка, неудачно сорвавшаяся в кулуары, или лавина, пропасть, холод, да все что угодно – непреднамеренная смерть. «Ведь в случае, если сорвусь на склоне, буду добросовестно зарубаться, так что все честно», – думал Андрей. Но все сомнения отогнать не удавалось. В конце концов, Андрей решил разруливать ситуацию после схода с трапа самолета… Ведь там горах изменится все – и упругость шагов, и даже упругость слов этого рассказа.

II

Неожиданно наступив на «живой» камень, Андрей упал вбок – вниз по склону, еще в воздухе перевернулся на живот, и, перенеся вес тела на правую руку, удачно зарубился в склон «носом» ледоруба. Спасительный ровный участок был буквально в двух – трех метрах выше, но Андрей с ужасом обнаружил, что обе ноги, которые он раскорячивал в поисках опоры, бесполезно чиркают по льду, не нащупывая под собой ни камня, ни выступа заснеженного грунта. Получалось, что он висит на кистях рук, будучи практически не в состоянии даже как следует оглянуться вниз на то, что его ожидает…

Вообще в таких случаях надо просто висеть на наливающихся свинцом руках, пока остальные члены группы будут тебя спасать. Что делать в таких случаях одиночке, неизвестно…

И вопрос: «Ну что, вот и Курносая?»…

Когда рождается младенец, его энергия так высока, что если повесить его за одну ручонку на перекладину, он схватится за нее цепко, как обезьянка, и будет без труда висеть так несколько минут. В этой исходной подаренной ему при рождении энергии заключен его шанс постепенно «обменять» ее потом на жизненную мудрость или хотя бы хорошее понимание жизни. Теперь песочным часам жизни, наверное, следовало перевернуться, ибо такое качество как критичность у Андрея развилось настолько, что не раз позволяло ему сходу делать верный выбор, а вот последние остатки его энергии, словно песчинки часов, быстро стремились к нулю вместе с отпущенным временем жизни.

Выдохнув страх, он ослабил нажим на ледоруб и, вспахивая им склон, начал соскальзывать в неизвестность. Свистящий звук, с которым капроновый анорак заскользил по снегу, показался зловещим, как свист пуль у виска или, нет, точнее как свист стрелы, рассекающей воздух в направлении сердца… Но все‑таки это был уже снег, а не лед. Андрей снова налег на ледоруб и вскоре жестко уперся обеими ногами во что‑то твердое…

После полудня, выбравшись обратно, пройдя немного вперед и встав на стоянку под перевалом, Андрей, наконец, решился прислушаться к себе. В итоге:

а) чувствовалось нешуточное растяжение кистей обеих рук;

б) шока не было.

Между тем шок после близости смерти должен был случиться именно у таких впечатлительных натур, как Андрей. По крайней мере, именно это предсказывала ему его первый тренер по горному туризму в каком‑то лохматом году. Хорошо, значит, он уже действительно сам по себе, и живет не по представлениям других людей…

Впрочем, сам по себе он был, по крайней мере, с того момента, как, полистав несколько сайтов, остановил свой выбор на горной системе Тянь – Шань. Что, кстати, в дословном переводе означает «Поднебесные горы» – отличный каламбур для последнего перехода на небеса… А если бы еще подойти к пику Хан – Тенгри, Властелину Неба, как его величали на Востоке… Выбор был сделан, и, конечно, не ради игры слов. Просто в этом варианте даже недостатки имели обратную сторону в виде достоинств. К примеру, Андрей выбрал горы, в которых никогда не бывал. Это было рискованно. Но ведь прежде он и никогда не умирал. Если уж встречать ожидаемое Неожиданное, то тогда там, где ты ни разу не был. Ну а игра слов тоже была уместна в этом рисковом предприятии. Хан – Тенгри, согласно путеводителям, местные жители называли «Таинственный властелин духа» и «Гора крови» – очень уместные прозвища, прямо то, что доктор прописал. А на пути туда можно было поймать напоследок немного азиатского кейфа.

III

Если верить книжкам, в старину на мусульманском Востоке даже приветствовали фразой «О, почтенный знаток сорока радостей жизни!». Однако Андрей мало верил книжным словам, зато некоторые из них просто любил. Вот и арабское слово «кейф», нежное и сладкое как инжир, хоть и огрубевшее в разных жаргонах, все равно волновало его больше, чем цветистые обороты из «Тысячи и одной ночи», где смерть называли не иначе, чем «Разрушительницей наслаждений» или «Разлучницей свиданий».

Глядя на мир рассеянным невидящим взглядом, Андрей нельзя сказать, что усердно кейфовал. Он флегматично поглощал лагман и шурпу, отказывался от кумыса и с наслаждением пил зеленый чай со свежим инжиром, ведь далее в его жизни будут только сухофрукты.

Когда Андрею исполнилось восемнадцать лет, он сформулировал афоризм «мудрец знает, когда может позволить себе безумства». Получалось, что в юности он, как и многие, был стихийным эпикурейцем, поскольку, сам того не ведая, несколько упрощенно повторил эпикурейский принцип «разумного усмотрения мудреца».

Вообще многие философы от Будды до Шопенгауэра утверждали, что мы рождены не для счастья. Но даже если бы они были правы, их вывод не противоречит стремлению к регулярному кейфу. «Наслаждайся счастьем так же как те, кто живет для счастья. Уважай жизнь так же как те, кто жаждет ее» – вот парадоксальный принцип индийских йогов, один из немногих, засевший в памяти Андрея еще с юности.

Вступив на одно из пространств, открытых наслаждению, Андрей вспомнил, что недаром тысячу лет назад арабским поэтам казалось, что любовь и вино – единственное, чем можно одолеть бренность человеческого существования, и к этим темам можно свести всю жизнелюбивую поэзию Востока. «Я знаю время – западня, и смерть там ждет меня, но наслажденьям предаюсь, как будто вечен я», – продекламировал он мысленно строки Абу Нуваса…

Всякие такие мысли возникали в голове Андрея, когда он в последний раз в жизни лежал на камне для живота в маленькой восточной бане. Если в русской парной думать практически невозможно, то эта баня позволяла даже вспоминать стихотворные строки. «Но если средневековый арабский поэт всегда восхваляет, надо ли на пороге смерти рассуждать о сорока радостях жизни с интонацией бухарского собирателя историй?», – Андрей с ненужной резкостью оторвал живот от теплого камня. Встал и подумал: «Вот и все – теперь начинаю подкрадываться к местам, где пиздец»…

Купленная по дешевке киргизская лошадь везла его все выше и выше. Она самостоятельно без седока переправлялась через горные реки, инстинктивно раскорячивая копыта против течения. И Андрей пока здорово экономил силы.

Здесь на Тянь – Шане снежные горы начинались не так, как на Кавказе – нет с трех, а лишь с четырех тыс. метров. В первый день, когда альпинист – смертник и его маленькая лошадка поехали по сплошным снежным полям, Андрей спешился, остановился и пропел, имея внутри себя некую испанскую аккомпанирующую музыку: «Смерть в белых одеждах в белых горах. Смерть в белых одеждах в белых горах…». Это был его ответ «апельсиновой роще старой».

Но еще до того, как он ощутил ледяное дыхание, нет не смерти – ледника Иныльчек, с ним стало происходить такое, о чем стоит рассказать.

IV

Когда будущее кажется туманнее, чем затуманенные контуры гор, Андрей просто вспоминал. О, не всем дано понять, что такое вспоминать, когда идешь один в горах… Добрые слушатели, нетерпеливо ожидающие первой паузы, чтобы немедленно вставить: «Точно – точно! Вот и у меня как‑то был случай…», – это действительно замечательные люди. Что бы с нами было, если бы они после первой же попытки не отбили бы у нас раз и навсегда желание выразить в словах то, что в них уложить не просто?! Большая им благодарность.

Нельзя сказать, чтобы Андрей был настроен философски. Философа он сам не очень интересует. А Андрей, не взяв с собой зеркала, смотрелся в свою жизнь и пытался увидеть себя. Ну это просто так звучит «пытался», на самом деле он просто считывал свои прежние мысли, словно компьютер из файла, сам поражаясь тому что именно он запомнил в этот файл. Никаких формально – поворотных моментов жизни не вспоминалось…

Но только здесь в горах сама собой в голове начала составляться странная автобиография. Чтобы развлечь себя, за несколько вечерних привалов Андрей записал ее, чтобы в последний день положить вместо записки, которую оставляют альпинисты на покоренной вершине.

Моя память как фирн – многолетний снег, в котором спрессованы слои, которые не стаяли за время полярного или горного лета. Также как фирн качественно отличен от свежего снега, так и мое прошлое видится мне теперь по – иному, и в этом есть лучший смысл.

Я родился в начале холодной зимы, когда даже волки не чуют весны, и моя жизнь могла стать продолжительной и прекрасной, как закат на исходе полярного лета. Но я родился в городе, где множество красных флажков было развешено не для охоты на волков. И лишь когда я пережил девятнадцать зим, я впервые назвал себя одиноким волком, хотя будучи одиноким, трудно осознать себя волком. Лишенный общества своих сородичей, я верил сказкам о злых волках и допьяна упивался яростью, ходил упругой походкой, напрягая мускулы всего тела, хотя это свойство не волка, а маленькой ласки, которая иногда умирает от возбуждения.

Лишь своей двадцать четвертой зимой я научился расслабляться и экономить силы, перестал копаться в себе, а стал прислушиваться к миру, как звери прислушиваются к жизни северной глуши. Мне всегда нравилась зима больше других времен. Только зимой я встречаю восходы, и она связана в моем сознании с Началом вообще, а не только с началом собственной жизни. Но когда снежинки начинали кружить, приглашая меня на свой белый танец, я не уходил в заснеженные леса, ибо не умел танцевать и наслаждаться ходьбой по заснеженным ельникам.

Минуло еще несколько зим, и я осознал себя однолюбом, вот качество истинного волка! Я узнал, что когда дело касается обладания женщиной, мужчина никогда ничего не просит, он уверенно берет то, что достается ему по праву, как волк берет то, что достается ему по закону северной глуши. Впрочем, волки предаются любви лишь несколько весенних недель. Так и я был воздержан, и лишь иногда восходящее солнце наполняло меня возбуждением, словно прошедшая ночь была долгой Полярной ночью.

Я не был волком, и не был сыном волка, но как волчонка, вскормленного собакой, меня тревожили смутные желания. Например, много лет мне хотелось иметь острый короткий нож – Железный Клык, как называли его волки, что я, в конце концов, осуществил под предлогом перехода к периодам походной жизни. Я не был сыном волка, я – человек из рода Волка. Это – мой знак, тотем моей языческой веры. И я стал искать встречи со своими сородичами.

Впервые я увидел Заполярье летом. Лежа на разноцветных тундровых мхах, преображаешься и паришь, не касаясь холодной земли. Вот так, отдыхая на ковре из мха, и глядя на перевал Волчье Ущелье, я знал, что в этих краях уже давно нету волков.

Однажды я примерил на себя шкуру полярного волка с «ошейником» из белой шерсти, и она оказалась точно моего размера. Только в Заполярье можно найти таких крупных волков. Но как бы я ни любил Север, я не был приспособлен к нему. До этого мне не удалось научиться на жизнь смотреть волком.

И вот своей двадцать пятой зимой я объявил наступающий год Годом Волка, наперекор восточным календарям, и словно годовалый волчонок, начал учиться навыкам волчьей жизни.

Той зимой меня встречал белый Север, в своем очаровании не дурманящий как багульник, а приносящий восхитительную ясность мыслей и чувств. Однако в тот раз встречи с волками тоже не состоялось, хотя они долго шли по нашей лыжне.

Перед нами лежал белый лист древней, как мир, книги с клинописью заячьих следов. А на реке Курьякса, что у Белого моря, идя по свежему лисьему следу, я провалился под лед, как, в конце концов, проваливается всякий, идущий не своей дорогой.

О, безмолвный снежный край! Я так ценю молчание, что вижу достоинство в том, что волки нападают молча. И о Севере пишется так, словно каждая фраза произносится после продолжительного молчанья.

Ведь тогда мы смотрим негатив немого кино, где земли белы, а лица черны. Потом, как пепел после костров, после снега останется пепельно – серый снег весны. Тогда и волки становятся серыми, словно это пепельные следы того внутреннего огня, который понадобился, чтобы выжить в Полярную ночь.

А следующей зимой я провожал Год Волка, украсив в тайге маленькую елку, пушистую как волчий мех. Надо мной висели огромные звезды, которые все на Севере кажутся белыми. Но я не видел над собою созвездие Волка. То ли оно невидимо из северных краев, то ли неприметно, как волчий мех на фоне тундры. Но, когда красноватое солнце светит в день по четыре часа, тогда и задумываешься о звездах. Ведь никто не задумывался об этом тогда, когда я родился в начале холодной зимы, когда даже волки не чуют весны.

V

Кстати, описанный год Волка был последним, когда у Андрея были обморожены руки. Следующие пять лет на средней полосе не замерзали даже некоторые реки. И ему оставалось лишь вспоминать закат, похожий на слабую свечу в ледяных канделябрах северных гор, который он, не поставивший к тому времени ни одной свечки в храме, наблюдал в одну из этих теплых зим из буддийского дацана в Восточном Саяне…

Зимнее предзакатное солнце таково, что на его желтый диск можно смотреть, как на луну – не щурясь. Но впрочем, все равно, с прищуром или нет, но Андрей привык не отводить глаза от любого взгляда…

Когда горное солнце отражается от снега, то можно ослепнуть, и в этом утверждении нет поэтической метафоры. Она в том, что горы «слепнут» от лежащего снега, город «слепнет» лишь от сильного снегопада. Его город, в котором не осталось чистого снега, город, в котором были сняты красные флажки – не оказался он ли он западней?

Впрочем, фирн его памяти почти ничего не сохранил от того прошлогоднего снега… В нем запечатлена лишь одна фраза, которую Андрей прошептал, прощаясь со своей тридцатой зимой: «Если, прожив в мире много лет, я не вышел в люди, то стало быть мне остался единственный путь – выйти в природу»…

И вот теперь повсюду была природа. Молодые Поднебесные горы дыбились. Весь день, когда Андрей поднимал глаза от ботинок, он наблюдал главный хребет. Облака ни разу не открыли его полностью, однако в том‑то и был кейф растянутого удовольствия, что взору открывалось то одно, то другое. А к вечеру слева открылись вершины, и появилась горная радуга… Вот только ничьего взгляда он встретить уже не мог.

Даже лошадь пришлось отпустить. Та грустно посмотрела на него по – волчьи понятливыми глазами, и Андрей, не оглядываясь и размеренно шепча «смерть в белых одеждах в белых горах», начал рубить ботинками ступени на довольно крутом подъеме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата принадлежит жж-юзеру cynicanonimus.

Вернуться

2

Юзерпик – картинка пользователя LiveJournal.com. Юзерпиком может быть изображение пользователя, его фотография или любая другая картинка.

Вернуться

3

Рассказ написан без спонсорского участия компании SUP.

Вернуться