Добрые люди
Эльдар Ахадов

© Эльдар Ахадов, 2018

ISBN 978-5-4490-5195-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эльдар Ахадов

От автора

Эта книга – мой поклон добрым людям и напоминание: о добром забывать нельзя.

Где бы я ни находился, где бы ни жил, всюду мне чаще всего встречались добрые отзывчивые люди. Среди добрых людей я вырос. Добрых и открытых людей помню я и в Баку, где родился, и на пензенской земле, где провёл большую часть детства… Добрые люди поддерживали меня в Ленинграде, когда я учился… В Северной Осетии, в Белоруссии, на Большом и Малом Кавказских хребтах, в Саянах, в Эвенкии, в Тыве, на Урале, в Москве, на Байкале, на Енисейском Кряже – всюду, где я работал, рядом были добрые люди. Их всегда было гораздо больше остальных. Для доброты национальность не имеет значения. И у якутов, и у ненцев, и у эвенков, и у татар, и у селькупов, и у китайцев, и у аргентинцев – во всех народах имеются добрые люди… И всюду их – большинство. Нет в этом никакой зависимости ни от профессии, ни от вероисповедания, ни от возраста, ни от чего либо ещё. Доброта – вне времён и пространств. Как любовь.

Люди добрые

Во всякой земле у человека свой особый склад характера. Учёные давно говорят, что та конкретная местность, те природные условия, в которых живут люди, непременно оставляют неизгладимый отпечаток на их поведении, на их речи и привычках.

Разные люди живут в Сибири. По-разному они себя ведут… Но когда-то произошли в моей жизни два случая, которые, наверное, могли случиться только здесь. Время от времени в суете своей и ожесточенности людского бытия вспоминая о тех случаях, я и сам переспрашиваю себя: «А было ли это? Можно ли хотя бы представить себе такое в нынешнюю-то циничную пору?» А ведь было.

Ехал я однажды в летнем пыльном переполненном автобусе из Саяногорска в Черёмушки поселок городского типа, возведённый для семей строителей Саяно-Шушенской ГЭС.

Духота в автобусе стояла неимоверная. Руки мои были заняты поклажей. Стоять приходилось на ногах всю дорогу, ощущая, как со всех сторон горячая потная людская масса сплющивает тело. В общем, натуральные «шпроты в банке», только хуже, ибо вряд ли кто-то станет так трясти и швырять из стороны в сторону консервную банку, не щадя её содержимого, как это проделывают с людьми в стареньком рейсовом автобусе. Природа за окном поражала великолепием: мощные горные обрывы из прекрасного белого мрамора, тихая изумрудная река и бесконечные, поросшие пышным лесом горы с обеих сторон. Увы, на моё автобусное состояние и настроение это никак не повлияло.

Наконец, мучения завершились. Двери автобуса после некоторого усилия разжались с натужным старческим скрипом. Народ, полуобезумевший от тесноты и душного спёртого воздуха, мгновенно хлынул наружу. В этот момент возле меня возникла женщина, вероятно, из этого же автобуса. Она внезапно спросила: «Вы окрошку хотите?». Я до того вымотался, что не удивился, ответил утвердительно и послушно пошел за ней. Женщина привела меня в свою квартиру, тоже ни о чем не спрашивая. Там я прошел на кухню, сел за стол. Она налила мне тарелку холодной окрошки с квасом. Я начал есть. Через некоторое время с улицы пришли её муж и дочка среднего школьного возраста. Они сели возле меня и тоже начали есть окрошку.

Поев, я встал, поблагодарил за угощение и ушел. Всё. Больше мы не виделись. Вроде бы ничего особенного, если не учитывать того, что я совершенно не знал эту женщину, доверился ей и просто пошёл следом. А ей, действительно, просто хотелось угостить меня домашней окрошкой. Понимаете? Циники могут предполагать всё, что им вздумается, но было именно так.

В действительности, это нормально: человек просто так сделал добро другому человеку! Безо всякой корысти. Просто душа захотела добра…

Второй эпизод произошёл в таёжном посёлке под названием Орье на берегах реки Кан, в верхнем её течении. Дорога до посёлка тогда уже была. Плохонькая. Проселочная. Вдоль дикого берега, через тайгу. Но была. Прибыл я на гусеничном вездеходе с товарищами по экспедиционным делам: искали лесника.

А время – сенокосное. Солнце палит нещадно. Полдень. Народ весь – от мала до велика – на покосах. Ходили мы, ходили от двора к двору: ни души. А ни одна калитка во двор, ни одна дверь в избу… не заперта. Заходи, твори что хочешь. Пошли в магазин: пить захотелось, жарко. В магазине тоже всё открыто, и никогошеньки нет! На полках – съестное, спиртное, всё что угодно, а людей нет. Мы, конечно, не взяли ничего, раз тут людям такое доверие. Вышли из магазина и из колонки ведро воды набрали, утолили жажду… Оказывается, в этом посёлке никогда никому и в голову не приходило запираться! Не боялись люди людей. Знали, что никто чужого не возьмёт. Никто! И никто не брал чужого.

Вот, собственно, и всё. Как только назвать мне такое? Наверное, просто: открытое сердце.

Живут эти люди с открытым миру сердцем. И в силу сердец своих верят безоглядно. И зла ни на кого не таят и не ждут ни от кого никакой пакости.

Низкий вам поклон, ЛЮДИ ДОБРЫЕ…

Облако воспоминаний

Облако воспоминаний приходит ночью, возникает из безмолвного небытия, прячется мелкой росой в траве забвения, окутывает сердца метелью снов, змеиной позёмкой скользит по артериям и венам, бередя сонную душу запахом тлеющего времени, подступая к горлу комом несбывшихся судорожных ожиданий.

Возникают из былого и безмолвно рушатся вдали древние горы, напоминая бушующие волны неспокойного океана. Блуждающие огни незримых городов проносятся сквозь изумлённое тело. И давнее горластое счастье снова зовёт тебя в еле слышное детство…

И нет тебя здесь. Ты – там, пока не покинуло твой дом облако воспоминаний, оставив лишь несколько дождливых росчерков на предутреннем оконном стекле.

Лапшин

Этой ночью снился мне странный сон… Огромные-преогромные врата посреди неба. Резные, вроде как из наиценнейших пород деревьев: и черного, и красного, и коричневого, и белого, и желтого – всех цветов и оттенков, какие только бывают. Резьба искусная, тонкая, всё до самых мелких деталей разглядеть можно: тут и виноградные лозы с гроздьями, и львы рычащие, и медведи, и зайчики, и птички поют, и леса широкие, и реки текучие, и горы высокие, дальние, серебристые… Стал я вглядываться: а оно всё живое и есть! Шевелится, дышит, ветрами шумит…

А перед вратами теми облака белоснежные клубятся, и выглядывают из них отовсюду, как из кустов, малыши-ангелочки. Видно, что много-много их там. Выглянут и снова прячутся.

– Да, что ж это делается, куда вы поразлетелись, поразбежались-то опять, а?! Ну-ка, быстро сюда! Эй, малышня! Хватит копошиться, в кошки-мышки играть, а то я сейчас уже рассержусь!

Громыхая зычным голосом, прохаживается вдоль врат насупленный здоровенный дядька с широкой стриженой бородой и зорко посматривает на ребятню. Раз! Ухватил одного, который зазевался, приоткрыл врата и подбросил его легонько туда. И полетел малыш, ревя и посверкивая крылышками, полетел на землю, в новую свою жизнь…

Чей же это голос был? Знакомый же, а вот спросонья не разберу никак.

– Ах, вы курвы такие! И как это вам на ум такое взбрело! Уволю! Завтра же заявления на стол и вон из роддома в… дальнюю даль! Кольца, серьги нацепили, косметики килограмм на рожи свои бесстыжие! Это ж родильное отделение, а не бордель! Совсем ума нет!!! Какие вы медработницы?! Бабьё натуральное! В родильном отделении всё должно быть стерильно! … Вам же русским языком сказано было!

Разъярённый главврач Лапшин выпроваживает из родильного двух дамочек в халатах. Обе в слезах. Новенькие. А ведь действительно говорил он им обо всём при приеме, предупреждал, но дамы видимо решили, что указания местного начальства можно корректировать по своему усмотрению. Ошибочка вышла. У Лапшина с этим строго. Не порезвишься.

Вот он большой, как самовар, стоит со стаканом горячего чая перед окном в своем кабинете и смачно ругается уже по другому поводу. Лапшин – в матерщине мастер уникальнейший. Как закатит «соловьиную руладу» – залюбуешься разнообразием могучего русского языка. Сколько же в нём нюансов и коленцев неведомых кроется!

Мат я как бы пропускаю, но в остальном смысл произносимого примерно таков:

– Вот же какие девчонки нехорошие, нехорошие, совсем очень нехорошие! Это ж надо! Я их только что в туалете поймал курящими, нехорошие они такие, и выпроводил на нехорошо! Их, нехороших, сюда на сохранение привезли, обеим семнадцати нет, вместо мозгов одно нехорошее, а они, глянь, курят, стоят за уличными дверями! Нехорошо! Нехорошо, нехорошо! Попростужаются же, нехорошие такие девочки!

Какие из них будущие матери? Как они детей растить будут? У обеих на локтях синё, поистыкано уже с такого возраста, да и по глазам нехорошим видно, чем занимались.

Вот эта, нехорошая такая, отказную хочет написать на младенчика своего. Ещё не родила, а уже отказывается, ах, какая же она нехорошая матушка!

Девушки в махровых халатах с большими выпирающими животами тем временем накурились, намерзлись на осеннем ветру у порога роддома и, разговаривая друг с другом, вальяжно зашли обратно. Им-то не слышно…

В роддоме номер четыре обычного сибирского города, в котором служил врачебную службу главврач Лапшин, пусть было также бедно, как и везде у бюджетников, но, по крайней мере, чисто и ответственно по отношению к роженицам и малышам.

Здесь невозможны были ситуации, чтобы женщину в предродовой оставили одну, чтобы кому-то сделали кесарево сечение и забыли убрать послед, чтобы шов на матке нечаянно подшили к тканям мочевого пузыря, чтобы кого-то случайно заразили лишаем или чем-то ещё, чтобы родившую вывезли в коридор и оставили там на полдня зимой под открытым окном, чтобы кормящим матерям давали гороховый суп или салат с огурцами, чтобы посетители проходили прямо в палаты в верхней одежде и грязной уличной обуви…

Вроде бы так и должно быть, но если честно, без вранья: всегда ли и везде ли у нас по жизни случалось то, что должно быть?

Да, Лапшин ругался, да, устраивал жуткие разносы персоналу, если находил за что. Да, в райздраве он вырывал «свое» для роддома, за каждую бюджетную строку боролся до последнего, и потому всегда был «неудобным» для любого начальства. Начальство его, естественно, не любило, но, хотя придраться, чтобы уволить, у нас можно и к забору, Лапшина не увольняли, потому что охочих на его место почему-то никогда не оказывалось. А ещё потому, наверное, что у роддома Лапшина были самые низкие показатели детской смертности и заболеваемости во всем регионе.

Лапшин любил порядок на своём «корабле». Однажды, по какой-то сантехнической причине поздно вечером сломался душ. Ну, как в роддоме без душа? И работники районного ЖКХ, попытавшиеся сопротивляться отговорками про то, что «давайте, утром разберемся», познали на своей шкуре смысл выражения «вальпургиева ночь». Слово за слово и – Лапшин учинил им драку. В самом прямом смысле. С приездом милиции и прочими разборками. Тут уж все думали, что его точно – уволят…

И случилось-таки два чуда. Первое: к трем часам ночи душ работал как часы. Второе: Лапшина оштрафовали, лишили премий, дали строгий выговор, сделали наипоследнейшее предупреждение, но главное… всё-таки оставили на работе.

А вот он коллег щадил не всегда. Раз довелось ему услышать в операционной, как молодой ассистент смачно называет кричащего, только что родившегося красного младенца кусочком мяса. Через два часа мрачный, как осенняя туча, Лапшин в своем кабинете нарочито вежливо предложил юноше написать заявление об увольнении по собственному желанию. Никакие извинения приняты не были.

– Молодой человек, нам с Вами не по пути, у нас тут есть только люди. Большие и маленькие. А мясо ищите, юноша, в мясных лавках. Мы не сработаемся. Прощайте…

У главврача, который кроме всего прочего еще и сам частенько принимает роды и делает операции, свободного времени не бывает. Но если каким-то чудом оно возникало, то помимо общения с семьей, где его с радостью ждали жена, дочка и маленький внучок, любил Лапшин подремать с удочкой где-нибудь на озерке или речке, коих в сибирских краях превеликое множество.

Ну, и выпить дома, как всякий русский, он мог, конечно. Иногда. И закусить, естественно. И неплохо закусить, поскольку и жена, и дочка готовили отменно. С годами, к сожалению, стал одолевать лишний вес. Перешел на диету. Шутил, что вместо ожидаемого похудания живота первым похудело то, что поправилось последним – лицо. Из спиртного в кабинетном сейфе всегда имелся хороший коньячок. Нет-нет, сам Лапшин на работе никогда не употреблял, исключительно для гостей…

Никто ни разу не видел его плачущим. Лишь однажды, после многочасовой борьбы за жизнь новорожденного, когда врачам пришлось всё-таки отступить, из операционной громыхая матами на всю больницу, вышел в коридор усталый Лапшин с еще неснятой повязкой на лице. Он кричал и грозил неизвестно кому, потрясая немытой окровавленной перчаткой… а глаза его над повязкой как-то странно влажно блестели и такая неизбывная боль в них была, такая тоска, словно ушел из жизни не маленький безымянный чужой человечек, а кто-то очень родной и близкий.

Что могло стать последней истинной причиной его ухода – так и осталось неизвестным, может быть, вся эта дёрганная, взбалмошная, какая-то неправильная жизнь, но в пятьдесят три года сердце Лапшина остановилось…

Прощание с доктором Лапшиным проходило в огромном зале местного Дворца культуры при громадном стечении народа. Пол возле покойного был покрыт алыми цветами вровень с гробом, в котором лежал вроде он, а вроде уже и не он, черты лица его заострились, и исчезло с них то, что делало его знакомым громыхающим Лапшиным.

Более же всего поражало воображение количество детей, пришедших на прощание со своим первым в жизни Главным Врачом. Их были многие и многие тысячи, их невозможно было сосчитать и даже увидеть всех сразу… Кого-то вели за ручку, кого-то везли в колясках, но были и те, кого просто несли на руках…

– Мама, а кто это такой там лежит?

– Дяденька Лапшин, сынок.

– А зачем мы здесь, мам? Тут так тесно, столько народу…

– Сейчас пойдём, сынок. Попрощаемся с доктором и пойдем, потерпи.

– А он что: уезжает куда-то?

– Да, сына, уезжает…

– И куда? В Африку?

– Дальше, сынок, далеко-далеко, там его ждёт много-много детишек, которым он должен помочь. Он уходит для того, чтобы они появились на свет… и пришли к нам…

Фуражка

В пронзительно синем небе гуляет радостное чириканье невидимых воробьёв. На широкой площади возле танка-памятника очередной ежегодный митинг по случаю Дня Победы. Возбужденно суетятся телевизионщики, невдалеке играет бравурная подобающая такому случаю музыка. Гремят литавры, сверкают на солнце трубы.

Микрофон, как всегда, в самый неподходящий момент «фонит» до рези в ушах. Местный холёный депутат недовольно морщится: «Ну, сделайте немедленно что-нибудь с этим безобразием». За спинами взрослых бегают друг за другом дети с шариками и флажками. Бегают, балуются, визжат, ни на что не обращают внимания. Даже на депутата: дети есть дети…

Отзвучали речи с временной трибуны, собранной по случаю праздника возле танка. Какие-то люди с дежурными повязками на рукавах деловито формируют людей в колонну для шествия к центру города. Всё как всегда. Впереди реденькая группа ветеранов, следом важные лица города… ну, и все остальные за ними. Группа офицеров докурила в сторонке и, оживлённо беседуя, пристроилась сбоку к колонне. Маленькая девочка плаксиво требует мороженого. Молодая женщина отчитывает её. Затем сдаётся, и они устремляются к лотку с мороженым. Потом – догоняют движущуюся людскую массу.

И вот колонна по широкой улице приближается к центру. Девочка давно доела мороженое и теперь, удерживаемая материнской рукой, вертит головой, пытаясь куда-нибудь ускользнуть, потому что ей скучно.

«Мам! Ну, мам!! Смотри: фуражка! Фуражка!!!» – резко и звонко закричала девочка, тыча сразу всеми пальцами свободной руки куда-то вверх. Все стоявшие рядом невольно задрали головы.

Действительно, впереди на балконе третьего этажа жилого здания, мимо которого собиралась пройти колонна, стояла девушка лет шестнадцати. В вытянутой вперёд и вверх руке она держала обыкновенную солдатскую фуражку. Рядом с ней находилась женщина в черной косынке, по-видимому, мать. Женщина эта держала лицом к колонне большую фотографию с траурной черной ленточкой в уголке. С фотографии на всю улицу улыбался молоденький стриженый ушастый парнишка в гимнастерке. Обе женщины, молча, не шелохнувшись, смотрели на приближающееся шествие.

Ветераны, находившиеся во главе колонны, вдруг, сами того не осознавая, остановились напротив балкона. Следом за ними встала и вся колонна. Офицеры, глядя наверх, один за другим потянулись к козырькам своих фуражек. Словно осеклась, смолкла бравурная музыка.

Наступившую заминку оборвала та же капризная девочка: «Мам! Ну, мам! А чё все стоят?! Ну, пошли, мам!»

– Да, тихо вы! Слышите! Тихо! – послышался в ответ чей-то негромкий, прерывающийся от слез, пожилой голос.

Суетливые люди с нарукавными повязками, очнувшись, ринулись к стареньким ветеранам. Начальствующие недовольно поморщившись закивали на свои дорогущие деловые наручные часы… И всё двинулось дальше.

А позади удаляющейся колонны под тем же чистым пронзительно синим небом продолжали стоять на своём балконе юная девушка с фуражкой в руке и взрослая женщина с большой фотографией стриженого улыбающегося паренька.

Война кончилась

Война закончилась за пятнадцать лет до моего рождения. Естественно, что ни я, ни мои младшие сестры её не видели. Мы читали повести, рассказы и стихи о ней, ходили с родителями на парады Победы, смотрели художественные и документальные фильмы. Но нам повезло: всё, что мы знаем о войне, нам не довелось испытать на себе. Видеть на экране и читать в книге – это совсем другое. Ты ведь знаешь, что, как бы ты ни переживал описываемое или показываемое, на сам деле всего этого сейчас уже нет. На самом страшном месте книжку можно закрыть, а телевизор – выключить. И всё. И нет никакой войны.

Во дворе я играл с ребятами в войну. Тогда во всех дворах можно было увидеть, как мальчишки бегали с вырезанными из досок «автоматами», а то и просто палками, в «атаки», кричали «ура» и в итоге всегда побеждали всех «врагов». Ими назначались такие же мальчишки, но помладше, потому что «пленными немцами» добровольно не хотел быть никто.

Я любил фильмы про войну, такие, как «Отец солдата», «Баллада о солдате», «Подвиг разведчика», «Два бойца», «Жди меня» и другие. Тогда было много хороших фильмов, в том числе, и документальных. Вместе с нами их смотрела мама. Однажды я заметил, что в определённые моменты просмотра она вдруг исчезает из комнаты. Поскольку это случалось регулярно, я обратил внимание на эти моменты из фильмов. Они были разными, но общим в них было одно: пикирующие с жутким воем немецкие бомбардировщики. Как только возникал этот звук, иногда даже без показа самих самолётов, мама буквально испарялась из помещения. Долгое время эта её реакция на звуки оставалась загадкой для меня.

…Когда началась война, мама была пятилетним ребёнком и ни в каких сражениях, естественно, не участвовала. Но она, как и её старшие сёстры и моя бабушка, оказалась тогда в особом месте – в блокадном Ленинграде. На всю оставшуюся жизнь в её детской памяти запечатлелись от той войны два момента: ощущение вечного, непрекращающегося голода и этот невообразимо страшный вой пикирующих самолётов.

Много раз она пыталась рассказать об этом и не могла, потому что вспоминать было невыносимо.

В сорок втором году семью мамы эвакуировали. Во время переправы через Ладожское озеро их в упор расстреливали с самолётов. Представьте себе: маленькая, худенькая русоволосая девочка с большими глазами, какой я видел её на единственной сохранившейся довоенной ленинградской фотографии, и огромные, пикирующие на неё с воем и стрельбой, фашистские самолёты. Каково было этому ребёнку? Какой безумный ужас пережила её детская душа в те мгновения? С чем это сравнить? Не знаю. Не с чем. Мама помнит, как моя бабушка обняла плачущих дочек, накрыла их собой и начала молиться о том, чтобы их убили вместе, чтобы не оставляли страдать никого…

Прошло много лет. Очень много. Моя старенькая мама ещё жива. Но всякий раз, когда где-нибудь случайно она слышит тот самый знакомый ужасный звук, она прячется. Да, прячется ото всех, и нужно бежать скорее за ней, найти, обнять и сказать тому плачущему ребёнку с морщинистыми старческими руками: « Мама! Война кончилась, мама! Кончилась война…».

Муся

У мамы живет кошка Муся. Она – еще подросток и любит играть с фантиками, нитками, всем, чем могут играть молодые кошечки. А еще она умеет мастерски открывать двери платяных шкафов и прятаться в них, чтобы потом как выскочить оттуда, задрав хвост и выпучив глазки! Ага! Не ждали?! Испугались?!! То-то же!.. Вот мы, кошки, какие неожиданные!

Сегодня уговорил маму сфотографироваться. Она этого не любит, потому что никак не получается, чтобы на фотографии она оказалась такой же, как в 20 лет. Смотрит на свежие фотографии и опять расстраивается. А я все уговариваю, мне ведь все равно сколько ей лет, дорого то, что она – мама моя родная, единственная и неповторимая. Короче, пока мы препирались и выбирали ракурс, Муся времени даром не теряла: забралась на подоконник и занялась свежим отростком фикуса, который вчера принесла маме соседка. Муся любит вытаскивать из горшочков и баночек недавно высаженные растения. Такая вот у нее тайная страсть. Но на этот раз мусины проделки выдал ее хвост. Он попал в кадр, и теперь ей будет трудно отпереться: у нас есть реальная улика – мамина фотография с муськиным хвостом на заднем плане!

В доме у нас живет домовой. Люди его не видят, а Муся видит: лежит спокойно, свернувшись калачиком, и вдруг как вскочит, шерсть дыбом, глазки навыпучку! И смотрит куда-то в иной мир сквозь всё реальное.

Не бойся, киса, это наш домовой, он – добрый. Он маму оберегает.

Мамина долма

Самое вкусное в мире блюдо – это мамина долма. Поскольку ни повторить, ни, тем более, превзойти его вкус никому никогда не удастся, ибо для его приготовления нужны руки и душа моей мамы, то перейдём к долме обыкновенной, которую могут приготовить все, даже я.

Что для этого нужно? Во-первых, виноградные листья. Не крупные и не мелкие, средние. Желательно свежие. Мама отправила мне такие в полулитровой пластмассовой бутылке, доверху набив её скрученными виноградными листьями и хорошенько закупорив. Теперь, чтобы их осторожно расправить, я складываю листья в небольшую кастрюлю и заливаю их горячей водой из чайника. Так они легче расправляются. Когда не сезон и нет под рукой свежих виноградных листьев, тогда можно использовать маринованные виноградные листья. Если у вас в городе есть базар, то там они непременно должны где-нибудь быть.

Мясо лучше выбирать и делать из него фарш самому. Поскольку, увы, времени у меня на это, а главное, терпения, не хватило, я купил готовый нежирный говяжий фарш. По виду – свежий. Я не люблю жирную долму. Кто-то, может быть, и любит, но не я. Вкус жира перебивает всё. И даже долма становится мне неинтересна. И это несмотря на то, что давным-давно, когда я еще учился в школе, мама сказала мне: «Сынок, я заметила, что если я буду готовить тебе долму даже все 365 дней в году, то ты спокойно будешь её есть и ничего больше не попросишь из еды». Это правда, мама знает, как я люблю мамину долму. Нет, не любую, а именно мамину.

В фарш нужно обязательно добавить риса. Я предпочитаю делать это интуитивно, ничего я в пропорциях не понимаю, но получилось вчера очень даже нормально. Рис должен быть рисом, а не дроблёнкой, не окатышами и прочим непонятно чем. Так, чтобы, вприготовленной долме рис в начинке выглядел, как в плове: рисинка к рисинке, и ни в коем случае не выглядел слипшейся склизкой массой.

В фарш ещё добавляется мелко-мелко нарезанный репчатый лук, зелень мяты (нанэ) или базилика (рейхан). Или то и другое, если есть. И, конечно, нужно заправить фарш черным молотым перцем и простой поваренной солью. Готовый фарш заворачивается в виноградные листочки. Получается сырая долма.

В кастрюлю лучше всего сначала положить одну-две-три небольшие мясные косточки. Поскольку я делаю долму с говядиной, то косточки должны быть говяжьи. Сверху укладывается долма.

К готовой долме я делаю соус. Если есть мацони или катык, то добавляю в них мелко нарезанный чеснок (по вкусу) и хорошо перемешиваю, чтобы чеснок там распределился равномерно. Всё. Можно выложить долму, полить соусом и есть. Что я сегодня и сделал…

Ем долму, а сам вспоминаю разные-разные мамины блюда… И ароматный суп кюфта-бозбаш с крупными мясными шариками, внутри которых цельный чернослив, с крупным горохом – нохуд. И плов с мясом в каштанах, и каурма-плов, и сабза-каурма-плов, и кялям-долмасы, и холодную с зеленью довгу, и пити, и душбара, и лявянги (особенно кутум-лявянги), и, конечно, кутабы – с мясом и зеленью… И пярямяча (ну, разумеется!).

А сладости? Боже мой, сладости, которые мне давно уже нельзя есть, увы… От простого лябляби (смеси орешков и изюма), до кяты, шекер-буры, пахлавы и даже шор-когала (он солёный, его мне, наверное, можно немножко)!..

А потом я включаю музыку «Яных-керем», потому что помню её с детства, и грущу. Почему я, сытый, в тепле, а всё равно грущу? Я не умею делать маминудолму. Наверно, поэтому? Нет, не поэтому. Не скажу – почему… Не хочу говорить. Это моё. Извините…

Доброе сердце

Был у меня двоюродный брат Вова. Однажды в детстве, морозной зимой, когда ему было еще лет пять, не больше, взял Вовкин отец его с собой в лес за дровами. Бабушка связала Вовочке как раз к тому дню варежки из козьего пуха и вручила их ему. Красивые, пушистые, новенькие. Поехал Вовка с отцом на санях, запряженных лошадкой, довольный – в новых варежках. Отец дров нарубил и вернулся с сыном домой, а варежек нет. Куда подевались? Смотрят все на Вову: как так? Неужто потерял? А бабушка ведь так старалась! Эх… Вова ладошки замерзшие в карманы прячет и тихо отвечает: «Нет. Я их не потерял. Я их зайчику оставил на кустике. Зайчик все время в лесу живет. А там холодно. Мороз крепкий. Увидит зайчик мои варежки, обрадуется, оденет на лапки и согреет их». Посмеялись взрослые, не стали Вову ругать за его доброе детское сердце. Много лет с тех пор прошло… Нет уже на свете ни бабушки, ни Вовиного отца, ни его самого. Но историю эту буду помнить и другим рассказывать сколько смогу. О добром нельзя забывать.

Северяне

Северянин – это характер. Северянин – это мировосприятие. Северянин – это расстановка приоритетов. Как выглядит Северянин – не важно. Он может быть высоким и низкорослым, бородатым и бритым, полным и худым. Внешний вид не играет никакой роли, потому что в Северянине важно совсем иное – внутреннее духовное содержание.

Когда заходишь в ничейную охотничью избушку, а в ней не только чисто, но и соль, и мука, и крупа, и подсолнечное масло, всё самое необходимое человеку, имеется; а возле избы – полная дровница с наколотыми дровами, которые сложены не для себя, а для любого, кто здесь окажется, это – Северяне.

Когда в голой заснеженной тундре пять мужиков восторженно рассматривают лыжный след, радуются тому человеку, который его оставил, вовсе ничего о нём не зная, обсуждают всё ли с ним в порядке так, будто здесь прошёл кто-то родной, прикидывая его маршрут и понадобится ли помощь – это Северяне.

Когда в чужом незнакомом доме среди случайных чужих людей забываешь на видном месте кошелёк со всеми своими деньгами, уезжаешь и возвращаешься через неделю, и видишь свой кошелёк нетронутым там же, где оставил – это Северяне.

Когда покрытые инеем незнакомые мужики подъезжают к тебе на снегоходе, проехав Бог знает сколько вёрст по безлюдью, и первое что спрашивают – «есть ли спички?», не для того, чтобы их взять, а для того, чтобы поделиться с тобой, если тебе нужно, – это Северяне…

Вот почему я пишу это слово с большой буквы.

Раньше, живя на Большой Земле, время от времени, от случая к случаю, слышал, как некоторые люди, жалуясь на свою тяжкую безденежную беспросветную жизнь, говорили о каких-то своих знакомых с некоторой долей презрения, кривя губы: «А! Эти-то – на север за длинным рублём подались». Так и представлялось воображению: некий длинный рубль, свисающий бесконечной лентой, вроде туалетной бумаги, и жадные, ленивые люди вокруг него, «понаехавшие» на Север.

Только сейчас, годы спустя, понимаю, как это всё глупо и несправедливо. Люди на Севере работают порой в таких, мягко говоря, некомфортных условиях, о которых некоторые господа, обитающие гораздо южнее, и представления не имеют.

И трудятся на совесть. Я горжусь этими людьми, горжусь тем, что они – мои товарищи. Запомните этих прекрасных мужественных трудовых людей. Они тут работают. Просто работают. Каждый день. В мороз, в метель, в стужу, днём и в темноте. Вглядитесь внимательней. Это – лучшие люди на земле. Они не бросят в беде. Они всегда подставят плечо. Сомневаетесь? Приезжайте. Я вас познакомлю. Здесь другие – не ходят.

Дорога

Мы переехали в новое помещение несколько дней назад. Как обычно в таких случаях, стены после строителей и маляров совершенно пусты. Ребята подумали и решили заполнить пустое пространство картой, тем, что привычно и понятно каждому из нас. Нашли в электронном виде карту Ямала, распечатали её на плоттере и повесили на стену.

Ну, висит и висит. Но неймётся маркшейдерам и геодезистам. То один подойдёт, посмотрит, то другой начнёт разглядывать, изучать по карте северные места обитания нашего… Через некоторое время и я не выдержал, подошёл. Как же – это ведь карта! Где-то там, на ней, находимся сейчас и мы сами. Стал разглядывать, читать, и взгляд сам невольно потянулся туда, где когда-то бывал. Вдруг замечаю на карте легкий пунктир – зимнюю дорогу от одного месторождения до другого, от одного поселка к другому, от одной скважины к другой…

Так, это же моя дорога! Это же я её проложил, отвел под нее когда-то землю, узаконил в местных органах власти и прошел первым от начала до конца весь путь! Тонкая пунктирная линия, словно венка у виска забилась, запульсировала внезапно. Забилось чаще сердце моё, запело, вспомнило. Вот она, пурга: метет – ни зги не видать. Мы идём в эту пелену снега и сумасшедшего ветра, зная, что впереди – ни следа. Страшно идти первым? Конечно, страшно. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Только некогда об этом задумываться, надо смотреть вперёд, сверяясь с картой и тусклым экраном навигатора, надо руководить движениями вездеходчика, надо быть спокойным в любой ситуации, вселяя в своих товарищей уверенность, даже тогда, когда её не хватает самому.

А люди! Какие люди рядом! Простые, открытые, обыкновенные и в то же время – потрясающе красивой души люди. Хозяйственный обстоятельный азербайджанец Гамза и Денис-молдаван – вечно чумазый танкист-вездеходчик, отчаянный любитель одесских анекдотов цыган Ванька Куцуров – дорожник-строитель и мешковатый русский увалень бульдозерист Серёга Борщов, спасший мне жизнь… И другие были. И немало их было. И каждому из них – низкий поклон.

Я писал о них и ещё напишу, потому что они достойны того, чтобы о них знали и помнили. Тонкий пунктир на карте – дорога, это и их след на земле…

Борщов

Темно. Холодно. Очень холодно. Кажется, что от холода кости отслаиваются от мышц и болят каждая отдельно, как от ожога. Надо беречь тепло, печка греет воздух, конечно, но только возле себя сантиметрах в пятидесяти, максимум. Дальше – всё леденеет.

Гамза, Денис и я лежим в кабине от Газ-66, которая «сидит на плечах» старенькой Газ-71. Лежим в темноте, укутавшись во всё возможное, потому что на «улице» около минус пятидесяти. Наш «газон» стоит где-то посреди Западно-Мессояхской тундры. Кое-где, словно памятники полярному зимнему ветру, высятся над тундрой причудливые снежные фигуры, изваянные ледяной позёмкой, змеящейся в декабрьской ночи: вот торчит наковальня, а вот снежный осётр, будто выныривающий изо льда. А там – метровые снежные заячьи уши. А неподалеку вообще удивительная сетчатая фигура, напоминающая муляж человеческих легких. Совсем недавно мы с Денисом наблюдали эту, созданную природой скульптурную «галерею» в прыгающем неровном свете вездеходных фар. Наблюдали, пока не заскрипел и не заглох внезапно двигатель нашей «газушки».

Наша ласточка-«газушка» погибла: старенький, многажды латанный двигатель – сердце вездехода, не выдержал постоянных бешеных нагрузок и буквально развалился на ходу. Слава Богу, хоть печка работает автономно…

Но путь на Запад проложен. Мы успели дойти до крайнего западного пункта – репера будущей скважины номер шестьдесят шесть. В одиночку дошли, потому что ТМ-ку, в которой я добирался до передвижного поселка дорожников, забрал по неотложным делам Филиппыч. Он обещал, если что, вернуться через два дня. Но у нас уже не было в запасе этих двух дней. Нужно было идти вперёд.

Тем более, что Владимир Станиславович, поджидавший нас в своем дорожном лагере на развилке «Восток-Запад», сказал, что даёт нам в поддержку всю свою технику: два «Кировца» и три «болотника» (бульдозеры с широкими гусеницами, позволяющими двигаться по заболоченным местам). Он же познакомил нас с дорожным мастером, которому поручил дорожное обслуживание всей западной дороги.

– Вот, знакомьтесь: Сергей Борщов, – представил Станиславович своего подчиненного странно сдержанным голосом.

Перед нами стоял здоровенный детина лет сорока в зимней спецодежде с надвинутой по самые брови шапкой ушанкой. Широкое, простоватое лицо с усами, похожими на моржовые из советских мультфильмов пятидесятых годов. Растерянный до робости взгляд большого ребёнка (Ох, ты, Господи! Начальство приехало! Что делать-то? Куда податься? Ох, пропал я, пропал!).

– Так, Сережа! Организуй всё как положено! Ты знаешь, что на тебя все жалуются?

– Кто? Где? Не знаю я ничего, Владимир Станиславович. Не знаю.

– Вот и плохо, что не знаешь! Живете здесь, даром харчи переводите! Совсем распустились! Когда работать начнёшь? Отвечай!.. Ладно, молчи. Сам вижу, что из тебя толком слова не вытянешь. Смотри, Борщов, доиграешься. Мне Зверев всё про тебя доложил, как ты бездельничал, пока он вот с этими ребятами, рискуя жизнью, пробивал восточный зимник на ГТТ! Ты хоть знаешь, что восточный зимник уже проложен? Молчи, всё равно ничего путнего от тебя не услышишь! Смотри у меня!

Слушая Станиславовича сейчас только начинаю догадываться, что Зверев и есть тот самый пройдоха, который, оказывается, напел своему начальству, как он с лоботрясами из ГТТ, которое сожрало у нас впустую уйму времени, чуть ли не кровь проливал, якобы прокладывая восточную дорогу! Это ж надо так уметь языком всё с ног на голову перевернуть! Теперь уже моему возмущению нет предела!

Эх, и времени объяснять-разъяснять тоже нет. Вернемся: лично открою глаза Станиславовичу на его хвалёного ухаря Зверева. «Помощничек» геройский нашелся…

Ладно, ещё неизвестно, каков этот тюха-матюха Борщов. Может, та ещё птица. Короче, тут явно ухо надо держать востро со всеми.

Борщов просится в нашу «газушку», так как до бульдозера с вешками в санях ещё добраться надо: он возле реки, на которой мы тогда запнулись, дорогу разглаживает.

Ах, ты, бедолага! Надо же было не сообразить, что в долгую дорогу идём: чуть продукты с собой не забыл взять. Мы уже поехали, когда Гамза ему про продукты подсказал. Тогда только выскочил он за коробкой с хлебом, чаем и консервами… Прикомандировали Борщову впридачу парня молодого – вешки ставить. Едем быстро, потому как дорога, на удивление, гладкая и ровная, натоптанная борщевскими мужичками.

Вот и река. Пока нас не было, оказывается, здесь уже сделан надежный выезд к реке и есть бульдозерные следы до неблизкого противоположного берега.

– Значит, так, Сергей, – объясняю дорожнику ситуацию, – у твоего бульдозера средняя скорость около пяти километров в час, а у нашего вездехода при хорошем раскладе по голой тундре может быть и двадцать пять, и даже тридцать км в час. Мы тебя дожидаться не будем. Иди по нашему следу и расставляй вешки вдоль дороги. Но учти: бака с горючим тебе хватит только на треть пути! Дальше не ходи, возвращайся для дозаправки. Или же ползи до двадцать восьмой скважины, это примерно две трети пути, там люди работают, и проси горючего у них. Они ждут нашей дороги, как манны небесной., а следовательно, в горючем тебе отказать не должны. У нас на вездеходе сверху две полные бочки горючего. Учитывая почти полный бак вездехода, нам этого хватит, чтобы вернуться без дозаправки. Всё понял?

Кивает головой, мол, да, понял. Но меня гложут сильные сомнения. Ладно, деваться некуда. Поехали.

Выезжаем на лёд. Недавно совсем, в городе, весьма далеком отсюда, дыша перегаром, рассказывал мне разные страхи про этот переезд один топограф. Глубина реки здесь доходит до тридцати метров. Рядом с местом выхода на лёд впадает в реку Мессояху глубокая, как каньон, речка с быстрым течением, а потому лёд здесь толстым и надежным редко бывает. Если вообще бывает. А ещё случается так, что подо льдом образуется пустота, «воздушный колокол». Именно туда провалился в прошлом году вездеход МТЛБ, неосмотрительно пытавшийся сходу выехать на реку. Неделю вызволяли. Хорошо ещё, что никто не утонул.

Но та зима теплая была. В этом же году – морозы медвежьи, почти месяц стоят. Авось, ничего плохого не случится. Тем более, что следы бульдозера впереди уже есть. Удачно реку проскочили и пошли «намётом» по старому маршруту прошлогоднего зимника: кустов ломать не нужно, ибо нормальный «пролом» в низкой, плотно заросшей кустарником, пойменной части сделан в прежние годы.

Через пару часов приблизились к самому трудному участку: обрывистым, заовраженным берегам Большой Воркутаяхи. Тот же топограф однозначно предупреждал: «Там вы без бульдозера нигде не перейдёте. Обязательно застрянете. Шибко берега крутые, да ещё и не одно русло, а несколько подряд! Так что, не суйтесь даже без спецтехники!»

Предупреждаю обо всём Дениса. Он кивает головой, мол, понял. Но я-то знаю его характер! Раз сказали, что не пройдём, то непременно попробует пройти. Поперёшный у него характер.

И мы пробуем прорваться. Двигатель ревет, дребезжит, машина бьётся среди колдобин и откосов, буквально чудеса совершая. Не знаю, кому ещё по плечу такое. Топограф не врал. Но мы – прошли. В лоб прошли через все буераки и спуски, и подъёмы.

Не знаю, кто кроме Дениса на такое был бы способен… Дальше было проще. Мы добрались до двадцать восьмой, где все, находившиеся в командирском вагончике начальники служб и мастера прежде всего удивились моему появлению, а потом на просьбу о горючке для бульдозера откликнулись очень душевно: «Сколько надо, столько пусть и заливает. Хоть бочку. Для вас – не жалко».

Последние шестнадцать километров давались всё труднее и трудней. Машина ещё шла, но всё её существо, словно конвульсировало, дребезжало внутри.

И мы дошли до конца проектируемой дороги, и повернули назад. Но… недалеко ушли. С километр всего. Умерла наша «ласточка». До последнего шла, сколько могла.

Мы лежим в темноте, понимая всё, что теперь может произойти. Гамза сообщил по спутниковой телефонной связи о случившемся с нами в поселок. Но вертолет поднимут не раньше утра. Потому что экипажей сейчас в поселке нет. Их надо ждать. Да ещё неизвестно когда именно дорожное начальство сообщит о ЧП. Очень оно не любит о таком сообщать. От дорожного отряда на развилке до нас когда-нибудь могут дойти бульдозера, но, нескоро, нескоро… На двадцать восьмом номере «живой» ходячей техники на данный момент просто нет…

Борщов? Скорее всего, судя по Звереву, он давно уже спит в своём вагончике на развилке…

Всё. От холода начинает темнеть в глазах… Тишина. Только в голове шумит. Шумит. Стихает. И опять шумит… Наверное, так застывает кровь? Не вижу. Ничего не вижу. Но шум. Он становится всё явственней. Всё реальней. Денис – глухомань, работа вездеходчика не располагает к остроте слуха. Но Гамза подтверждает: что-то слышно. Мы беремся за руки и медленно, как дети в садике, помогая друг другу, выползаем из кабины…

Вдалеке виднеются огни бульдозера! Борщов! Это едет Борщов!!!

Черт бы тебя подрал, Серёга! Как ты догадался? Почему пошел за нами? Почему?

– Так… Это… Следы были. Я и шел.

– Балда! Ты хоть горючим на скважине заправился? Нет?

– Да, это. Я ж их не знаю: дадут, не дадут. Я просто дальше поехал. За вами.

– С ума сошел?!! У тебя же горючки вернуться уже не хватило бы! Понимаешь? Понимаешь, золотой ты наш!!!

– Ой! Чё-то не подумамши! И правда…

– А парнишка-то твой где?

– Да, я его не взял. Жалко парня. Поморозится ишшо. Я его назад отправил с «Кировцами».

Дорогой ты наш Серёга Борщов! Низкий тебе поклон, русский мужик! Простой, бесхитростный труженик. И пусть пока ты ездил за нами, прощелыга Зверев утащил у твоих ребят на свою базу весь запас мяса, масла и хлеба, оставив только немного крупы и макарон, и пусть начальник твой, Владимир Станиславович бурчит на тебя… Это неважно.

Жизнь всё расставит по своим местам. И каждому воздастся по делам его. Вот увидишь, Серёга. Вот увидишь, родной…

Маруська

Занесло меня как-то декабрьской ночной метелью в старенькую гостиницу в маленьком тундровом поселке. Гостиница без особых удобств – всё в коридоре, общее. Обшарпанное. Заслуженное. В советские ещё времена отстроенное. Типовое – для колхозников, раньше такое в каждом городе возле рынка было, и везде одинаково называлось – «Колос» почему-то.

Но выбирать было не из чего. Возвращался я из тундры, после многочасовой изнурительной тряски в попутном «Урале» среди бесконечных безлюдных снегов. Очень хотелось спать, вытянув ноги горизонтально. Что я и сделал через пару минут после того, как заселился в комнату.

Просыпаюсь утром от резких нечеловеческих вскриков в коридоре. Что такое? Выглянул. Никого. Опять вскрик. Заметил, что доносится он из помещения напротив чуть наискосок. Перед ним вывеска на стене: «Кафе «Мечта». В такой глуши – и целое кафе! Ну, конечно, – мечта и есть. С утра особенно. Умылся и пошел в это самое «кафе». Захожу. И кто тут кричал с утра?

Перед ближайшим столом стоит на стуле и, раскачиваясь, держится за его спинку обеими мохнатыми руками обыкновенная мартышка. То есть, натурально – обезьяна. И не где-нибудь там, в джунглях, а здесь, в дикой тундре! А мартышка, оказывается, прибежала требовать с поварихи законного завтрака. И меня вперед себя пропускать, между прочим, не намерена!

Да, я-то особо и не возражал. Забавное существо. Повариха (она же официант, она же вахтерша, она же и швейцар-вышибала) рассказала короткую историю этой любительницы утренних завтраков в кафе.

Приезжали недели две назад в их поселок какие-то киношники молодые. Вероятно, зимнюю природу снимать. Что тут снимешь полярной ночью-то? С ними и эта обезьянка была. Зачем взяли её в такие холода – непонятно. Чтоб не скучно было, наверное. Пропьянствовали пару дней и уехали. А животное некормленое, естественно, на улицу сбежало. Никто из парней о ней с похмелья и не вспомнил.

Вскоре нашли Марусю (так её здесь сходу «окрестили») два пацана-школьника из дома напротив. Нашли и сюда принесли. К кормежке ближе – в «кафе». Оказывается, сидела несчастная дрожащая Маруся на заборе возле помойки, облаиваемая всеми местными собаками. Видимо, пыталась поживиться на помойке, да не успела. Она ведь для северных собак кто? Дичь. Экзотическая, конечно, но – только дичь, не более того.

Пожалели люди обезьянку, пригрели, выходили от стресса, прикормили, а дальше как быть – никто не знает. Но умереть не дадут. Это я точно знаю. Не такой у нас народ на севере, чтобы живой душе не помочь. Спасибо, люди добрые, за ваши сердца. Фильмов они снимать не умеют, конечно, но зато и в беде никого не бросают. Проверено, правда, Маруська?

Бегущий олень

По рассказам древнегреческого историка Геродота, однажды скифы задумали дать персидскому войску царя Дария решающее сражение. Выбрали место. Скифская кавалерия построилась для битвы. Персы тоже с копьями наперевес приготовились сражаться. И вдруг, откуда ни возьмись, между двумя армиями пробежал заяц. Заметив зверька, скифы сорвались с места и бросились его догонять. Сражение так и не состоялось. Какая битва? Вы что? Добыча убегает! Могучий древний инстинкт охотника и добытчика присущ нормальному мужскому характеру, и он естественно доминирует над всеми прочими доводами логики.

Ездили вчера с рекогносцировочными целями, исследуя возможные пути подхода к старым давно законсервированным скважинам. Когда впереди исчезли какие-либо следы недавнего проезда автотранспорта и перед глазами, куда ни глянь, остались только ровные поля глубокого нетронутого снега, мы начали прокладывать в них свой маршрут в выбранном направлении. Впрочем, какая-то дорога здесь когда-то всё-таки была, о чём свидетельствовали верхушки кустов, проглядывавшие из-под сугробов, словно редкие точечные пунктиры. Со мной в кабине находились два промысловых геолога, работающих по вахтовому графику, и водитель вездехода – Иван. С одним из геологов – Романом мы были немного знакомы по совместному летнему вертолётному облёту скважин, второго я не знал.

Поиски нужной дороги, особенно там, где её нет, – дело кропотливое, требующее внимания и навыка. Поэтому следы на снегу, пересекающие наш маршрут, первым заметил Иван. Он предположил, что они – заячьи. Однако, Рома тут же отверг его предположение, обратив наше внимание на то, что похоже у их владельца имелся хвост. Следы – то тянулись параллельно нашему движению, то вновь пересекали его. Мне версия Романа показалась более убедительной. « Наверное – песец или лиса», – решил я… Едем дальше. Следы не пропадают из виду, тоже тянутся. Начали припоминать разные случаи встреч с дикими животными.

И в этот момент Рома воскликнул, указывая пальцем: «Да, вот же он!» Точно! Поначалу мне сослепу показалось, что там, далеко впереди – что-то похожее на собаку с загнутым крючком хвостом. «Хаски?» – вопросительно посмотрел на меня Иван. «Какие хаски?» – захохотал шибко зоркий Рома -, «это же олень!» Ого! Так и есть!

Мы приближались к нему, а он всё стоял, как бы поджидая нас. Однако, когда между ним и вездеходом осталось метров 15, зверь побежал. Каким образом бегают лесные звери при встрече с человеком не пешим, а находящимся в автотранспорте? По опыту своему скажу, несмотря на то, что зверь в каждый момент своего движения волен бежать в какую ему будет угодно сторону, на самом деле он, по возможности, всегда бежит абсолютно одинаково – прямо перед транспортным средством, никуда не сворачивая с дороги ни вправо, ни влево. Так в прежние годы молодости в одном из кавказских ущелий было при моей встрече с диким кабаном на ночной горной дороге, так произошло и в случае с зайцем в енисейской тайге. И теперь – олень бежал перед машиной строго по прямой линии, преодолевая глубокую снежную целину.

Первым догадался запечатлеть оленя на память второй геолог. Он встал за спиной водителя и начал щёлкать сотовым телефоном. Через минуту и мы с Романом присоединились к фотоохоте. Древний охотничий азарт на минуту захлестнул всю нашу дружную компанию. Какие скважины? Какая рекогносцировка?? Олень убегает! Добыча уходит!.. Как точно и прозорливо писал когда-то поэт Александр Блок: «Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы…» Геродот ничего не придумывал. Видимо, всё так и было во времена царя Дария, как он описал. Суть людская не изменилась.

Наконец, олень сделал прыжок в сторону, отбежал ещё метров десять и, поглядывая на нас, остановился передохнуть. А мы проехали мимо. Вот и вся охота.

Анна Николаевна

Она слушает вас и опять улыбается своей немного застенчивой божественной улыбкой, словно ожидая, что вот-вот должно произойти нечто необыкновенное, светлое, чудесное. Нет-нет, не настораживайтесь, ни в коем случае, никакого подвоха, просто перед вами человек такой. Изумительный человек, улыбчивая светлая женщина. Её зовут Анна Николаевна. У неё взрослые дети, сыновья, которых любит она бесконечно, как может любить одна лишь мать. У неё замечательный муж, настоящий друг, на которого всегда можно положиться хрупкой и нежной женщине.

Она и на работе такая же заботливая. Помнит о дне рождения каждого из нас, её коллег, как, наверное, помнят только о родных. Обязательно загодя напомнит всем остальным, чтобы никто не забыл поздравить своего товарища.

Работает Анна Николаевна в маркшейдерском отделе нашего департамента маркшейдерии и землепользования. Вот, смотрите, собралась она ехать на общей служебной машине в другой офис: срочно нужно отвезти на подпись и забрать важные документы. Торопится, идет по коридору, в руках целая кипа бумаг. Время поджимает. И всё равно: она обязательно заглянет по пути в отдел землепользования и спросит: не нужно ли ещё кому-то в тот же офис, нет ли у земельщиков каких-то дел и бумаг, которые необходимо направить туда же? Никогда не пройдет мимо, как бы ни спешила. На неё всегда можно положиться. Не подведёт.

Пришло время Анне Николаевне, как ведущему маркшейдеру, выписывать новую рабочую спецодежду. Другой человек спокойно бы оформил заявку на себя да получил. А она – нет: обошла каждого, спросила: что кому нужно и оформила заявку, но на всех, не для себя одной.

Сколько любви в сердце этой женщины, сколько искренней заботы о каждом члене коллектива! Никогда не забуду, как через пару месяцев после прихода в департамент я, к своему огорчению, из-за нарыва оказался на некоторое время в больничной палате хирургического отделения. На работе ещё толком никого не знаю, знакомых в городе практически нет, родные далеко. И вдруг заходит в палату медсестра и говорит, что меня ждет женщина с передачей. Выхожу в коридор и в самом его конце вижу маленькую хрупкую Анну Николаевну с большим пакетом продуктов в руках… Так тепло стало на душе, так радостно. Она не начальник, не руководитель, она – просто товарищ. Она отработала весь трудовой день и вместо того, чтобы, как все, спешить домой поехала в больницу, навестить коллегу по работе. Честно скажу, эта моральная поддержка очень помогла мне тогда. Я почувствовал, что не одинок, что здесь, на новой работе, у меня есть настоящие товарищи, которые никогда никого не оставят в беде.

У неё бесподобная улыбка. Чистая. Открытая. Как душа. Если вам посчастливится увидеть эту женщину, знайте: перед вами очень добрый, очень отзывчивый человек. Я понимаю, возможно, вы очень заняты, и всё-таки, пожалуйста, не постесняйтесь потратить несколько мгновений: улыбнитесь в ответ.

Северные чудики

Замечательные люди живут на Севере! Ни на кого они не похожи! Не каждый их поймёт. Вот идёт женщина – в шубке, в фирменных высоких зимних сапогах на точёных остреньких каблучочках по жестокому морозу. Размашистым шагом. Явно с работы. Темнотища. Ночь полярная. Идёт, ни в чём не сомневается. Ничегошеньки не боится. Подходит к шикарному огроменному джипу с затемнёнными окнами. Хрясь – нежным кулачком по стеклу:

– Можно? … ядрён батон!

И оттуда, из джипа, радостный такой, даже нежный, широкий мужской голос в ответ:

– Можно-можно! Батон ядрён …!

Какая широта души, а?! Ведь о присловье оба даже не задумываются. Да, ну? Какие ж это присловья? Это ж – любовь жаркая, северная, до гробовой доски! И счастливы оба! Вот так вот. Хотя, может, они и незнакомы даже? Не знаю, не знаю…

Захожу в магазин, поесть беру: того-сего, по мелочи. Продавщица считает

– С Вас 187 рублей.

Достаю: пятитысячную купюру, других денег при себе нет. А у продавщицы явно нет сдачи. Что делать будем?

– Да, ладно, – машет она мне рукой, – идите!

Отворачивается и уходит вообще. Вот такой вот народ. Северяне…

Вешаю почтовый ящик в общем коридоре на первом этаже рядом с другими. У меня – новенький, ровненький. А соседские – все какие-то погнутые и частью облупленные. Следующим вечером вижу печальную картину: мой почтовый ящик избит донельзя, металлическая дверка выгнута внутрь явно целенаправленными ударами, били скорее всего ногами. Свежая краска, увы, облуплена и покоцана.

М-да, думаю: что же дальше-то будет? А дальше – ничего. Всё как у всех, ящик больше никто не трогает. Мало того: давно уже замечаю, что и писем чужих никто неделями не трогает. Ничьих писем. Даже, когда они не в ящиках, а так просто – рядом лежат. На полочке. И квитанций на получение переводов денежных – тоже никто не трогает. У северной логики, даже хулиганской, нет прямых путей.

Выхожу однажды из аэропорта, беру такси. Цены местные знаю. Спрашиваю для порядка:

– Сколько?

Заламывает двойную цену. Начинаю спорить. Таксист – ни в какую не сбавляет. Ну, и чёрт с тобой! Сажусь в машину. Едем. Дорогой разговорились. О том, о сём, о жизни, о семье. Подъезжаем к дому. Лезу в карман за деньгами, а он… машет рукой: – Какие деньги? И не думай даже! Мы же свои – северяне!

Так и уехал. Ни копейки не взял… Ну, что за люди? Где ж таких чудиков ещё встретишь?

Манькова

Однажды она надела акваланг и погрузилась на самое дно Красного моря. Мимо неё дефилировали приветливые дельфины. Она плыла среди кораллов, трогала руками морских моллюсков, играла с рыбками-клоунами, которые живо интересовались новой морской обитательницей. Её окружала водная стихия, переливающаяся всеми красками жизни. Аква вита – живая вода. Аква-рель… Ей казалось, что само водное пространство шевелится и живёт какой-то особой магической жизнью…

Её зоркие глаза разглядели завораживающий танец красок на воде там, где любой другой из нас вряд ли заметил бы его, и даже заметивший не нашёл бы логической связи между обыденным материалом буровиков – буровым раствором и древним восточным искусством рисования на водной основе – эбру. Суть рисования заключается в нанесении на поверхность воды рисунка нерастворяющимися в ней красками. Краски задерживаются на поверхности воды, создавая тонкую пленку. Затем они смешиваются между собой при помощи кисти, создавая замысловатые и причудливые узоры. Когда узор готов, сверху осторожно накладывается лист пористой бумаги – и рисунок готов.

Метод рисования по жидкой поверхности был известен ещё в 9—10 веке в Японии. Японское искусство рисования на воде получило название «сумингаши», что в переводе означает «плавающие чернила», и согласно одной из легенд было выдумано человеком, испытавшим божественное вдохновение. В китайских рукописях 10-го века есть упоминания о декоративной бумаге под названием «дрейфующий песок». А спустя пять веков свой вариант мраморной бумаги появляется и в Центральной Азии. В исламском искусстве такой метод рисования был распространен под названием «кагазэабри» (часто просто «абри»), что в переводе с персидского означает «дымчатая бумага» или «абру-бад» («облака и ветер») … Его можно встретить даже на страницах старинных рукописей Корана. Художники выполняли сложнейшие манипуляции, пользуясь разными инструментами в определенной последовательности. Результатом виртуозной работы мастеров становились завораживающие цветные узоры. Наблюдать за мистическим рождением образов из красочного хаоса – непередаваемое удовольствие. К тому же, каждый полученный отпечаток красочных узоров является уникальным и неповторимым, подобно рисунку линий на пальцах руки.

Нашей коллеге, Оксане Олеговне Маньковой, нравится не только созерцать то, что создано руками великих мастеров, но и творить самой. Она обожает акварель и витражные краски – за возможность передавать игру света и тени, создавать свои яркие неповторимые оттенки, за прозрачность и текучесть… Не зря там, откуда родом техника живописи эбру, говорят: «Всевышний слышит, видит и чувствует тебя, все твои мысли, радости и тревоги через общение с красками». Так считает и Оксана, мечтающая о своей маленькой художественной студии и двух девочках-внучках с небольшой разницей в возрасте, чтобы всегда и во всем были друг другу родными. Но это – потом, когда-нибудь, поскольку она ещё весьма и весьма молода, чтобы задумываться о внуках всерьёз.

Однако, такое необычное творческое увлечение менеджера-аудитора интегрированных систем управления промышленной безопасности и охраны труда и окружающей среды многое говорит о её способностях и характере. Дело в том, что эбру требует наличия терпения и духа исследователя. Техника эбру, как живопись, служит примирению человека с действительностью, привносит гармонию в его жизнь, поэтому рисование в технике эбру – это не только творчество, но и признанный метод терапии. Если человек берётся работать в технике эбру, значит, он обладает нешаблонным мышлением, способен творчески действовать в незапланированных ситуациях, умеет извлекать определённую пользу из порой самых неожиданных результатов.

Первое знакомство Оксаны Маньковой с «РОСПАН ИНТЕРНЕШНЛ» и её визит в офис Общества состоялись в 2009 году, когда она работала в департаменте HSE (health, safety, environment—ПБОТОС) одной из крупных международных нефтесервисных компаний. Встреча, на которую её пригласили, имела целью доведение до сведения тогдашних подрядных организаций оценки состояния охраны труда, промышленной и экологической безопасности Заказчиком, имевшим свои, высокие требования и стандарты. Оксану Олеговну поразила сплочённая команда специалистов Общества, умение взаимодействовать друг с другом. «Коллектив казался единым живым мудро устроенным организмом» – делится она первыми впечатлениями о своём знакомстве с предприятием. Поразило её и отношение генерального директора к вопросам ПБОТОС (промышленная безопасность, охрана труда и окружающей среды). Он принимал реальное, а не формальное участие во встрече, присутствовал «от звонка до звонка», нашёл время для беседы в своём напряжённом графике работы и был прекрасно осведомлён о состоянии дел в рассматриваемом направлении.

Манькова считает, что ей невероятно везёт на встречи с интересными, даже уникальными людьми. Человеком, впервые в её жизни показавшим ей буровую, был Анатолий Александрович Еланский – буровой мастер компании «ШлюмбержеЛоджелко Инк.» «Благодаря ему я поняла и прочувствовала, каким трудом зарабатываются деньги, ну, а за терпение… за терпение ему отдельное спасибо», – с лёгкой улыбкой повествует красавица Оксана. С теплотой вспоминает она и о Евгении Васильевиче Шмалько, человеке-легенде, умевшем создавать с нуля интегрированные проекты, качественно и безаварийно организовывать работу, создавать благоприятные условия для всей команды… Многое дало ей и общение с Владимиром Яковлевичем Копейко, умным, человечным и талантливым руководителем. Многие люди, работавшие в Обществе, оставили добрый след в её памяти не только своими профессиональными, но и человеческими качествами. Например, ГизарьРизаевичНасибуллин, излечивший воспалённый неправильным питанием желудок Оксаны с помощью стакана обычной воды… «Много среди нас талантливых, светлых, удивительных людей, обладающих необыкновенными способностями», – говорит она с нескрываемым уважением о тех, с кем посчастливилось трудиться в прошедшие годы. Одним из ярких памятных событий в своей жизни она считает дни празднования двадцатилетнего юбилея Роспана, когда все мы подводили итоги тому, что было создано за это время и тому, что пришлось для этого преодолеть. В те дни признаётся Оксана, она ощутила подлинную гордость тем, что является пусть маленькой, но неотъемлемой частью того целого, что называется Роспаном.

Не только на рабочем месте, но и помимо него Оксане везло на добрых людей. Именно ей посчастливилось жить в одном доме, на одной лестничной площадке с Александром Федоровичем Кастановым, ветераном Роспана. «Меня предупредили, что напротив нас живет очень интересный человек, который пишет стихи, участвует в поисковых экспедициях», – рассказывает Оксана Олеговна, – «Оказалось, что много лет жизни он отдал работе в Роспане. Пока был в силах, он ходил с мальчишками на курсы компьютерной грамоты, осваивал новую технику, занимался фото- и видеосъемками, вел дневники, собирал архив. Мне этот человек был дорог своей человеческой мудростью, он обладал особым моральным стержнем. Больше всего радовало, что у него были трепетные отношения с моим сыном Кириллом. Александр Федорович мог часами рассказывать про печатные машинки, а Кирилл учил его, куда вставлять флешку и другим компьютерным премудростям».

Оксана – добрая и внимательная мама. О своём сыне она говорит с уважением, как о взрослом. А мальчишка у неё действительно замечательный: непоседливый, непокорный и непокладистый, но очень разумный, добрый и любознательный. Как и все дети, он способен мыслить по-детски непосредственно и незашоренно, реагировать на все, что видит, слышит и чувствует. И еще неизвестно: кто кого учит…

Она давно планирует попасть в долину гейзеров на Камчатке, сплавиться по реке Катунь в горном Алтае – непременно в сентябре, когда вода особенно бирюзова, но… сынишка еще не подрос: на рафтинг принимают лишь с 12 лет, а эти путешествия – их общая мечта. Поэтому без него она ни за что не поедет. Он тот, с кем она готова идти в горы, в разведку, куда угодно, потому что он не подведет, поможет и подставит своё, пусть пока маленькое, детское, но верное плечо. Для неё, как для матери, важно, чтобы сын знал: мама понимает и ценит в нём друга. А пока они вместе читают умные и добрые книги: «Дядя Федор, пёс и кот» Э. Успенского, «Моби Дик» Г. Мелвилла и не только… Кирилл мечтает завести кота или собаку, а пока маленький декоративный крольчонок Ночка – утешение для него, но мама уже обещала исполнить его мечту – скоро, как только они переедут в новую квартиру.

Оксана благодарна своей семье, своим родным за то, что они такие, какие есть. Кроме сына у неё – замечательная мама, дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры. В 13 лет она потеряла отца, умершего после непродолжительной болезни. Но и за это короткое время, которое он был, он сумел научить свою дочь многому: беречь маму, уважать старших, ценить всё то, что дает жизнь и любить музыку. А мама научила её не бояться трудностей, не сдаваться, даже если очень-очень плохо, научила видеть возможности даже там, где кажется, что их нет, и не будет…

Больше всего ей нравится смотреть на мир широко открытыми глазами, учиться и учить, познавать новое, интересное, полезное, изменять мир вокруг себя, делая его лучше, чище, безопаснее. Она считает, что только живое, неэлектронное человеческое общение способствует этому. Беседы на рабочих местах, например, во время проведения внутренних аудитов, тренингов, обучения, непосредственные наблюдения за действиями персонала и работой оборудования, по мнению Оксаны, помогают людям учиться слышать друг у друга, делают лучше мир вокруг нас. Нужно только уметь слушать и наблюдать, вдумываться в происходящее, не стесняться задавать самые «неудобные», но насущные вопросы…

Свой рассказ об Оксане Олеговне Маньковой я хочу завершить её словами, обращёнными к тому, в кого кто-то верит, кто-то нет, но в критические минуты жизни практически все вспоминают о нём: «Всевышний слышит нас всегда… Слышит каждого, кто обращается к нему. Часто к нему обращаюсь и я.. С молитвами, вопросами и просьбами… Они разные, но всегда в них есть слова благодарности: за удивительный мир, который Он сотворил, за чудесную семью, в которой я выросла, за маленького сынишку, с которым расту и взрослею сама, и снова проживаю мои детство и юность, за тех людей, среди которых я живу и тружусь, за все те уроки жизни, которые Он мне преподал. Благодарю Тебя, Господи!»

Свиридок и Муся

Что за фамилия такая – Свиридок? Что за птица? Откуда взялась она, похожая корнесловием своим то ли на свиристелей, то ли на нежную свирель? Впрочем, когда я впервые увидел человека с такой фамилией, то ничего общего с ними в его облике не заметил. Коренастый профиль, хрипловатый голос, мужественное, обветренное лицо человека, много чего повидавшего на своём веку, но не сломленного, имеющего собственную непоказную, но весомую гордость.

Свиридку вечно нужны были от нас карты местности: то одной, то другой, то третьей. Ну, зачем они заместителю начальника центральной инженерно-технологической службы солидного газодобывающего предприятия? Какое ему до них дело? Сиди себе в тепле кабинета диспетчерской и координируй трудовые массы издали. А куда что везти по дорогам и без дорог, и где что находится – пусть другие службы разбираются. Дери с них три шкуры, сваливай на них все неудачи и живи припеваючи.

Нет, же. Это не про Свиридка! Ему каждое место на земле, где планировалась работа, нужно было знать досконально! Кстати, о фамилии его я всё-таки кое-что узнал. Она одного корня со Свиридовыми, происходящими от имени Спиридон. Есть предположение, что это имя имеет греческие корни и переводится как «надежный». Вот это – о нём. Геннадий Николаевич Свиридок – надёжный человек. Проверено. И не раз.

Случилась у нас беда – не беда, но, в общем, недоразумение: застрял далеко в тундре посреди вьюжной полярной ночи вездеход с молодыми геодезистами. Кое-как дозвонились они: своими силами не выбраться. Неужто, МЧС на ноги поднимать? Выручил Свиридок: за пару часов раздобыл другой вездеход, в соседней организации. Договорился и с командой добровольцев, поехавших вызволять наших ребят. Всех вытащили. Кто рассказал о том случае? Никто не рассказывал. Просто в той команде я был за штурмана, потому и знаю, как оно было.

Помню, как летели мы с ним в далёкую снежную заполярную глушь. Поздняя осень. Самый конец октября. А в Заполярье – в это время уже студёная зима, да, и само дневное время – короткое. Потому у вертолёта – четыре бака с горючим: два снаружи и два внутри салона. Садиться на дозаправку некогда: быстро темнеет. И в вертолёте рассаживались ещё по утренней темноте: кто успел позавтракать, а кто спросонья ничего не успел. Лететь – несколько часов в одну сторону, а столовых в дикой безлюдной тундре для нас никто не предусматривал, естественно. Ну, летим, дремлем, дожидаясь посадки в отдалённых местах. Свиридок загадочно смотрит на всех, выкатывает откуда-то из-за дальних металлических кресел запасное вертолётное колесо, накрывает его листом фанеры (где высмотрел?) достаёт из своей поклажи разную ароматную тёплую снедь, затем термос с горячим чаем и приглашает всех пассажиров к импровизированному столу. Некоторые стеснялись, но в итоге все с удовольствием позавтракали. Конечно, у кого-то был с собой перекус, но вот так, чтобы не на одного только себя, а на всех заранее с собой взять покушать, такое предусмотрел только он – наш Свиридок, человек ответственный и знающий о разных дорожных трудностях не понаслышке. Поездки, организованные им, обычно проходят без особых осложнений. Промокшим или голодным никого не оставит, унылых – подбодрит добрым словом. Да, и с юмором – крепко дружит. С ним в пути не заскучаешь.

Работает у нас Свиридок с девяностых годов прошлого века. Правда, был период, когда сманили его на другое предприятие: заработком или должностью, не важно. А важно, что вскоре заскучал он на новом месте по прежним товарищам и вернулся. Многие знают Свиридка, но и он многих своих коллег помнит, не забывает и тех, кого уже никогда не будет рядом. Вот с какой душевной теплотой и болью вспоминал он о нашей сотруднице Надежде Анатольевне Краснопёровой: «Познакомился я с ней в 1998 году. Тогда проходило становление предприятия. Часто приходилось „вечеровать“ на промысле. Мой ребёнок и дети Надежды Анатольевны ходили в один садик. И я нередко просил забрать ребенка из садика до моего приезда с площадки. Никогда не было каких-либо возражений или отказов. Это был человек с большой буквы, женщина, мать и высококлассный специалист. Обладая высокими человеческими качествами: отзывчивостью, порядочностью, доброжелательностью, уважительным отношением к людям, – Надежда Анатольевна пользовалась заслуженным авторитетом и уважением в коллективе».

Год назад на торжественном собрании по случаю профессионального праздника вручали ему благодарность от губернатора Ямало-Ненецкого автономного округа. Стоял он перед всеми с текстом губернаторской благодарности в руках смущённый какой-то, угловатый, как школьник, не то, что на привычном морозе да с ветром в лицо… И стоял возле него с такой же наградой его товарищ, кстати, тоже с удивительной фамилией – Муся Алексей Иванович, начальник смены центральной инженерно-технологической службы.

Что означает эта фамилия, как и с какого языка переводится – понятия не имею, но человек Муся – замечательный. И тоже надёжный.

С ним носились мы однажды в вертолёте над едва начинающей зеленеть, с пугливыми белыми пятнами прячущегося возле ручьёв снега, весенней тундрой, выполняя важную миссию по отысканию и обследованию устьев старых, ещё советских, разведочных и поисковых скважин.

Буровики и геологи, находившиеся вместе с нами в вертолёте, были в основном молоды и, наверное, потому чрезвычайно любопытны к открывающимся с высоты летящего вертолёта пейзажам. Они крутились возле иллюминаторов, щелкали фотоаппаратами и мобильниками то друг друга, то мелькающие внизу пространства земли и озёр. Все – в спецодежде, в касках, как положено. У половины молодых людей на ногах были толстые стандартные рабочие ботинки с широкими шнурками. Поскольку лето наступило почти сразу после зимы, я понимал, что оттаявшая тундра насквозь пропитанная талой водой, после первого же приземления непременно пропитает их ботинки водой насквозь. А приземлений и взлётов этих было у нас в тот день больше двадцати, да, ещё – в местах, разбросанных по тундре на многие десятки километров.

Садились под сплошной грохот винтов вертолёта. Промозглый ветер с мелкими каплями то ли дождя, то ли тумана – в лицо. Всё, как обычно. Осматривали старые неиспользуемые скважины и их окрестности. Всё ли в порядке. Нет ли где утечки газа. Не вышла ли из строя запорная арматура. Ребята усердно фотографировали. На это раз не для себя, а для рабочего отчёта. Время пролетело незаметно. Возле последней из полётного перечня скважины мы с Мусей тоже сфотографировались на память возле вертолёта. Улыбчивый человек, неунывающий, высокий, сухощавый, как трость. Летает он часто. А обут он тогда был, кстати, в отличие от остальных – в высокие болотные сапоги. Что тут скажешь, опытного человека сразу видно.

Недавно случайно встретился с ним в придорожном магазинчике. Муся забежал туда, как и я, за водой и пирожками в дорогу, только в другую сторону. Заметил меня, заулыбался радостно: узнал. Мы крепко пожали друг другу руки и посмотрели глаза в глаза. Доброго пути! Удачи тебе, Алексей Иванович. И тебе, и Свиридку.

Рукопожатие

Сейчас ему 46. О его биографии можно узнать в интернете, и потому не буду об этом. Мы виделись 2 месяца назад. Короткая элегантная стрижка, соответствующий месту и времени официальный костюм и галстук. Мы пожали друг другу руки и обменялись: он вручил мне диплом, я ему – свою книгу. Затем вместо благодарственной речи я спел песню на чужую мелодию, но – собственные слова. Зал оживился и подхватил мелодию аплодисментами. Речей по случаю вручения государственных наград было в тот день уже три десятка и все примерно на одну тему, а песен – ни одной. Многие улыбались, он – тоже.

Позднее на фуршете я спросил его: прочтёт ли он мою книгу. Улыбающееся выражение лица тотчас сменилось на серьёзное, и он ответил, что непременно прочитает. Это было сказано так, что я сразу же поверил: действительно прочитает, а не передаст куда-нибудь, чтобы тотчас забыть.

Насколько он прост в общении я заметил по тому, как одна из награждённых в порядке абсолютной импровизации обратилась к нему с просьбой сделать с ней селфи. Он услышал её, остановился и запросто позволил ей сделать несколько снимков с собой возле лестницы. Никакой охраны рядом не было. И постороннему, находись он здесь же, могло и не придти в голову, что перед ним губернатор самого богатого региона России.

У него очень плотный рабочий график и очень длинный рабочий день, поэтому времени на то, чтобы читать художественные книги – практически нет. Но он их действительно умудряется читать: в самолёте во время перелётов. Супруга непременно кладёт ему с собой в сумку две-три книги в дорогу. Он выбирает одну из них и погружается в чтение. Хозяин своему слову.

Прошлым летом в регионе случилась вспышка сибирской язвы. Эта страшная инфекционная болезнь протекает молниеносно и сверх остро. Летальный исход возможен даже при адекватном и своевременном лечении. А при отсутствии лечения и лёгочной форме заболевания летальность исхода – выше 90—95 процентов. Ситуация складывалась серьёзная, и губернатор лично вылетел в район заражения. Его привели к тяжёло больному человеку. Больной пришёл в себя и протянул губернатору руку. Кто знает, может быть мужчине оставалось жить несколько часов…

Разумеется, и губернатор, и все сопровождающие лица были в антибактериальных костюмах и перчатках. Он мог бы не подавать руки больному. Никто бы об этом ничего не узнал. Он мог бы подать её в перчатке. Но на пороге смерти нет начальников, здесь все равны. Все – просто люди. И он снял перчатку, как снимают её, здороваясь, все мужчины на Севере. И пожал руку больному, пожелав ему выздоровления…

Врачи настояли на курсе антибиотиков. Вот уже в восьмой раз после тех событий. Но он не жалеет ни о чём. Потому что по-другому для него было невозможно поступить.

Дмитрий Николаевич, не болейте. Если увидимся, обязательно снова пожму Вашу руку. По-мужски. С уважением.

Вестник

Сегодня суббота. Ровно неделю назад в нашей больничной палате на шесть человек (два места были свободны) появился высокий моложавый мужчина лет пятидесяти с блуждающей хитринкой в глазах и лёгкой улыбкой под ровной седоватой щёточкой усов. Представился Игорем. Фамилия – Бондаренко. Пятьдесят два года.

Новый обитатель палаты оказался весьма общительным, легко поддерживал разговор на любые темы: и о политике, и о женщинах, и о спорте, да о чем угодно. У него всегда было что сказать и чем поделиться. Очень эрудированный и с юмором. Тут же обменялись анекдотами. Примерно через час после своего появления, когда Игорь узнал, что в выходные дни после всех назначенных процедур, когда в отделении кроме дежурного врачей уже нет, меня отпускают ночевать домой, он попросил меня наведать его родных, чтобы сообщить им о своём местонахождении. Ему нужны были зубная щётка, мыло, полотенце, тапочки, сотовый телефон для общения и что-то ещё – по мелочи. Я попросил его записать нужный адрес для памяти. Он оторвал клочок газеты, написал на нем пару строк и вручил мне. Вскоре я был по указанному им адресу. В подъезд просто так не войти, надо набрать номер квартиры и дождаться ответа. Но не успел я это сделать, как дверь в подъезд открылась сама. Поднялся на третий этаж, позвонил. Дверь открыла молодая невысокая женщина в домашнем халате. Я сообщил, что Игорь в больнице и передал клочок газеты с его записью. Она поблагодарила меня, улыбнулась и сказала, что к нему уже поехали. Как я понял: она – невестка Игоря, а поехали к нему – сын и внук… На этом моя миссия завершилась.

В палате помимо исполнения медицинских предписаний особо делать нечего. Оттого её обитатели достаточно разговорчивы и откровенны. Окончится срок больничной «отсидки», разъедутся люди по своим прежним местам, и, может быть, не увидятся никогда. Это как в поезде с попутчиками по купе. Наши с Игорем койки стояли рядом, и за несколько дней мы многое друг о друге узнали. Мужчина он из себя видный, зарабатывает в Газпроме очень неплохо, взрослый сын живет отдельно – своей семьей, а сам он с женой давно развелся. Весь этот набор наверняка делал его весьма привлекательным для дам. А до пуританина, монаха или девственника, судя по общению с медсестрами, ему было далеко, как до озера Титикака. Смутил меня поначалу его длиннющий свежий вертикальный шрам на груди – почти от шеи и чуть ли не до середины живота. Выяснилось: в ноябре при осмотре у него обнаружили инфаркт. То есть, о том, что у него был инфаркт, сам он, по его словам, даже не догадывался. В марте его положили на операцию, сделали шунтирование: заменили ему кровеносный сосуд его же веной, взятой из ноги (там – между коленом и стопой – тоже шрам). Вроде дела пошли на поправку. И вот в мае пригласили его на осмотр, посадили на велосипед – крутить педали, и вдруг кардиолог объявляет ему, что у него день или два назад был повторный обширный инфаркт. Игорь удивляется и возмущается, поскольку никаких ощущений ухудшения здоровья у него не было. Однако его немедленно госпитализируют. Так, по его словам, он, несмотря на свои протесты, оказался в нашей палате: без вещей и связи с родными.

Кормили нас по-больничному, но, в общем-то, сносно. Раз в день бывали и фрукты: яблоко, банан или апельсин. И рыба, и парные котлеты, и суп с фрикадельками. Игорь отсутствием аппетита не страдал. Ближе к обеду уже ёрзал и ждал приглашения от столовской санитарки, регулярно обходившей каждую палату, как пастух с рожком, призывающий стадо на водопой. Впереди «стада» почти всегда бодро маячила подтянутая жизнелюбивая фигура Игоря в эффектном спортивном костюме. Лечащему врачу нашей палаты, красивой стройной татарочке лет тридцати с небольшим, Игорь каждый раз при её приходе делал изысканные комплименты, а на вопрос о жалобах несчастным голосом отвечал, что хотел бы тоже хоть изредка уезжать по вечерам домой. Однако, всякий раз ему в этом категорически отказывали. Вчера произошло тоже самое. И потому, вечером, когда я засобирался в «самоволку», согласованную с врачом, он несколько раз повторил фразу о том, как мне завидует, и как нелепо то, что он здесь оказался.

Сегодня опять суббота. Я приехал в больницу около половины восьмого – за лекарствами и капельницей, которую ставят мне здесь по утрам ежедневно. Привычно поздоровался с соседями и заметил, что кровать Игоря пуста. Спросил деда с койки напротив, а тот отвечает: « В реанимацию увезли». Говорит, что в пятом часу утра Игорь сходил в больничный душ, помыл голову, заварил себе чай, сел на край кровати и вдруг ему стало плохо: упал. Дед Володя Генералов, такой кругленький и лысенький, позвал медиков. И Игоря увезли на другой этаж.

Где-то около половины десятого появилась пожилая медсестра, которая убирает в палате, и стала просить нас показать ей: где вещи Игоря Бондаренко. «А что такое? Зачем?» – переспросил её дедок. «Умер», – ответила она дрогнувшим голосом. Глаза её заметно увлажнились. Все молчали. Потом ей показали, что все его вещи – в тумбочке, и полотенце, которым он вытирал помытую голову, сохшее на спинке кровати. Куртка от спортивного костюма висела на вешалке возле умывальника. «Надо бы сообщить родным», – поделилась медсестра, – «Да, некому сообщать: телефонную трубку у него дома никто не берет». «И не возьмет», – отозвался я, – « Игорь живёт один. С женой развёлся, а сын – давно взрослый – здесь, в городе, но – в другом месте».

Медсестра вздохнула, собрала вещи Игоря в его же спортивную сумку и ушла. А я пошёл к дежурному врачу, к женщине по имени Светлана Юрьевна. Она выглядела озабоченной. В больнице действительно не имелось адреса родственников Бондаренко. У меня их адреса на руках тоже не было, но дорогу к их дому я ещё не забыл, и потому вызвался помочь пригласить их в больницу. «Только не говорите ничего о смерти», – согласилась на помощь Светлана Юрьевна, – «Это дело врачей – сообщать такие вещи. Пожалуйста». Я взял такси и вскоре, как ровно неделю назад, снова был возле того же дома. Совершенно забыл: как снизу набирать номер квартиры, чтобы вызвать хозяев. Потыкался, помыкался, вздохнул и вышел на улицу. Рядом оказалась дворничиха с ключами. И дверь подъезда была преодолена. Поднялся на третий. Дверь в квартиру не открылась так, как это было в прошлый раз. Я уже подумал, что люди выехали с утра куда-нибудь на природу: сегодня замечательный солнечный теплый весенний день. Думал уйти, но напоследок позвонил ещё раз и сразу понял: почему не открывалась дверь. За порогом стояла та же молодая женщина в махровом халате и с полотенцем, накрученным на мокрую голову. Видимо, купалась в ванной и ничего не слышала. Она сразу узнала меня и улыбнулась, как старому знакомцу. «Вам нужно срочно ехать в больницу», – произнес я. «Почему?» – спросила она. «Пожалуйста, срочно поезжайте в больницу», – повторил я, повернулся и направился вниз по лестнице.

Я иду в белой широкой лёгкой ветровке. Всё так же светит ослепительное солнце. Играют и смеются дети во дворе. В нежно-голубом небе плывут редкие белесые лёгкие облака. А мне стыдно, нестерпимо больно и стыдно, и я не знаю, куда мне деться от этого пронзительного чувства виновности: только что я стал вестником, ангелом смерти для близких доброго улыбчивого человека, которого знал совсем немного, совсем чуть-чуть. Жизнерадостный. Жизнелюбивый. Весёлый. Всего мгновение назад. Был человек. И нет его. И точно такого – уже не будет…

Спящий зимник

Пролетаем на вертолете над зимником. В нём, словно тёмные личинки гусениц в бесконечном белом узком пенале, мирно стоят Камазы-длинномеры. Середина дня. Почему стоят? Спят. Почему спят? Потому что опытные водители-дальнобойщики на зимнике днём всегда спят, а неопытные, или по приказу далекого городского начальства, которое, возможно, тундры и не нюхало, или просто сами без царя в голове – те едут. Особенно в ясную солнечную погоду, когда уже точно: лучше всего лечь спать.

Почему? Потому что солнце! Всюду – солнце, и всюду – нестерпимо сверкающий солнечный снег! И никакие темные очки от этого уберечь не могут. Перед глазами водителя за несколько часов монотонной снежной дороги всё превращается в сплошную сияющую пелену. Он перестает видеть свой путь, глаза воспаляются, краснеют. В них начинаются нестерпимые рези, и наступает так называемая «куриная слепота»…

А вот по ночам – наоборот. При свете фар рельеф дороги выделяется очень четко, каждый комок снега отчетливо различим на всем протяжении гладкой на сотни тундровых верст белой скатерти снега. Ночью зимник в тундре – оживленная десятками огней проезжающих по нему грузовых машин, вездеходов, тракторов и бульдозеров пульсирующая транспортная артерия.

Наш вертолет удаляется. Всё правильно. Пусть спят. Целее будут и водители, и их машины, и сами грузы. Ночь наступит: ещё набегаются…

Карасик

Ну, кто ты такой? Кто ты без нас, твоих родителей? Что ты о себе возомнил? Всю жизнь на всём готовеньком, папа с мамой для тебя старались, ничего не жалели, чтобы всё у тебя, дорогой сыночка, было в лучшем виде! И вот результат! Вот она – твоя благодарность! Куда ты собрался? «Комсомолец-доброволец» выискался?! Ну, какой тебе Крайний Север? Ты же дохлик несчастный! Всю жизнь: что хотел – ел, как хотел – одевался, куда хотел учиться – туда тебя и поступили, на ком хотел – на той и женили. Жену бы пощадил, самодур, – на пятом месяце, между прочим.

Ты же из семьи потомственных большевиков-ленинцев! Дед твой в гражданскую чудеса творил! Я, отец твой, из кожи вон лезу, стараюсь! А ты? Побойся Бога! Взял бы я тебя сейчас инструктором в райком, годика через полтора был бы ты уже третьим секретарем, а там – сам знаешь, дорожка пряменькая. Вот тогда, пожалуйста, хоть куда лети – хоть на Крайний Север. Только тогда ты и сам не поедешь. Некогда станет, потому что к тому времени дурь-то из головы выветрится. А то, ишь ты: юность, видите ли, взыграла!

Бледный Карасик в кругленьких очочках похожий на Кролика из сказки про Вини-Пуха, слушал отца молча, не поднимая головы. В последнее время его заветной целью в жизни было одно: любой ценой вырваться из-под родительской опеки, которую он считал невыносимой для взрослого уже почти человека.

И родители, в конце концов, сдались. Ничего особенного в том, что именно его, а не кого-нибудь другого, назначили командиром трехтысячного республиканского ударного комсомольско-молодежного отряда имени Минина и Пожарского, Карасик, конечно, не заметил. И в том, что именно ему было поручено выступить с трибуны республиканского партийного съезда и зачитать выученный заранее текст обращения передовой комсомольской молодежи – тоже ничего особенного, он же – командир, застрельщик юных энтузиастов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.