Александр Володин
Осенний марафон. Пьесы, сценарии, проза

Пьесы

Фабричная девчонка

Действующие лица

ЖЕНЬКА

ЛЕЛЯ

НАДЮША

ИРИНА

БИБИЧЕВ

ФЕДЯ

АННА ПЕТРОВНА

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ

НИНА

ВЕРА

МУЖЧИНА

УБОРЩИЦА

КИНООПЕРАТОР и другие

Куда бежишь, тропинка милая,
Куда зовешь, куда ведешь?
Кого ждала, кого любила я,
Уж не воротишь, не вернешь…

Комната в фабричном общежитии.

Софиты на треногах.

По радио, заглушив песню, грянул текст предпраздничной передачи: «Город Ленина вместе со всей страной готовится к встрече тридцать девятой годовщины Великого Октября. В день всенародного праздника советские люди еще раз продемонстрируют свою верность делу партии, преданность идеям ленинизма…»

КИНООПЕРАТОР, бормоча и напевая, проверяет съемочный аппарат. БИБИЧЕВ наблюдает, как идет подготовка к съемке. В двери теснятся девушки из других комнат.

БИБИЧЕВ. Закройте дверь! Мешаете же, мешаете!.. Дмитрий Семенович, вы готовы? Мы готовы.

ЖЕНЬКА. Товарищ оператор, можно я желтую кофточку надену?

БИБИЧЕВ. Нечего, нечего.

КИНООПЕРАТОР. Надевайте.

Женька приоткрыла дверцу шкафа, за ней переоделась.

КИНООПЕРАТОР. Хорошо бы книжек на этажерку. Есть книги?

БИБИЧЕВ (к тем, кто в двери). Кто-нибудь, принесите книги. Вот ты давай, Оля.

ЛЕЛЯ. А где я их возьму?

БИБИЧЕВ. В красном уголке.

ЛЕЛЯ. А мне не дадут.

БИБИЧЕВ. Дадут. Скажи, Бибичев велел. Под мою ответственность.

КИНООПЕРАТОР. Эта кровать мешает.

БИБИЧЕВ. Эта? Девочки, кровать!

Девочки, тяжело грохнув, переставили кровать.

Принесли книги.

БИБИЧЕВ. Куда их?

КИНООПЕРАТОР. На этажерку.

Надюша, пошептавшись с Бибичевым, тоже скрылась за дверцей шкафа.

ЛЕЛЯ. Не возись, Надюша.

КИНООПЕРАТОР. Так. Свет дали, ребята. Девочки, за стол. Сели.

Загорелись софиты.

БИБИЧЕВ. Девочки, сели, сели.

КИНООПЕРАТОР. Столик на полметра сюда.

Передвинули.

Хорошо. Так, чтоб я вас никого не перепутал… (Бибичеву.) Отойдите, мешаете, вы в кадре. Так, комсорг кто у вас?

ЛЕЛЯ (встала). Я.

КИНООПЕРАТОР. Вы комсорг. Садитесь. Я вас перепишу. Так, это комсорг, клетчатое платье. Дальше кто у нас?

НАДЮША. Надежда Лапина. Пришла на фабрику после десятилетки.

БИБИЧЕВ. Вообще-то Анну Петровну надо как-то…

КИНООПЕРАТОР. Не надо Анну Петровну. Дальше.

ЖЕНЬКА. Шульженко, Евгения. Прядильщица. Желтая кофточка, с клипсами.

КИНООПЕРАТОР. Клипсы снимите, пожалуйста. Дальше.

ЖЕНЬКА. Ирина Волкова, тоже прядильщица. Шатенка двадцати лет.

БИБИЧЕВ. Шульженко! У нее свой язык есть!

КИНООПЕРАТОР. Клипсы снимите! Я же просил!

ЖЕНЬКА (сняла). Это – Бибичев. Освобожденный секретарь.

КИНООПЕРАТОР записал, проверил свет экспонометром.

НАДЮША. Скажите, а разговаривать можно?

БИБИЧЕВ. Лапина, не болтай.

КИНООПЕРАТОР. Можно.

НАДЮША. А с вами?

КИНООПЕРАТОР. Пожалуйста. (Помощнику.) Камеру. (Подали ручную камеру.) Сколько там?

ПОМОЩНИК. Может не хватить.

НАДЮША. Вы с нами познакомились, а мы с вами нет. Даже не знаем, как вас звать.

КИНООПЕРАТОР. Дмитрий Семенович.

БИБИЧЕВ. Закройте дверь, сколько нужно говорить! (Занял место перед камерой среди девушек.)

КИНООПЕРАТОР. Товарищ, вы же в кадре!

БИБИЧЕВ отошел.

Так, начинаем со слоника, потом пойдут книжки…

НАДЮША. Дмитрий Семенович, а интересно кинооператором работать?

КИНООПЕРАТОР (проверяя панораму). Очень. Дальше кровать.

ЖЕНЬКА. Что-то стала интересоваться. Федору напишу.

НАДЮША. Федю я ни на кого не променяю.

Кинооператор. Панорама, отъезд от койки, ясно. Никто не мешает. Так, девочки, все внимание сюда. Комсорг Леля, тетрадку раскройте, готовитесь к экзамену. Вы…

ЖЕНЬКА. Евгения…

КИНООПЕРАТОР. Лист бумаги. Есть лист бумаги? Пишете письмо родным.

ЖЕНЬКА. Нет родных, я детдомовская.

КИНООПЕРАТОР. Извините, тогда знакомым. (Ирине.) Волкова. Входите с чашками, разливайте чай. Я скажу, когда входить. (Надюше.) Берете книжечку с этажерки…

НАДЮША. Любую?

КИНООПЕРАТОР. Любую. Присели на кровать, читаете.

АССИСТЕНТ. Может не хватить.

БИБИЧЕВ. Сервизик бы надо.

КИНООПЕРАТОР. Не надо сервизик. Собрались, девочки. Быстро сделаем, и все свободны. Внимание! Готовы? Дали свет. (Комната озарена.) Волкова, за дверь, я скажу. Все готовы? Каждая занимается своим делом! Мотор! Поехали. (Стрекочет камера.) Слоник… Книжечки… Теперь Надя.

Надюша задумчиво посмотрела в объектив.

КИНООПЕРАТОР (выключил камеру). Надя! Надюша, милая! В чем дело? Девочки, в камеру не смотрит никто! Я же просил!

НАДЮША. Ой, я испортила!

КИНООПЕРАТОР. Ну конечно, испортила. Напоминаю. Вы (Леле) занимаетесь экзаменами. Вы (Надюше) читаете книжку. В камеру никто не смотрит. Понимаете? Еще раз! Свет! Внимание! Собрались! Тихо. Еще раз. Мотор! Слоник пошел… Книжки… Надежда, сейчас вы молодец… Комсорг, повыше голову… еще повыше. Задумалась… Теперь Волкова пошла. Пошла, пошла, давно пошла! Разливает чай, разливает… Хорошо. Не торопитесь… Села на свое место. Молодцы! Стоп! Спасибо, девочки. А сейчас все – в сторонку, в угол. А вы, комсорг, сидите. Свет на комсорга. (Леле.) Занимайтесь чем занимались, когда я скажу – посмотрите в камеру.

ЛЕЛЯ. Вы сказали не смотреть.

КИНООПЕРАТОР. Вам можно. Коля, перевези прибор.

Осветитель перевез софит, осветил Лелю с затылка.

Наезжаем. (Приближается к Леле.) Наезжаем, наезжаем…

ЖЕНЬКА. Леля, улыбнись! Ну улыбнись, Леля! Улыбнувши лучше!

Леля улыбнулась.

КИНООПЕРАТОР. Стоп! (Выключил камеру.) Не надо улыбаться! Улыбаться не надо!.. Еще раз. Мотор! Начали! (Леле.) Сосредоточилась – глаза в камеру, в камеру! Стоп! Отлично! Съемка окончена, всем спасибо.

Софиты погасли.

НАДЮША (подходит). Дмитрий Семенович! А вы еще придете к нам?

КИНООПЕРАТОР. Внимание! Девочки! У нас с вами еще съемка в парке и подшефном детском саду.

ЛЕЛЯ. Как в саду? Мы же туда уже два месяца не ходили…

БИБИЧЕВ. Ходили, ходили. Надо только предупредить, позвонить.

КИНООПЕРАТОР. В среду после работы могли бы?

БИБИЧЕВ. Понадобится – освободим от работы. (Девушкам.) Книжки – в красный уголок!

КИНООПЕРАТОР. Очень хорошо, до среды. (Жмет Бибичеву руку.) До свиданья.

Осветители уложили аппаратуру в ящики, вынесли.

АССИСТЕНТ. Камеру менять пора.

КИНООПЕРАТОР. Это в дирекцию, это в местком, я пас, всё пора менять. До свиданья, девушки, до среды.

НАДЮША. До свиданья, заходите.

ЖЕНЬКА. Всем спасибо, всем пожалуйста, вот что такое интеллектуал.

ЛЕЛЯ. Книжки в красный уголок.

ЖЕНЬКА. А Надюша, видели? Ну оторва!

НАДЮША. А что такое, разъясни.

ЖЕНЬКА. Скажите, кинооператором интересно работать?

НАДЮША. На себя лучше обрати внимание.

ЖЕНЬКА. Если у него что-нибудь получится – представляете? Приходишь в кино с молодым человеком, и вдруг он видит тебя на экране. Скромное обаяние, простая, на первый взгляд, девушка.

НАДЮША. А кровати кто обратно поставит?

ЛЕЛЯ. Бибичев обещал ребят прислать.

ЖЕНЬКА. Как им нужно – пожалуйста, а как нам – никого. Ир, помоги!

ИРИНА (она разговаривает медленно. Мысли ее не здесь). А эти киножурналы только у нас показывают?

ЖЕНЬКА. Может, и в заграницу пошлют. Ты напиши своему. Супругу.

ИРИНА. Сегодня выхожу из проходной, думаю: там ничего этого не будет. Ничего. Все чужое. И на всю жизнь…

ЖЕНЬКА. Кого посылаем?.. Вот я бы поехала! И сготовлю, и спляшу, и варежки свяжу.

ЛЕЛЯ. Тебя там не хватало! Стыда не оберешься на всю Европу.

ИРИНА. Леля, скажи, ты бы поехала?

ЛЕЛЯ. Я бы не поехала. А ты поедешь.

ИРИНА. Почему?

ЛЕЛЯ. Потому что ты ненормальная.

НАДЮША. Где мои «Крокодилы»? Восемь штук было…

ИРИНА. Если бы я была уверена. А я знаю, что он меня все равно разлюбит.

ЖЕНЬКА. Псих! Ты поможешь или нет?

ИРИНА. Встречались мы с ним в нашем клубе. Гуляли в нашем саду. Он иностранный студент. Я русская девушка. Я ему казалась чем-то таким… А там буду совсем другая.

ЛЕЛЯ. Если ты ему не веришь, как же ты можешь ехать?

ИРИНА. Вот я и говорю…

ЛЕЛЯ. Книжки – в красный уголок. Давайте.

ЖЕНЬКА. Можно подумать – здесь умные люди живут. Полбиблиотеки собрали.

Девушки стали выносить книги. Вошел Бибичев.

БИБИЧЕВ. Комелькова, задержись.

Леля осталась.

БИБИЧЕВ. Чего же бледная такая… Погуляла бы немного. Кислород необходим.

ЛЕЛЯ. Ладно, Юра. Если по делу – говори.

БИБИЧЕВ. По делу, по делу… В общем, так. Звонили из «Комсомольской правды». Просили, чтобы кто-нибудь написал в газету статью под названием: «Нам стыдно за подругу». О девушке, которая относится легкомысленно, в общем, о моральном облике.

ЛЕЛЯ. А я тут при чем?

БИБИЧЕВ. Ты лучший комсогрупорг. Кому же писать, как не тебе.

ЛЕЛЯ. Нашел фельетониста. Я и писать-то не умею.

БИБИЧЕВ. Кандидатуру нужно подобрать. Чего греха таить, что, нету у нас таких, что ли? Лель! Навалом! Эта вот. (Показывает на Надюшину койку.) Подарок… Да? Нет? Эта вот… замуж в заграницу собралась… Здесь никого себе не нашла.

ЛЕЛЯ. А почему обязательно из нашей группы?

БИБИЧЕВ. Давай из другой. Из какой? Тогда почему не из вашей? Потому что для киножурнала снялись? Наоборот, хорошо. Не боимся критиковать авторитеты.

ЛЕЛЯ. Я писать не буду.

БИБИЧЕВ. Леля! Там просили. Там очень просили. Чтобы в результате статьи каждый оглянулся на себя… Спросил бы себя честно, по-комсомольски: а правильно ли он живет сам?.. А нет ли подобных среди подруг, друзей?.. Кто-нибудь все равно напишет. Какой-нибудь корреспондент. Лучше уж мы сами.

Леля молчала.

А насчет кандидатуры подумай, Леля. Серьезно подумай. Хорошенько приглядись.

Вошли Надюша, Женька, Ирина.

НАДЮША. А кровати кто обратно поставит?

ЖЕНЬКА. А Бибичев ребят обещал прислать – молодых, стройных, высоких…

БИБИЧЕВ. А ну! (Помогает поставить кровати. Лихо, весело.) Ну, я пошел.

ЛЕЛЯ. Подожди, подожди.

БИБИЧЕВ. Леля! Леля, ты что?

ЛЕЛЯ. А с детским садом как быть?

БИБИЧЕВ. Я же говорил – позвоните.

ЛЕЛЯ. Я звонить не буду.

БИБИЧЕВ (вздохнул). Так надо, Леля. Понимаешь? Надо! У меня все. (Уходит.)

ЖЕНЬКА. Подруга! По правде не проживешь. Учись у Надюшки.

НАДЮША. Что это – у меня?

ЖЕНЬКА. Иди-иди, расскажи Феденькиной матери, как ты к оператору подъезжала.

ИРИНА. Сказали бы по-честному: в садик не ходим, сниматься не будем.

ЛЕЛЯ. Только что на бюро отчитывалась.

ЖЕНЬКА. Вот, не надо врать вам, комсоргам.

Взяла зеркало, принялась наводить красоту.

ЛЕЛЯ. Шла бы ты… мазаться в умывальную.

ЖЕНЬКА (раскинув руки). Повторяем танец. Па-де-зефир. Движение ветерка. (Напевая мелодию, танцует.)

ЛЕЛЯ. Почему вчера на комсомольском собрании не была? Стали проверять – тебя нет.

ЖЕНЬКА. Я была. Прения начались, я ушла.

ЛЕЛЯ. Почему?

ЖЕНЬКА. Скучно стало, подруга.

ЛЕЛЯ. А от кого это зависит? От нас же самих.

ЖЕНЬКА. Что от нас зависит? Позовут – мы проголосуем.

НАДЮША. Чья бы корова… Только и делаешь – всех критикуешь.

ЖЕНЬКА. А если у меня критическое направление ума?

НАДЮША. Критиковать легче, чем делать.

ЖЕНЬКА. Хватит! Надоело. Счастливо оставаться!

ЛЕЛЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. В клуб «Первое мая».

ЛЕЛЯ. Смотри, Женя, смотри.

ЖЕНЬКА. Чего это мне смотреть?

ЛЕЛЯ. Каждый раз попадаешь в какую-нибудь историю.

ЖЕНЬКА. А я виновата, что ко мне пристают?

ЛЕЛЯ. Ко мне что-то никто не пристает.

ЖЕНЬКА. Нашла чем хвалиться.

ЛЕЛЯ. Потому что я знаю им цену.

ЖЕНЬКА. Я тоже знаю, не волнуйся.

ИРИНА. Девки! Да что вы такое говорите! Слушать страшно. Люди всем жертвовали ради любви, сколько таких примеров! Я даже предание такое читала: в мире разбросаны половинки. И эти половинки всю жизнь ищут друг друга. И только когда они встретятся…

ЖЕНЬКА. Дочиталась. Салют, девы! (Ушла.)

В клубных небесах заливался эстрадный оркестрик тех лет. Скрещивались, вспыхивали лучи клубных прожекторов.

А в общежитии уже полутемно. Светится переплет стеклянного окошка, выходящего в коридор. Девушки спят. Только Женькина койка пуста.

ИРИНА (поднимается на постели). Девочки!.. (Ей не отвечают.) Девочки!

ЛЕЛЯ (не сразу). Что?

ИРИНА. Я еду.

НАДЮША. Черт, только заснула…

ИРИНА. Надюша! Я решила. Еду!

НАДЮША. Счастливая…

ИРИНА. Не знаю.

НАДЮША. Господи! Мне бы уехать куда-нибудь… Закатиться. Другой дом, другие люди. А какие – неизвестно. Хуже нет, когда заранее все известно. (Поднялась в сорочке, пошла к шкафу.) Целая банка варенья была. Все съели. (Присела за стол, доскребает.) Вот – Федя. Он меня любит. И я его люблю. И мама его, Анна Петровна, меня тоже любит. И я знаю, как мы будем жить. Вот так – шкаф, так – тумбочка… А могло быть по-другому! Открывается дверь, и заходит какой-то человек…

ЛЕЛЯ. Мужчина.

НАДЮША. И говорит: «Надежда! Идем». Не стану спрашивать, куда. Пойду.

ЛЕЛЯ. Иждивенческие настроения. Кто-то придет, кто-то позовет. А сама ты что, уж не человек?

ИРИНА. Смотри, Надька. Что имеем – не храним, потерявши – плачем.

НАДЮША. Феденька – мой!

ИРИНА. Как ты странно говоришь – «мой». Если по-настоящему любишь – всегда, наверно, кажется, что ты недостойна его.

НАДЮША. Глупо.

ИРИНА. Ведь если ты его любишь, то считаешь самым лучшим человеком. Так?

НАДЮША. Ну?

ИРИНА. А он почему-то вдруг любит тебя!

НАДЮША. Значит, он тоже считает тебя самым лучшим человеком. Только не разубеждай его в этом.

ИРИНА. По-моему, есть два вида любви. Одни думают только о том, что они могут получить от любимого, а другие – что они могут дать любимому человеку.

НАДЮША. Сколько людей – столько родов любви.

ЛЕЛЯ. Мы будем спать?

Замолкли.

ИРИНА. Леля…

ЛЕЛЯ. Что?

НАДЮША. Ну, начинается. На всю ночь. Скорей бы уж уехала.

ИРИНА. Я хочу тебя спросить… Можно?

ЛЕЛЯ (не сразу). Можно.

ИРИНА. Ты любила кого-нибудь? Ты понимаешь, в каком смысле я спрашиваю? В буквальном.

Леля молчала.

Если не хочешь – не отвечай.

Леля молчала.

Ты скрытная…

Хлопнув дверью, входит Женька. Зажгла свет, швырнула сумочку на кровать, села за стол.

ЖЕНЬКА. Гады!

ЛЕЛЯ. Кто?

ЖЕНЬКА. Все. Какой-то чижик пристал, а меня из клуба.

ЛЕЛЯ. Так! Сколько раз предупреждала, – горох об стенку! Достукалась?

НАДЮША. Теперь начнется веселая жизнь. Пятно на всю группу.

ЖЕНЬКА. А эта только за себя дрожит!

НАДЮША. Не за себя, а за группу.

ИРИНА. Действительно, Женя. Лучшая группа.

ЖЕНЬКА. Хватит! Лучшая, лучшая – надоело! Переведите меня в худшую!

ЛЕЛЯ. Тебе не стыдно?

ЖЕНЬКА. К черту! До двадцати пяти лет молодость, а потом можно и воспоминания писать!

ЛЕЛЯ. А сейчас ты не живешь?

ЖЕНЬКА. Прозябаю!

ЛЕЛЯ. Ясно. Ну так вот, дорогая. Мне поручили написать статью в «Комсомольскую правду» о моральном облике. И если ты до того докатилась, что тебя из клуба выгнали, да еще эти твои рассуждения… Как хочешь, Женя, я напишу о тебе!

ЖЕНЬКА. Вот везуха! В газету попасть! Давай, Леля, строчи!

ИРИНА. Бессовестная ты, Женька. Пиши, Леля, я тебе помогу!

ЛЕЛЯ. И напишем! От всей комсогруппы напишем!

НАДЮША. Да вы что, девки, с ума сошли? Сор из избы выносить…

ЛЕЛЯ. А ты хочешь со всеми хорошей быть?

НАДЮША. Если у тебя плохое настроение, не срывай его на других!

ЛЕЛЯ. Со всеми хорошей быть нельзя. Как конфетку оближут!

НАДЮША. Кидаться на всех тоже не буду!

ЛЕЛЯ. Я кидаюсь, да? Кидаюсь? Кидаюсь?

ЖЕНЬКА. Вот сейчас бы вас для кино снять!

ЛЕЛЯ. Пошла ты!..

ЖЕНЬКА. Да еще со всем лексиконом!

Кинооператор сидел перед просмотровым экраном. В зале Надюша. На экране – кадры из киножурнала.

ГОЛОС ДИКТОРА. «Наш корреспондент побывал в общежитии, где живут девушки лучшей комсомольской группы фабрики. Это – Надежда Лапина, Евгения Шульженко, Ирина Волкова, а это – комсорг Елена Комелькова».

На экране Женька, Леля, Надюша. Крупно – Леля. Она оторвалась от конспектов, улыбнулась.

КИНООПЕРАТОР. Стоп! Я же просил не печатать этот кадр! В чем дело? (На экране замелькали треугольники и зигзаги. В зале загорелся свет.) Коля, перемотай и отнеси в монтажную. (Надюше.) Ну как?

НАДЮША. Все очень хорошо получились. Я одна плохо. Хуже всех.

КИНООПЕРАТОР. Секундочку. Подождите.

НАДЮША. Вы мне?

КИНООПЕРАТОР. Да, сейчас…

НАДЮША. Скажите, а вы удивились, что я вам позвонила?

КИНООПЕРАТОР. Нет, почему? Нормально.

НАДЮША. Вам, наверное, показалось, что я развязная? А я не хочу, чтобы у вас было такое впечатление. Просто так мало случается видеть в жизни интересных людей, поэтому хочется казаться чуть лучше.

КИНООПЕРАТОР. Я и не думал. Идите, встаньте сюда!

НАДЮША. Не надо на меня смотреть.

КИНООПЕРАТОР. Сумочку можно? (Взял у нее сумку. Затем снял с нее плащ. Размотал шарфик.)

Надюша смутилась, не знала, как это понять. Может быть, у них так положено?..

Кинооператор посмотрел на нее в объектив фотоаппарата. С одной стороны. С другой стороны. Снова подошел, развязал ленту, распустил ей волосы. Она оттолкнула его. Но тут же почувствовала себя виноватой.

НАДЮША. Простите. Ой, как глупо… Я знаю, я дура, всего боишься.

Кинооператор щелкнул затвором. Еще раз – с другой точки. Снимал и снимал ее. Чуть сверху, немного снизу, крупней. Она была сейчас красива.

КИНООПЕРАТОР. Спасибо.

НАДЮША. Я понимаю, я для вас обыкновенная, каких тысячи. А вы… Все у вас тут необыкновенное… это ваш мир. А у нас все серо, обычно. Вон про Женьку статью написали в «Комсомольскую правду» – «Нам стыдно за подругу». Отклики пришли, все возмущаются. А если честно, то я ей даже завидую, у нее хоть что-то произошло… Я не то говорю. Все не то… Мне трудно жилось, всю жизнь разочарования… Когда мама умерла, мне шесть лет было. От меня это скрывали, а я все понимала. Только того боялась, что мне скажут – и надо будет переживать. А я ничего не переживала, глупа была! Потом отец женился второй раз, уехал, а меня соседка взяла, тетя Вероника. Никогда не забуду: сидела у нее за столом и только об одном думала, как бы лишнего не съесть. У нее настроение испортится, на ком сорвать? На мне. «Надежда, возьми чемодан, поезжай к папе и скажи: «Папа, я буду жить у тебя». Как будто у меня был чемодан! Накинешь пальтишко – и на улицу. Ходишь, ходишь, пока у нее злость не пройдет. Потом в школе с мальчиком подружилась, меня его мама полюбила, Анна Петровна. Она меня и на фабрику устроила. Вот с тех пор работаю, простая прядильщица. Но все ищу чего-то. Сама не знаю чего… Можно, я еще раз приду?

КИНООПЕРАТОР. Приходите…

Усмехнулась, понимая, что – незачем.

РАДИОРЕПОРТАЖ. Минувшей зимой вместе с молодыми патриотами Ленинграда, поехавшими на освоение целинных земель, был слесарь одного из заводов города Алексей Крючков. Свое горячее желание принести пользу Родине он выразил в стихотворении «Я еду».

В степи палаток белых ряд,
Тут же воздвигаемые здания.
Молодых строителей отряд
Растревожил сонное молчание.
Суслики пугливые из нор
Выглянут и поскорей обратно,
А вокруг распаханный простор,
Океан богатства необъятный.
И хлебам, и стройкам здесь расти,
Так расти, как это людям надо.
Приезжайте жить, а не гостить
В степи к нам, друзья из Ленинграда.

ИРИНА. Вот, еще прислали отклики. Бибичев передал, все чтоб прочли.

ЛЕЛЯ. Надюшу не видела?

ИРИНА. Нет. А что?

ЛЕЛЯ. Федор приехал.

ИРИНА. Заходил?

ЛЕЛЯ. Заходил.

ИРИНА. А Надюшка где?

ЛЕЛЯ. Неизвестно.

Женька посмеялась. Леля выключила репродуктор.

ЛЕЛЯ. Вот послушай отклики, что тут о тебе пишут. «Привет из Полоцка. Знай, Женя, что ты сама портишь себе жизнь… После вспомнишь, но будет поздно. И так уж над тобой смеются везде – и в Ленинграде, и у нас в Полоцке. А если гуляешь с каким-нибудь парнем, то он тоже погуляет с тобой, посмотрит на тебя, поматросит и бросит и тоже посмеется…»

ЖЕНЬКА. Какой ужас!

ЛЕЛЯ (разворачивает еще одно письмо). «Привет с Кавказа. Здравствуйте, незнакомая девушка Леля. Пишет вам незнакомый Гиви. Прошу извинения за беспокойство. Примите привет и море пожеланий в вашей молодой и цветущей жизни… Я прочитал в газете вашу статью. Дело в том, что я одинок, не имею настоящего друга. Напишите мне свою автобиографию и вышлите фото…» Ну, это не то.

ЖЕНЬКА. Подружки, не теряйтесь! Ловите женихов!

ИРИНА. А что здесь смешного? Ну хочет человек переписываться. Мало ли что.

ЛЕЛЯ (нервно просматривает почту, ищет нужное). Вот! «Вашу статью обсудили всем кубриком…»

ЖЕНЬКА. О! Морячки пишут.

ЛЕЛЯ. «…и пришли к выводу, что вы жестоко наказали ее…»

ЖЕНЬКА (выхватила у Лели письмо). Это я сама прочту. «Вы в своей статье пишете, что она неисправима. Но В. И. Ленин – Ленин! – говорил, что девяносто девять процентов поддаются агитации или внушению. Не могла же она оказаться сотой! Почему же вы сами не повлияли, а стали просить помощи у газеты?» Критика в ваш адрес. (Бросила письмо, легла на кровать.) А вообще-то, девочки, об вас о каждой можно такую статью написать… С идеальной точки зрения.

ЛЕЛЯ. Идеальных людей нет.

ИРИНА. Извини, Женя, я не о себе, но почему-то именно нашу группу все хвалят.

ЖЕНЬКА. Врем о себе много, вот и хвалят. Господи, сколько народу всполошили.

ЛЕЛЯ. Неужели ты никаких выводов для себя не сделала?

ЖЕНЬКА. Да что тебе от меня вообще надо? Что ты ко мне пристала? На весь Союз ославила, мало? За собой сначала смотри, прежде чем других учить!

ЛЕЛЯ. Меня из клуба не выгоняли!

ЖЕНЬКА. И не выгонят никогда, у тебя все будет шито-крыто!

ИРИНА. Перестань, слушать совестно!

ЖЕНЬКА. А ты уезжала бы поскорее!

ИРИНА (со слезами). Уеду, потерпи!

ЛЕЛЯ (Женьке). Что ты орешь на всех?

ЖЕНЬКА. Хочу и буду орать!

ЛЕЛЯ. Пока из комнаты не вылетела!

ЖЕНЬКА. Испугала!

В дверях Надюша.

НАДЮША. Все кричите… (Входит в комнату, садится на стул, молчит.) А я на студии была. Смотрела наш киноматериал… Ты, Леля, хорошо получилась. Я хуже.

ЖЕНЬКА. Оператора видела?

НАДЮША. Ну видела. А что?

ЖЕНЬКА. Смотри, Надюшка, он тебе напоет…

НАДЮША. Ты знаешь его – так говорить?

ЖЕНЬКА. Я тебя знаю.

ЛЕЛЯ. Федор приехал.

НАДЮША. Врешь!

ЛЕЛЯ. Иди, он тебя ищет.

НАДЮША. А где он?

ЛЕЛЯ. А я-то откуда знаю. Наверно, у матери сидит.

ЖЕНЬКА. Что ж ты не идешь?

НАДЮША. А… (Махнула рукой.) Найдет. Я еще за ним набегаюсь, когда замуж выйду.

Постучали в дверь.

ЛЕЛЯ. Войдите.

НАДЮША. Федька! Приехал!..

РАДИОРЕПОРТАЖ. Работники завода «Красная заря» провожали своих китайских друзей, работников строящегося в Китае телефонного завода. На платформе возле вагона образовался круг и начались выступления. Нет, это был не митинг. Просто по очереди китайские и советские товарищи обращались друг к другу с сердечными словами и выражением дружеских чувств. До свидания, китайские друзья!

В общежитии сидел Федя, один. Затем вошла Ирина, принялась гладить. Появилась Леля. Взяла у Ирины утюг.

ЛЕЛЯ. Все плечики измяла. Вот как надо. Поняла? Иди уж, я доглажу.

Ирина пошла переодеваться за дверцу шкафа.

Имей в виду: и мелочи могут испортить семейную жизнь. И вообще, поменьше надо лежать. Ты как-то все лежа делаешь: читаешь лежа, вышиваешь лежа, сидишь нога на ногу, горбишься. Будь женщиной, а то там будут думать, что у нас все женщины такие.

ИРИНА. Главное в женщине – это чистые ногти и хорошая обувь. Руки-ноги, остальное неважно.

ЛЕЛЯ. Кто это тебе сказал?

ИРИНА. Надюшка. Она в курсе.

Вошла Женька. Она в пальто.

ЖЕНЬКА. Привет. (Смотрит на Федю.) Все сидишь?

Федя молчал.

ЛЕЛЯ. Женя!

ЖЕНЬКА. А что – Женя? Ты все за правду воюешь, вот пускай знает правду.

ИРИНА (выглянула из-за дверцы шкафа). Молчи, Женька.

ЖЕНЬКА. Что это я должна молчать!

ИРИНА. Мы ему тоже не чужие.

ЖЕНЬКА. А… родственники. Тогда молчу. (Снимает пальто, ложится на кровать.)

ЛЕЛЯ (взглянула на часы). Девочки, быстро в красный уголок! На беседу. (Собрала конспекты.) Ирина!

ИРИНА. Там Анна Петровна ждет!

ЛЕЛЯ. Женя! Поднимись.

ЖЕНЬКА. Я в нерабочее время не подчиняюсь.

Вошла Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА (Феде). Ты здесь?

ЛЕЛЯ (Ирине). Идем. (Уходят.)

ЖЕНЬКА. Здравствуйте, Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА. Давно не виделись. (Феде.) А Надюшка где?

ЖЕНЬКА. Скоро придет.

АННА ПЕТРОВНА (Феде). Не знаешь, где она? Я сижу, жду, у меня все готово, стол накрыт. Вы что, не договорились?

ФЕДЯ. Может, хватит? Давайте переменим тему.

АННА ПЕТРОВНА. Не груби.

ЖЕНЬКА. Он со мной договорился. Да, Федя?

АННА ПЕТРОВНА. А ты бы помолчала, Шульженко. Федя, выйдем-ка со мной.

ФЕДЯ. Да. Я вот с ней договорился… (Женьке.) Ну, чего лежишь? Собирайся.

АННА ПЕТРОВНА (сухо). Что-то новое.

ЖЕНЬКА. А что? С морячком потанцевать! Девчонки рухнут.

АННА ПЕТРОВНА. Кажется, натанцевалась.

ФЕДЯ. Где сегодня?

ЖЕНЬКА. Не знаю, в Парке культуры можно… Тогда я сейчас. Кофточку надену.

ФЕДЯ. Так узнают.

Анна Петровна глянула на сына, с отвращением – на нее, ушла.

ЖЕНЬКА (танцуя с партнершей-кофточкой).

Танцуй танго.
Мне так легко.

ФЕДЯ. Ну? Прошу.

ЖЕНЬКА. Нет, дорогой, пока. Дела у меня накопились, дела.

ФЕДЯ. Постой, подруга, эти игры не проходят.

Стал у двери, не пускает.

ЖЕНЬКА (взяла яркий журнал, легла на койку, стала читать – так, для себя). «В этом возрасте ваши козыри: мягкий взгляд, уменье с интересом слушать собеседника и учитывать особенности вашей фигуры». (Феде.) Французский парикмахер пишет.

ФЕДЯ. Знаешь, давай сразу договоримся: без причуд.

ЖЕНЬКА. Не рано ли условия ставишь?

ФЕДЯ. Научен опытом.

ЖЕНЬКА. Придется переучивать.

Встала, хотела уйти – Федя удержал ее за руку.

Больно.

ФЕДЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. В красный уголок на беседу. (У двери оглянулась.) Не боишься – пошли. Рядом посидишь.

ФЕДЯ. Мне бояться нечего.

ЖЕНЬКА. Со мной теперь кто рядом посидит – пятно на всю жизнь.

ФЕДЯ. Лекций не люблю.

ЖЕНЬКА. А зря, тема как раз для тебя: «Любовь, брак, семья…» Все-таки испугался, морячок? Сдрейфил.

ФЕДЯ. Стоп. (Не в ответ на ее слова, но что-то решил.) Пошли.

Красный уголок. Обстановка делового заседания. В сторонке за пюпитрами сидели прервавшие репетицию музыканты. За столом Леля. Бибичев следил за ходом беседы. Вошли Федя и Женька. На них оглядываются. Они садятся на свободный диванчик неподалеку от двери. Бибичев посмотрел насмешливо, сделал выводы.

ЛЕЛЯ (тоже взглянула внимательно). В капиталистическом обществе вся любовь…

ЖЕНЬКА. Простите.

ЛЕЛЯ. В капиталистическом обществе вся любовь сводится к влечению одного пола к другому. В нашем советском обществе интересы мужа и жены не противоречат друг другу. У нас юноша и девушка прежде всего стараются узнать культурные потребности и интересы друг друга и только после этого соединяют свои судьбы. Потому что дружба может быть без любви, а любовь не может быть без дружбы. Отмечая недостатки, имеющиеся в семейной жизни, поэт Щипачев писал (прочитала из конспекта):

Любовью дорожить умейте,
С годами дорожить вдвойне.
Любовь не вздохи на скамейке
И не прогулки при луне.

С правильных позиций решают вопрос семейной жизни авторы Лев Ошанин и Елена Успенская в пьесе «Твое личное дело». Сейчас наше общество подходит к завершению строительства новой, советской семьи. И решение этого вопроса зависит от каждого из нас, от молодежи!

БИБИЧЕВ (Леле). У тебя все?

ЛЕЛЯ. Да. (Садится.)

БИБИЧЕВ. Так, товарищи, у кого будут вопросы? Предложения, размышления. Обдумайте и в бой.

Молчание.

Так… Уж и тема интересная, есть о чем поговорить. Тема всем нам близкая… Ну что ж, посидим, помолчим? Между прочим, сами себя задерживаем. (Положил перед собой часы. В зале пошумливали.) Тихо! По делу!

УБОРЩИЦА. Давайте! Ну давайте!

БИБИЧЕВ. Не надо, Клара Павловна. Не надо! (Стукнул по столу. Проверил, не остановились ли часы.)

ИРИНА. Можно мне?

ЛЕЛЯ (Бибичеву). Волкова…

БИБИЧЕВ. Пожалуйста, Ирочка.

ИРИНА (встала). Что такое любовь? Все говорят по-разному. (Села.)

ЛЕЛЯ (встала). Я уже давала определение любви, надо было слушать. Любовь – это физическое влечение при единстве культурных и общественных интересов.

ИРИНА (встала). А еще?

ЛЕЛЯ. Что еще?

БИБИЧЕВ. Может, хватит? Может, хватит концерт из собрания устраивать?

ИРИНА. Еще как можно сказать?

ЛЕЛЯ. А как ты сама думаешь?

ИРИНА. Кто как говорит… Одни говорят – любовь это привычка. Другие – отношения. Третьи – что это само собой…

ЖЕНЬКА (Феде). Смех, аплодисменты.

ИРИНА смутилась, обиделась, ушла.

БИБИЧЕВ (вслед ей). Волкова! Волкова! Кто разрешил уходить!

ЖЕНЬКА (Леле). Леля! У меня вопрос! Лель!

ЛЕЛЯ. Я тебя слушаю, Женя.

ЖЕНЬКА. Ты, помнится, говорила, что настоящей любви в жизни нет, что настоящая любовь только в кино бывает. Это как понять?

ЛЕЛЯ. Это мое личное мнение.

ЖЕНЬКА. А у нас личное с общественным не расходится.

БИБИЧЕВ. Давайте не препираться. Кто хочет выступить – просите слово и вот сюда. (Женька идет к столу.) Ну что, обдумала?

ЖЕНЬКА. Юра! Расскажи всем, как ты любил? Где? Когда? Кого? Сколько? Поделись, Юра, впечатлениями.

БИБИЧЕВ. Шульженко, давай без партизанщины.

ЖЕНЬКА. Все ясно.

БИБИЧЕВ. Так что, будем продолжать беседу? Тогда опять я скажу два слова. Партия нас учит – что? (Уставил палец в одну из девушек и сам за нее ответил.) Партия нас учит вскрывать имеющиеся недостатки. Вот мы говорим – культурные интересы, моральный облик. А правильно ли мы живем сами, товарищи? Товарищи! Иванов, заснул! Подними голову! Нет ли среди нас таких, кто унижает звание комсомольца? (Голос из зала: «Есть».) А мы молчим!

ЖЕНЬКА. Ну, ты-то не молчишь.

БИБИЧЕВ (не слушая). Вот эта безынициативность с вашей стороны – явление, лежащее в нас самих, но оно и является обратной стороной недостатков в работе нашей комсомольской организации.

ЖЕНЬКА. Сейчас про меня скажет.

БИБИЧЕВ. Умница, Шульженко, о тебе я и хочу сказать. Ни для кого не секрет, что нашу комсомолку Женю Шульженко с позором вывели из клуба…

ЖЕНЬКА. Оживление в зале.

БИБИЧЕВ. Также ни для кого не секрет, что этот факт попал на страницы… получил, так сказать…

ЖЕНЬКА. Международное звучание.

БИБИЧЕВ. И вот в связи с этим вопросом о любви и дружбе, который мы сегодня затронули здесь, хочется прочитать одну цитату из одного письма в адрес… (Указал на Женю.)

Вынул из стопки одно письмо, прочитал:

«И так уж над тобой смеются везде – и в Ленинграде, и у нас в Полоцке. А если ты гуляешь с каким-нибудь парнем, то он тоже погуляет с тобой, посмотрит на тебя, поматросит и бросит и тоже посмеется».

ЖЕНЬКА. Пока еще никто не бросал. Могу, наоборот, уступить.

БИБИЧЕВ. Шульженко, прекрати балаган!

ЖЕНЬКА. Другой бы на твоем месте спасибо сказал. Если б не я, о ком бы ты на всех собраниях разглагольствовал?

БИБИЧЕВ. И вот, товарищи, пока у нас будут существовать такие явления, как Шульженко, до тех пор мы и будем, товарищи, не разглагольствовать, как ты выразилась, а говорить! (И – с пафосом, исступленно.) Только говорить честно! Принципиально! По-комсомольски! Ясно? (Деловито – Леле.) У нас все в повестке?

ЛЕЛЯ. Все.

БИБИЧЕВ. Какие будут предложения?

УБОРЩИЦА. Лекция хорошая, побольше бы таких. (Взяла со стола графин, ушла.)

БИБИЧЕВ (вслед, возмущенно). Клара Павловна! Клара Павловна!

Музыканты снова приступили к репетиции, марш тех времен.

БИБИЧЕВ (наклонился к Леле с каким-то вопросом, но та, не ответив, ушла). Тогда все.

УБОРЩИЦА. Расходитесь, молодежь, спать пора. (Стали расходиться.)

Бибичев со значением, для Феди, положил на стол газету со статьей о Шульженко, тоже ушел.

ЖЕНЬКА (Феде). Нет твоей симпатии. Не вернулась…

ФЕДЯ. Ты-то что волнуешься?

ЖЕНЬКА. Беспокоюсь за строительство новой семьи.

ФЕДЯ. Не твоя забота.

ЖЕНЬКА. Гордый какой, сил нет! Ладно, морячок, посидели. Тебе к маме пора. Иди, не упади.

УБОРЩИЦА (возвращается). Сколько говорить?! Красный уголок для мероприятий, а не для разврата.

ФЕДЯ. Пока, приятных снов. (Уходит.)

УБОРЩИЦА. За курсанта принялась. Ох, Шульженко, доиграешься, смотри… Всё. Гашу. (Выключила свет.)

РАДИОРЕПОРТАЖ. Горняки обсуждают план шестой пятилетки. В Узбекистане началась уборка хлопка. Кукуруза трехметровой высоты. Вертолет над садами. Комсомольская путевка. Бескамерные шины для автомобилей. Новый сезон в Московском театре эстрады.

НАДЮША. Сюда…

Ввела за руку Федю. Темно, Женька не видна. Обняла его, целует.

Бедненький мой, ждал? Ну прости… Тоска напала, бродила по улицам, промокла вся. Потрогай, волосы мокрые. А знаешь, где я была? В нашем садике была, около тети Вероники. Села на скамейку, сижу, а дождик трап-трап по кустам, осенью пахнет, мокрой листвой… Песню нашу вспомнила. Помнишь нашу песню? (Пропела.) Куда бежишь, тропинка милая… (Федя молчал.) Что-то старое стала вспоминать. Маму, тетю Веронику.

ФЕДЯ. Болеет второй месяц. Правая сторона отнялась.

НАДЮША. Ты был у нее?

ФЕДЯ. Заглянул. О тебе вспоминала.

НАДЮША. Жаловалась?

ФЕДЯ. Зачем? По-хорошему вспоминала. Рассказывала, как тебя в корыте мыла. Тощенькая, говорит, лопаточки торчат, одно плечо выше другого…

НАДЮША. А как между лопаток била: сиди ровно, не говорила?

ФЕДЯ. Теперь, говорит, она у меня как стрелочка.

НАДЮША. У меня… Это еще неизвестно, кто кому нужнее был? Она мне или я ей?

ФЕДЯ. Ты всем нужна.

НАДЮША. Да вот тебе, Федя, не нужна. Думаешь, я не знаю, кто нас разводит? Подружки мои дорогие! Что они тебе сказали, ну?

ФЕДЯ. Что они могут такого сказать, чего бы я сам не знал?

НАДЮША. Разлюбил? А может, и не любил никогда?

ФЕДЯ. А ты не знаешь?

НАДЮША. Я теперь ничего не знаю.

ФЕДЯ (обнимая). Сначала жалел тебя. Потом… влюбился. Думал, что мы с тобой как один человек. Ты стихи любишь, я стихи люблю, ты оперу не любишь, я оперу не люблю. В общем, единство культурных и общественных интересов. И ты успокоилась. А что, «Феденька – мой…». А продешевить – боязно, вдруг кто-нибудь получше найдется?

НАДЮША (оттолкнула его). Неужели ты думаешь, если бы я искала, то получше бы не нашла?

ФЕДЯ. А вдруг не найдешь? Тогда и Феденька сгодится?

НАДЮША. Чего ты хочешь? Чего? Взялся душу точить!

ФЕДЯ. Больше точить не буду. Последний раз. Все.

НАДЮША. Стой!.. Ну, хочешь, стукни на прощанье. Может, легче станет. Не хочешь? Ну тогда поцелуй. Сам ведь сказал, в последний раз. (Смотрит в глаза.) Ну?

Федя не устоял. Долгий поцелуй.

НАДЮША (оторвалась). Самому потом стыдно станет. Я-то тебе все прощу.

ФЕДЯ. И сейчас врешь! (Ушел.)

НАДЮША (устало). Господи, надоели вы мне все… (Пропела самой себе.)

Куда бежишь, тропинка милая,
Куда зовешь, куда ведешь…

(Заплакала.)

ЖЕНЬКА. Детдом вспомнила… Помню, в пионеры принимали. Выстроили всех на линейку, а я запаздывала. Бегу по коридору, темно, холодно, и вдруг слышу по радио – «Интернационал». Я остановилась, подняла руку в салюте и так стою и что-то чувствую…

Общежитие. Леля лежит на кровати, уткнувшись в подушку. Встала, принялась стирать. Вошел Бибичев.

БИБИЧЕВ. Одна?

ЛЕЛЯ. Одна. А что?

БИБИЧЕВ. Что бледная такая, Леля? На улицу надо, там кислород.

Помолчали.

ЛЕЛЯ. Еще что?..

БИБИЧЕВ. Поручение есть небольшое.

ЛЕЛЯ. Слушай, Юра. Хочешь поговорить – говори. А то каждый раз какие-то дела, поручения придумываешь. Прямо напасть какая-то.

БИБИЧЕВ (некоторое время стоял неподвижно, молчал, потом присел рядом). Ну, что в группе?

ЛЕЛЯ. Ничего, работаем…

БИБИЧЕВ. Как Шульженко?

ЛЕЛЯ. Господи, опять! Будто сам не знаешь.

БИБИЧЕВ. Знаю, знаю. Уже вся фабрика знает. А морячок тоже хорош. Не успел в отпуск приехать. Придется опять на общем собрании ставить вопрос.

ЛЕЛЯ. А если он ей серьезно понравился?

БИБИЧЕВ. Леля! Леля! А если мне серьезно чужая жена понравится?

ЛЕЛЯ. Ты, Юра, другой человек.

БИБИЧЕВ. Нравится, не нравится. Не в том дело. Распущенность, расхлябанность, безответственность, вот что это такое. Воспитываем, воздействуем, призываем – и хоть бы что! Ведь для них же, ради них же все это! Ничего не хотят понять. Для себя минуты свободной нет. Год уже, наверно, как в кино не был. Стыдно сказать, книжку некогда прочитать… (Взял с койки книгу, посмотрел заглавие.) Достоевский. Небось «Братья Карамазовы». А вот не читал. Кстати, интересно?

ЛЕЛЯ. Ничего.

БИБИЧЕВ. Прочитаешь, дашь прочесть?

ЛЕЛЯ. Хорошо.

БИБИЧЕВ. Хотя все равно времени нет. То одно, то другое.

ЛЕЛЯ. Да, Юра, нелегко тебе на свете жить.

БИБИЧЕВ. Ничего, проживу.

ЛЕЛЯ. Проживу! Говоришь, как будто комсомольское поручение выполняешь.

БИБИЧЕВ. Не всем же для собственного удовольствия жить.

ЛЕЛЯ. Хотя для собственного удовольствия тоже кому-то надо. Ладно, Юра, давай снимем этот вопрос с повестки. Не найти нам тут общего языка. Разные мы с тобой.

БИБИЧЕВ. Мы с тобой пока по одной дороге идем. Почему же разные? (С некоторой торжественностью.) Леля! (Леля молчала.) Если у тебя есть трудности на жизненном пути, то имей в виду – рука об руку их легче преодолеть.

ЛЕЛЯ (ласково усмехнулась). С кем, Юрочка, с тобой?

БИБИЧЕВ. Я знаю, у тебя нет ко мне сильного чувства, но, помнишь, ты сама говорила: «Любовью дорожить умейте! С годами дорожить вдвойне». Любовь, Лель, ведь не на скамейке при луне…

ЛЕЛЯ (удивилась, усмехнулась). Ты что, замуж меня хочешь взять?

БИБИЧЕВ (сипло). Я все сказал… Решай. (В смущении помогает ей развешивать белье.)

ЛЕЛЯ (и смешно это ей, и неожиданно). Ну, Юра… да. Ты, Юра, порядочный человек. На тебя можно положиться… А что, я бы пошла за тебя.

Бибичев постоял, ошеломленный, потом подошел вдруг и обхватил ее, да попросту так – не совладал с собой.

Леля оторопела, едва вырвалась. Рассмеялась такому его напору.

Юрка, ты что? Так, сразу…

Он молчал в замешательстве, виноватый.

Леля посмотрела внимательно и сказала уже серьезно:

Да вот ты меня не возьмешь.

БИБИЧЕВ. Возьму.

ЛЕЛЯ. Нет, Юра, не возьмешь… Приданое у меня есть.

БИБИЧЕВ (возбужденно, весело). Какое приданое?

ЛЕЛЯ (достала фотографию, положила на стол). Вот.

БИБИЧЕВ (взял карточку). Кто это?

ЛЕЛЯ. Дочка у меня, Юра, Аллочка.

БИБИЧЕВ (не сразу понял). Врешь!

Разглядывал карточку, склонясь над столом. Посмотрел на Лелю. Начинает верить.

Где она?..

ЛЕЛЯ. У матери. На разъезде.

БИБИЧЕВ. А кто… отец?

ЛЕЛЯ. Нету.

БИБИЧЕВ. Как нету?

ЛЕЛЯ. А так.

БИБИЧЕВ (потрясен). И ты могла?

ЛЕЛЯ. Он не хуже других.

БИБИЧЕВ. Почему же вы не поженились? Если он советский человек. (Вспомнилась Ирина.) Кстати, он советский человек?

ЛЕЛЯ. Советский, советский, Юрочка! Только женатый.

БИБИЧЕВ. Значит, он тебя обманывал?

ЛЕЛЯ. Нет, я знала.

БИБИЧЕВ. Ты знала? Знала, что он женат?

ЛЕЛЯ. Это для меня не имело значения.

БИБИЧЕВ. Чушь. Бред какой-то!.. (Стукнул кулаками, лбом в дверцу шкафа.) Или ты, Леля, надо мной издеваешься…

ЛЕЛЯ. Или… Юра?..

Тот молчал. Она хотела взять фотографию, но Бибичев убрал ее со стола.

БИБИЧЕВ. Значит, ты могла проводить беседы о советской семье, о моральном облике! Оборотень какой-то! Хамелеон!..

ЛЕЛЯ. Видишь, я же говорила.

БИБИЧЕВ. Ну вот что, Леля. Ты пока об этом молчи. Никому об этом. Ни слова. Поняла?

ЛЕЛЯ. Четыре года молчу. Хватит, намолчалась.

БИБИЧЕВ. А я говорю – молчи! Не позорь себя, успеешь! О комсомольской организации ты подумала? Что о нас скажут, подумала? Тебя подняли, создали авторитет! Ты комсогрупорг!

ЛЕЛЯ. Я не просила.

БИБИЧЕВ (пометался по комнате, остановился). Что же касается наших личных с тобой планов – пока могу сказать одно. (Молчал, думал, как точней сказать.) Очень ты меня огорчила. И как мы сумеем решить этот вопрос – не знаю… Не знаю, Леля.

Положил фотографию в карман, пошел к двери, Леля стала перед ним.

ЛЕЛЯ. Отдай.

Бибичев хотел пройти – она закричала:

Отдай!

БИБИЧЕВ. Пропусти.

Леля кричала, ненавидя, давясь слезами:

ЛЕЛЯ. Отдай! Слышишь!

БИБИЧЕВ. Пропустите, Комелькова.

ЛЕЛЯ. Отдай!

Изо всех сил уперлась ему в грудь, толкнула. Бибичев от неожиданности сел на койку. Леля сорвала с веревки полотенце, стала хлестать его по лицу.

Ты-то тут при чем! Мое дело! Я сама так решила! Так решила сама!

Бросила полотенце, упала на свою кровать, рыдала.

Бибичев встал, положил фотографию на стол, медленно вышел.

Леля схватила со стола фотографию, поцеловала ее. Из коридора снова послышался голос Бибичева. Он ворвался в комнату.

БИБИЧЕВ. Ты решила? Ты решила! А я?.. А мне что теперь делать? Что делать! Я два года!.. Три!.. (Сел на стул, уронил голову. Несчастен сейчас.)

ЛЕЛЯ. Мне тебя жалко, Юра. Правда жалко…

Радиомарши тех времен, радиопесни тех лет. Ирину провожали в Болгарию. Леля, Женька, Надюша и Нина, новенькая.

ЛЕЛЯ. Ну что, сядем? (Девушки сели.) Давай, Ирка, чего уж тянуть. Болгария ждет.

ИРИНА (новенькой). Иди сюда. (Подвела к своей койке.) Ну, вот… Спать ты будешь здесь. На моем месте… Не стесняйся. Девушки у нас хорошие, лучшая комсогруппа… (Замолкла.)

НИНА. Я знаю.

ИРИНА. Девушки неплохие… (Замолкла.)

ЛЕЛЯ. Ну вот, начинаются сопельки.

ЖЕНЬКА. Да что вы, ей-богу! Дружественная страна, в конце концов!

ЛЕЛЯ. И бегом, бегом, опаздываем.

ЖЕНЬКА (сняла клипсы, нацепила ей). Пригодится, Ир. Там наше будет все равно что импортное.

ИРИНА. Вы идите, я сейчас, догоню…

Подруги вышли. Ирина постояла, пошла.

В комнате осталась новенькая, Нина.

Радиопесни тех лет, радиомарши тех времен.

Громыхали прядильные машины. Бибичев раздавал девушкам новые фартуки.

БИБИЧЕВ. Быстро, быстро! Не возитесь, надевайте!

Девушки надевают фартуки.

НИНА. Мне велик.

БИБИЧЕВ. Ничего, не страшно. (Ушел.)

НАДЮША. Кто-нибудь приехал?

ЛЕЛЯ. Приехал.

ЖЕНЬКА. Кто?

ЛЕЛЯ. Из главка кто-то.

БИБИЧЕВ (вернулся). Сюда. Быстро! (Леле.) Вот газета. Вот статья. Комелькова, читай!

ЛЕЛЯ. Что за статья?

БИБИЧЕВ. Прочтете – узнаете. (Все слушают читку газеты.) (Убежал.)

ЛЕЛЯ (читает в голос – стучат машины). «Пустозвон». Фельетон…

НИНА. А когда представитель уедет – фартуки обратно заберут или в пользование оставят?

НАДЮША. Ты можешь помолчать? Давай, Леля!

ЛЕЛЯ. Фельетон. «Пустозвон». «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

БИБИЧЕВ (кричит). Где книга комсомольских постов?

ЛЕЛЯ (кричит). В столе!

БИБИЧЕВ. Что она там делает?

ЛЕЛЯ. Лежит!

БИБИЧЕВ. Повесить надо было, на гвоздик!

НАДЮША. Давай, Леля, читай!

ЛЕЛЯ. «Пустозвон». Фельетон. «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

НИНА. Девки! Они там сумки, туфли из шкафчиков вытаскивают. Все – в мешок!

ЛЕЛЯ. Тебе что – больше всех нужно?

НИНА. У меня там сардельки!

НАДЮША. Не пропадут твои сардельки.

НИНА. Идут.

НАДЮША. Все. (Леле.) Читай.

ЛЕЛЯ (читает). «Пустозвон». Фельетон. «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

Входят Бибичев, Анна Петровна и представитель главка Макаров.

МАКАРОВ. Здравствуйте, красавицы!

ВСЕ. Здравствуйте.

БИБИЧЕВ (Макарову). Это наша лучшая комсомольская группа. (Представляет, тоже в голос, под стук машин.) Можете познакомиться! Комелькова – комсогрупорг! Представитель главка!

МАКАРОВ. Макаров. (Пожал руку Леле.)

ЛЕЛЯ. Комелькова!

БИБИЧЕВ. Можете поговорить!

МАКАРОВ. Ах, и поговорить можно?

БИБИЧЕВ. Вы чем занимаетесь?!

ЛЕЛЯ. Мы читаем!

БИБИЧЕВ. Тут у нас политминутка, товарищ Макаров. Без отрыва!

МАКАРОВ. Интересная статья?

ЛЕЛЯ. Про директора МТС.

МАКАРОВ. Что же приключилось с этим директором?

НАДЮША. Пока что ничего. Пришел человек в каракулевой шапке.

ЖЕНЬКА. Поздним вечером.

МАКАРОВ. Интригующее начало. Ну, как вам живется, как работается?

НАДЮША (бодро). Хорошо!

МАКАРОВ. Никто вас не обижает?

НИНА. Никто.

АННА ПЕТРОВНА. Они сами кого хочешь обидят.

МАКАРОВ. Есть ко мне вопросы?

Девушки молчали.

Нет вопросов. Ну что ж, читайте, отдыхайте. До свидания!

ЖЕНЬКА. У меня вопросик. Можно?

МАКАРОВ. Конечно.

ЖЕНЬКА. Вам понравилось у нас?

МАКАРОВ. Пока особых претензий нет, а там посмотрим.

ЖЕНЬКА. А там тоже не будет. Зря, что ли, мы целую неделю машины чистили, вас дожидались!

МАКАРОВ. Молодцы!

ЖЕНЬКА. Так чистили, что нормы перестали давать. А уедете – совсем чистить не будем. План-то надо нагонять!

БИБИЧЕВ (Макарову). Шульженко. О ней в «Комсомольской правде» писали. Не читали случайно?

МАКАРОВ. К сожалению, не успел. Хорошая производственница?

ЖЕНЬКА. Сто двадцать процентов!

АННА ПЕТРОВНА. Только писали, к сожалению, про другое.

БИБИЧЕВ. Про безобразия писали. Из клуба выгнали. С позором.

ЖЕНЬКА. Опять повернули!

АННА ПЕТРОВНА (Женьке). Ты гостей дома ждешь – принаряжаешься?

ЖЕНЬКА. То гости, а то представитель.

МАКАРОВ (тихо). Анна Петровна…

АННА ПЕТРОВНА. Мне шестой десяток пошел, характер менять не собираюсь. Ну, все высказались? Может, еще кто-то хочет сказать? Ну, говорите! (Молчали.) Что же вы, такой случай подвернулся!.. Товарищ Макаров, проследуем в цех.

МАКАРОВ. Да уж, простите, красавицы, рад бы побеседовать, время поджимает! Да и годы уж не те!

Проследовали в цех.

ЛЕЛЯ. Работать, красавицы.

БИБИЧЕВ. Ну что, докритиковалась? Думаешь, теперь тебя тронуть побоятся? За критику, мол, страдаешь? Дорогая моя, эта демагогия нам известна! У нас на нее другая демагогия есть!

РАДИОРЕПОРТАЖ. Комсомольская путевка! Сотни молодых энтузиастов поведет она в Казахстан и Сибирь, на Алтай и в Поволжье, туда, где советские люди в упорной борьбе поднимают целинные земли. Большие дела ждут молодых патриотов! В добрый путь, дорогие друзья!..

ЖЕНЬКА. Уезжаешь?

ФЕДЯ. Уезжаю.

ЖЕНЬКА. Письма будешь писать?

ФЕДЯ. Нет.

ЖЕНЬКА (без обиды). Ну почему же, Феденька?

ФЕДЯ. А что с вами переписываться? Одному открытку шлете, а с другим гуляете.

ЖЕНЬКА. И то верно… Скажи, пожалуйста, а в училище, наверно, трудно, я в смысле дисциплины? Я бы дня не выдержала, меня сразу бы на эту, на гаубицу посадили.

ФЕДЯ. На гауптвахту.

ЖЕНЬКА. Чудно. Ты раньше был не такой – ты был тихий, скромный, маменькин сынок. В библиотеку бегал. Федя Козлов. Помнишь? Как это ты вдруг стал моряком, даже странно…

ФЕДЯ. Захотел и стал. Человек тем и отличается от животного, что может себя преодолеть.

ЖЕНЬКА. Ну, тогда я животное. Непреодолимое.

ФЕДЯ. Сколько времени тебя знал – не обращал внимания.

ЖЕНЬКА. Вот вы хороших-то и не замечаете.

ФЕДЯ. И на внешность ты ничего, подкупающая…

ЖЕНЬКА. Уже плюс.

ФЕДЯ. А какой-то винт у тебя не в ту сторону вращается.

ЖЕНЬКА. Это верно. Одиозная я.

ФЕДЯ. И ведь считаешь, что это хорошо. Тут, прости, не могу понять. С матерью погрызлась, с подругами поцапалась. Что хочешь доказать? Какая я исключительная? Так ведь никто не хуже тебя, пойми, Женя! И выпады твои – подожди – это ведь все для эффекту, лишь бы сказануть. Любишь быть в центре внимания, а?

ЖЕНЬКА. Убедил, Федь. И правда, чего шуметь-то, мастер перед рабочими никогда не будет виноват. Смирная буду, Федь! Как восточная женщина!

Появилась Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА. Ты как, замуж за него собралась или так, погулять?

ЖЕНЬКА. А не знаю, как получится. Может, так погуляю, а может, женится.

АННА ПЕТРОВНА. Честная, да? Всем предъявляешь свою честность. Да? Никого не щадишь. Ты думаешь, представитель этот не знал, что мы машины чистим? Да он за неделю звонил, чтобы мы подготовились. Душу отвела? Всем назло? Теперь за Федьку взялась? Стоишь тут у всех на виду, не постеснялась. В последний день! Надюша два года его ждала. Ему напели, он уши-то и развесил. Как ей теперь быть перед всеми? Перед людьми?

ФЕДЯ. Мам, не надо.

АННА ПЕТРОВНА. Молчи! Не успел приехать, связался. И на кого, спрашивается, сменил? (Женьке.) Ручки-то, оказывается, хваткие у тебя. Лишь бы заграбастать! (Феде.) Федя! Я пошла. Если она на вокзал придет провожать – я уйду. Так и знай. (Ушла.)

Федя стоит, не знает, как быть.

ЖЕНЬКА. Федя, ты иди. Догони ее. Мать есть мать.

ФЕДЯ. Ну так что. Счастливо оставаться, Женя.

ЖЕНЬКА. Кто же так прощается, Федь? (Обхватила его за шею. Долгий поцелуй.)

Нина лежала на койке, слушала радио: «Мелодии прошлых лет. Слушать их всегда приятно, как будто встречаешь старого доброго приятеля. И встреча эта пробуждает дорогие воспоминания, а иногда и улыбку. И наверно, многие из вас послушают сейчас старую запись…» Звучит песня и по тем временам старая. Из-за нее-то Нина забыла о сковородке. Спохватилась, побежала на кухню, вернулась с обуглившейся картошкой. Стала выбирать – оказалось, нечего. Снова легла на койку, утешилась песней.

ЛЕЛЯ (вошла). Не приходила?

НИНА. Да нет…

ЛЕЛЯ. На Васильевском была. Там старуха глухая. Спрашиваю: «Валентина здесь живет?» Смотрит, глазами хлопает. «Женька, говорю, к ней не приходила, подруга ее, не приходила?» Захрипела что-то в ответ, дверью хлопнула… В Саблино надо съездить, она там угол снимала.

НИНА. Подумаешь, три часа на трамвае. Вот дослушаю и съезжу.

Зазвонил будильник.

ЛЕЛЯ. Господи! Опять.

Нина побежала к тумбочке, перевела часы.

Жили до тебя без будильника. Никто никуда не опаздывал.

Вошла Надюша. Она заметно изменилась. Достоинство и томность.

НАДЮША. Душно как у вас… (Смотрит на Нину.) Опять сожгла. (Подходит к столу, садится, смотрит на Лелю.) Причесалась бы. (Хотела попить.) Вода теплая, чашки не помыты… (Подошла к своей кровати, вытащила чемодан, открыла.) Кстати, билет придется менять?

ЛЕЛЯ. Какой билет?

НАДЮША. Комсомольский. Мне ведь теперь все документы менять на новую фамилию придется.

ЛЕЛЯ. Ты что, замуж выходишь?

НАДЮША (удивленно). А я разве не говорила? Мне казалось, что уже все знают.

ЛЕЛЯ. За кого?

НАДЮША. За Леонида Михайловича Окунева. Старший лейтенант.

ЛЕЛЯ. Мы думали, ты с кинооператором встречаешься.

НАДЮША. Вспомнила. Я ему как-то позвонила… Странный он какой-то, все молчит, молчит… А с Ленечкой мы уже давно встречаемся. Ленечка – мой!

ЛЕЛЯ. Слава богу! А мы-то, дуры, переживали, что Федя тебя покинул.

НАДЮША. Меня? Я сама кого хочешь покину. (Вернулась к своему чемодану.) Леля, не хочешь, тебе платье оставлю? Оно старенькое, но еще хорошее.

ЛЕЛЯ. Спасибо. У меня есть.

НАДЮША (Нине). На-ка, примерь.

Нина прикинула платье, ей нравится. Но, взглянув на Лелю, сказала:

НИНА. Очень надо! (Бросила платье на Надюшину кровать.)

НАДЮША. Была бы честь предложена. А где же эта наша пропащая душа? Не появлялась?

ЛЕЛЯ. Нет еще.

НАДЮША. Шуточки – три дня прогул.

Постучали в дверь.

ЛЕЛЯ. Войдите!

В комнату вошли пожилой мужчина и тихая девочка со связкой книг.

МУЖЧИНА. Здравствуйте.

ЛЕЛЯ. Здравствуйте. Вам кого?

МУЖЧИНА. Мне никого. Вера, ну что стоишь в дверях? Проходи, закрой дверь. Поздоровайся. Познакомься с девушками. Вот, дочку вам привел. (Девушки переглянулись.)

ВЕРА. Здравствуйте. (Кивнула головой. Девушки кивнули в ответ.)

НАДЮША. Нам только дочек не хватало.

МУЖЧИНА. А у нас направление. Вот.

НАДЮША. Какое направление?

Мужчина протянул бумажку. Надежда взглянула, передала Леле.

ЛЕЛЯ (прочитав). Напутала комендантша. Нет у нас свободных мест.

МУЖЧИНА (растерялся). Как же это? Сказали, что есть – у вас кто-то уволился. Фамилию называли, на букву Ж.

ВЕРА (тихо). Шульженко.

МУЖЧИНА. Шульженко у вас уволилась. Место свободно.

Пришла уборщица с комплектом постельного белья. Вручила мужчине.

УБОРЩИЦА. Держите комплект. И распишитесь.

МУЖЧИНА (хотел расписаться, но в руках у него белье). Распишись, Вера.

Вера расписалась.

НАДЮША. Вот это номер!

ЛЕЛЯ. Что за чепуха! Нина, сбегай-ка, найди Бибичева. (Нина убежала. Уборщица идет к койке Женьки, сдергивает одеяло.)

ЛЕЛЯ. Погодите убирать!

УБОРЩИЦА. Велено – убираю.

ЛЕЛЯ. Я сама принесу. Под свою ответственность.

МУЖЧИНА. Что же, люди пришли, так и будут стоять?

ЛЕЛЯ (мужчине). Вы пока садитесь. (Уборщице.) И вы садитесь. Сейчас Бибичев придет, разберется.

Уборщица стоит, опершись на щетку, как на ружье.

МУЖЧИНА. Садись, Верочка.

Вера и ее отец сели на стулья у Женькиной кровати.

УБОРЩИЦА. Некогда мне! Что мне ваш Бибичев. У меня свое начальство, пусть оно и разбирается. (Мужчине.) Не уходите никуда, я сейчас. (Ушла.)

МУЖЧИНА. Из Починка мы Смоленской области. Дочка кончила десять классов, поехала в Ленинград, в институт сдавать… Не сдала. Подумали-подумали – чего время терять! Пусть поработает у вас тут, а на будущий год в вечерний институт поступит.

Вернулась Нина.

НИНА. Идет! Не хотел!

Пришел Бибичев.

МУЖЧИНА. Нас направили сюда.

ЛЕЛЯ. Говорят, Женьку уволили.

МУЖЧИНА. Говорят, мест нет, а у нас направление.

ЛЕЛЯ. Говорят, Женьку уволили.

БИБИЧЕВ. Уволили. И правильно сделали.

НИНА. Уволили?!

БИБИЧЕВ. А что вы так удивляетесь? Кто не хочет работать – насильно не заставишь.

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно.

БИБИЧЕВ (подошел к Вере, смотрит внимательно). Сколько лет?

МУЖЧИНА. Семнадцать.

ЛЕЛЯ. Какая формулировка в приказе?

БИБИЧЕВ. За прогул.

ЛЕЛЯ. Понятно. Позаботились, чтобы ее и на другое производство не взяли?

БИБИЧЕВ. Да при чем тут я? Как будто я приказы подписываю.

ЛЕЛЯ. Думаю, без тебя не обошлось. Куда же она теперь? С этой формулировкой?

БИБИЧЕВ. Она не посчиталась с фабрикой, фабрика не посчиталась с ней. (Уборщице.) Убирайте!

НИНА. Поторопились-то как! Не успели человека уволить – уже койку занимают!

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно.

Уборщица принялась убирать постель.

ЛЕЛЯ (не дала). Я сказала – сама снесу, если нужно будет.

УБОРЩИЦА. Уносить, что ли, белье или как?

Нина села на Женькину кровать.

А разбирайтесь тут… Все начальники, все начальники, Бибичев начальник, кого слушать, не знаю… (Ушла.)

БИБИЧЕВ. Дорогие мои! Раньше надо было думать! Я предупреждал. Причем неоднократно. Нечего теперь шум поднимать.

НАДЮША. Раньше – это правильно. Я еще тогда Леле говорила – не нужно было в газету писать.

БИБИЧЕВ. Писать нужно было! Леля в другом виновата…

НАДЮША. Слишком много на себя берет. Ни с кем не считается. А газета тоже хороша! Сидят там.

БИБИЧЕВ. Забываешься, Лапина!

НАДЮША. Я не Лапина, Окунева я! Кстати, Бибичев, комсомольский билет нужно менять на новую фамилию или как?

БИБИЧЕВ. Дорогая моя, тебе не менять его надо, а положить на стол!

НАДЮША. А что такое? Может, уже замуж запрещено выходить?

БИБИЧЕВ. Кончай, Лапина…

НАДЮША. Я не Лапина, я Окунева.

БИБИЧЕВ (мужчине). Видите, что у нас творится? А была лучшая комсомольская группа.

НИНА. Была. И сейчас на доске висим.

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно, спокойно.

БИБИЧЕВ. Дело не только в показателях, Скворцова! Теряем мы людей… Людей теряем…

Пауза.

МУЖЧИНА. Виноват. А как с нами?

БИБИЧЕВ. С вами все нормально. Вам койку дали? Живите.

МУЖЧИНА. Дали.

БИБИЧЕВ. Ну вот и устраивайтесь.

МУЖЧИНА. Спасибо. Простите… Вас можно на минуту? Вы, как я понимаю, здесь за старшего. Вы уж тогда последите за моей. Вот девочки пусть тоже последят.

ВЕРА. Папа!

МУЖЧИНА. Что – папа! Не вмешивайся, когда старшие разговаривают. Я знаю, что говорю. Не встревай! (Бибичеву.) Там пойти куда…

БИБИЧЕВ. Куда?

МУЖЧИНА. Ну – в столовую… или еще куда. В ту… В ту…

БИБИЧЕВ. Понятно.

МУЖЧИНА. Девочки пускай захватят с собой. Пускай покажут где, что, как. Несамостоятельная еще.

ВЕРА. Папа!

МУЖЧИНА. Ну что – папа! Ты ведь хуже маленького ребенка! Первого не ешь, все всухомятку, все всухомятку!..

БИБИЧЕВ. Проследим, проследим. (Снова подошел, глядит на новенькую пристально. Достал из кармана сушку, дал ей. Ушел.)

МУЖЧИНА (Вере). Ну вот видишь, как все хорошо. Будем располагаться. (Тихо.) У тебя деньги где?

ВЕРА. В сумке. Ты спрашивал.

МУЖЧИНА (негромко). Ну и хорошо, носи в сумке, здесь не оставляй. В тумбочку переложишь пирожки и курицу.

ВЕРА. Папа, я не буду есть.

МУЖЧИНА. Будешь, будешь. Надо выяснить у девочек, где тут место похолоднее, – надо вынести туда сало, чтобы не испортилось. Тебе никуда сходить не надо?.. (Вера смущалась, мучилась.) Вот как все хорошо образовалось…

Мужчина стал перекладывать на стул Женькину постель. Вера помогала.

НАДЮША (мужчине). Скажите! А вы тоже будете с нами жить?

МУЖЧИНА. Я?.. Нет, почему же, я уеду. (Понял шутку, засмеялся.) Веселые у тебя будут подружки, Верочка.

ВЕРА. Папа, тебе пора.

МУЖЧИНА. А?.. Да, да. Ну…

Обнял дочь, стал целовать ее в щеки, в одну, в другую – она уклонялась, ей было стыдно перед девушками. У отца затряслось лицо.

Ты смотри у меня тут, чертенок! Если я что узнаю!..

ВЕРА. Папа, не надо!

МУЖЧИНА (отпустил ее). Ну, всего доброго, девочки. Вы уж тут… (Понял, что хорошего от них ждать нечего, вышел. Вера за ним.)

НАДЮША. Супу не едят…

ВЕРА (вернулась). Извините…

РАДИОРЕПОРТАЖ. Флаги! Красные, зеленые, голубые… Флаги пятнадцати республик. Праздник юности, силы, красоты. На поле двинулись участники физкультурного парада. Тысячи молодых рабочих и работниц вышли на стадион. Когда они поднимают бронзовые от загара руки, кажется, золотая нива начинает колыхаться на ветру…

Комната пуста. Вошла Женька с фингалом на скуле. Серая, мятая. Оглядела комнату. Подошла к своей койке, присела. Но тут же встала, оправила постель, пересела на стул. Вошла Вера с утюгом.

ЖЕНЬКА. Ты кто?

ВЕРА. Я живу здесь. А вы кто?

ЖЕНЬКА. Вот здесь было зеленое одеяло. Куда дели?

ВЕРА (поняла, с кем говорит). Его хотела нянечка забрать, а ей Леля не дала. Она сказала, что сама отнесет.

ЖЕНЬКА (отогнула одеяло на Лелиной постели). Ну конечно, два одеяла.

ВЕРА. Подождите, они скоро придут.

ЖЕНЬКА. Некогда мне. Надо сдать постель и за расчетом идти.

ВЕРА. Сегодня выходной, никого нет.

ЖЕНЬКА (выдернула одеяло). Не бойся, чужого не возьму.

ВЕРА (ухватилась за одеяло, не отдает). Без них ничего не дам!

ЖЕНЬКА. Нянечку приведу – поверишь?

ВЕРА. Не поверю.

ЖЕНЬКА. Ты что, псих?

ВЕРА. А я виновата, что меня на ваше место поселили? Мне надоело! Женька, Женька! Только и слышишь везде! Я вас не выживала, вы сами ушли!

Женька постояла, прошлась по комнате, стала собирать чемодан, остановилась перед фотографией на Лелиной стене.

ЖЕНЬКА. Это кто?

ВЕРА. Лелина дочка.

ЖЕНЬКА. Дочка?

ВЕРА. Аллочка. А вы разве не знали?

ЖЕНЬКА. Нет… Она про сестренку рассказывала. Ай да Леля!

Подошла к койке Веры. На стене фотография.

ВЕРА. Это Ирина.

ЖЕНЬКА. Какая… Стриженая, в брюках.

ВЕРА. Мода такая у них.

Пришли Нина и Леля. Они, видимо, с парада: в спортивных костюмах, с флажками на длинных шестах. Увидели Женьку.

НИНА. Женька!.. Ого! Что с тобой!

ЖЕНЬКА (отстраненно). Ирина-то какая стала. Не узнать!

ЛЕЛЯ (как бы не замечая ее вида). Письмо прислала и посылочку. Три кофточки: Надюше, мне и тебе. (Выдвинула чемодан.) Вот…

НИНА. Надюшка замуж вышла, за военного. Такая важная стала, не доплюнешь!

ЛЕЛЯ (протянула кофточку). Твоя.

ЖЕНЬКА (повертела кофточку, повесила на спинку стула). Спасибо. Что пишет?

ЛЕЛЯ. Как он ее любит, как она его любит… Знаешь, Ирина в своем репертуаре. О работе ничего. Может, и не работает, занимается домашним хозяйством. Книжек накупила на русском. Там даже легче достать, чем у нас… Ну, а ты-то? Как?

ЖЕНЬКА. Живу… Отдыхаю.

ЛЕЛЯ. А деньги?

ЖЕНЬКА. На винегрет хватает…

ЛЕЛЯ. А с работой как?

ЖЕНЬКА. Пока никак. Ничего, устроюсь.

ЛЕЛЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. Куда-нибудь устроюсь. А нет – уеду.

ЛЕЛЯ. С увольнением-то? Без характеристики?

ЖЕНЬКА. Ладно, не наша печаль. Леля, дочка у тебя?

ЛЕЛЯ. Дочка, Женя. Четыре годика уже. Во какая большая.

НИНА. Женя! Написала бы заявление, признай там что нужно, и пускай восстанавливают.

ЖЕНЬКА. Им? Заявление? Перед этими? Унижаться? Ждите!

НИНА. Жень, не надо быть такой гордой. Никогда не надо быть гордой! Надюшка к мужу уходит, она теперь Окунева. Вера на ее место, а ты на своем, как раньше. Леля ребенка заберет, тут кроватку поставим, коврик на стену, если комната согласна, комендантша не будет возражать, закроет глаза. В кино будем ходить, в культпоход, вязание на спицах, кофточки свяжем. На танцы, все вместе, вся комната. Не реви, Женька…

ЖЕНЬКА (ее трясет). А я не реву, я смеюсь…

ЛЕЛЯ (в слезах). И я смеюсь…

ВЕРА. И я тоже хочу! На танцы!

ЖЕНЬКА. Вальс-финал!

НИНА. Какой вальс! Сейчас надо модно! Современно! (Стала показывать.)

Из праздничных радиомаршей возникают ритмы рок-н-ролла. Нина танцует. Вера робко присоединилась – оказывается, умеет.

Здесь главное – индивидуальность! Белый танец! Танцуют все!

Танцуют двое, молоденькие, – почти так уже, как сейчас.

Кинооператор просматривал отснятый материал. Кадры старого киножурнала под печальную мелодию песенки.

А я и не влюблялся,
А я и не любил.
Я просто посмеялся,
Шутя поговорил!

Экран погас. Кинооператор сидел на стуле молча. Послышался голос ассистента: «Дмитрий Семенович! Что-нибудь не так?»

КИНООПЕРАТОР (что-то заботило его). Нормально… Все нормально. Так оставим…

1956

Пять вечеров

Действующие лица

ТАМАРА

ИЛЬИН

СЛАВА

КАТЯ

ЗОЯ

ТИМОФЕЕВ

Эта история произошла в Ленинграде, на одной из улиц, в одном из домов. Началась она задолго до этих пяти вечеров и кончится еще не скоро.

Зима, по вечерам валит снег. Он волнует сердце воспоминаниями о школьных каникулах, о встречах в парадном, о прошлых зимах…

Первый вечер

На просцениуме освещена маленькая тахта. На ней сидят Зоя и Ильин. Между ними – раскрытый патефон, вертится пластинка. Вот мелодия кончилась. Зоя сняла мембрану.

ЗОЯ. Нет, это безумие, что я так себя веду. Только прошу, не истолкуй мое поведение как вообще легкую доступность ко мне.

ИЛЬИН. Ладно.

ЗОЯ. Что – ладно?

ИЛЬИН. Не истолкую.

ЗОЯ. Вредный ты – это другое дело. (Пауза.) А правда, как у нас все быстро произошло. Всего неделю назад мы еще друг друга не знали. И – вдруг. Прямо не верится. Правда, я какая-то безумная. Ты меня, наверно, презираешь.

ИЛЬИН. Что ты, наоборот.

ЗОЯ (показывает Ильину журнал мод). Скажи, а такая женщина тебе нравится?

ИЛЬИН. Ничего.

ЗОЯ. Эту манекенщицу больше всех снимают. Вот здесь она хорошая. А здесь плохая. А эту в последних журналах совсем перестали показывать, наверно, поругалась. А может быть, замуж вышла за обеспеченного. Одной-то вообще жить лучше. Мужчине надо то носки покупать, то мясо, то четвертинку. Вот скажи, что такое любовь?

ИЛЬИН. Неизвестно.

ЗОЯ. Любовь… это электрический ток.

ИЛЬИН. Очень может быть.

ЗОЯ. Не может быть, а точно. У тебя когда отпуск кончается?

ИЛЬИН. Скоро – ту-ту!.. Сколько я здесь не был, лет семнадцать? И вот интересно: какая-то вывеска, или афишная тумба, или аптека на углу – все точно такое же, как и прежде. Над этой аптекой моя первая любовь жила. Я у них до войны комнату снимал.

ЗОЯ. Правда? Ой, как интересно! Расскажи про свою первую любовь. Я люблю, когда рассказывают про свою первую любовь…

ИЛЬИН. Она красавица была, теперь таких нет. Звезда. Ее подруги так и звали: «Звезда».

ЗОЯ. Ну, я тоже не в последних ходила. Вообще я молоденькая – прелестная была. За мной такой человек ухаживал! Только он был пожилой. Мать меня взяла и отговорила. Тогда я сама за него мою подругу сосватала. Недавно ее встретила. Одета!.. А ведь это могла быть я.

ИЛЬИН. А я бы, пожалуй, сейчас зашел.

ЗОЯ. Куда?

ИЛЬИН. А к ней.

ЗОЯ. А я ее на дуэль вызову.

ИЛЬИН. Всю войну с ней переписывались. Издать – целый том.

ЗОЯ. Что же вы тогда расстались, если она такая звезда?

ИЛЬИН. Не удовлетворил высоким идеалам.

ЗОЯ. Значит, отставку получил?

ИЛЬИН. Нет, по собственному желанию. Причем все заочно, в письменном виде.

Зоя. Жалко, я разговаривать не умею, со мной скучно.

ИЛЬИН. Как же не умеешь, вон сколько наговорила.

ЗОЯ. С тобой – другое дело. Вот ответь мне на такой вопрос. Девушка встретила человека. Он в нее влюбился до беспамятства. Она хочет пройти с ним рядом всю жизнь. А он вдруг – раз! – бросил ее. Тогда она другого встретила. Уже не совсем то, но все-таки привыкла к нему и тоже хочет с ним вместе пройти жизнь. А он – хлоп! – опять то же самое, ушел. А ей семью хочется, ведь женщина! И она уже не так верит в себя. «В чем дело, чего у меня не хватает?» И с третьим она уже теряет гордость, почти навязывается. А про нее говорят: «Какая распущенная…» Ничего не слышишь, что я говорю. В одно ухо влетает, в другое вылетает.

ИЛЬИН. Почему же, я слышу. Просто я думаю о том, что ты сказала.

ЗОЯ. Что же надумал?

ИЛЬИН. Это все верно, Зоенька, это бывает. Печальная история.

ЗОЯ. Конечно, печальная.

ИЛЬИН (глядя в окно). Вот это был наш собственный переулок. Наш персональный кинотеатр. И наше личное небо. Какое небо, а? Зима, ночь, а оно синее, хоть ты разорвись! Нет, опасно возвращаться на те места, где ты был счастлив в девятнадцать лет! «Где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил».

ЗОЯ. Интересно, какая она теперь – звезда?

ИЛЬИН. А знаешь, сейчас еще не поздно: что, если взять да и правда сходить! Может, она еще здесь живет?

ЗОЯ. Ну, Саша, ты слишком злоупотребляешь моим отношением к тебе.

ИЛЬИН (потрепал ее по волосам). Что ты, Зоенька.

Ильин сидит задумавшись. Потом встает, надевает пальто.

ЗОЯ. Вон что! Все ясно.

ИЛЬИН. Я скоро вернусь. Схожу и приду. (Уходит.)

ЗОЯ. Я тебе вернусь! Так с лестницы шугану… Я тебе вернусь!..

Свет гаснет.

Комнаты Тамары: одна побольше, другая поменьше. Впоследствии действие происходит то в одной, то в другой, то в обеих комнатах одновременно.

Тамара одна, сидит за столом и накручивает волосы на бигуди. Позвонили в дверь. Тамара продолжает заниматься своим делом, потому что никого не ждет. Позвонили еще раз. Слышно, как открыли наружную дверь. Кто-то постучал в комнату.

ТАМАРА (встревожилась, подошла к двери). Кто там?

ГОЛОС Ильина. Тамара Васильевна?

ТАМАРА. В чем дело?

ГОЛОС Ильина (дурашливо измененный). У вас комната сдается?

ТАМАРА. Какая комната – двенадцать часов!

ГОЛОС Ильина (подражая телефонному диктору). Двадцать два часа тридцать три минуты!

ТАМАРА. Выйдите отсюда и хорошенько захлопните за собой дверь.

В прихожей тихо.

Что вы там делаете?

ГОЛОС Ильина. Я возле вешалки прилягу. Только утром вы дверь сразу не открывайте, потихоньку. (В прихожей что-то упало.)

ТАМАРА. Что это?

ГОЛОС Ильина. Корыто.

ТАМАРА. Повесьте его обратно.

ГОЛОС Ильина. Повесил.

ТАМАРА. Послушайте, что вам надо? Кто вы такой?

В дверную щель просовывается паспорт.

Не нужен мне ваш паспорт.

Все же взяла, раскрыла. И – вспомнила. Присела на стул тут же, у двери. Потом, забыв вытащить бигуди, молча открыла дверь. Смотрит на Ильина так недоверчиво и жалобно, что Ильин рассмеялся. Да и ГУЛАГ был, но это отдельный разговор. Шагнул к ней и, несмотря на некоторое сопротивление, поцеловал в щеку.

ИЛЬИН (по-хозяйски огляделся, повесил на крючок пальто и прошел в комнату). Ну, что ты стоишь? Проходи.

Тамара прошла.

Садись.

Тамара села к столу. Ильин – рядом.

ТАМАРА. Нет, вы там садитесь.

ИЛЬИН (пересел на другой стул). Ну?

ТАМАРА. Что?

ИЛЬИН. Как жизнь, настроение, трудовые успехи?

ТАМАРА (с достоинством). Я лично неплохо живу, не жалуюсь. Работаю мастером на «Красном треугольнике». Работа интересная, ответственная…

ИЛЬИН (тихонько, со значением запел).

Миленький ты мой,
Возьми меня с собой…

ТАМАРА. Я и слова уж забыла.

ИЛЬИН (поет).

Там, в краю далеком,
Назовешь меня женой.

ТАМАРА. Ничего не помню. Ничего не помню. Сколько времени прошло, кто упомнит… Вы-то как живете? Добились, чего хотели?

ИЛЬИН. Добился, не добился… Как смотреть.

ТАМАРА. А сами как смотрите?

ИЛЬИН. А… (Махнул рукой.)

Жизнь моя – железная дорога,
Вечное стремление вперед!

ТАМАРА. Значит, добились. Где работаете?

ИЛЬИН. Ну, если интересно, – работаю инженером. Если интересует табель о рангах – главным инженером.

ТАМАРА (уважительно). Завод большой?

ИЛЬИН. Всего-навсего – химический комбинат в Подгорске. Если интересует мощность – довольно крупный. Один из крупнейших в Союзе.

ТАМАРА (вежливо улыбнулась). Большому кораблю большое плавание. Я тоже неплохо живу. Работаю. Работаю мастером все на том же «Треугольнике».

ИЛЬИН. Смотри, большой человек.

ТАМАРА (махнула рукой). За все отвечать приходится: и за дисциплину, и за график, и за общественную работу. Я и агитатор по всем вопросам. Когда работают одни девушки, они становятся такие боевые, даже распускаются. Другой раз сидит такая хорошенькая, а лохматая. «Причешись! С твоим личиком – и так за собой не следишь». Ну конечно, я член партии. Коммунисту можно потребовать от партбюро. Словом, живу полной жизнью, не жалуюсь.

ИЛЬИН. Одна живешь?

ТАМАРА (гордо). Почему – одна? Я с племянником живу. Люси нет, она в блокаду умерла. А Славик остался. Очень способный мальчик – все так говорят. Учится в технологическом, пошел по вашим стопам. Активный мальчик, не ограничивается одними занятиями, у него и общественное лицо есть. Так что он тоже живет полной жизнью… А вы что, в командировку приехали?

ИЛЬИН. Ненадолго, дня на три.

ТАМАРА. На три дня.

ИЛЬИН. Или на четыре.

ТАМАРА. Или на четыре. Что ж, хотите – поживите у нас. Слава ляжет на раскладушке. В общем-то, он не станет вам мешать. Только у меня условие: сюда никого не водить, мальчик занимается, я прихожу усталая. Так что для нас главное – тишина.

Ильин достал папиросы, закурил.

Вы курите?

ИЛЬИН (усмехнулся). Все еще курю.

ТАМАРА. Уже позабыла. Тогда курите, только форточку открывайте. (Вышла в прихожую, за раскладушкой.)

Ильин убрал папиросы в карман, поднялся. Зашел в комнату, которую когда-то снимал. Постоял там. Вернулся к вешалке, снял пальто. Из прихожей вернулась Тамара.

ИЛЬИН. Ладно, спите спокойно.

ТАМАРА. Куда вы?

ИЛЬИН. Не буду вам мешать. Ложитесь, поздно… Будем считать, что встреча состоялась.

ТАМАРА (торопливо, но все же сохраняя официальный тон). Чем же вы будете мешать? Вы мне нисколько не помешаете. Вам здесь будет удобно, вот посмотрите. (Открыла дверь в соседнюю комнату, зажгла свет.) Постель чистая, только сегодня постелила. Не знаю, решайте сами, как вам лучше, я вас уговаривать не собираюсь…

ИЛЬИН (поколебался, вернулся). Спасибо. (Подошел к ней.)

ТАМАРА (все так же торопливо, но достоинство уже возвращается к ней). Можете ложиться сейчас, время позднее, так что спокойной ночи.

ИЛЬИН. Спокойной ночи. (Ушел в маленькую комнату.)

Тамара закрыла за ним дверь, прикрыла плотнее. Села на скамеечку у своей кровати, привычно вскинула руки к волосам, тронула торчащие бигуди, посмотрела в зеркало и охнула от стыда. Одну за другой вытащила бигуди, швырнула их в стенку. Ильин, обеспокоенный, приоткрыл дверь.

ТАМАРА (обернулась, крикнула). Прошу стучать, если открываете дверь ночью, понятно?

ИЛЬИН. В общих чертах – да. (Снова закрыл дверь.)

Тамара величественно прошла к выключателю, погасила свет, вернулась, плашмя бросилась на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, затихла. Некоторое время в комнате темно, только окна слабо светятся отблеском ночных фонарей. Но вот негромко хлопнула наружная дверь, щелкнул замок внутренней, загорелся свет. Это вошли Слава и Катя. Они в пальто, с поднятыми воротниками. Прислушались. За ширмой, где лежит Тамара, тихо.

КАТЯ. Неудобно, лучше я домой пойду.

СЛАВА (испытывает неловкость). Неудобно знаешь что? (Заглянул в буфет.) Так. Пища. (Положил на стол батон и круг колбасы. Снял с Кати пальто. Приподнял газеты над чертежной доской.) Видишь, работка?

Катя наклонилась.

Осторожно. (Снова закрыл.)

Сели за стол. Ломают батон, по очереди откусывают колбасу.

Первобытный коммунизм.

КАТЯ. Интересно, а первобытный комсомол был? (Взглянула на Тамарину полку.) У вас книжек сколько! Ты читал такую книжку – «Скорпион»? Там на обложке женщина нарисована с рюмкой и так… полуобнаженная.

СЛАВА. Не читал.

КАТЯ. Боже, какая серость!.. Мне эту книжку один футболист давал. У меня вообще в спортивном мире есть связи. На любую игру могу достать пропуск.

СЛАВА. Я вижу, ты не теряешься.

КАТЯ. А что, у меня много знакомых. Я привыкла дружить. Я после школы два года с одним дружила. Один раз даже с сыном генерала познакомилась. Честное слово. Он так сразу и сказал: я сын генерала.

СЛАВА. Врешь ты все.

КАТЯ (без обиды). Правда. Я даже иностранцам нравлюсь. Шведам. Помнишь, шведы приезжали? Я с одним моряком познакомилась.

СЛАВА. Его отпустили на берег на два часа, он и бросился на первую попавшуюся.

КАТЯ. Ну да, он мне ручку поцеловал. Разрешения попросил и поцеловал.

СЛАВА. А ты и рада. (Оглянулся на ширму, придвинул стул к Катиному и с некоторой неловкостью, но весьма решительно обнял ее.)

КАТЯ (на минуту запнулась и – быстро). Тетка сшила оранжевое платье, так на нее на улице оглядывались – она старая. Тогда она мне отдала.

СЛАВА. Хочешь, чтобы на тебя тоже оглядывались?

КАТЯ. А на меня оглянутся – только скажут: «Хорошо!» (Натянуто улыбнулась Славе, сняла его руку с плеча, ласково, но настойчиво положила ему на колено.)

СЛАВА. Ты что?

КАТЯ. Вчера шла садиком – воробьиха воробья за крыло таскает, наверно, он ей изменил…

Слава поднялся, достал Тамарины папиросы, закурил. Вернулся к Кате, остановился за ее спиной.

(Поправила волосы.) А я решила покраситься, а то ни разу брюнеткой не была. (Встала, повернулась к нему лицом, беспокойно засмеялась.)

СЛАВА. Смотрю я на тебя и думаю: дура ты или умная?

КАТЯ. Я не дура, я не умная – я веселая. Меня специально в компанию приглашают, чтобы я их веселила.

СЛАВА (облокотился на стул, обнял ее). Ну и как, многих развеселила?

КАТЯ (поначалу улыбаясь, а затем – зло, с усилием разняла его руки). Не можешь руки при себе держать!

СЛАВА (ощетинился). А что я тебе сделал?

КАТЯ. Ничего. Всякий будет рукам волю давать…

СЛАВА. Я что – всякий?

КАТЯ. А ты думал, тебе особая привилегия? Иди в Мраморный зал на танцы, там есть такие страшненькие, специально для тебя.

СЛАВА. Зачем же тогда со мной в кино пошла? В первый раз видишь человека…

КАТЯ. А чего теряться? Убудет меня – в кино сходить?

СЛАВА (с мучительной развязностью). А убудет тебя?.. (Обнял ее.)

КАТЯ (вырвалась). Сколько стоит билет?

СЛАВА (простодушно). Четыре пятьдесят.

КАТЯ (положила деньги на стол). Пятьдесят копеек на чай. (Направляется к двери.)

ТАМАРА (отодвинув ширму, поднялась на кровати). Двенадцать часов, тебе завтра в восемь вставать.

КАТЯ (Тамаре). Простите, пожалуйста. (Славе.) А во-вторых, я тебя не в первый раз вижу. Я с твоей Лидочкой в одной квартире живу, вот ты какой наблюдательный.

ТАМАРА. А вы, девушка! Пришли ночью к молодому человеку домой. Такая молоденькая и вот как начинаете себя вести. И Славу хотите отвлечь от занятий.

КАТЯ. А я его не отвлекаю. Он не из-за меня двойки получает.

ТАМАРА. Какие двойки?

КАТЯ. Спросите у его Лидочки.

ТАМАРА. Какая Лидочка? (Славе.) В чем дело?

СЛАВА. А я знаю?

КАТЯ. У нас ее вся квартира не любит. Самописку твою.

ТАМАРА. Какую самописку?

КАТЯ. Она лекции конспектирует очень скоро. Прямо слово в слово, как попугай. Только вот несчастье – поссорился с ней Слава, она ему конспекты не дает. Зато когда ей что-нибудь нужно, он на все готов, даже себе в ущерб. У нас ее в квартире никто не любит. Только и знает тетрадки перелистывать – двери не отворит, хоть ты раззвонись! Я ее так и зову: самописка, вечное перо.

ТАМАРА. Ну и что же, значит, старательная девушка, серьезная. А вам не мешает с нее пример взять.

КАТЯ. А зачем мне брать? Я и так пользуюсь успехом.

ТАМАРА. Видите, как вы отвечаете? Вы – девушка, для вас честь дороже всего. Я в ваши годы уже Славика растила!

СЛАВА. Повело.

ТАМАРА. Что?

СЛАВА. Спать, говорю, пора.

ТАМАРА. А ты! Как ты мог! Пришли. Двенадцать часов ночи!

КАТЯ. Мы замерзли в парадном, погреться пришли.

ТАМАРА (не слушая). Стыдись! Привести кого-то. Ко мне.

КАТЯ. А к кому он должен меня привести, к товарищу?

ТАМАРА. Уходите, я спать хочу.

КАТЯ. Спокойной ночи.

ТАМАРА. Погремите болтом, дворник откроет.

СЛАВА (угрюмо). Провожу.

КАТЯ. Сама дойду. (Уходит.)

ТАМАРА. Святослав, что случилось?

СЛАВА. Видишь ли, какая петрушка. Мы с Лидой договорились идти вместе, а шпаргалки были у меня.

ТАМАРА. Какие шпаргалки?

СЛАВА. Ну какая разница. Нумерованные, по тридцать штук в каждом кармане. Она берет билет – тридцать первый. (Увлекаясь.) Начинаю перелистывать в правом кармане, дошел до тридцатой, соображаю: тридцать первая-то в левом. Нашел наконец ей шпаргалку, начинаю искать для себя. Вынул: вместо девятой – одиннадцатая…

ТАМАРА. А зачем тебе понадобились шпаргалки?

СЛАВА. Ты что, никогда не училась?

ТАМАРА. Я училась без шпаргалок.

СЛАВА. Карась-идеалист.

ТАМАРА. Может быть. Теперь объясни, что это за девица?

СЛАВА. Ну, с междугородной станции, телефонистка.

ТАМАРА. И она в первый же день согласилась прийти к тебе домой? Ночью?!

СЛАВА. А может, она надеялась, что я порядочный человек?

ТАМАРА. Это ее меньше всего беспокоит. Ты знаешь, какие бывают женщины? Неужели тебе самому не противно, скажи честно?

СЛАВА. Нет.

ТАМАРА. Боже мой, какой ты! Никаких принципов!

СЛАВА. Зато у тебя слишком много принципов. Ты из принципа замуж не вышла.

ТАМАРА (встала с кровати, очень взволнована). Да, я из принципа. Я из принципа. А ты? Вот ты грубишь. Ничего нет для тебя святого. И ты считаешь, что это подвиг. Смотрите, как я ничего не боюсь! (Достает с полки книжку, раскрывает ее.) Вот, хочу, чтоб ты прочитал.

СЛАВА. Ладно, положи.

ТАМАРА. Нет, сейчас, при мне.

СЛАВА. Я начитан до мозга костей, я насыщен теорией по горло.

ТАМАРА (смотрит на него молча и вдруг с силой бьет по щеке). Это письма Маркса!

Входит Ильин. Полускрытая ширмочкой, Тамара грустно листала странички писем Карла Маркса.

СЛАВА. Кто это?

ИЛЬИН. Ильин, Александр Петрович.

СЛАВА. Какой Ильин?

ИЛЬИН. Остановился у вас временно.

СЛАВА. Очень приятно.

ТАМАРА. Почему ты от меня скрыл, что получил двойку? Какой-то незнакомой девице рассказал, а от меня скрыл?

СЛАВА. Я никому ничего не рассказывал. Вообще не люблю посвящать в свои дела посторонних.

ТАМАРА. Он не посторонний. Он тебя знал, когда тебе два года было. Пускай послушает.

Ильин прислонился к косяку: слушает.

СЛАВА. Трагедия из жизни советского студента – «Начало пути». Внимание, занавес!

ТАМАРА. Я ему всю молодость отдала, ничего не осталось!

ИЛЬИН. Ну ладно, старик, тебе спать пора.

Слава берет раскладушку, уходит в свою комнату.

ТАМАРА (Ильину). И вы уходите, вы мне оба надоели.

Ильин тоже направляется к себе.

Только заприте сначала дверь.

Ильин запирает входную дверь.

И погасите свет.

Ильин гасит свет.

И дайте мне хоть немного поспать сегодня!

Ильин ушел к себе, сел на диван. Слава гремит раскладушкой, всячески притесняя гостя.

ИЛЬИН. Ну, как там наш технологический? Фомичев существует?

СЛАВА. Свирепствует. А вы что, тоже жертва науки?

ИЛЬИН. Вот именно – жертва. Меня вышибли с третьего курса.

СЛАВА. За что пострадали?

ИЛЬИН. За откровенность. Как-то на досуге изложил Фомичеву все, что о нем думаю. Тогда он повел против меня холодную войну, которую завершил блестящей победой в конце семестра.

СЛАВА. Бывает.

ИЛЬИН. Я вижу – вы с тетей плохо ладите.

СЛАВА. По третьему закону Ньютона – действие равно противодействию. Она меня воспитывает – я сопротивляюсь.

ИЛЬИН. А что, ваша тетя все время одна живет, замуж не выходила?

СЛАВА. Не родился еще тот несчастный… Впрочем, был у нее кто-то на заре туманной юности. По неофициальным данным.

ИЛЬИН. Тише. (Мотнул головой на дверь.) А ведь, наверно, это я и был. Мы с ней до войны познакомились, я у вас комнату снимал. Папа твой служил на Морфлоте, мама и Тома только еще начинали клейщицами на «Треугольнике». Она красавица была, твоя тетя, теперь таких нет. Звезда! Ее в цеху так и звали – Звезда. Прибежит с завода – стук-стук по ступенькам…

СЛАВА. А вы романтик.

ИЛЬИН. Мы с ней всю войну переписывались. Потом по причине некоторых обстоятельств я перестал писать, а письма ее все с собой таскал. Потом и письма куда-то пропали.

СЛАВА. А знаете, я бы на вашем месте описал все это в поэме. Что-нибудь такое:

Милый взгляд твоих дивных глазенок
Пробудил впечатленье во мне,
Ты одна мне милей из девчонок,
Моему сердцу пришлась по душе…

ИЛЬИН (засмеялся). Ничего. Только рифма хромает.

СЛАВА. Рифма – это не важно. Было бы чувство в груди. Ну, рад, что познакомился. (Протянул Ильину руку. Ильин медленно сжал ее так, что Слава охнул.)

ИЛЬИН. Тсс… (Сжал еще сильнее.)

Слава приподнялся.

Тсс. (Со зловещим спокойствием.) Так вот. Если ты при мне обидишь эту женщину, то я семь шкур с тебя спущу и голым в Африку пущу. Рифма устраивает?

СЛАВА (простонал). Устраивает.

ИЛЬИН. Тсс… (Отпустил.) Какое мы имеем сегодня число?

СЛАВА. Пятнадцатое.

ИЛЬИН. Так вот, в течение этих дней, что я провожу в вашем доме, я намерен обеспечить этой женщине счастливую жизнь. Усвоил?

СЛАВА. Усвоил. (Взял полотенце, ушел на кухню.)

Ильин погасил свет. В полумраке мы видим Тамару и Ильина.

Они лежат в своих комнатах с открытыми глазами.

ИЛЬИН. Тома…

Тамара не отвечает.

Тома.

Тамара молчит.

Тома!..

Пауза.

ТАМАРА. Что?

ИЛЬИН. Не спишь? (Пауза.) А я тебя вспоминал. А ты?

ТАМАРА. Первое время вспоминала.

ИЛЬИН. А ты мало изменилась.

ТАМАРА. Не болтай.

Ильин засвистел мотив песенки.

Довольно уж, мне на работу рано.

ИЛЬИН. Спокойной ночи.

ТАМАРА. Спокойной ночи.

Лежит с открытыми глазами. На сцене меркнет свет. Так закончился первый вечер.

Второй вечер

Мы сразу перейдем к нему, потому что за день ничего существенного не произошло.

Ильин и Слава в комнате Тамары. Ильин сидит верхом на стуле, наблюдая за Славой. В продолжение последующего разговора Слава постелит на стол белую скатерть, распределит по комнате три букета мимозы в стеклянных банках, оботрет пыль с комода.

ИЛЬИН. Видишь, как хорошо. Когда на столе белая скатерть и цветы – неловко быть мелочным, грубым, злым. Скатерть должна быть со складками от утюга: они пробуждают воспоминания детства.

СЛАВА. Возвышенно.

ИЛЬИН. Жить надо мудро, без суеты. Учти, в книге жизни много лишних подробностей. Но тут существует секрет: эти страницы можно пропускать.

СЛАВА. Ну так вот, эту самую страницу мне читать неохота. Придет тетя Тома, пускай убирается. В конце концов, существует разделение труда?

ИЛЬИН (учтиво). Не серди меня, работай.

Слава, не ответив, сел на другой стул точно в такой же позе, как Ильин.

И будешь проделывать эту операцию каждую субботу.

СЛАВА. Ха-ха.

ИЛЬИН. А ну, встань.

Слава не двигается.

ИЛЬИН. Неудобно же мне бить сидячего.

Слава встал, Ильин тоже.

Опусти подбородок на грудь, развернись боком к противнику, левая рука выставлена вперед, правая защищает подбородок. В боевой стойке ты неуязвим для удара.

Слава встал в стойку.

Наиболее эффективны удары, нанесенные по концу подбородка. В боксе нет замахов. Поступательное движение кулака происходит по прямой, ибо прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Усвоил?

СЛАВА. Усвоил.

ИЛЬИН. Бей.

Слава бьет. Ильин подставил ладонь, шаг назад.

Вперед левой, протягивай правую. Удар.

То же самое.

Пальцами вниз, коротко, неожиданно, бей!..

Отходя к двери.

Бей!..

За его спиной открывается дверь. Это Катя, в оранжевом платье. Мгновение она смотрит на происходящее молча и вдруг с пронзительным визгом бросилась на Ильина, вцепилась ему в руку.

КАТЯ. Ты что делаешь, гад ползучий! Ты что делаешь!

СЛАВА. Обалдела? Пусти, это запрещенный прием.

Катя оставила Ильина.

Тренируемся, понятно? Техника бокса.

КАТЯ (Ильину). За такую тренировку знаете что бывает? Пятнадцать суток.

ИЛЬИН. Демоническая женщина. Маникюр у тебя, что ли?

КАТЯ (Славе). Зачем на переговорный приходил?

СЛАВА. Так, мимо шел – зашел.

КАТЯ. А я думала – по делу. Больше так не приходи. (Направляется к двери.)

СЛАВА. Посидела бы.

КАТЯ. Еще чего!

СЛАВА. Куда спешить-то…

КАТЯ. Детишки плачут.

СЛАВА. Александр Петрович, правда, она на Земфиру похожа из «Цыган»?

КАТЯ (польщена, хотя это нисколько не соответствует действительности). Неправда. Вот, говорят, я на артистку Ларионову похожа, – это может быть.

СЛАВА (Ильину). А что, сходство есть.

КАТЯ. Не знаю. А другие говорят, что я похожа на сестер Федоровых. Только худею что-то. Прошлый год в талии было семьдесят, а сейчас шестьдесят семь. Совсем дистрофик стала.

СЛАВА. С чего бы это?

КАТЯ. Влюбилась сильно.

СЛАВА. В кого, не секрет?

КАТЯ. В монтера нашего, Ваню.

СЛАВА. А я смотрю – вырядилась. (Ильину.) Нет, девушки не должны одеваться ярко. Пускай хотя бы делают вид, что они неземные существа. Ладно, раз пришла, давай включайся, а то мы тут зашились.

КАТЯ. Что это у вас за приготовления?

ИЛЬИН. Праздник такой. День рождения.

КАТЯ (кивнула на Славу). У этого, что ли?

ИЛЬИН. Нет, не у этого… у тети его.

КАТЯ. Сколько же ей стукнуло?

СЛАВА. Вообще день рождения, абстрактно.

КАТЯ. Понятно. Между прочим, у нас на лестнице одна женщина – тридцать восемь лет – вышла замуж.

СЛАВА. За семидесятилетнего.

КАТЯ. В тридцать восемь лет можно выйти за что угодно.

ИЛЬИН. Ну, ближе к делу. Оботри окошко, полочку, в общем, вас теперь двое – действуйте. Я скоро вернусь. (Ушел.)

КАТЯ (сняла пальто, подвязалась фартучком). Сперва скатерть постелили, потом пыль вытирают. Уборщики!

СЛАВА. Ладно, больше дела – меньше слов. (Сел на место Ильина, наблюдает за работой.)

КАТЯ (после паузы). Сейчас иду по улице, смотрю, птицы сидят над карнизом. Он спит, а она его клюет – ей скучно.

Слава молчит.

(Глядя в окно.) Вон девочка пошла в ботиночках, они триста рублей стоят. Хорошо бы они сто пятьдесят стоили, я бы обязательно купила.

СЛАВА. У тети Томы есть календарь женщины – там точно подсчитано: если средняя продолжительность жизни семьдесят лет, то на сон уходит двадцать пять лет, на еду – шесть, на умывание – полтора года. А если подсчитать, сколько уходит на бессмысленные разговоры…

КАТЯ. Можешь не разговаривать. (Убирается молча. Обтирает книжную полку, достала книжку, раскрыла.) Жюль Ренар.

СЛАВА. Это тебе неинтересно.

КАТЯ. Почему неинтересно!.. (Отложила книжку на тумбочку, продолжает работать молча.) Я еще тоже студентка буду, в техникум связи пойду. Это почти что институт, там четыре года учатся.

СЛАВА. Давай старайся.

КАТЯ. А что, наш монтер говорит, у меня есть технические способности. Это редкость у женщины. У меня в школе были очень хорошие характеристики, что я ангел. Только с переговорного уходить неохота. За все время ни одного замечания, одни благодарности. Потому что меня все знают, что я четко работаю. У меня на дежурстве даже голос становится другой, правда? (Пауза.) Слава, хочешь в «Зарю» на восемь тридцать? У меня там билетерша знакомая. Я один раз двоих провела. Сижу между ними, один говорит: «Ты со мной пришла, повернись ко мне». Поворачиваюсь, тогда другой с претензией.

СЛАВА. А я третий буду сидеть? Совсем извертишься. (Указал.) В той комнате убери.

Катя уходит в комнату Славы. Входит ТАМАРА. Некоторое время молча смотрит на происходящее.

ТАМАРА. Что здесь происходит? Кто тебе разрешил стелить эту скатерть? Зачем ты взял банки, их надо сдать в магазин, я специально приготовила. Слезь со стола и объясни мне, в чем дело…

СЛАВА. А я знаю… Жилец твой распорядился.

ТАМАРА (после паузы). При чем тут мой жилец?! Пускай скажет спасибо, что его пустили ночевать. Новое дело, со своим уставом в чужой монастырь. Освободи банки.

Слава складывает на окно мимозу. Тамара убирает скатерть. Постепенно комната приобретает прежний вид. В дверях появляется Катя.

(Испуганно.) Кто это?

КАТЯ. Это я, Катя.

ТАМАРА. Какими судьбами?

КАТЯ. А я… пришла.

ТАМАРА. Сама?

Катя опустила голову, неопределенно пожала плечами.

А что вы там делали?

КАТЯ. Чемодан обтерла.

ТАМАРА (Славе). Задвинь его обратно.

СЛАВА. Может, и мусор обратно принести?

Входит Ильин и останавливается у двери. В руках у него разнообразные свертки и бутылка вина.

ИЛЬИН (Славе). В чем дело? А ну, поставь обратно цветы.

Славе нравятся эти разногласия. Вразвалочку пошел за цветами, снова ставит их в банки.

ТАМАРА (следит за ним молча). Освободи банки, мне нужно сдать их в магазин.

Слава радостно хмыкнул, ожидает дальнейших распоряжений.

ИЛЬИН (Тамаре). А мы тут обмыть решили.

ТАМАРА. Что обмыть?

ИЛЬИН. Нашу встречу.

ТАМАРА. Во-первых, я не вижу надобности отмечать нашу встречу салютом. А во-вторых, мне надо переодеться.

ИЛЬИН. Тогда прошу прощения. (Славе.) Освободи банки, продукты – на холод, цветы – на помойку. (Ушел в другую комнату.)

Тамара стоит задумавшись.

СЛАВА. Тетя Тома, ты уж слишком.

ТАМАРА. Думаешь, он обиделся?

СЛАВА. А то нет! Человек хлопочет…

ТАМАРА. Не знаю. Ну позови его… если хочешь.

СЛАВА. Ты прогнала, ты и зови.

ТАМАРА (после паузы). А может, правда он обиделся. (Тихо, Славе.) Как ее зовут?

СЛАВА. Екатерина.

ТАМАРА. Катя, хочешь – позови.

КАТЯ. Мне как-то нетактично. Сама в гостях – и сама зову.

Тамара постояла в нерешительности, открыла дверь в соседнюю комнату.

ТАМАРА. Александр Петрович! Вы что, обиделись? Ну, если хотите, давайте выпьем, дело какое!.. (Вышла на кухню.)

КАТЯ. Какая странная!

СЛАВА. На свете, друг мой, много непонятного. (Поставил на стол цветы, сел.) Свистать всех к столу!

Катя тоже села – непроницаемая, бесстрастная, с книжкой Ренара, которую она во время предыдущей сцены листала.

(Открыл бутылку, налил себе.) А то потом не дадут.

КАТЯ (прикрыла свою стопку ладошкой). Мне нельзя, меня от нее мутит.

СЛАВА. Непьющих не держим. Поехали. (Глотнул, поперхнулся, отставил, но духом не упал.) Живем!

КАТЯ (безразлично). Маслом закуси.

Возвращается Тамара, увидела начатую бутылку.

ТАМАРА. Уже успели.

СЛАВА. А мы эпикурейцы. Знаешь, что у них на двери было написано? «Прохожий, зайди, здесь тебя ждут наслаждения».

КАТЯ. Вот так пошлость сказал.

ТАМАРА. Только они понимали не плотские наслаждения, а духовные.

СЛАВА. Тогда отказываюсь. Лучше буду стоик.

ТАМАРА. Не пора ли тебе марксистом стать?

СЛАВА. Маркс тоже не родился марксистом, марксистом он стал потом.

ТАМАРА. Тогда сходи на кухню, покроши салат.

СЛАВА. Ну знаешь… (Но пошел.)

ТАМАРА. Может, стол к дивану придвинуть, потанцуем? Лет уж сто не танцевала, разучилась. Теперь ведь как-то по-стильному надо?

КАТЯ. Кто как. Необязательно.

Разговаривают, накрывая на стол.

ТАМАРА. Вы тут со Славой поместитесь?

КАТЯ. Поместимся, только я с ним не сяду.

ТАМАРА. Почему?

КАТЯ. Правду говорят, переученный хуже недоученного. Целый вечер с ним гуляли и ни о чем толком не поговорили.

ТАМАРА. Может быть, ему скучно с тобой?

КАТЯ. Если бы я захотела, ему бы сразу стало весело. У него были попытки, только неудачные.

ТАМАРА. Сама виновата – значит, он мало тебя уважает.

КАТЯ. Подумаешь, сверхличность! Я больше его читаю. Хотите, тетрадку принесу, я туда отдельные мысли записываю.

ТАМАРА. Милая моя, он студент, тебе догонять его и догонять.

КАТЯ. Ну и что же. Вот «Мартин Иден» читали? Он за несколько месяцев все изучил, даже политические труды. А я знаете как читаю? Я шестьдесят страниц могу в час прочитать. А если стихи – семьдесят пять.

ТАМАРА. А толку что? Лучше ты прочитай страничку и подумай. А то сегодня прочитала – завтра забыла.

КАТЯ. Ну да, у меня память знаете какая? Я два раза только прочитаю, уже наизусть помню. Я уже Александра Твардовского изучила, Александра Блока, Алексея Суркова…

СЛАВА (входит с миской салата). Веру Панову, Веру Кетлинскую, Веру Инбер…

Входит Ильин.

КАТЯ (громко). Александр Петрович, скажите ему.

ТАМАРА. А правда, злой ты, Славка.

КАТЯ. Люди видели бы вокруг себя много прекрасного, если бы не были так злы.

СЛАВА. Где-то читал.

КАТЯ. Жюль Ренар.

ТАМАРА. То, что не надо, читаешь, а заниматься – времени нет. Еще двойку схватишь!

СЛАВА. У меня по теплотехнике конспектов нет. Завтра возьму у кого-нибудь – засяду.

КАТЯ (Тамаре). Ну как можно заниматься по чужим конспектам!

ТАМАРА. Александр Петрович, скажите ему…

ИЛЬИН. А что, конспектировать – это, брат, не механический процесс. Ты же одновременно осваиваешь материал.

СЛАВА. Второй фронт открылся.

ИЛЬИН. Что-то торжественная часть затягивается. Выпьем?

СЛАВА (выпил). Сила…

КАТЯ. Ой, давайте закусывать!

СЛАВА. Покормите ее.

КАТЯ. Я не о себе беспокоюсь. Если хотите знать, я сегодня уже была в гостях.

СЛАВА (берет у нее тарелку). Ах, она уже была в гостях…

ТАМАРА. Слава!

КАТЯ. Я на него не обижаюсь. Я вообще не верю мальчишкам. Я с одним два года дружила. А потом он меня избил и бросил. Да, сейчас уже не может быть, как в каком-то веке: девушка, жизнь за нее отдать… Сейчас перегиб в другую сторону. Им неинтересно с такой, которая будет какие-нибудь идеи толкать. У них одна цель – считают, что нужно обязательно чего-нибудь добиться. Уйдет без поцелуя домой – значит, вечер зря пропал.

ТАМАРА. От девушки тоже зависит, надо быть гордой.

Слава поставил пластинку. Пригласил Катю. Танцуют. Тамара взглянула на Ильина, подняла рюмку, они выпили.

СЛАВА. Что за групповщина! Я осуждаю вас, и все вас осудят за то, что вы пьете индивидуально. Катя, выпьем на брудершафт!

ТАМАРА. Уймись, развеселился.

СЛАВА. А что, мне весело, я не стыжусь. Между прочим, мне не так уж весело, как вам кажется. Тетя Тома! (Целует ее в щеку.) Я один тебя понимаю. Ты держись за меня!

ИЛЬИН (отставил его стопку). Ты перебрал, поди отдохни.

СЛАВА. Не знаю, что мне делать: демонстративно уйти или демонстративно остаться.

КАТЯ (вежливо, Ильину). А зачем вы распоряжаетесь? Вы кто здесь, жилец? Жилец. Значит, ведите себя тактично. И на Славу плохо влияете. Вот он выпил три рюмки, зачем это?

Ей не ответили. Слава почуял неладное. Повел глазами, чтобы Катя обратила внимание: рука Ильина лежит на руке Тамары. Слава кивнул головой на дверь. Катя встала, неслышно отошла, надела пальто. Слава дал понять, что она должна выйти, он ее догонит.

Катя ушла. Тогда он тоже встал и тихо пошел к двери. Только тут на него посмотрела Тамара.

ТАМАРА. А Катя где?

СЛАВА. Домой ушла.

ТАМАРА. А ты куда?

СЛАВА. Пойти пройтись.

ТАМАРА. На ночь-то глядя. Сиди.

Слава сел на стул. Посидел, усыпляя бдительность. Встал, взял пальто.

ИЛЬИН. Сказано – сиди.

СЛАВА (сел, вздохнул). Можно ехать.

Его никто не слышит. Надел пальто, вышел.

ТАМАРА (взяла гитару, поет).

– Миленький ты мой, возьми меня с собой.
Там, в краю далеком, назовешь меня женой.
– Милая моя, взял бы я тебя —
Там, в краю далеком, ждет меня жена.

– Миленький ты мой, возьми меня с собой,
Там, в краю далеком, назовешь меня сестрой.
– Милая моя, взял бы я тебя —
Там, в краю далеком, ждет меня сестра.

– Миленький ты мой, возьми меня с собой,
Там, в краю далеком, назовешь меня чужой.
– Милая моя, взял бы я тебя —
Там, в краю далеком, чужая ты мне не нужна.

(Вдруг, очень просто.) Какой был бы ужас, если бы я за кого-нибудь вышла замуж! (Играет.)

ИЛЬИН. Что?..

Тамара играет все громче, все быстрей.

Что ты сказала?..

Свет гаснет. Теперь музыка звучит в оркестре. Это стремительная, страстная, почти экзотическая мелодия.

Третий вечер

Смеркается. Вечерняя смена уже заступила. Снег все идет. Дворники засыпают песком ледяные дорожки, но дети и женщины снова их раскатывают. А в Михайловском саду тихо, как в лесу. И Петропавловская крепость стоит, кажется, не на берегу Невы, а на самом краю снежного поля.

Просцениум. Барьерчик, за ним у коммутатора – Катя. На скамье сидит Слава. На втором занавесе нарисованы две кабины с номерами 5 и 4… Остальные за кулисами. Это переговорный пункт междугородной телефонной станции. Абонентов мы не видим, телефонные разговоры слышны из-за кулис.

КАТЯ (с характерными интонациями телефонистки). Алло! Дежурненькая? Три семь. Сережу, пятнадцать минут. Минск!

Минск, третья кабина! (В паузах последующей сцены Катя, продолжая работу, может произносить в микрофон:

Последняя минута, заканчивайте.

Звенигород, там Кубинка, это местечко.

Пятьдесят три, кто подойдет.

Муром, четвертая кабина, Муром, четвертая.

Закончили, разъединяю, все, все…

Из закулисной кабины: «Папа, передай трубку маме. Мама? Все в порядке, уже пять зубов. Два сверху, три снизу».)

СЛАВА. И один посередине.

КАТЯ. Посмеяться можно на улице. Выборг, третья кабина, идите, девушка.

ГОЛОС ДЕВУШКИ. Сережа? Ты получил мое письмо?.. Нет, ты говори, получил мое письмо?

СЛАВА. Врет, получил.

ГОЛОС ДЕВУШКИ. А почему ты мне не ответил? Ты говори, говори, у меня пятнадцать минут заказано, я стипендию получила.

КАТЯ. Ты же говорил, что больше не придешь?

СЛАВА. Позвонить зашел.

КАТЯ. Звони.

СЛАВА. Разменяй.

КАТЯ. Что я тебе – разменный пункт? (Бросила монету.)

СЛАВА (набрал номер). Лидочка?.. Слава говорит, привет. Какие у тебя планы на вечер?.. А то махнули бы в «Зарю» на восемь тридцать?.. Брось прибедняться. Только сегодня сдала, завтра позанимаешься…

КАТЯ. Я говорила – тебе студентка нужна, чтоб понимала А плюс Б.

Слава положил трубку.

Только ты студентке не нужен. (По своему телефону.) Алло? Ваня?.. Хорошо, что позвонил, я уже соскучилась… Сегодня?.. Не знаю, вообще-то я не думала… Я?.. Когда?.. Ну, напомните мне где, что и когда?.. А я и не собираюсь доказывать… Ну ладно, приду. Только вы не пессимист? А то я тут с одним познакомилась, чуть с тоски не померла, он мне свои чертежи показывал, чтоб я их ценила…

СЛАВА.

Он был монтером Ваней,
Но в духе парижан,
Себе присвоил званье
Электротехник Жан.

КАТЯ. А тебе какое дело? Петрозаводск, третья кабина.

КОМАНДИРОВАННЫЙ (за кулисами, очень быстро). Пестриков. Я дюралевые листы отправил, квитанция семь-четыре.

КАТЯ. Слышишь, люди делом занимаются, а ты все сидишь. Иди учись.

С улицы слышен женский смех. Входят Ильин и Тамара. Она смеется, стряхивая снег.

ТАМАРА (Ильину). Вот видишь, так и есть, опять здесь торчит. (Славе.) Она на работе! И тебе позаниматься не мешало бы.

КАТЯ. Не беспокойтесь, больше не будет приходить. Если он прохиндей, так и я буду веселиться.

ТАМАРА (Славе). Проси прощения.

СЛАВА. С какой стати?

ИЛЬИН. Перед девушками извиняться не стыдно, им всегда хуже, чем нам.

ТАМАРА. Хорошо, что ты так думаешь. Хотя это и неправда. Вот мне сейчас лучше, чем вам. Я зарницу в небе видела. Это к счастью.

СЛАВА. Зимой зарниц не бывает.

ТАМАРА. А если я видела? Если я своими глазами видела, тогда что?

ИЛЬИН. Тогда бывает.

ТАМАРА. Понял?

СЛАВА. Чего уж не понять.

ТАМАРА. Вот, учись. Пошли, есть хочется жутко.

ИЛЬИН. Я догоню, мне позвонить надо.

ТАМАРА. Только быстрей, ждать не будем.

Тамара и Слава уходят.

ИЛЬИН (подсел к городскому автомату). Справочная? Телефон «Гастронома», угол Литейного и Пестеля. Да. Спасибо. (Набрал номер.) Зою из бакалеи можно попросить?.. Зоя? Приветствую, Саша. Я обещал к вам зайти. Простите, не могу… Нет, и завтра не смогу. И потом.

Свет гаснет.

Комната Тамары. На этот раз она празднично убрана. Светлая скатерть, цветы. Слава, хмурый, за письменным столом тонет в учебниках и конспектах. Тамара, в нарядном платье, бочком сидит на своем подоконнике, возбужденно смотрит на Ильина. Ильин стоит посреди комнаты.

ИЛЬИН (делая пассы). Оклахома, синерама, пневмоторакс, квадарама! (Вынимает у Славы из-за воротника апельсин, преподносит Тамаре.)

Тамара очень довольна, ест.

Але-оп!.. (Вытягивает у Славы из уха прозрачную косынку, накидывает на Тамару.)

СЛАВА. Ну вас к Аллаху, сколько можно. Мне заниматься надо. (Вынул у себя из кармана флакон духов, плитку шоколада.)

ИЛЬИН (раскатывая рукава). Пижон.

ТАМАРА. Александр Петрович уезжает, надо веселиться.

СЛАВА. Без меня. (Собрал со стола книги, ушел в соседнюю комнату.)

Сразу стало тихо и пусто. Долгая пауза. Ильин, сунув руки в карман, покружил по комнате, подошел к Тамаре.

ИЛЬИН. У тебя руки красивые.

ТАМАРА. Руки у всех баб красивые.

ИЛЬИН. Помнишь парадное?

ТАМАРА. А то нет?

ИЛЬИН. Немало мы там отдежурили.

ТАМАРА. Как ненормальные. А помнишь, как ты в первый раз меня поцеловал? Прямо на лестнице. У-у!.. Я и сумочку со страху выронила.

Ильин шагнул к ней. Она встала, прислонилась к стенке, опустив веки. Поцелуй. Книжка из-под ее руки упала на пол.

А почему все в парадном целуются? Как приговоренные. Ну почему, скажи?

ИЛЬИН. Не знаю.

ТАМАРА. Потому что там тепло.

Поцелуй. Стук в дверь из соседней комнаты.

Что ты стучишь?

Слава вошел, взял что-то с письменного стола и, не подымая глаз, удалился.

ИЛЬИН. У тебя глаза красивые.

ТАМАРА. Просто большие глаза, большой величины.

ИЛЬИН. И цвет лица хороший.

ТАМАРА. Что ты! Вот раньше у меня был цвет лица, это правда. Сегодня вхожу в трамвай, слышу: «Садитесь, мамаша». Оглянулась – ко мне обращаются.

ИЛЬИН. Да, время летит. И чем дальше, тем быстрей. (Обхватил голову руками.) Жизнь моя, иль ты приснилась мне! Все-таки молодость – окаянная штука. Обещает и обманывает. А мы все верим.

ТАМАРА. А меня нисколько не обманула. Я всегда знала, что буду счастливая. И вот – счастливая!

ИЛЬИН. Ничего, меня с земного шара не спихнешь, он большой.

ТАМАРА. Я знала, я всегда знала, что ты многого добьешься. Главный инженер. Это же руководитель производства. У меня участок – восемьдесят клейщиц. А тут комбинат. Целый город! Тебя рабочие любят?

ИЛЬИН. Не знаю, не спрашивал.

ТАМАРА. Чтобы все любили – этого не бывает. Но в основном, конечно, любят. В этом я уверена.

ИЛЬИН (решился). Тома, я должен сказать тебе одну вещь. Но это между нами.

ТАМАРА. Между нами. Только между нами. Между тобой и мной.

ИЛЬИН. Тома, я хочу уйти со своей работы.

ТАМАРА. Как уйти, зачем?

ИЛЬИН. Надоело.

ТАМАРА. Не пойму, ты серьезно говоришь?

ИЛЬИН. Абсолютно.

ТАМАРА. Почему у тебя такие странные мысли? Может быть, ты устал? Такая работа, а живешь безалаберно. И вообще, когда человек один – ему все представляется в мрачном свете. Теперь будет иначе, уж поверь! Тут же приехать пустяк – часов пять езды.

ИЛЬИН. Не понимаешь. Ну надоело мне!.. С судьбой надо играть по крупной: ты ее или она тебя.

ТАМАРА (встревожилась). У тебя что-нибудь случилось? Неприятность?

ИЛЬИН. Странный все-таки народ. Неужели обязательно должно что-нибудь случиться? А!.. (Махнул рукой.) Послушай, Тома! Давай-ка оторвемся, поплывем куда-нибудь на Север. Я же шофер первого класса. Вот права! (Вынул из кармана права, помахал.) Я шофер, я и механик. А? Стал бы я для тебя хуже или нет?

Тамара молчит, собираясь с мыслями.

ТАМАРА. Не знаю…

ИЛЬИН. А, не знаешь!

ТАМАРА. Для меня ты не стал бы хуже!.. Только, понимаешь, человек должен делать все-таки самое большое, на что он способен.

ИЛЬИН. А кто на что способен, разберись!.. Едем?..

ТАМАРА. Куда?

ИЛЬИН. Со мной.

ТАМАРА (смеется). Так вдруг? Ни с того ни с сего? Подумай!

ИЛЬИН. А если не думая?..

ТАМАРА (смеется). Ну хорошо, поедем… Только что я там буду делать, мне же работать надо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.