Пот застилал глаза, рука то немела, то пыталась вырезать скальпелем некий вензель, затылок был напряжен так, что казалось, его затылочно-лобная мышца сократилась вдвое и подтянула глаза на середину лба.

Любой хирург после 7 часов непрерывного стояния над операционным столом мог чувствовать подобное, но он точно знал, что виной тому последние пять рюмок, выпитые вчерашним вечером.

Тиканье часов отдавало в желудке тошнотворными толчками, и в такт им он костерил друга детства и свою слабохарактерность.

Его талант вряд ли можно было пропить, но последнее время организм мстил за каждую дозу алкоголя неподконтрольным поведением: то расслаблением ни ко времени, то дерганием рук не к месту.

Все чаще он ловил себя на том, что после операции неоднократно прокручивает в голове ее ход и сомневается в доскональности, поскольку не может припомнить некоторые моменты. Они просто начисто стирались из памяти.

Но гадкое чувство постыдной оплошности обычно притуплялось завистливыми аплодисментами коллег и горячей благодарностью пациентов. Вот и сейчас он с ужасом осознал, что не может вспомнить ход операции получасовой давности.

Операция закончена и наконец, можно накладывать швы, он уже открыл рот, чтобы бросить заветную фразу ассистенту, как явственно почувствовал на спине между лопаток прикосновение чьей-то ладони, мягкой, но требовательной.

Сквозь моментально окаменевший мозг с трудом проползла одна мысль – «допился». Он знал, что может поднять голову и посмотреть в стекло напротив кто это за его спиной. Но остатки застывшего от ужаса разума подсказывали ему, что расстояние между ним и недавно приобретенным светильником не позволит поместиться там даже листу фанеры.

Мышцы глаза еще повиновались ему, и он судорожно посмотрел направо и налево, пересчитывая руки ассистентов.

«Может у кого-то из них есть тайная третья рука…» – попробовал съязвить рассудок.

Коллеги в благоговейном ожидании уставились на него, – он тупо смотрел в брюшную полость пациента. Напряжение нарастало.

Но он еще был в том статусе, когда каждый его шаг воспринимался как проявление небывалой гениальности. Дай он сейчас команду тихим голосом залезть всем под операционный стол – все без колебаний выполнили бы это. Его рейтинг всесильности зашкаливал, потому у него было время прийти в себя не вызывая подозрений.

Ситуацию разрядил громко выругавшийся ассистент, указав на нарастающую пульсирующую струйку крови. Натасканная команда без его распоряжений кинулась выполнять необходимые манипуляции…

Вечером в межэтажной курилке родилась новая легенда о сверхспособностях шефа. Его мрачность и абсолютное безмолвие после операции все объяснили вероятностью серьезных осложнений у пациента, наложи они швы сразу.

Но отмену всех консультаций и немедленное бегство из клиники объяснить никто не мог. А он впервые в жизни не знал, что делать. Остановив машину у обочины, он судорожно перелистывал контакты в телефоне, силясь вспомнить толкового однокурсника с талантом к психиатрии. Никто не вспомнился.

Так он сидел в оцепенении пока не стемнело. Его привел в себя звук колоколов. Глухой тяжелый и протяжный звук как будто встряхивал нутро, а несколько звонких и певучих как будто зазывали, одобряли.

Он вышел из машины и как уставшая змея тянется за мелодией флейты, поплелся на зов. В церкви людей было мало, он пристроился на скамеечку в уголке, да так и просидел всю службу.

Ничего не понял, ничего не предпринял, ничего не почувствовал. Но запах ладана и воска напомнили беспечное детство, любимую бабушку. Она часто разогревала ладан в большой почерневшей ложке и кадила им комнаты, громко распевая какую то молитву. Закончив, она говорила притихшим внукам: «Все. Если какая нечисть и пряталась по углам, то теперь точно сгинула».

Потом обязательно подхватывалась и вскрикивала: «Ой! В шкафу то забыли!!!» И бегом бежала с коптящей ложкой к большому черному шкафу и открывала створки. Как правило, внуки зажмуривали глаза, боясь увидеть там кого-то ужасного.

«Теперь точно чисто!» – победоносно говорила бабушка, и дети смело озирались по сторонам.

От воспоминаний его отвлекла суета прихожан, все кинулись к уходящему батюшке, сложив ладони, как будто чего-то прося…

Поднялся и он: «И меня батюшка от нечисти…» Рука священника зависла в воздухе.

– Ну благо хоть не от экономического кризиса, – добродушно прогудел батюшка. – Вы впервые?

Завязалась беседа. Батюшка был стареньким, слегка подслеповатым, но иногда так пристально и пронзительно смотрел, что пробегали мурашки по спине.

На вопрос, как отличить белую горячку от нечисти, батюшка добродушно расхохотался.