Танкисты: новые интервью

© ООО «Издательство «Яуза-пресс», 2018

Орлов Николай Григорьевич

– Родился я в марте 1922 года в Кармановском районе Смоленской области. Так что я коренной «смоляк». Кармановский район объединен с Гагаринским районом. Юрий Гагарин и я – практически земляки. Отлично знаю его деревню, школу, в которой он учился. В 1939 году я окончил восемь классов школы в Подмосковье, в районе Щелково – там сейчас Звездный городок. В том же 39-м мне удалось поступить в Орловское бронетанковое училище имени М. В. Фрунзе. Это было одно из лучших училищ страны. За два года обучения в нем курсант получал отличное военное образование. Мы изучили почти все модификации отечественных танков: Т-27, Т-26, БТ-5 и БТ-7. И вот внезапно за полгода до окончания училища, к нашей радости, мы вдруг получили танк, подобного которому еще не было на вооружении нигде в мире. К нам в училище пришел танк Т-34! Теперь нужно было для него готовить кадры. Этот прекрасный танк стал основным объектом изучения. Воевать на нем нам пришлось год спустя… Буквально перед самой войной, за десять дней до ее начала, состоялись выпуски во всех училищах всех родов войск наших вооруженных сил, в том числе и танковых училищ: Орловского, Ульяновского и Саратовского. Получив звание лейтенанта и два небольших кубаря в петлицы – хотел я того или не хотел, – вновь попал в учебное заведение. Меня направили в Минское Краснознаменное танковое училище, где я получил взвод курсантов. Изначально училище было пехотным, но в апреле месяце наше правительство решило преобразовать его в танковое. Набрали новый контингент – молодых курсантов. Всем остальным, кто отучился по программе двухлетнего обучения на пехотных командиров, добавили еще один год обучения. Преподавателей набирали с других училищ и, конечно, брали с центрального аппарата и из военских частей. У нас даже преподавал инженер-капитан, который прошел Испанскую войну. Очень опытный человек. Готовил курсантов с позиций приобретенного боевого опыта. Он мог поделиться навыками организации боя и опытом эксплуатации танков в боевых условиях. Нам, честно говоря, просто повезло на этого человека – легче было осваивать технику. Однако в училище все только обустраивалось, еще не была по-настоящему развернута материальная база и не был спланирован учебный процесс. В общем, как всегда, когда идет перестройка. В такую принципиально новую я попал среду, и с этого началась моя настоящая служба в Рабоче-крестьянской Красной армии. Из одного училища попасть в другое – это меня не особенно обрадовало. Ведь основная масса моих однокурсников, молодых танкистов, попала прямиком в войска. Но мои переживания оказались напрасны – война уже стояла на пороге…

22 июня 1941 года я находился в учебных лагерях под Минском в должности командира взвода. Мы стояли невдалеке от Минска, километров за двадцать, в так называемых Козыревских лагерях. В воскресенье 22-го числа я заступил дежурным по курсантскому батальону (в училище числилось три батальона). Учебный лагерь, палатки… Вечером в субботу все построились, прошла поверка, мы улеглись спать. Все вроде бы нормально – и вдруг с неба посыпались бомбы. На рассвете, примерно в 5.30 утра, фашистская авиация начала бомбить Минск. Вообще у нас сложилось впечатление, что это была не целенаправленная бомбежка, а случайная. Не такой уж мы были важный объект для нанесения первого удара, скорее всего, кто-то из немцев не выполнил свое задание, а может быть, наши истребители их загнали, и летчикам пришлось сбросить бомбы абы как. По сути дела, мы и потерь-то больших не понесли. Но внезапность этого удара и наша неподготовленность добавили неразберихи. Сначала пошли слухи, что это случайно сбросили бомбы наши самолеты. Но потом разобрались, вернулось начальство из Минска, которое перед этим отбыло в семьи на воскресенье, и все понемножку встало на свои места.

Немцы быстро наступали, часто по 50–60 километров в день, и уже на четвертые сутки, по сути дела, подошли к Минску. Сначала было приняли решение бросить наше училище вместе с войсками на оборону Минска. Приказали сформировать небольшую группу из учебных танков нашего училища и бросили их на защиту города. А танкистов мало, да и танки учебные. Командовать группой назначили капитана Бархударова. Восемь или десять танков, сейчас я уже точно не помню. Все это сформировали прямо на ходу за пару часов: собрали учебные танки из тех, что на ходу, кое-как укомплектовали экипажами, выдали по несколько снарядов на танк… В некоторых экипажах не было даже заряжающего.

Эту группу выдвинули вечером 23-го числа на Барановическом направлении. Где-то на опушке леса встали. Впереди ручеек небольшой, мостик… Мы даже не зарывались – просто стояли на опушке. В бою еще никто не бывал, радиосвязи нет. Капитан расставил танки, поставил каждому незамысловатую задачу – сектор наблюдения обстрела: «Тебе туда, тебе сюда, тебе туда, сюда…»

Стоим, ждем. Через несколько часов появляется группа на мотоциклах с колясками – и проскочила. Никто даже не успел выстрела по ним не сделать. Потом новая группа. На этот раз три или четыре легких танка. Эти остановились…

Какой самый большой недостаток в подготовке я вынес из училища – мы не готовились против настоящего врага, стреляли только по мишеням. И ни разу не стреляли по объемному танку. Уже потом, на фронте, когда я командовал батальоном, как только с пополнением приходили молодые танкисты – сразу ставил им какой-нибудь обгоревший немецкий танк. Вытянем его на тягаче… Никаких полигонов, учил по настоящему танку: с ходу, с места, с борта и даже с кормы – иначе было нельзя. Но этот опыт пришел потом…

А тогда в Белоруссии я рассматривал своего первого врага. Танк четко просматривался в оптику. До цели было порядка четыреста-пятьсот метров, не больше. И возникла у меня дурацкая мысль, что там же люди! Может быть, другие и по-другому думают, но люди. Они встали перед мостком через ручей, желая, видимо, что-то посмотреть. Один танкист выбрался из танка… Еще не было уверенности, хотелось убедиться – может быть, это наши. Но когда довел прицел на танк, увидел черную форму и черный крест с проблесками белого на «окраинках», мне стало ясно. Это враг. Но я ж никогда не стрелял в настоящего врага. Это мой первый выстрел. Кручу колесики наводки, а руки трясутся… Электромеханизмов тогда не было, наводили руками. И вдруг я слышу – механик-водитель… я даже имени его не знал. Он был старше меня. Механиков-водителей в учебной части, которым было дай бог за тридцать, мы, мальчишки, считали пожилыми людьми. Так вот, он на меня как закричит:

– Командир, так что же ты? Стреляй! Бога душу…

И чуть ли не матом. Я отжал спуск. Выстрел! Танк дернулся.

– Недолет, мать ети! Выше бери! Стреляй, ну…

Еще выстрел. Гляжу – задымил. Тут уже нельзя было не попасть. Куда я попал, черт его знает, трудно сказать. Но то, что попал, – это однозначно. У него противопульная броня, ее можно с крупнокалиберного пулемета пробить. У Т-II и T-III броня почти как у нашего БТ-7. Вроде бы еще стрелять, а тут – хлоп! – нам влепили. Я хотел было пулемет снять, но то ли не сообразил, то ли сил не хватило, то ли умения – в общем, плюнул. Мы из танка вылетели как пробки, но все трое невредимы. Немцы развернулись и ушли. Подбитый танк остался на том же месте. Мы пока в себя приходили, на наш танк глянули – он уж догорает.

Тут, конечно, шок. Ощущения специфические… Подбежали к нам товарищи. Все открыто стоим – хорошо еще немцы отошли. Тут подлетает машина, выскакивают два командира, быстренько сворачивают нашу группу. Один танк даже не сумели завести, так и бросили.

– Было ли у вас осознание первой победы?

– Нет. Какая еще победа? Был легкий шок, ералаш, сумбур… Вот в Сталинграде воевал немного более осмысленно. Перед боями даже изучали немецкие танки.

В итоге наверху посчитали, что это будет не совсем правильно: по сути дела, неготовых невооруженных ребят бросить в бой, и это при условии, что город вот-вот падет…

И действительно, на седьмой день войны Минск был сдан. Училище получило приказ отходить своим ходом. На дорогах царила паника: немецкие диверсанты подрывали мосты, уничтожали пункты управления, обрывали линии связи. Мы отходили уже несколько дней в тяжелой обстановке, порой по пятьдесят километров в сутки. Попутно еще приходилось гоняться за немецкими парашютистами…

Нам попадались разные группы. Чаще всего небольшие, от пяти до двадцати человек. Встречались переодетые в нашу форму диверсанты. Одну группу взяли вообще в милицейской форме. Начали разбираться – а это «товарищи» из наших прибалтийских стран, литовцы и эстонцы! Легенды они себе придумывали самые разнообразные. Помню, я стоял рядом, когда трех из них допрашивали. Один говорит: «Мы отправляли из Прибалтики в Сибирь контингент арестованных. И вот сейчас возвращаемся к себе на родину». И вроде бы не подкопаешься! Но потом присмотрелись внимательнее, чем они были вооружены: ножи, разные подрывные устройства, гранаты…

Но основной нашей задачей все же был отход. Я как командир взвода получил приказ вывести свой взвод в Могилев, потом через Могилев на Смоленск. Шли без карт по пересеченной местности – идти по дорогам мы не имели права. Ориентировались по солнцу. Генеральное направление – восток. Шли на Могилев, опираясь на магистраль. Как уже говорил, по ней нам двигаться запретили. Авиация противника господствовала. Справа и слева – там, где наши воинские части двигались с востока на запад к линии фронта большими колоннами, – немцы утюжили дороги. Самолеты ходили буквально над головами. Жрать было нечего. Конечно, танковое училище имело свои полевые кухни, но мы шли самостоятельно и поэтому питались скудно. Бывало, заходили в какой-либо населенный пункт. Нас там тепло встречали, кормили, поили: жители тащили сало, картошку, туда-сюда… не так уже важно было. Вспоминается такой случай. Ребята во взводе в основном были белорусы. Был у меня во взводе курсант из тех мест. Он вдруг подошел ко мне и обратился с просьбой: «Товарищ лейтенант, вон там, в стороне, моя деревня, километрах в трех. Разрешите мне сбегать, проведать своих! Товарищ лейтенант, я обязательно вернусь! Догоню вас и даже перегоню». Ну что я? Человек абсолютно неопытный, девятнадцать лет, только-только начал командовать. Черт его знает, да обстановка еще такая. Что делать?.. Посмотрел я на него внимательно: «Ну что ж, давай, иди».

На второй день прибегает, сумка за плечами набита харчами. Обнял его, спрашиваю: «И родители отпустили?» – «Не только отпустили, даже не стали задерживать!»

Таких случаев у меня было два. Еще один курсант тоже бегал к родителям в деревню и тоже вернулся. Вообще, о настроениях курсантов вначале я мог только догадываться. Но в целом настроение у тех, кто преподавал, в том числе и у меня, было боевым. Мы знали, что наш округ мощный, и знали, что войск стоит невиданное количество. Мы знали, что только на Западном направлении у нас стоят десять тысяч танков. Только на западном! Это после войны начали разное говорить про эти танки… А тогда мы уходили и думали, что там, наверху, должно быть, решили спасти молодежь и что в Генштабе все понимают и правильно оценивают обстановку.

Вот я тебе привел два конкретных примера о настроениях тогдашней молодежи. Двое мальчишек, которым едва исполнилось по 18 лет, не остались дома и не убежали. И родители даже не попытались их уговаривать!

После Могилева мы немного заплутали. Карты нет! Но по просекам и по наезженным проездам видно, что где-то здесь неподалеку есть дорога. Мы выбрали лесную, но довольно ухоженную дорогу, по которой ходили грузовики. Немного прошли по ней и вдруг видим – «эмка» стоит, а возле нее полковник и два командира:

– Стой! Лейтенант, ко мне!

Впереди взвода шел я с помощником, чуть сзади наиболее крепкие ребята, из тех, что могут поддержать. Подхожу ближе, вижу – действительно полковник, три шпалы на петлицах. А для меня тогда это просто ужас! В те времена было понимание и уважение к такому званию.

– Кто такие? Откуда? Документы!

Первое, с чего все началось, – у меня не было вообще никаких документов, кроме комсомольского билета. В училище оформить документы я не успел. Пока получил направление, пока разбирался – училище расползлось. Я предъявил полковнику комсомольский билет и подозвал курсанта Орловского. Он спокойно выслушал нас, быстро разобрался в ситуации, задав несколько вопросов. Полковник произвел на меня исключительное впечатление. Чувствовалось, что это человек железной воли, необыкновенной энергии, обладающий решительностью и хладнокровием. Эта встреча сильно повлияла на меня. В дальнейшем я не раз вспоминал полковника и всегда ориентировался на его манеру действовать в сложной обстановке. А тогда тоном, не допускающим возражений, он отдавал короткие четкие приказы: «Лейтенант, взвод поступает в мое распоряжение. Будете останавливать и задерживать всех отходящих и бегущих. Здесь, на месте, будем сколачивать подразделения, начиная с отделений, взводов и рот…»

Конечно, он имел особые полномочия и, вероятно, специальный приказ… Но сейчас я понимаю, что на нем лежала и особая ответственность. Мы тогда здорово отстали от училища, и нам пришлось догонять. Трое суток он нас там держал. Но за те трое суток мы остановили очень большое количество отступающего личного состава. Сначала формировались отделения, потом из них мы сколачивали взвод, ставили на него командира, вплоть до капитана. Тут же набиралась рота. Буквально через пару часов набиралось на батальон. Никаких исключений не допускалось, останавливались все подряд. К тому времени некуда было ставить машины – столько мы там задержали полуторок и прочих других машин. А оружие! Чего только не было: гранаты, пулеметы, винтовки и тому подобное. Все отправлялось на Березину, на фронт. Там тогда на какое-то время сформировалась линия фронта.

Громадная масса красноармейцев и командиров младшего офицерского состава. Кто-то отстал, потерялся, кто-то возвращался из отпусков – это же огромная армия. Многие командиры ехали на фронт, искали свои части. А ее уже и нет, этой части! И он не знает, куда направиться, он ищет, не бежит! Я подчеркиваю – основная масса, девяносто процентов военнослужащих, правильно понимали обстановку и готовы были примкнуть к любой боеспособной группе. Вплоть до ухода в партизаны, хотя их еще пока и не было. Многие возвращались прямо из отпусков, с юга. Едет такой на машине: «Где моя часть? Связи нет. Готов принять командование. Давайте людей, давайте оружие!» Многие из них погибли, выполняя свой долг.

Вспоминается случай с экипажем танка КВ. У них кончилось горючее, и они отстали от своей части. Экипаж ждал какое-то время – помощи нет. Они сняли прицелы, оставили танк и по лесной дороге отправились за помощью. Танкисты вышли на наш заслон. (Такие заслоны тогда еще не называли заградительными отрядами.) Ведут себя совершенно спокойно. А командир, старший лейтенант или капитан, так тот вообще обрадовался. Полковник смотрит – танкист в форме, ребята в форме, перепоясанные ремнями, – все буквально как на подбор. Просят горючего, и – воевать. А у нас этого горючего в бочках… мы же освобождали транспорт от грузов и разворачивали обратно на фронт, а бочки с топливом – в сторону, в лес. Выделили им транспорт, на полуторку шофера, одного командира и двух солдатиков в помощь. Они вернулись назад, нашли танк, заправили его и по приказу полковника отправились на защиту моста через Березину. Этот танк сражался более двух суток, обеспечивая отход наших войск, расстрелял на той стороне несколько немецких орудий и танков. Говорили, что после боя бойцы насчитали на нем несколько десятков отметин от попаданий снарядов. Но той артиллерией, которая тогда была у немцев, они ничего не могли ему сделать. Танк сохранил боеспособность, хотя и израсходовал боеприпасы. Потом немцы подтянули зенитные орудия. Те уже имели возможность пробивать нашу танковую броню. Я его судьбу точно не знаю, но «по рассказам» танк так и остался у переправы. Что стало с экипажем? Не знаю. Может, их подбили, ранили, может, они удачно отошли – случаи бывали разные.

Нам попался переодетый в красноармейскую форму полковник, ехавший с женой в эмке. Только потом, после войны, я прочитал книгу Симонова и посмотрел фильм «Живые и мертвые». Не знаю, с какого отряда списал Симонов этот эпизод, в нашем случае вместо генерала был полковник. Танкист с простой русской фамилией тоже был. Но не с такой крупной группой, как в книге. Моим же делом тогда было остановить, проверить документы и доложить. Когда этот переодетый полковник вынул документы, мы сразу поняли, что здесь что-то не то… Справедливости ради стоит вспомнить о тех командирах, майорах и капитанах, которые с радостью готовы были получить любое задание.

Вспоминается один очень печальный случай. Останавливаем машину. Полный кузов солдат. Причем все солдаты совершенно с разных частей – сборная солянка. Конечно, приказали немедленно всех высадить. Они все реагировали по-разному, а один – ну никак проклинает, кричит что-то, угрожает… Мы полковнику доложили, что есть такой солдат, который не подчиняется. Тот тут же создал какую-то «тройку». Они забрали его, отвели метров за пятьдесят и расстреляли: прямо у нас на глазах. Обстановка тяжелейшая, сами представляете…

После того как полковник нас отпустил, нам нужно было двигаться к Смоленску. Училище для отправки на восток грузилось в Рославле под Смоленском. Мы их догнали, когда погрузка уже закончилась. К нашему большому счастью, они еще не уехали. У меня на руках была бумага от полковника, совсем коротенькая. В ней начальнику и комиссару училища сообщалось о том, что мы не дезертиры, а солдаты, образцово исполнившие свой воинский долг. Эта простенькая бумага хранилась у меня очень долго – я ее берег. Помимо той бумаги он вручил мне еще пакет, который я должен был доставить в штаб Западного направления в Могилеве. Но штаб уже переместился в Чаусы. Хорошо, полковник дал нам полуторку. Вот мы на ней до Могилева и добирались. С этой полуторкой связан еще один интересный момент… За нами шла еще одна машина. Ее кузов был доверху забит ящиками с драгоценностями. Мы сопровождали эвакуируемые ценности Минского государственного банка. Хватило с ней приключений…

По дороге попали под бомбежку, погиб водитель. Мне пришлось сесть за руль. Удачно проскочили через обезлюдевший Могилев. Потом искали штаб в Чаусах. Долго препирались с охраной, но нас наконец пропустили к нужному нам начальству… Так я впервые побывал в крупном фронтовом штабе и увидел, что это такое. Довольно интересные впечатления.

Штаб размещался под землей и был очень хорошо оборудован. Я был удивлен, когда увидел, какое же там царит спокойствие: работают телефонисты, командиры… Ну а мы по сравнению с ними выглядели как-то не очень ухоженно. Они сразу подмечали это…

Хватают меня прямо за руки. И каждый тащит в свой маленький подземный кабинет:

– Ты откуда? Где немцы?

Что видел и знал, я им рассказал. Мне стало ясно, что дела плохи – они не владели обстановкой, отсутствовала связь…

Потом нашел, кому должен был передать документы. Вручил, получил расписку. Выхожу, ищу свою машину на том месте, где оставил взвод. Взвод есть, машины нет. Спрашиваю у подчиненного:

– Где машины?

– А машины у нас отобрали.

Такая тогда была обстановка. Ну что, забрали и забрали – мы опять пешком. Немного отошли от города (Чаусы). А июль месяц, жарища невероятная. И мы решили отдохнуть в одной рощице, недалеко от какого-то населенного пункта. Летом ночи темные и быстро проходящие. Ну, я, как меня учили, при расположении на местности организовал охрану, в общем, поставил с двух или с трех сторон по два курсанта. Помню, кое-чем перекусили, и приказал всем спать, чтобы рано на рассвете снова идти. Вдруг в середине ночи подползает ко мне курсант:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! Нас немцы окружили!

– Как это – немцы окружили?! Мы же далеко от фронта оторвались.

Я сперва подумал, что, наверное, опять какая-нибудь диверсионная группа. Ну, поднялись потихонечку, тихо-тихо… У нас и оружия-то нету практически: один пулемет да пара-тройка настоящих винтовок. Вдруг слышим, кто-то на корявом немецком кричит нам, имея в виду, что мы – это немцы:

– Хенде хох! Сдавайтесь! Вы окружены!

Мы молчим. Потом они еще раз:

– Вы окружены. Сейчас мы пойдем в атаку, всех расстреляем. Сдавайтесь! Поднимайтесь!

Ну, я так понял сразу, что это явно не немцы. Уже стало абсолютно ясно. Кричим им, что мы – русские. Туда-сюда, пошло братание…

Выяснилось, что председателю ближайшего колхоза кто-то доложил про скотину и… что немцы залегли в кустах. Тот всех поднял. У них была одна берданка, одно ружье, вилы, косы… человек сорок он собрал, включая женщин. Они взяли нас в охват и приказывали сдаться.

Это было 4 или 5 июля. А 3 июля выступал Сталин с обращением к народу. Мы его, к сожалению, не слышали. А колхозники слышали это обращение, и газеты им привозили. Председатель послал в правление колхоза одного мальчишку, который побежал бегом, притащил нам на дорогу газету. Так мы впервые по-человечески узнали о том, какая война идет, и о том, что уже сдан Минск.

Но, несмотря на плохие новости, мы все равно были уверены в победе. У меня лично вообще присутствовала какая-то серьезная уверенность. А один курсант все время меня донимал:

– Так сколько мы бежать-то будем, товарищ лейтенант? Как же так, свою родную землю?.. Уже Смоленщина…

Хоть и не очень быстро, мы даже не заметили, как очутились под Смоленском. Попробуй разобраться – все деревни одинаковые, карты нет. В населенные пункты мы заходить прекратили после одного случая. В одну деревню сунулись – жители замахали руками:

– Немцы ж на мотоциклах. Вы что! Бегите! Только что были, кур у нас ловили…

Ну, мы тогда от деревень стали держаться подальше. Я иногда посылал одного-двух ребят что-нибудь принести из деревни. С этим проблем особых не было, у людей были и картошка, огурчики, и что там говорить – даже сало имелось.

Как я уже говорил, до Рославля мы благополучно добрались. Погрузились в эшелон. Куда нас повезут, никто не знал. Ехали через всю страну. Навстречу нам с востока на запад шли эшелоны. Подолгу стояли на перегонах. Наконец оказались в Ульяновске. Там училище развернулось на базе одного артиллерийского полка и по-настоящему начало готовить танкистов. Все казармы полка, все помещения передали нашему училищу, и оно получило новое наименование – Второе Краснознаменное Ульяновское танковое училище.

Чем запомнилось то время? Там, на фронте, немцы уже под Москвой, а мы тут, на Волге. Мне девятнадцать лет. И вот так спокойно сидеть в тылу, когда за столицу рекой льется кровь. А у меня родители в Щелкове, под Москвой. Старший брат на фронте – пулеметчик. Такие тогда у меня были переживания, настроения… Сводки с фронтов шли тяжелейшие. И мы с Лёней Северовым, с которым вместе шли с Минска, написали письма на имя Сталина. Что-то в таком духе: «Дорогой товарищ Сталин, сколько можно нам сидеть в тылу? Льется кровь. Наши братья бьются с врагом, а мы сидим здесь… Просим отправить нас на фронт!»

Разумеется, начальство нас вызвало – давай ругать за это дело. Дрючили крепко, конечно:

– Да вы что! Здесь тоже фронт!

А потом получилось таким образом, что у начальства как-то облегчилась ситуация с кадрами: стали прибывать опытные командиры, старшие лейтенанты и капитаны, прошедшие госпиталя после ранений. Да и для училища лучше было иметь людей, которые уже по-настоящему воевали. Что мы? Бежали практически, ничего не сделали, не убив ни одного немца… Я у одного спросил:

– Какие танки у тебя были?

Тот говорит:

– Я на БТ воевал. У меня была рота БТ. Она сгорела в один день. Бензиновый мотор! Причем наши танки придали какой-то стрелковой части. Командир полка, похоже, мало разбирался в них и не знал, что это за танки и что они могут. Бросил их в атаку через такое место, где мы уперлись в болото, а оттуда хрен вылезешь… Там нас перестреляли как куропаток. БТ, вообще, не очень-то высокой проходимости – у него узкая гусеница. Так, только с точки зрения огня…

– А по итогам Финской войны конкретно у вас в училище делались какие-то выводы?

– Во-первых, это была чисто зимняя война. Первое, на что обратили наше внимание, – очень плохо заводятся танки. Аккумуляторы не тянули в мороз. Приходилось Т-26 – а это тогда была основная машина – заводить стартером. Одна рукоятка стартера была аж в два метра, чтобы несколько человек могло встать и раскручивать. Танк беспрерывно приходилось заправлять, потому что все время гоняли мотор на холостом ходу. Хоть и на холостом, но расход был просто необыкновенный.

Армия тогда понесла очень большие потери. Мы курировали госпиталь, где лежали ребята с Финской войны. Они рассказывали нам некоторые вещи… например, как пытались прорвать линию Маннергейма. Еще не разбили надолбы, а танкам приказывали двигаться, атаковать.

Один танкист рассказывал, что они придумали такие широкие железные полоски, которые цепляли к танку по типу волокуш. Танк тащил их за собой по снегу, а солдаты, прикрываясь от пуль, подбирались как можно ближе к противнику. Глубокий снег, да еще и холодина невероятная… Сообщали много интересных деталей, например, как подогревать масло, прежде чем залить его в мотор. Это уже потом начали ставить в «тридцатьчетвертку» автомат разогрева Волосова – наша академия придумала. А поначалу приходилось чуть ли не в горшках это делать.

Про новые тяжелые танки нам рассказывали тихо, чтоб никто не слышал. Первый КВ еще только испытывался, причем в одном экземпляре. Один раненый танкист воевал на этом КВ, и он мне рассказал, что это за танк. Мне показалось, что в сравнении с другими танками это могучий слон. Очень он был тяжело управляемый, коробка передач практически выключалась…

С Финской, кстати говоря, у нас в Ульяновске был один преподаватель. Когда он появился с орденом Красной Звезды на груди – а в то время орденоносец – это было нечто, – мы не выдержали и спросили про орден: «На этой войне?» Он ответил: «Нет, это за Финскую». Мы, бывало, в очереди стоим в столовой, и этот капитан заходит. Так мы сразу перед ним шляпы снимали – «только вперед, только перед нами».

Как известно, весной 1942 года, когда под Москвой с немцами разобрались, мы выехали в лагеря. Командир батальона зачитал всем, какие кому предстоит выполнить задачи в июне месяце: кому накосить столько-то сена, а кому столько-то кубометров дров. Ох, как мы на этих дровах всю зиму мучились. Вообще, мы в Ульяновске на трудовом фронте очень много работали. Эвакуировали с Ульяновска заводы, склады государственные стратегического сырья: каучука, слитков цветных металлов. Все это шло на Урал. А на базе этих складов уже развертывался «ЗИС» – Московский автомобильный завод, который потом превратится в «УАЗ».

И вот всем комбат поставил задачу, а моему взводу – нет. Спрашиваю его:

– Товарищ майор, а что, мой взвод в резерве?

– Взвод в резерве, но без вас! Пришла телеграмма из Москвы. Лейтенанта Орлова откомандировать в распоряжение Сталинградского автобронетанкового центра. Пляши!

Мне пришлось плясать. А вот друга моего оставили. Скорее всего, мне пошли навстречу, потому что в последнем письме я написал о том, что в мае 1942-го в той неудачной операции, когда Тимошенко и Никита Хрущев сдали Харьков, погиб мой брат Михаил. И я в этом письмишке написал как бы слезливо, что вот, мол, брат погиб, а я хотел бы его заменить и отомстить. Ну и, видать, тем ребятам, которым положили его на стол, оно приглянулось. Это ж не Сталину приходило. Вы же знаете, как это делается, но главное – что ЭТО учитывалось. В этом я потом убедился через генерала, который напомнил мне о моих письмах уже в Сталинграде: «Вы что это буквально завалили нас письмами!»

А тогда я на радостях рванул. На второй день документы в руки – и на пароход. Перед самым Сталинградом пароход попал под бомбежку. По нам, слава богу, не попали.

Так прибыл я в Сталинград, в учебный батальон при Сталинградском танковом заводе. Командовал им майор Герда. Вручает мне роту курсантов: «Лейтенант, готовь роту!» Батальон готовил маршевые роты, поставляя единовременно три роты с промежутком в пятнадцать дней. Т-34 сами собирали на заводе под руководством классных мастеров. Выполняли любую черновую работу. Каждый командир танка, а их в роте десяток, получал корпус танка, расписывался за него и доводил до конца на конвейере. Все вместе его собирали, и кто его не успел изучить – изучал на месте. Считаю, это был высший класс подготовки! Знание самой машины, ее устройства, ее эксплуатации, управление огнем, вождение с боевой стрельбой днем и ночью… И на все это предписывалось всего два месяца подготовки. На заводе танкист познавал свой танк. Там же остальные члены экипажа набирались ума и тренировались. Мне просто повезло, что я попал в тот батальон. Я уже вполне освоился. Прошло два месяца, июнь – июль. Пролетал август…

И первый бой, который мне довелось вести, мое боевое крещение состоялось 23 августа 1942 года. Немцы тогда прорвали фронт на Дону. Армада танков и мотопехоты 14-го танкового корпуса, на острие которого шла 16-я танковая дивизия, смяла оборону какой-то нашей стрелковой дивизии, и уже в 5 часов вечера немцы были у Волги, прямо у завода. Фронт был рассечен пополам. Образовался коридор шириной 8–10 километров, и в него устремилась лавина. В 15.18 начался воздушный штурм Сталинграда. Это официально зафиксированное время начала бомбардировки – поныне на вокзале бьют склянки. Это был штурм в полном смысле слова: семьсот самолетов, по три-четыре волны. По имеющимся сегодня данным, было сделано более двух тысяч самолетовылетов. По городу, который в основном был деревянным…

– А вы где были в момент бомбежки?

– На заводе, вернее, на полигоне рядом с заводом, на складе боеприпасов. В тот самый момент я укладывал боеприпасы в танк. Помню, как кричал генерал Фекленко: «Ну, живее, еще пару снарядов, и вперед! Слышите канонаду? Это держатся зенитчики. Лейтенант, двигай на Орловку. Возьмешь полигон, закрепишься на Мокрой Мечетке. Бери всех подряд, охрану склада и прочих. Всех, кто есть, в бой!»

Моя рота должна была утром 24-го своим ходом уйти на фронт, в район Калача-на-Дону. Это примерно восемьдесят километров ходу. А тут фронт… немцы сами пришли. И вечером, по сути дела, где-то уже около 6 часов, я пошел в атаку вдоль Волги, прямо от завода. Немцы стояли в полутора километрах. На бортах танков в бинокль хорошо были видны кресты. Они захватили два населенных пункта на берегу Волги: Спартановку и Рынок. Рынок – это где сейчас электростанция. Они как начали бомбить в 15 часов, так и не останавливались до захода солнца. По шестьдесят-семьдесят самолетов, с трех направлений! Город горит, все в дыму, в огне. Ужас, паника… Войск в городе нет. В основном бомбили центр города. А на северной окраине города три мощнейших государственных завода: знаменитый «СТЗ», рядом с ним оружейный «Баррикады», дальше, чуть глубже к центру, прямо на берегу, в ста пятидесяти метрах – металлургический. Их они бомбили меньше, ибо стояла задача захватить предприятия с ходу. Вот они вечером прорвались. Город беззащитен. И ведь знали, что в городе войск нет. Там еще оставалось одно авиационное училище и 10-я охранная дивизия НКВД, которая получила задачу прикрыть город. А город протяженностью в сорок километров!

И спас город – и я об этом писал неоднократно – рабочий класс, ополчение Сталинграда. На этих трех заводах сформировали танковую бригаду, которая пошла в атаку без танков. Только экипажи! Люди собрались по первому тревожному гудку, без приказов. Из начальства и штабов никого нет. Чувствовалась, конечно, в те минуты какая-то растерянность. Но то, что случилось, – то случилось. Это был тот самый критический момент, когда немцы имели возможность захвата города с ходу.

Весь день 23-го и всю ночь до утра мы принимали на себя удары 16-й танковой генерала Хубе. Они, видимо, почувствовав, что встретили серьезное сопротивление, более основательно подготовили атаку утром 24-го. Но за ночь рабочие с завода вытянули корпуса танков и башен и установили их в виде неподвижных огневых точек. А 24-го днем к нам на помощь подоспели краснофлотцы. Они дважды… дважды под пение Интернационала в полный рост поднимались и шли за мной в атаку!

Нас было три готовые роты. Две из них должны были уйти по железной дороге на другие фронты. Моей роте, как я уже говорил, предстояло заправиться горючим и снарядами и своим ходом двинуться к Дону. Но все получилось совсем иначе…

Те две роты с ходу контратаковали неподалеку, левее, в районе населенного пункта Орловка. Оба командира рот, старшие лейтенанты Морев и Барановский, погибли в тот же день, но остановили главную группировку немцев, наносившую удар прямо через поселок. (Оба награждены посмертно орденом Ленина. – Прим. С.С.)

При каждом заводе были поселки рабочих. Вцепившись в них, наши роты вместе с зенитчиками, стоявшими на прикрытии завода, по сути дела, остановили немцев. Они сожгли несколько немецких танков у речушки Мокрая Мечетка. Мне там тоже довелось побывать, но потом нас вернули назад – на том участке дело уже было сделано. Меня же еще раз пускали вдоль Волги…

– У вас такая ясная и четкая память. Можно ли подробно описать, как проходил бой 23 августа?..

– Знаешь, особо рассуждать некогда было, все делалось автоматически. Дал команду прекратить загрузку. Собрал командиров взводов, объяснил им обстановку. Двинулись вдоль дороги из города на Орловку. Головным пошел мой танк. Разведку вперед не выдвинули… В общем, надо признаться, что не такие уж мы тогда были грамотеи. Условия для атаки там очень плохие – вдоль Волги петляет узкая дорога. Это сейчас она покрыта асфальтом, а тогда была каменной. Через Мокрую Мечетку вел маленький деревянный мостик. Танки по нему никогда не ходили – никто не проверял, по крайней мере. И первое же, что получилось неудачно, это когда мой первый танк ворвался на мостик – он тут же провалился. Нам еще повезло, что это не река, а ручеек. Но там очень крутые овраги. Возможно, поэтому немцы потом не стали атаковать ночью.

Мы, наверное, с километр двигались колонной… Да, кстати, у нас же тогда радиостанции стояли. Помню, как я с тремя командирами взводов переговаривался. К Орловке подошли, вижу – слева от нас огневая позиция зенитчиков. Длинные стволы непривычно глазу смотрят вниз. Расчеты в касках. К нам бежит и что-то зло кричит молодой лейтенант. Останавливаю танк. Он подбегает, распалился такой:

– Вашу мать, танкисты! Ждем, ждем. Видите, за вас приходится бить танки. Вон они!

Смотрю в бинокль. Что за хреновина! Вот они, совсем рядом, с крестами на башне.

– Чего ж, – говорю, – не бьете?

– Да ты не бзди, лейтенант. Эти в атаку не пойдут, уделаны надежно. Ты давай жми вперед, а мы поддержим.

Перед Мечеткой ровная, открытая местность. Даю роте команду развернуться в боевую линию. По газам… Два танка прорвались за Мечетку. Один сразу же подбили. Экипаж посыпался из танка, и буквально через минуту тот полыхнул ярким пламенем. Дальше продвинуться не удалось. Встали на огородах, за домишками поселка. Осмотрелся, осмысливаю ситуацию. За нами пехота – рабочие и экипажи маршевых рот. Очень много молодежи и стариков. Один дед здоровый такой, с усами, в бескозырке, поверх тельняшки крест-накрест патронташи. Я не выдержал, говорю: «Дед, да ты хоть куда?» А тот: «Ах ты, такой-сякой, да я Царицын отстоял, а тут фрицы какие-то паршивые. Сейчас мы их расшерстим. Сам давай не отставай!»

Только вроде закрепились, получаю приказ отойти прямо к заводу и оттуда ударить вдоль Волги на Рынок, захватить его и удержать. Рынок – это такая небольшая деревушка. В центре церковь, кругом сады. Стоит на господствующей высоте, прямо на берегу Волги. Приказ есть приказ, быстро свернулись в колонну и отошли.

Рынок атаковали на скорости. Смотрю – ребята бодро идут. А ведь это у них вторая атака в жизни. Помню, немцы как-то плохо стреляли, но, честно признаться, мы стреляли не лучше. И вот атакуем, и ни один из наших танков не горит. А деревушка ближе и ближе… Опять же, вот обрати внимание, мы атаковали, совершенно не имея понятия, сколько их там, есть ли там танки, противотанковые орудия. Да, честно признать, и не до того было. Приказ прост – отбить Рынок любой ценой! Все!

Снова осмотрелся – из десяти танков за мной идут только восемь, двух в строю нет. Один вертится на гусенице, другой ведет огонь с места. Остальные жмут вперед, на Рынок. Я тогда восхитился: «Какие же молодцы эти ребята, танки не бросили, ведут огонь с места, поддерживают нас».

Ворвались в Рынок, прочесываем его, выходим на западную и северную окраины. Быстро закрепляемся, расставляю танки. Каждой машине указал место, сектор обстрела. Между танками 50–100 метров. Прикрыли их ветками – торчат одни пушки.

Пока закреплялись, немного пришли в себя. Только вроде хотели перекусить, как начался мощный артобстрел. Потом обрушилась авиация. Посыпались бомбы. Вздыбленная земля, сплошной грохот. Казалось, все измолочено, перебито, нет живого места…

Но когда поутихло, увидели, что особо больших потерь мы не понесли. Но страху натерпелись. Долбили они нас основательно. Далее произошло следующее. Появляется командир из 21-го учебного танкового батальона и от имени командира майора Гирды приказывает роте снова отойти к СТЗ и оттуда ударить вдоль Мечетки на хутор Мелиоративный. Там пешие танкисты с бойцами истребительного батальона с трудом удерживают позиции. Им нужна помощь.

Быстро построились в колонну и на большой скорости пошли назад. В Рынке остались ополченцы, вооруженные только стрелковым оружием. Противотанковых средств, кроме гранат, у них не было. Разумеется, как только мы ушли, немцы при поддержке танков контратаковали и снова взяли Рынок. Уцелевшие ополченцы отошли к Тракторному…

На новом направлении мы атаковали только один раз. Успели немного потеснить немцев и помочь закрепиться на позициях рабочим отрядам. Тут приходит новый приказ – срочно совершить маневр назад к Рынку и снова захватить его.

Пока подвозили горючее и снаряды, пока заправлялись – стемнело. Чтобы быстрее двигаться, недолго думая, дал приказ включить фары. Опять вдоль Волги пошли к Рынку. На подходе к нему развертываемся во взводные колонны – ночью в развернутой линии атаковать трудно. По дороге встретили уцелевших после дневного боя в поселке ополченцев. Они снова поднялись с нами в атаку. К сожалению, тогда у нас ничего не получилось. До меня только потом дошло, что своими фарами я переполошил всех немцев. Поздно ночью мы откатились к Тракторному заводу.

В ночь с 23-го на 24-е готовились к атаке. Заправились горючим и боеприпасами. Майор Гирда за ночь собрал целый отряд. От командования ничего нового: главный удар – от Тракторного завода вдоль Волги, с задачей взять Спартановку, за ней – Рынок. Отогнать немцев от реки.

Перед атакой – короткая огневая подготовка. Набираем обороты. За нами в полный рост идут краснофлотцы. Море огня…

Вышибли немцев из Спартановки. Снова ворвались в Рынок. Кругом трупы немцев, разбитые орудия и минометы, несколько подбитых танков… У нас машин убавилось вполовину, много раненых.

Весь день 24-го – это маневрирование, тяжелые бои за Рынок. Мы и они маневрировали в поселке. Немецкий танк я заметил, но выстрелить не успел. Он потом появился на новом направлении, прошел через ограды, и я его снова пропустил, не выстрелил. За ним выползают еще, и чуть ли не колонной. Еще кричали: «Танки, танки! Танки кругом!» Вот тут мы прошли вот так (рисует), и я в него попал. А горело их в итоге несколько штук.

Если он стоит – но это редкий случай, – то нужно самому попытаться занять выгодное положение. Мы потом научились это делать, в том числе и на легком танке. Думать начали по-настоящему. Но вот когда тебе говорят: «Атакуй, атакуй, жми!» – здесь особо не разбираешься. Чаще всего, конечно, танк стоит к тебе в лоб или немножко под каким-то таким углом. Много нужно учитывать: его положение, движение, скорость… он, допустим, хоть и медленно движется, но при прицеливании уже нужно сделать вынос. И все это, конечно, на глазок, по опыту. И только с опытом все это приходит. Поэтому есть танкисты просто на вес золота. Заводские ребята, к примеру, были подготовлены весьма неплохо… Детали стерлись. К вечеру было приказано отойти в район Спартановки, ближе к заводу. Пришло пополнение из нескольких «тридцатьчетверок». Смотрю – стоят одна к одной, скученно. Рядом какие-то люди в гражданской одежде. Спросил у них, кто старший. Оказалось, что это рабочие с завода – сборщики танков. У меня прямо заныла душа: послать их в бой – это значит оставить завод без специалистов. Вместе с тем все понятно: это их город, это их завод, их семьи… Распределил спецов между взводами.

От рабочих узнал, что завод даже под обстрелом еще собирает танки. Они идут в бой прямо из цехов.

Утром 25-го пытались отбить у немцев хутор Мелиоративный. Это важный пункт, он «нависает» над заводом и Спартановкой. Все вокруг него как на ладони. Немцы там сидели крепко – хорошо окопались. У хутора большой сад. Мы ворвались в него, но дальше не продвинулись. И так без конца, вплоть до ранения…

– Мне рассказывали, что вы прямо на танке уехали к девушке…

– Когда я из Ульяновска уезжал в Сталинград, курсант Пронин попросил меня передать письмишко родителям в Сталинград. Я письмо взял, а когда приехал в Сталинград, познакомился с городом, пошел искать дом его родителей. Они жили в центре. Меня очень хорошо встретили. Вручил им его письмо, рассказал, с каким трудом мы шли через Белоруссию, – писать об этом никто не имел права. В общем, они меня приняли как родного. А у них была дочка, Валентина. Она окончила десять классов и поступала в институт. Мы познакомились, стали дружить. Каждую субботу-воскресенье, когда была возможность, я гостил у них. Город до 23 августа жил обычной мирной жизнью. С пятницы на субботу я к ним в очередной раз пришел. А поскольку на Дону уже шли тяжелые бои, а это совсем близко, родители мне задали резонный вопрос: «Коленька, как ты думаешь, нам эвакуироваться или нет? Вот предлагают…» И тут я отличился.

Ее отец работал на Волжской флотилии. Сам-то он должен был остаться, а вот семья могла выехать, эвакуироваться. У них была такая возможность, и они собирались это сделать. А я дурак… надо же себя героем перед девушкой показать! Как будто великий знаток в военном деле, во всем разбирается, знает, что произойдет.

– Да вы что! Да мы разобьем врага!

И вроде убедил их не эвакуироваться. На самом деле я ничего не знал и не мог себе представить, что все произойдет настолько быстро. Может быть, они бы позже и эвакуировались, но немцы нанесли стремительный удар на завтрашний день, 23-го, в воскресенье. А 24-го или 25-го, я сейчас точно не помню, наметилось небольшое затишье. Мы как раз захватили Рынок. Я расставлял танки в обороне, и мне вдруг ударило в голову… Вот до сих пор не могу понять, что за чувство такое?! Абсолютно спонтанно, внезапно, словно кто-то меня толкнул, какой-то щелчок – сесть на танк и рвануть в город. Крикнул механику-водителю Семенову:

– Заводи!

– Куда?

– Вперед! Пошел! В сторону завода!

Он сперва подумал, что мы в штаб батальона, который стоял на заводе. Но когда мы подъехали к заводу, я погнал его дальше, по Ленинскому проспекту, прямо в центр города. Я толкал его в спину: «Вперед, вперед!» Он гонит, не поймет куда. А у меня в глазах стоит их маленький деревянный домик с палисадником. И вишенки, яблоньки там… Кричу механику: «Скорость, скорость, скорость!» Все кругом продолжает гореть. Даже телеграфные столбы горят, трамваи горят. Дорога разбита, завалена трупами, обломками… и он виртуозно жмет по ней. Это был классный водитель. Приближаемся к домику, и я уже заранее вижу, что домика-то нет! Когда я уже вплотную совсем подъехал… там яма огромная, все сгорело вокруг, и старушка из соседнего дома рядом стоит… Я эту бабку знал, и она меня знала. Говорит мне:

– Коленька, родненький, всех до одного! Как раз приехал хозяин обедать. Бомба прямо в дом попала… А я нечаянно полезла в погреб – достать крынку, да там и осталась.

Я развернулся, оглушенный. Какая злость, какая ненависть: «Да я ж их рвать буду!» Механик все понял, молчит.

Рванули назад. Подъезжаем к заводу, стоит мой командир:

– Стоп! Где был? Откуда?

Смотрит мне в глаза:

– Где твоя рота, Орлов?

Ответил ему:

– В Рынке.

– Где ты был?

Я ему честно все рассказал. Он так подумал, подумал…

– Давай немедленно в роту! Сейчас немцы попрут. В случае чего, если кто-то… скажи, что выполнял мой приказ.

Ты понимаешь? В такой ситуации он остался человеком! А ведь мог меня на месте застрелить или сдать куда следует. И был бы прав… А я еще, помню, на обратном пути гляжу – бумага висит на столбе. Думаю: «Что такое? Сюда ехал, не было бумаги, а обратно еду – есть бумага». Крикнул: «Старший, сбегай, сорви бумагу». Он сорвал, приносит. На плотной такой бумаге приговор коменданта города, подписанный каким-то майором. Все просто: «За мародерство расстрелять семь человек, включая одну женщину». Вот какая суровость жизни! А комендантом гарнизона был командир дивизии НКВД полковник Сараев. Отличный, кстати, мужик. Мы с ним там пересекались. По результатам боев его дивизия стала гвардейской.

Вернулся в роту. Несколько дней вел бои. А 28-го вечером к нам на помощь подошла знаменитая 124-я мотострелковая бригада, командовал которой не менее знаменитый полковник Горохов. Мне ставят задачу: с утра 29-го от завода снова атаковать вдоль Волги в направлении Мокрая Мечетка. Рынок к тому времени мы вроде опять сдали. После очередной атаки в районе Спартановки встречаю подполковника, танкиста. Молодой, стройный красавец в кожанке, перетянутой ремнями. Представился нам: «Командир танковой бригады Житнев. Наслышан о вас. Хорошо воюете. А мы только что пробились с запада. Вот мои танки». Показывает на кустарник. Там стояло несколько легких танков и два-три Т-34. Виднелись и противотанковые орудия. Это были остатки разгромленной 99-й бригады Житнева. Меня переподчинили ему как командиру, у которого имелся штаб. Он очень обрадовался, приняв мою роту. А мне тем более было очень важно, что у меня теперь есть настоящий командир и хоть кто-то теперь мною управляет.

Нам ставилась задача атаковать высоту северо-западнее Рынка. Пространства для маневра там особо нет. Прямо в Спартановке встали в боевой порядок. За нами двинулись остатки пеших танкистов и морская пехота группы Горохова. Пошли. Вокруг закипело. Вдруг удар… Танк круто рвануло влево. Заорал механику-водителю: «Вперед, вперед!» Стоим! Что делать? Вспомнил, чему учили в Орловском училище: «Командир должен перейти в другой танк и продолжить управлять боем». А как это сделать – задача. Кругом разрывы, стрельба… Ну, я приоткрыл люк, гляжу – недалеко от меня танк, до него метров тридцать-сорок. Движется потихонечку в моем направлении. Молодчина! Заметил, что мой танк крутнуло. Выскакиваю на землю, вижу, как он открывает люк. И только я попытался прыгнуть на закрылки, чтобы забраться в танк, как получаю сильнейший удар в голову – меня сбило пулей. Упал. В голове звон. Ощупал руками…

Пуля попала в гребень танкошлема, не поранив головы, ушла под ларингофоны (?). Однако сам удар был такой, как будто кто-то по голове ударил оглоблей. Это все длилось лишь мгновение. Сознания я не терял. Поднимаюсь, снова лезу на гусеницу. Еще удар. В плечо! Вторая пуля перебила ремень и разорвала гимнастерку. Уже командир того танка выскочил, лежит, смотрит на меня. Опять поднимаюсь… Третья пуля! На этот раз в грудь. Эта уложила меня плотно. С того момента ничего не помню. Пришел в себя несколько дней спустя, уже на той стороне Волги, в госпитале…

Сквозное ранение. Не тяжелое в принципе, если быстро окажут помощь. Однако я тогда потерял много крови. Вначале даже, помню, вроде руками еще пытался что-то сделать, а потом все – поплыл. Как переправлялись, все события и эпизоды, знаю только со слов одного раненого старшего лейтенанта, артиллериста. У него было перебито плечо. В те дни раненых поступало необычайно много, врачи их не успевали обрабатывать. Он рассказывал, что уступил мне свое место в машине, которая шла к переправе, а сам ехал на подножке, схватившись за ручку двери.

Потом на катере плыли. Загрузили два катера, как он рассказывал. Тот, что ушел раньше нас минуты на две-три раньше, – потопили. А наш проскочил. Раненых выгрузили на песок, и мы там лежали двое суток. Потом нас повезли в Ахтубу. Я был обессилен абсолютно, но спасибо девочкам-санитаркам, выходили: они меня кормили, поили, перевязывали…

Потом где-то в степи в Казахстане с поездом что-то случилось. Кто-то кричал, что нас подбили. Эшелон остановился. Народ побежал куда мог. Каким-то образом меня с вагона стащили. Я тут хоть впервые по-человечески оправился. А когда поезд тронулся, все, кто смог, добежали и сели, а мы, немощные, остались. Этот старший лейтенант мог добежать и уехать, но опять остался со мной. Своей здоровой рукой он помогал мне застегивать и натягивать мои галифе…

Поезд ушел. Нас человек десять. Собрались у железной дороги, голосуем. Поезда редкие, но есть. Проходят, но не останавливаются. А здесь ночь быстро наступает. Считай, это уже сентябрь месяц: днем жарища страшная, а ночью – холод. Причем темень приходит внезапно. У нас ни спичек, ни одежды. Все раздеты, в нижних рубашках. Некоторые вообще в одних подштанниках. Ну, как-то собрались, набрали ковыля и прямо на железной дороге построили нечто вроде шалаша. Такую кучу набрали, чтоб поезд остановился в любом случае. И как на счастье, утром идет поезд, и тоже санитарный, на нем флаги с красными крестами. Он остановился, нас забрали. Опять куда-то везут, и никто не знает куда. Но главное, что мы в тепле едем в поезде, хотя и в маленькой душегубке. Вдруг к нам является энкавэдэшник, какой-то мелкий особист из охраны: «Кто такие? Откуда? Документики».

А у нас ни у кого документов нет абсолютно, поезд-то ушел. Он допрашивал-допрашивал, убедился, что мы не дезертиры, и вроде отвязался. Но сопровождал нас до прибытия. Поезд останавливается на станции – город Энгельс. Это была столица Автономной Республики немцев Поволжья.

Начали нас распределять в госпиталь, и тот старший лейтенант опять со мной попал. Ему не положено было со мной, но я уговорил тетю Машу.

Сначала я заметно пошел на поправку. А потом буквально через три-четыре дня у меня поднялась температура до 41. Привет – началось заражение в легких, в груди. Старшая медсестра вдруг подкатила и говорит: «Коля, знаешь что, давай-ка продиктуй письмо домой, родителям. Давай напишем. Мало ли что бывает. Сейчас состоялся консилиум. Тебя и еще двух-трех определили в доходяги. Ты диктуй, а там видно будет». Ответил ей, что писать не буду. Не так твердо, как сейчас говорю, но все-таки отказался.

Потом эта тетя Маша откуда-то узнала, что в город прибыл из Москвы какой-то выдающийся профессор с командой врачей для оказания консультативной помощи. А в Энгельсе было десять госпиталей. Он шел по графику: один день там, другой сям… Так вот эта старшая сестра, решив, что, пока он ходит по графику, мы концы отдадим, помчалась и нашла этого чудо-профессора. Тот дал согласие, приехал вне очереди к нам. После обследования он мне сам лично сделал небольшую операцию по очистке.

Дней через десять я почувствовал себя значительно лучше. В двадцать лет все заживает как на собаке. Вроде только оклемался, а все туда же: сговорился с группой офицеров из тех, кто уже более-менее, сбежать из госпиталя и непременно опять в Сталинград. Не знаю, как там у других получилось, так как сбегали поодиночке. Группой бы точно не получилось.

У меня была куча проблем: белья нет, гимнастерки нет, документов нет… если что-то и было вокруг меня, так оно с поездом уехало. Опять выручила тетя Маша. Я ее упросил, и она мне организовала одежду. Люди тогда мерли как мухи. От них оставалась одежда: отличные офицерские гимнастерки и кителя, галифе, сапоги, пилотку… Бери на выбор! И еще она изготовила маленькую бумажку, в которой значилось всего-навсего: «Лейтенант Орлов, находился на излечении, госпиталь номер такой-то».

С направлением в часть тоже была дилемма. После ранения на фронте не было указано, в какой части я воевал. Это очень сильно мешало. Считай никуда не приписан, документов нет. Была бумага, что дал мне тот полковник, и все… Так она хранилась в планшетке. Я не помню, была ли она со мной еще на переправе. Думали, думали и написали: «Направляется в распоряжение Саратовского автобронетанкового центра». А это совсем рядом, через Волгу, буквально час езды на поезде. В общем, она подмахнула подписью и печатью прихлопнула.

Я с этой бумагой вперед, на радостях. В Саратове нашел автобронетанковый центр. Меня принял майор, кадровик. Докладываю:

– Товарищ майор, лейтенант Орлов из госпиталя прибыл.

– Пожалуйста, ваши документы.

Протягиваю ему эту бумагу. Он смотрит, глаза у него округляются:

– Орлов, и это все?

– Так точно.

– Так это у тебя филькина грамота, Орлов.

– Никак нет, не филькина грамота!

Ну, он меня давай расспрашивать: где учился, когда окончил, кто начальник училища, кто в Орловском, кто в Ульяновском, какой танк изучали, какой у него вес, какие боевые характеристики, какое вооружение… Я ему без запинки отвечаю. Смотрю, он как-то мягче, мягче…

– Ну ладно, садись. А куда бы ты хотел попасть?

– Только в Сталинград! В любую часть, на любую должность. Конечно, командиром роты меня уже не поставят. Да хоть командиром танка, но в Сталинград. Я должен кое за что рассчитаться…

Ты представь, какой настрой был. Честно говоря, тут не без романтики, конечно. Но это правильное было желание! Приходит старший начальник – подполковник. Тоже задал несколько вопросов, а потом говорит:

– Ну, Орлов, в Сталинград так в Сталинград! Выписывай ему направление в тактический лагерь, в корпус, который мы формируем.

А в тактических лагерях тогда начиналось формирование танковых корпусов. Как раз в тот период формировался Четвертый механизированный корпус, на базе сражавшегося на Дону и потерявшего боеспособность 28-го танкового. На базе его штаба и остатков сколачивали принципиально новый корпус, механизированный, особого назначения, особой организации и по особой директиве.

Схватил эту бумагу, рванул к кадровику корпуса. Он сразу раз – пробежался и, буквально не читая:

– В 21-й танковый, подполковника Бриженева.

Без проблем нашел полк, нашел самого подполковника, доложился:

– Товарищ подполковник, прибыл в ваше распоряжение на должность командира танковой роты Т-34.

А тот говорит:

– Орлов, а у меня оба командира рот на Т-34 в наличии. В полку три роты: две на Т-34 и одна легких – Т-70. Пойдешь на Т-70?

– Нет, я на Т-34…

– Да знаю я, что ты на Т-34. Откуда сам?

И я ему сразу рассказал, как собирал танк на заводе, воевал на нем, хоть и немного, но воевал. Рассказал, что в Орле изучал этот танк «доскональнейшим» образом.

Подполковник послушал, переглянулся с начальником штаба. Оба не промах, ухватились за меня. Кому не нужен командир с боевым опытом? Опыт хоть и небольшой, но уже есть. И начальник штаба полка давай гнуть туда же:

– Жалко, жалко. Надо же, вы Белоруссию прошли, Смоленщину. Уже в Сталинграде повоевали. Знаешь что? Если роту не хочешь, давай в штаб. У нас есть вакансия.

Полковник куда-то сходил, вернулся, тоже начал меня убаюкивать. А потом вдруг говорит:

– Да что мы стоим, думаем, вон рота построена. Пошли, посмотришь, я уже им приказал построиться. Давай, давай! Пойдем, познакомишься с ротой и примешь решение.

Я вроде отнекиваться:

– Да я же этот танк ни разу не видел. Как я смогу управлять этой ротой, если я танк не знаю? Танкисты поймут, что я не командовал этим танком и его не знаю. Как они меня примут?

– Пошли, пошли! Посмотрим, пройдемся. Они здесь недалеко, на опушке, в километре.

У них там танковый парк был. Подходим к роте. Ближе, ближе… и метров двадцать уже осталось, гляжу – строй заволновался, зашевелились танкисты. Даже командир полка прикрикнул на них:

– Это что за разболтанность такая?! Смир-р-рна!

А когда совсем близко подошли, я увидел, что в этой роте примерно пятьдесят процентов, шесть или восемь лейтенантов, с моего Ульяновского взвода. Пронина, который дал мне письмо, не было. Он выпускался раньше. Ну, что тут делать. Здесь мои ребята, которых я привел с Минска в Ульяновск. Я жил, работал, трудился с ними. Вместе таскали замерзшие покрышки из замерзшей Волги для зисовского завода, из одной тарелки щи хлебали. Я как-то даже растерялся. А командир полка – раз, на подхвате, уловил мое состояние и говорит:

– Как я понял, вы роту приняли. Командуйте.

Ребята потянулись ко мне. Он удивился, но виду не подал. Ни полковник, ни начальник штаба не знали, что мы все ульяновские…

Вот таким образом я попал в роту легких танков Т-70. Шестнадцать танков в роте: один командирский и по пять танков на три взвода. Десять тонн весу, пушка 45-мм. Экипаж два человека: командир танка, он же заряжающий и стреляющий, плюс механик-водитель… Конечно, после Т-34 грустно. Но чувства обреченности от такого танка не возникло. Конечно, я вполне отдавал себе отчет в силе противника, но ведь и я сам чего-то стоил. Под Сталинградом я подбил их несколько штук. И потом, у меня было одно желание – кем угодно, но опять на фронт. Начал роту готовить под себя.

Буквально за полмесяца ее укомплектовали и начали грузить на платформы. Куда везут, как водится, не знаем. И как признался нам командир корпуса, он тоже не знал. Разгрузились на двух разных станциях. Собрался корпус на станции Баскунчак в степи. Потом своим ходом двести километров, со строжайшим соблюдением маскировки, шли до Камышина. Переправились на ту сторону Волги. И вот тут ночью все поняли, что мы идем на Сталинградский фронт.

Начало ноября. Переправа шла несколько суток. Наш полк уложился в срок полностью – сорок пять танков уместились на одну баржу. И тянули ее – медленно-медленно.

Еще на рассвете, в темноте, разгрузились и сразу в деревушку. В деревушке в дома, в сараи – как будто бы и полка нет, летай, сколько тебе угодно… Целый день никто не имел права перейти от дома к дому! Не говоря уже о том, чтобы попробовать закурить. Любое передвижение было запрещено. Немцы знали, что из этого района всех выселили, и если там какое-то движение – значит, это войска. После войны, когда мы приехали учиться в академию, узнали, что немцы прохлопали такую армаду из четырнадцати тысяч штыков личного состава, двухсот двадцати танков и ста пятидесяти орудий и двух тысяч машин и прочего. На немецких картах ее не оказалось – нам показывали немецкие оперативные карты того периода. Это стало одним из решающих моментов успеха операции.

А мы готовились. Проверяли технику и продолжали готовиться. Занятия проводились под девизом: «Только наступать, только вперед». Нас информировали о боях в Сталинграде. Город горит на наших глазах день и ночь.

Никто из нас не знал, что мы пойдем на окружение Паулюса, и никто не знал, справимся ли мы на этот раз или нет. Нам вдалбливали: «Только вперед. Не ввязываться в затяжные бои после ввода в прорыв! Обходить!» Потом за эти вещи строго наказывали. У нас уже чесались руки. Как только с какой-то высотки или с какого-то опорного пункта по нам выстрелят, мы сами не свои…

Мы вошли в прорыв 20-го числа. Подвела погода – упал туман. А может быть, это нас и спасло. Авиация не летала: ни наши, ни немцы. Для корпуса из трех бригад выделили дефиле в шесть километров по фронту: справа озеро Цаца, слева Барманцак. На этом участке в обороне стояла одна из дивизий 4-й румынской армии. Фронт прорывали две наши стрелковые дивизии, мы стояли сзади. Они там все разгромили и разделали под орех. Рано утром мы заняли исходное положение для ввода в сражение, пройдя шестьдесят километров из района базирования. Подошли на место – туман, такой туман! Густой – абсолютно ничего не видно. Для нас обозначили проходы в минных полях. Накануне мы пешком прошлись к этим проходам. Как нарочно, тогда снега не было, а в день наступления повалил. Туман вкупе со снегом – все это не дало возможности авиации и артиллерии хорошенько обработать фронт обороны. Насчет авиации, может быть, и хорошо, что так получилось. У них она тогда еще была посильнее. Оборона там состояла из отдельных опорных пунктов. Румын усилили немецкими противотанкистами. Глубина обороны насчитывала порядка семь-восемь километров. Наши стрелковые дивизии успешно прорвали ее. Мы входили в прорыв в походных колоннах. Танковые корпуса других фронтов, Ватутина и Рокоссовского – им пришлось допрорывать оборону противника, разумеется, с потерей темпа и материальной части.

Когда пересекли линию обороны, из тумана кусками проявилась эпическая картина: развороченные огневые точки, землянки, наблюдательные пункты, перепаханные окопы… Танки нашего корпуса, два полка, поддерживали пехоту, к сожалению… это не положено было делать. Но это стало вынужденной мерой с личного разрешения Сталина. У Еременко не нашлось лишней бригады непосредственной поддержки пехоты. У нас забрали два полка. В результате при прорыве мы потеряли двадцать шесть танков. Поэтому среди искореженных орудий и машин противника мы узнавали подбитые и сгоревшие танки нашего корпуса.

О пленных. Впервые мы увидели настоящие, классические толпы пленных в заметно обозначенном количестве. Конечно, пока это были румыны, немцев еще попадалось мало… Когда информация о пленных пошла вверх по лестнице и поступила к Сталину, писалось, что он был удивлен и потребовал немедленно подтвердить. Семь тысяч пленных в первый день! Такого еще не было. Когда начали считать, их оказалось больше – уже четырнадцать тысяч. И это было только начало, количество пленных нарастало.

Пехоту мы обогнали на седьмом километре от переднего края, на втором рубеже. Царица полей приводила себя в порядок. Наш корпус изъял назад свои танки. Моя рота шла во главе бригады. Легкая рота – она хороша для прикрытия, для разведки, для обеспечения… Мы даже ни разу не стрельнули за время входа в прорыв. Оборона была по-настоящему взломана. Иногда слышались отдельные выстрелы румын. Но моя роль – вести свою роту, прокладывать путь. Я все время шел на правом фланге. Командование считало возможным удар по нашему корпусу. Но его принял на себя шедший справа 13-й механизированный. Он шел на окружение по короткой дуге в шестьдесят километров. Наша дуга составляла около ста километров. Точка встречи войск нам была неизвестна. Возможно, ее знал командир бригады. Никаких письменных приказов не поступало, все распоряжения передавались устно или прочеркивались по карте.

Мы понимали только одно – наступаем по-крупному. А куда и как, мы, рядовые лейтенанты, командиры рот, да даже и командиры батальонов не могли знать. Слово «окружение» не употреблялось вообще, ставили задачу наступать и еще раз наступать. Командир полка ставил мне задачу примерно в таком духе: «Орлов, видишь населенный пункт? У населенного пункта высотка. На нее!» Вероятно, ему говорили примерно то же самое – «от населенного пункта к другому населенному пункту». Но населенных пунктов на нашем пути было очень мало, буквально только три крупных населенных пункта на сто километров. И в первый же день прорыва в первом населенном пункте все перепутались и скопились в одном месте. Командир корпуса полдня разводил колонны с довольно суровыми угрозами. Ему от высшего начальства ставилась задача – выйти в тыл к немцам ровно на вторые сутки. В 13 часов корпус начал выдвижение в прорыв, а спустя двое суток в 14 часов он был на хуторе Советский, выйдя в тыл армии Паулюса. Захватил Советский и развернулся фронтом на Сталинград. Сутки мы ожидали встречи с дивизиями Юго-Западного фронта. Вот таким было наше участие в этом великом событии, о котором мы узнали только на третий день из официальной информации от Телеграфного Агентства Советского Союза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.